Автор : Миллингтон Мил
Название книги: Секс и деньги. Сборник романов (ЛП)
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/millington-mil/seks-i-dengi-sbornik-romanov-lp

Марк

Дэпин

Секс и деньги. Как я жил, дышал, читал, писал, любил, ненавидел, мечтал и пил в мужском журнале

Каковы механизмы продвижения мужского глянцевого журнала? В чем разница между порнографией и эротикой? Сколько названий можно придумать для мужских и женских половых органов? Кто включен в список самых сексуальных женщин мира? Как поступают знаменитости, когда им предлагают сниматься обнаженными? Роман «Секс и деньги» – правдивое повествование об издании известного мужского журнала, написанное его главным редактором, насквозь пропитанное неподражаемым английским юмором, пивом и надеждой на лучшее.

Пролог,

с которого начинаются мои неприятности

На дворе стоял март 1988 года. Я проснулся посреди аллеи, блестевшей осколками битого стекла, с полным ртом выбитых зубов. Я не представлял, где нахожусь, у меня не было денег, паспорта, пиджака и ботинок, было только огромное желание закурить. Меня трясло, как какого-нибудь наркомана. Я пил виски. Рано или поздно настанет момент, когда, придется завязать с этим, но тогда это было нереально. Поэтому я отправился на поиски курева и выпивки, а заодно и своего дома.

С трудом перебирая ногами, я добрался до дороги. На мне была адидасовская футболка, джинсы и белые носки. Где я потерял ботинки? Как это могло случиться? По обочинам дороги вплотную друг к другу стояли убогие крохотные домишки – среди них не было ни одного магазина или какого-нибудь другого приметного заведения. Стрелки на часах показывали час ночи.

На дороге стояли несколько мужчин, одетых в теплые куртки, и вели непринужденный разговор. С трудом сохраняя вертикальное положение тела, я подошел к ним и спросил, где очутился. Какими-то кастратскими голосками они сообщили название улицы, но мне гораздо интереснее было бы узнать название населенного пункта.

– Суонси, – последовал ответ.

Суонси находится в Уэльсе. Черт бы подрал их всех! Я жил в Англии.

Похлопывая себя по бокам, чтобы согреться, я посетовал им, что понятия не имею, как тут оказался, что хочу закурить, что не могу добраться домой и что мне нужно где-нибудь переночевать. Парни дали сигарету и огоньку, после чего быстро исчезли.

Мне уже случалось ночевать на улице, и я знал, что подобные ночи тянутся вечность. Само время дремлет и тормозит, а часы просто смеются над несчастным скитальцем. В такой ситуации, чтобы заснуть, нужно выпить, а если выпивки нет, то чем дольше ты остаешься на ногах, тем сильнее похмелье. Именно поэтому мне тогда подумалось, что было бы очень кстати, если бы сейчас откуда-нибудь появился щедрый прохожий с бутылочкой «Белле» или парой бутылок «Теннетс-супер». Тогда все встало бы на свои места, и я быстро забыл бы о холоде.

Так, в конце концов, где мои чертовы ботинки?

Мне было двадцать пять лет. Когда такие морозные ночи с их неожиданными синяками и трудно объяснимыми болями стали повторяться с завидным (или незавидным) постоянством, я перестал ждать от судьбы приятных сюрпризов. Но никогда не думал, что однажды ночью очнусь в Уэльсе.

В конце улицы стоял фургон, в нем сидели полицейские – крепкие ребята с пуговицами вместо глаз. Я решил присоединиться к их приятному обществу и, нагнувшись к окну водителя, честно сообщил, что еще этим вечером выпивал в Англии, а теперь вот оказался в Уэльсе без одежды и денег. Нельзя ли, спросил я, как-нибудь арестовать меня и препроводить в теплую камеру?

Полицейский поинтересовался, совершил ли я какое-нибудь правонарушение.

Я не помнил ничего такого (хотя, как выяснилось позже, совершил их предостаточно).

Он сказал, что у них в Уэльсе так заведено, что если ты ничего не нарушил, то в полиции тебе делать нечего.

Ты бы лучше сказал это бастующим шахтерам, козел! Я умолял копа передумать, но тот был непреклонен. Тогда я попробовал забраться в машину через окно. Он любезно выпроводил меня наружу тем же путем.

– Вот что я тебе скажу, – сказал полицейский, – мы вернемся сюда через час, и если ты все еще будешь здесь, то мы тебя арестуем.

Мне это предложение показалось достойным, но на улице было так холодно, что у меня начинались судороги, и я решил ходить кругами, чтобы согреться. Воплощая эту задумку, через несколько минут я заблудился. Как копы смогут арестовать меня, если я потерялся? Логично было бы попробовать поискать их самому. Таксист показал, где располагался полицейский участок, куда я и явился с повинной, как и было условлено, ровно через час.

Я представился сержанту и потребовал отвести меня в камеру.

Дежурный сказал, что, поскольку я не преступник, он не может арестовать меня. Но тут я внезапно понял, что являюсь бродягой (у меня не было денег, местной прописки, и я был пьян), и стал настаивать, чтобы меня арестовали по обвинению в бродяжничестве. Дежурный сержант – добрый и терпеливый человек – сказал, что я могу пока поспать на скамье для потерпевших.

Несколько минут я был доволен таким поворотом событий, но потом мне стало неудобно лежать на жестких досках, кроме того, в помещении оказалось слишком шумно и светло. Мой разум всецело находился во власти чарующего образа теплой темной камеры с матрасом, подушкой, ведерком и одеялом.

Пока внимание сержанта было занято многочисленными потерпевшими, которые выстроились к нему в очередь, я притворился спящим, а затем, когда настал подходящий момент, бросился через всю комнату, обогнул рабочий стол дежурного и устремился в коридор, который, по моим представлениям, должен был вести к камерам. Сержант перехватил меня и отбросил назад со словами: «Если ты сейчас же не угомонишься, твою мать, я тебя арестую!»

Оказавшись на улице, я пытался понять, почему же пал до такого хаотичного, бесцельного, пустого, пресного существования.

Ах да… Виски.

Вспомнилось, как я и мой приятель Крис сидели с бутылкой виски под железнодорожным мостов. Мы направлялись на концерт группы «Погус». Всю свою жизнь мы направлялись на концерт «Погус» и всю жизнь пили виски.

В этот раз мы собирались пересечься еще с одним моим знакомым – Джеем, – который жил в Кардиффе. Я никак не мог вспомнить, чем кончилось дело. Рабочая версия гласила, что, скорее всего, мы не попали на концерт; раздосадованный этим, я вышел на аллею, снял с себя одежду и разбросал деньги по всей округе, а тем временем Крис был похищен отрядом инопланетян.

Я обратил внимание на свои носки – их подошвы были разодраны в клочья, позади себя я оставлял кровавые следы.

В восемьдесят восьмом «Погус» были лучшей группой во всем мире. Их музыка больше всего походила на бешеный вой пьяного ирландца, она была замешана на панк-роке и насквозь пропитана виски, пивом и мочой. Казалось, что, когда Шейн Макгоун пел о боли, утратах и пьяной тоске, он обращался прямо ко мне – как и «Клэш», когда они записали свой первый альбом, как «Джэм», когда они выпустили «Сеттинг сонгс», или как голоса, приказывавшие мне выйти на улицу и начать убивать торгашей.

Про голоса – это шутка…

Я пил на одиннадцати концертах «Погус» – с 1984 по 1990 год. Первый из них был в университете Уорвика в Ковентри, тогда группа была в форме, и Макгоун мог петь и играть, лежа на спине. На последнем концерте, который прошел в Сиднее, он был способен только лежать на спине. И не важно, что играли остальные, Макгоун все время пел первые строки своего налитого кровью языческого гимна «If I Should Fall From Grace With God».

Он выпил водки, которую ему передали из толпы, упал и в конце концов ушел со сцены, оставив вместо себя парня, до того игравшего на свистульке.

В марте восемьдесят восьмого Макгоун исполнил «If I Should Fall From Grace With God» бесподобно. «Погус» могли растрогать до слез любого душегуба своим возвышенным рождественским хитом «Сказка Нью-Йорка», и я был самым бестолковым идиотом из всех бестолковых идиотов, которых трогала эта музыка.

Я попытался представить, где в Соунси могла находиться ночлежка. На улице встречались только таксисты. Они направили меня куда-то далеко-далеко. Дорога была холодна, а мне нужно было срочно попасть в тепло. Я втиснулся в телефонную будку, вонявшую мочой, позвонил самаритянам, которые должны в предрассветный час помогать отчаявшимся людям, и объяснил, что потерялся в Уэльсе посреди ночи, что у меня нет бумажника, что продрог, так как был одет в самый раз для прогулки по пляжу, что даже не смог заставить полицейских арестовать себя и что теперь мне необходимо найти ночлег, пока мои ноги не почернели и не отвалились.

– Да, – сказал вежливый и глупый голос, – а что вас беспокоит на самом деле?

Ты, мать твою за ногу, дружище! Ты меня беспокоишь! Ты собираешься сказать, где я могу переночевать, или как?

Он не собирался. Он специализировался не на первой помощи, а на выяснении глубинных причин людских несчастий.

На поиски пристанища для бездомных у меня ушло два часа. Когда дверь открыла усталая социальная служащая, я был готов расцеловать ее – в тот момент я был готов расцеловать хоть Гитлера, настолько сильно замерз. Я рассказал о своей проблеме, но она заявила, что не пустит меня. Она, понимаете ли, содержала «дом трезвости», а я по всем признакам был пьян. В качестве альтернативы женщина предложила мне одеяло, кружку горячего чаю и возможность переночевать на ступенях крыльца.

В итоге она уступила. Мне было позволено войти в дом, но только не в спальное помещение. Я мог подремать на диване до шести утра и должен был убраться до момента, когда начальство встанет на завтрак: нельзя подавать дурной пример бродягам.

Я проспал всего пару часов и проснулся оттого, что надо мной нависли две огромные, откормленные морды, которые при этом что-то бессвязно бормотали. Двое уэльсцев, мучимые бессонницей, хотели присесть на мое место.

Когда я добрался до железнодорожной станции Суонси, было по-прежнему туманно, и я по-прежнему не знал, что со мной произошло.

На платформе не было охранника, поэтому я беспрепятственно прошел к первому поезду на Кардифф и сел в вагон. Меня колотило. Контролер потребовал билет. Я посмотрел на него и вместо ответа продемонстрировал, как сильно меня колотит. Тот пожал плечами и проигнорировал меня. Наверное, именно так путешествуют душевнобольные, ведомые своими иллюзорными помыслами, игнорируемые властями, едва замечаемые окружающими.

В Кардиффе на платформе стоял страж порядка. Покачиваясь, я молча прошел мимо него. Полицейский старательно смотрел в противоположную сторону.

Я знал, что Джей живет в Кардиффе, но не знал его адреса, поэтому зашел в службу такси и позаимствовал у них телефонный справочник. Дежурная поинтересовалась, что со мной произошло. К тому моменту у меня было о чем порассказать, даже при том, что я не помнил, как оказался в Уэльсе. Она выслушала меня со вниманием. Возможно, у нее тоже когда-то был сын примерно моего возраста, который однажды вечером также вышел с приятелями попить пивка и вернулся через три года без левой ноги, с десятком венерических болезней, тарантулом на плече и в звании капрала испанского иностранного легиона.

Когда я нашел адрес Джея, она усадила меня в такси и велела водителю доставить меня на место бесплатно.

Дома у Джея я нашел Криса и своего брата мирно сопящими в постели. Они сообщили, что концерт выдался на славу и, что самое главное, мне он тоже очень понравился. Я, по их словам, пнул брата в живот, после чего отвел его в сортир, где продемонстрировал, как одним ударом можно снести со стены раковину. Куда я делся после этого, не знал никто.

Джей планировал пойти на концерт вместе с нами, но слинял, когда увидел, в каком состоянии мы прибыли. В качестве экстренной замены из дома был вызван мой брат.

Никто ничего не знал о моих пропавших вещах.

Крис предложил позвонить организаторам концерта – на «Ярмарку Суонси». Там к моей проблеме отнеслись холодно, но подтвердили, что у них остались кожаный пиджак и какие-то ботинки. Они поинтересовались, какой размер я ношу. В ответ я спросил, так ли много людей забывают свои башмаки на концерте. Они ответили, что я был бы очень удивлен, если бы узнал сколько. Я сказал, что потерял мокасины восьмого размера.

И снова пришлось отправиться на станцию и сесть на поезд до Суонси – в чужих ботинках и чужих носках, с чужими деньгами в кармане. Ярмарка выглядела темной, совершенно незнакомой и запертой на замок. Сердитый мужик отвел меня в комнатку, где на плечиках висел мой пиджак с бумажником, кредитками и деньгами.

С обувью вышла накладка. В наличии оказались только туфли без шнурков десятого размера – они забыли сообщить мне об этом по телефону.

Спустя неделю мы с Крисом шли по Брайтону, чтобы забрать моего брата и пойти на концерт «Погус». Брайтон расположен в графстве Суссекс, это больше чем в трехстах километрах от Южного Уэльса, но на улице меня остановил продавец футболок и спросил, как я себя чувствую после Суонси.

Он сказал, что я подрался с кем-то из зрителей, после чего двое вышибал со знанием дела обработали меня и выставили на улицу. Однако этим история не закончилась, так как вышибалы сами получили по полной от какого-то громилы с торчащими белыми волосами, который потом подобрал меня и унес в неизвестном направлении. Я вспомнил лицо того парня, как оно нависало надо мной и спрашивало, все ли у меня в порядке.

Скорее всего, вышибалы содрали с меня костюм, а ботинки сгрыз какой-нибудь голодный уэльсский терьер.

7 марта 1988 года я выпил виски последний раз в жизни.

Глава 1,

в которой меня украшают татуировки, пирсинг, следы побоев и т. д

Если вспоминать восьмидесятые, то два вопроса не дают мне покоя до сих пор: 1) Почему моя жизнь пошла кувырком? 2) Что, черт побери, случилось с моими ботинками?

Я почти смирился с мыслью, что никогда не получу ответ на второй вопрос, и продолжаю биться над первым.

Я родился в Лидсе (Англия) в 1963 году в рабочей еврейской семье. Мой отец был хорошим человеком, гораздо лучше, чем я когда-либо мог представить. Если не считать врожденного отвращения к работе по дому, у меня нет ничего общего с ним.

Отец появился на свет в Ливерпуле, его родители были выходцами из России. В четырнадцать лет, так и не научившись читать, он бросил школу из-за любви к футболу.

Отец моего отца встретился с Джимми, отцом моей матери, когда тот возглавлял забастовку мебельщиков. Мой русский предок прибыл из Ливерпуля, чтобы взять на себя работу, от которой отказывались бастующие. Эта ситуация лучше всего характеризует политическую обстановку внутри моей семьи. Дэпины были консерваторами, Бенджамины – социалистами. Я никогда не знал своего деда по отцовской линии – он умер еще до моего рождения, но Джимми говорил, что тот ему нравился.

Во время корейской войны отец служил в королевских войсках связи, располагавшихся в Шервудском лесу. Его служба была оценена как «очень хорошая», а сам он как «трезвенник». Он выпивал, наверное, не больше стакана «Драмбуйе» в год и выкуривал не больше одной сигареты. Но не могу сказать, что сильно любил его. Я вообще никого и никогда не любил слишком сильно.

После этого до тридцати лет отец работал закройщиком на швейной фабрике. На танцах он повстречался с моей матерью, они поженились, и мать научила его читать. После этого он стал работать распространителем поздравительных открыток. Когда работодатель отца обанкротился, тот взял дело в свои руки и справлялся с ним с переменным успехом. Все шкафы в нашем доме были заставлены коробками, на которых было написано «восемнадцатый», «двадцать первый» или совсем непонятное, «OK ацетат». Отец не брезговал новинками вроде пластиковой карточки, предназначавшейся имениннику, которому исполнился двадцать один год, или той, что дарят на первый день рождения близнецов.

Основное место в жизни моего отца занимал футбол. Перестав играть, он стал судьей-любителем, но так и не сумел сдать экзамены на должность профессионального судьи, поскольку не мог прочитать экзаменационный билет. К этому экзамену допускали только до тридцати лет, и к тому моменту, когда он научился читать, было уже поздно. Каждую субботу отец судил игры команд пабов или общественных клубов на открытом поле возле Раундхей-парк. Если он не мог быть полевым судьей, то занимал место судьи на линии. По воскресеньям папа руководил играми воскресной лиги. Однажды он судил матч слепых футболистов, которые играли мячом с колокольчиком внутри. Он ненавидел «Лидс-Юнайтед». Учитывая, что мы жили в Лидсе, а «Лидс-Юнайтед» был самым популярным клубом английского первого дивизиона, это было весьма досадно.

Отец любил посмотреть футбол, но только не на стадионе Лидса на Эллан-роуд. Пока «Лидс» выигрывал Кубок УЕФА (1971 год), Кубок Великобритании (1972 год) и, наконец, чемпионат Англии (1974 год), мы мотались по унылым йоркширским городкам – Ротерхейму, Донкастеру, Гримсби – и наблюдали за сражениями команд четвертого дивизиона. Но я не обижался, потому что любил своего отца, хотя и не слишком сильно.

На игру «Лидс-Юнайтед» мы попали только однажды, в 1974 году, когда они играли с «Ливерпулем» на Черити-Шилд в Уэмбли. До сих пор мне встречаются личности, которые могут по памяти назвать фамилии всех игроков «Лидса» – Харви, Рини, Черри, Бремер, Макквин, Хантер, Лоример, Кларк (заменен на Маккеннзи), Джордан, Джиле, Грей. Вместе со своим новым директором Брайаном Клогом они вышли в центр стадиона – все белые и в белой форме, с длинными бачками и волосами, развевавшимися по ветру. Основное время окончилось вничью. Игра была бессвязная и жестокая. Капитан «Лидса» Билли Бремер повздорил с капитаном «Ливерпуля» Кевином Киганом. Обоих удалили, и оба в знак протеста сняли с себя футболки. «Ливерпуль» выиграл по пенальти. После этого мой отец растерял все, ради чего жил.

Семья распалась, он был вынужден перезаложить дом, дети отдалились от него – эмоционально, культурно и географически.

Моя мать родилась в Лидсе и выросла в маленьком домике вместе с четырьмя сестрами. Джимми, ее отец, считал, что образование лишает девушку шансов выйти замуж, поэтому он сжег ее табель со средним баллом и запретил сдавать экзамены на более высокую оценку. Позором всей семьи стала моя тетушка Глория, которая выиграла стипендию для обучения в Оксфордском университете. Мама сама научилась стенографировать и печатать на машинке и ушла из дома в шестнадцать лет, потом вернулась и работала сначала секретаршей, затем медсестрой.

Мой отец увидел в ней самого себя. У нее тоже по линии матери предки были выходцами из России, она тоже выросла в тесноте и под гнетом предрассудков иммигрантской нищеты, она хотела мужа, детей и дом с садиком. Они купили полуразвалившийся дом с живой оградой, гаражом, фруктовыми деревьями и малиновым кустом во дворе.

Мне кажется, мама всегда скрывала, что ей хотелось большего. Наверно, ей казалось, что так она никогда не выйдет замуж. После моего рождения она уволилась с работы; через четыре года появился на свет мой брат. Все это время она готовилась к вступительным экзаменам в Ассоциацию образования рабочих. Мы стали принимать постояльцев, и мне пришлось спать на двухъярусной кровати вместе с братом. Сначала у нас жил парень из Франции, затем из Голландии, потом студент из Лондона, еще один студент из Биллингема, что возле Ньюкасла.

Мама поступила на факультет социологии и психологии в университете Лидса. Через три года она окончила курс и спустя еще год сбежала от моего отца на такси, забрав с собой нас с братом. Мы пересекли весь город и попали в квартиру к нашему прежнему постояльцу из Биллингема, что возле Ньюкасла – длинноволосому студенту, который даже не был евреем. Ему было двадцать два года, мне – десять.

Отец и брат были просто раздавлены. Мать сама сходила с ума от того, что натворила. Ее нервы сдали, когда родители перестали с ней общаться. Мама работала поваром, уборщицей, никогда не пила, утюжила носовые платки и салфетки.

Отец прорыдал всю ночь перед нашим отъездом, а когда мы приходили к нему в гости, все обои и ковры казались разбухшими от слез. Мы задерживались у него допоздна, обнявшись смотрели фильмы о войне по черно-белому телевизору, ели чипсы с луком и сыром и пили газировку прямо из бутылки. Это время запомнилось мне как лучший период моих отношений с отцом.

Мне нравилась новая жизнь. Студент играл на гитаре, слушал Боба Дилана, «Битлз», «Лед Зеппелин» и «Роллинг Стоунз». Он обклеил всю квартиру плакатами из журналов о музыке. Он читал американские комиксы, «Маленькую красную книгу» Мао Цзэдуна и поэзию Леонарда Коэна. Единственным его недостатком, с моей точки зрения, было то, что он болел за «Лидс-Юнайтед».

Студент все еще учился в университете, а мама могла работать только по совместительству, поэтому денег у нас не было. Отец взял для нас напрокат телевизор с условием, что он будет стоять в нашей с братом комнате. Чтобы телевизор работал, мы должны были каждые четыре часа бросать в него десять пенсов. Время всегда кончалось перед развязкой фильма или на середине передачи «Мир и война».

Через год мы переехали в жилищно-строительный кооператив в Хеахилс и жили между домом родителей моей матери и индийским районом Чейплтаун, который вскоре сгорел во время восстания. Я был на седьмом небе от счастья: мне разрешили отрастить волосы, у меня появилась собственная спальня, я мог играть в футбол в аллеях парка и всю ночь напролет читать комиксы, придумывая разные истории. Я был атеистом и социалистом. Мне не нравилось быть евреем. На фоне прочих событий скучная религия, на постулатах которой мы были воспитаны, постепенно утратила былое значение. Мне сказали, что скоро мы переедем в Лондон, где были магазины, в которых продавались только комиксы.

На самом деле мы переехали в гарнизонный городок, где новобранцы британской армии проходили первоначальную подготовку, поэтому среди жителей гражданских и военных было примерно поровну. Население жило в убогих бараках, и жестокость являлась обязательным элементом повседневного общения. Мне доставалось в книжном магазине, меня били около дискотеки, могли огреть по голове, пока я шел по аллее, пнуть в пах по дороге в школу, после чего рекруты гонялись за мной по всему городу. Я восхищался своей жизнью, мне нравилось быть подростком в этом беззаконном обществе и расти под записи панк-рока. Годы, проведенные в этом городке, запомнились мне, будто послания какого-нибудь маньяка – в виде слов, вырезанных из газеты и наклеенных на бумагу: благотворительный концерт «Клэш» и Тома Робинсона в Броквелл-парк в пользу антифашистской лиги; скинхеды разбивают стульчак о голову панка; полиция останавливает меня, когда я убегаю с вечеринки; ввязываюсь в драку, удирая от кого-то; поездка во Францию, когда мы первый раз уносили ноги от банды жирных пьяниц из Блэк-Кантри, затем – от французских музыкантов, затем – от стариков из гарнизона, которые были оскорблены тем, что мы много бегаем; я прокалываю ухо безопасной булавкой и повторяю это несколько раз; по моим рукам ползут татуировки, обозначающие определенные годы, – мечи, сердца, змеи, ласточки. Больше всего запомнились музыка и то ощущение, которое она давала – как будто я стоял на самом краю мира, сжигаемый злостью, граничившей со счастьем.

Рич, Пэдди и я первыми организовали панк-группу, которая впоследствии стала называться «Дэдлок». Я писал сложные и мрачные песни о том, чего никогда не знал – о валиуме, избиении жен и гибели солдат. Я не мог петь из-за застенчивости. Наши репетиции были до смешного скучными. Никто не мог поменять струну или держать ритм, каждый раз дело заканчивалось тем, что мы пускали через усилитель магнитофонную запись и дергались, изображая игру на гитарах под «Джэм». Через некоторое время часть коллектива отделилась и меня вышибли.

У меня было много друзей – большая компания единомышленников, которые образовывали другие группы, женились или умирали. Дейв и Мерв покончили самоубийством. Сара заболела лейкемией. Джон, Рич и многие другие подсели на героин. Рок-звездой из нас не смог стать никто.

Моя школа была продолжением города, в котором она находилась, – холодная, серая и тупая. Некоторые учителя просто писали мелом на доске задание и уходили. Я учился в школе для мальчиков, где тогда еще прибегали к наказанию палками. Каждую неделю на школьном дворе что-нибудь происходило. Я курил с парнями позади веранды для велосипедов или прогуливал уроки ради возможности украсть что-нибудь из магазина. Первые пару лет я учился неплохо, потом ко мне пришло понимание того, что хорошо учиться – это примерно то же самое, что быть евреем. К началу третьего года моя некогда отличная успеваемость стала поводом для сарказма всей учительской. Я выиграл пару призов на конкурсах молодых писателей. Мой куратор поздравил меня, но заявил: «Никто не может зарабатывать на хлеб одним английским».

Многие из мальчиков происходили из военных семей. В школе, как и в армии, основной акцент делался на выполнение приказов, драки и одинаковость во всем. Школьная форма включала черный пиджак спортивного покроя, черные брюки, белую рубашку и серые носки, а зимой – еще и серый свитер. За не слишком тяжелую черепно-мозговую травму, нанесенную однокласснику, полагалось устное предупреждение, но если ты приходил в синем джемпере, то тебя без промедления выгоняли с уроков. Волосы не могли быть длинней уровня на дюйм выше воротничка, но не должны были быть и чересчур короткими. Мальчика, который с кирпичом гонялся по всей школе за учителем французского, наказали палками, его одноклассника, подстригшегося слишком коротко, отчислили. Нам разрешалось носить ботинки «доктор Мартине» (наверное, потому что их носили солдаты, но и здесь мы были ограничены в свободе самовыражения: позволялось надевать не самый модный – короткий – вариант с восемью дырками для шнурков).

Наших кураторов постоянно беспокоил вопрос: можно ли считать, что школьники действительно дисциплинированны, если они носят любые носки, какие захотят? Одно время на футбольные гольфы был наложен запрет – предположительно, по медицинским соображениям, – но вся система пошатнулась, когда Пол Веллер и «Джэм» стали пропагандировать белые носки. Однажды в конце собрания на выходе были поставлены два учителя, и каждый школьник должен был поднять брюки выше восьмой дырочки на ботинках: если показывался белый носок, ученик получал предупреждение. Именно тогда у меня появилось непреодолимое желание всегда носить только белые носки.

Гораздо позже я повстречал Ди, которая сразу же возненавидела мою коллекцию носков. Однажды она заявила:

– В мире моды существует такое правило: мужчина, носящий темные брюки, не может ходить в белых носках.

Теперь я почти уверен, что меня тогда завело именно слово «правило».

Еще она сказала:

– Раз уж ты совершенно сознательно собираешься и дальше носить такие короткие брюки, тебе следует хотя бы надевать темные носки.

Она не понимала, что весь смысл коротких брюк заключался именно в том, чтобы показать носки как у Пола Веллера (хотя он к этому моменту уже давно из них вырос).

На мои объяснения Ди ответила самой точной формулировкой глубочайшего разочарования женщины в мужчине:

– Не будь тем, кто ты есть.

К тому моменту я уже давно перестал быть тем, кем был, – но я перескакиваю вперед на восемнадцать лет и несколько дюжин пар носков.

От школы я отвыкал постепенно. Сперва отказался от уроков черчения – предмета, который я был не в силах постичь и преподаватель которого любил бить учеников линейкой по заднице. Его побаивались, и никто ему не доверял, но когда он однажды поймал меня в коридоре и спросил, где я, собственно, шатался, мое признание было встречено с прямо-таки подозрительным пониманием. Он согласился с тем, что у меня начисто отсутствовали задатки чертежника, и одобрил желание держаться от его предмета подальше.

Далее я решил отказаться от уроков физкультуры, где красномордые учителя орали на учеников и пинали их, как мячики. Каждую неделю я терял спортивную форму. Мне выдавали новые шорты и футболку, но я снова их терял. Преподаватели обычно прижимали свой нос к моему и, рыча, как пьяный сержант, сообщали, что я вовсе не так умен, как мне кажется. Но я-то знал, что был умнее их и что они не смогут заставить меня играть в «игры». Однажды меня вызвали к директору, который сказал, что если я не буду заниматься спортом, то не стану «настоящим мужиком».

Мой класс сдавал экзамен по религиозному образованию – был у нас такой сборник недвусмысленных анекдотов, включавший неубедительные истории о счастливых паралитиках и американских бандитах, которые вдруг обретали Господа после того, как получали все удовольствия от алкоголя, наркотиков и убийств. Религиозное образование было свободным предметом. На контрольной от нас требовалось написать хоть что-нибудь. Я написал, что не понимаю, зачем нам нужен такой предмет, и процитировал песню «Бодис» любимых «Секс пистолз», чтобы показать, что я анархист: «К черту это и к черту то, к черту все и к черту чертово отродье». Мне запретили посещать занятия по Слову Божию, что было странно, поскольку они были обязательны во всех английских школах. Преподаватель отказался учить меня и даже посвятил целый урок с учениками другого класса обсуждению моего возмутительного поведения.

Я сдал экзамен по английскому на год раньше, чем положено по программе, но меня все равно обязали посещать занятия в последнем классе. Подозреваю, это было сделано, чтобы вывести меня из себя. Когда я попытался пожаловаться, завуч по английскому поколотил меня.

После репетиции экзамена по математике учитель сказал:

– Все, кто набрал меньше десяти процентов, могут прямо сейчас встать и выйти.

Из всего класса только трое учеников достигли такого выдающегося уровня невежества. Из этих трех встал и вышел только я один. Одноклассник, который набрал меньше меня, не закончил школу и поступил в парашютный полк.

У меня был один добродушный и внимательный учитель – преподаватель английского, но, как оказалось, я не любил мягких преподавателей даже больше, чем злобных. Учитель по театральному искусству обозвал меня «пиздоболом», на что я ответил «ряхнутым педерастическим задротом». После этого куратор пообещал пинками спустить меня с лестницы.

Где вы, мои беззаботные дни набегов на магазины и ночи бесцельного шатания по парку с битьем бутылок, плевками, сигаретами, побегами от полиции? Иногда зимним утром, когда я чувствую запах табачного дыма, на миг я переношусь туда – и понимаю, чего лишился.

Отец остался в Лидсе, нашел другую женщину и женился на ней. Они перестроили наш дом. Строители добавили пристройку со стороны сада, где мы играли в детстве. Отец срубил деревья и вырвал всю малину. У его новой жены не было детей, но были деньги – ее отчим владел местом на городском рынке, где продавал ковры. Она и отец хотели воспитывать нас с братом, и когда мне исполнилось тринадцать лет (по еврейским понятиям я стал мужчиной), мне предоставили решать, с кем мы хотели бы жить. Они предлагали больше денег на карманные расходы и дополнительное вознаграждение за каждый сданный экзамен, а еще купить мне машину к восемнадцатилетию. Со слезами на глазах я отказался. Через год мой брат все равно переехал к ним, а еще через год вернулся в гарнизонный городок.

Мать вышла замуж за студента, когда мне было тринадцать. У них родилась дочь Сьюзи. Постепенно мои отношения с приемным отцом разладились – не было никаких сцен, угроз или крика, просто он целый год не разговаривал ни со мной, ни с моим братом. Каждый вечер, пока отчим смотрел новости, я уходил из дома, а возвращался только после одиннадцати, когда он уже ложился спать.

При этом я продолжал тратить его деньги, транжиря средства, которые выдавались мне для завтраков, и все, что попадало в руки. Когда мать давала десять фунтов и просила купить что-нибудь в магазине, я все это воровал – от зубной пасты до курицы. Еще я разносил газеты, что должно было служить официальным прикрытием моего благосостояния. Отец никогда не давал нам денег: кажется, полагая, что если нам действительно что-то нужно, то мы должны переехать жить к нему. Отчим зарабатывал мало, они с матерью носили дешевую одежду, покупали мебель в комиссионке, книги – на благотворительной распродаже, во всем себе отказывали, берегли каждый пенс и очень редко ходили развлечься.

Я носил футболки, которые стоили в два раза дороже, чем рубашки отчима, ботинки «доктор Мартине» и джинсы «Левайс» с красным ярлыком. Пока он мужественно пытался купить дом, машину, вырастить троих детей и оплатить сезонный проездной до Лондона, я курил по двадцать сигарет в день и уничтожал его коллекцию записей.

Мать любила всех нас, она всегда была готова прийти на помощь, поговорить обо всем, что нас интересовало, не возражала, когда мы приводили своих друзей, даже если они уже успевали засветиться в местных газетах как малолетние преступники. Я воровал книги из библиотеки и читал все подряд: первые американские комиксы и научную фантастику, Оруэлла, Камю и Кафку.

Первый журналистский опыт я приобрел в восемь лет, выпустив газету «Мусульманские новости». Область ее распространения была ограничена нашим домом. Героем передовицы стал великий грабитель поездов Рональд Биггз, арестованный во время игры в гольф. Мой первый литературный опыт основывался на довольно разрозненных фактах, а именно: а) существовала полиция; б) существовал Рональд Биггз; в) существовал гольф.

Позднее появились первое стихотворение, опубликованное в журнале, первый рассказ, включенный в сборник, первый обзор в лондонской вечерней газете. Вместе с приятелем Ричем мы пытались выпускать журнал для фанатов футбола, но Рича больше интересовали комиксы и панк-рок. Даже после того, как в местной службе трудоустройства все узнали, что я собираюсь стать террористом, я не сомневался, что выберу карьеру журналиста. Только для начала побуду немного рок-звездой…

Я закончил школу с шестью отметками об удовлетворительном знании предмета и был одним из десяти выпускников моего года, которых приняли в колледж. Я хотел как можно скорее уехать, поэтому завершил программу двухлетнего обучения за год. При этом некоторые из моих товарищей оставались на второй год. Среди них был Гай, который уже пятый раз пытался сдать экзамен по математике и второй – по истории. Со временем он стал моим лучшим другом.

Я сдал вступительные экзамены в школу журналистов и показал третий результат в своей группе абитуриентов. Нас пригласили на собеседование с советом, в который входил редактор «Ивнинг стандарт». Мне не удалось избавиться от неестественной подростковой улыбки и значка «Сид жив!!!».

[1]

Я сказал совету, что не хотел бы заниматься всякой чепухой, ради которой репортеры лезут в душу пострадавших и прочих бедолаг. Работа досталась более сообразительным.

Большая компания развалилась: у меня не со всеми были идеальные отношения, поэтому я ушел и поклялся больше никогда не присоединяться к большим компаниям и никогда не уходить из них, хотя впоследствии делал и то, и другое по многу раз.

Мы с Гаем отправились в университет Уорвика, чтобы стать политологами. Мы выбрали Уорвик, потому что там принимали студентов без экзамена по математике (я никогда не пробовал сдавать математику, а Гай провалил свою очередную попытку). В университете я сразу же оказался едва ли не самым старшим, кроме того, я был единственным студентом с двенадцатью татуировками и семью кольцами в одном ухе. Разделив волосы ровным пробором посередине, я покрасил половину головы в белый цвет, чтобы выглядеть более привлекательно в глазах большинства женщин. После драки с преподавателем по политологии я перешел на факультет социологии и общественного управления. На следующий год Гай поступил так же (без драки). В университете я только и делал, что читал и пил. Я не опускался до всяких глупостей вроде работы на студенческой радиостанции или в студенческой газете и поплевывал сверху вниз на тех, кто увлеченно занимался этим. У меня было пиво, сигареты и компания смешливых друзей, и это продолжалось три года.

Когда мое обучение почти окончилось, куратор пригласил меня в кабинет и сказал, что настало время решить, чего мне больше хочется – жить в реальном мире или остаться в университете и заниматься наукой. Я не мог поступить в аспирантуру, пока не сдам все экзамены, а так как я никогда не учился, то и экзамены сдать не сумел. Учитель по физкультуре оказался прав: я не был таким умным, каким сам себя считал. Преподаватель по театральному искусству тоже не ошибся – я оказался самым настоящим пиздоболом.

Я закончил университет с весьма посредственными результатами и с трудом преодолеваемой тягой к алкоголю. Просыпаясь утром, я уже был готов выпить и проводил весь день в ожидании первой порции пива. Эта порция постепенно увеличивалась и со временем из безвкусной жестяной банки превратилась в канистру крепкого «Теннетс-супер». Я с жадностью пил дешевое виски, которое по вкусу очень напоминало клей.

В девятнадцать лет я стал жить вместе с моей подружкой Джо. Жизнь текла бесцельно, но я был счастлив. Мы веселились, как дети. Мы жили вместе с Гаем и другими ребятами. Большинство студентов после окончания университета либо возвращаются домой, либо переезжают в Лондон, я же никак не мог смириться с тем, что все было кончено, оказался полностью парализован, оглушен и просто оставался там, где был.

Впрочем, я был совершенно уверен, что капитализм вот-вот рухнет и мы вскоре будем жить в социалистической утопии, где всем придется работать не больше двух часов в сутки.

Если бы меня спросили, откуда взялась цифра – два часа, я бы не нашелся, что ответить. Я не знал и чему посвящал бы свои два часа. Наверное, работал бы в поле.

Правительство консерваторов положило конец «политике благополучия», а я был воспитан на мысли о том, что именно эта политика – наивысшее завоевание британской цивилизации. Правительство урезало бюджет, предоставляющий рабочим бесплатное медицинское обслуживание и образование, муниципальное жилье, дешевый общественный транспорт и достойное пособие по безработице. Взамен предлагалось повысить налоги и идти воевать за богатых. Тогда мне казалось, что если у людей останутся только налоги и возможность идти воевать за богатых, то такое правительство не сможет долго сдерживать напор разъяренной толпы, рвущейся в палату общин и жаждущей вздернуть консерваторов на фонарном столбе. Однако ничего подобного не происходило и люди продолжали голосовать за консерваторов, пока качественная медицинская помощь не стала привилегией, а общественная собственность не была распродана.

Мы с Джо переехали из Лемингтон-Спа в Ковентри, поближе к ночлежке для алкашей, где временно подрабатывали. Ковентри показался нам мрачным и подозрительным. Его центр был уничтожен бомбами Люфтваффе, на месте исторических зданий отстроили суровые пешеходные торговые улицы, которые окружали безликие спальные пригороды. Вся промышленность оставила эти районы в поисках меньших налогов и дешевой, кроткой и понятливой рабочей силы. Ковентри привлекал только иммигрантов, главным образом индусов, но никогда не принимал их радушно. Однажды посреди бела дня в торговом центре исполосовали ножом молодого индуса. В Эрлсдоне – районе, где жили в основном представители среднего класса – был убит индийский врач. Город презирал студентов и молодых людей с акцентом и планами на будущее. Будь моя воля, не провел бы здесь и дня, но мы прожили там три года.

Приобретенный мной к двадцати двум годам опыт подсказывал, что бизнес всегда замешан на преступлении. В детстве я иногда подрабатывал на фабрике, вместе с дедом, который, выйдя на пенсию, присоединился к шаркающей процессии других призраков, направлявшихся на пилораму, где мы нелегально делали рейки для кроватей. В пятнадцать лет я стал представителем конторы, занимавшейся двойным остеклением. Меня никто ничему не учил, и я понятия не имел, что продаю. Было приказано стучаться в двери и говорить все, что взбредет в голову. Что именно – значения не имело, лишь бы уговорить людей пообщаться с торговым агентом. После того как грязная работа была сделана, появлялся сладкоголосый подтянутый торговец и прямиком проходил в гостиную жертвы, где и устранял все возможные недоразумения, которые могли возникнуть после моего рассказа.

Я говорил старушкам, что двойное остекление защитит их дома от ядерного взрыва, пара бабулек заинтересовались. Они были одиноки, и им было абсолютно нечего делать. Однажды ночью, когда я пришел заступать на смену, офис фирмы оказался совершенно пустым, если не считать отключенного телефона и разбросанных бумаг. Мой начальник также исчез.

Учась в университете, Гай, Джо и я работали на компанию, продававшую микроэлектронные системы управления центральным отоплением. Система состояла из коробочки с микросхемой, которая, как утверждалось в рекламном проспекте, помогала хозяину сэкономить несколько сотен фунтов в год на топливе для обогрева; как именно – я уже не помню. Продвинутые домовладельцы сообщили мне, что такое устройство стоит не больше двадцати фунтов, компания же продавала его за сумму, в двадцать раз большую.

Сначала мы делали вид, что исследуем, как много люди тратят на отопление, а в конце спрашивали: «Что бы вы сказали, если бы вам предложили уменьшить эту сумму вдвое?» Старые, одинокие, глупые, жадные или просто наивные люди соглашались на такое предложение. Если дело завершалось продажей, мы получали премию.

Закончив университет, я попробовал устроиться на должность менеджера-практиканта в бесплатной газетенке. Оказалось, что мне придется продавать рекламные площади. В этой газете не было журналистов – только редактор, который по совместительству выполнял обязанности менеджера, его жена числилась секретаршей, а еще было четыре продавца рекламы. Вновь я не получил никаких инструкций – мне предоставили возможность импровизировать.

Мы звонили всем подряд и придумывали самые невероятные аргументы, чтобы заставить людей купить рекламное место в газете, которую мало кто из них видел, так как тираж был слишком мал.

Нам велели врать про систему рассылок, распространения, про содержание газеты. Злополучному директору зоомагазина мы говорили, что у нас готова статья про волнистых попугайчиков, после прочтения которой все немедленно бросятся покупать домашних птиц. А как же их найти? Конечно же, с помощью рекламы, которая будет опубликована вокруг этой гипнотически привлекательной статьи. Если нам удавалось набрать достаточное количество заказов, объединенных одной тематикой, то действительно выходила статья, написанная внештатным журналистом. Оставшаяся часть газеты содержала небрежный подбор сообщений, расположенных в случайном порядке, и массу рекламных объявлений, набранных с орфографическими ошибками. Печать была настолько плохого качества, что иногда даже нам не удавалось разобрать, что же там написано.

Такой скверной газеты я больше никогда не видел. Босс бредил тем, как воняют негры. Он ненавидел пакистанцев, красных и гомиков. Он был фанатично предан капитализму в самой высокомерной и нечестной его интерпретации.

Нам приходилось постоянно говорить по телефону, а если случалось хоть на минуту замолчать, то начальник или кто-нибудь другой не упускал возможности сделать саркастическое замечание вроде: «Чего сидишь? Ждешь, когда клиенты сами тебе позвонят?»

Моего начальника звали Кейт. Судя по всему, он заправлял несколькими подобными пародиями на газетное издание. Однажды Кейт приехал из своего офиса на Северо-Западе, чтобы посмотреть, как идут дела в центральном филиале, и поинтересовался у меня, нового работника, кому я уже успел позвонить. Я сказал, что в компьютерную компанию, а он потребовал карточку. Мы заполняли карточки, только если получали обнадеживающий ответ. Когда я сказал Кейту, что у меня нет карточки, он вышел из себя и снес все, что было на столе. До сих пор ненавижу его так же, как в тот день.

Мне неплохо удавалось продавать рекламу, но я не любил это занятие. Как только нам удавалось чего-нибудь добиться, наборщики непременно все портили своей причудливой разметкой. Они совершенно не задумывались о том, что делали. Я продал рекламу для раздела «Красота и здоровье», а ее разместили под статьей о гидроизоляции, называвшейся «Смерть от ползучей слизи». Косметолог подал жалобу. Все подали жалобы. Мне не удавалось заработать больше пособия по безработице, и я уволился.

Я думал, что любое дело основывается на вытягивании у людей денег посредством лживых обещаний. Стаи вампиров сосали кровь из тех, кто делал настоящее дело (шахтеры и все такое). Если бы избавиться от рекламных агентов, коммивояжеров и продавцов вместе с агентами по недвижимости, страховщиками и военными, то всю работу можно было бы разделить на всех людей и для ее выполнения потребовалось бы не более двух часов в день. К тому моменту, когда лифт доставит тебя в забой, уже было бы пора заканчивать смену.

Странно, но исчезли вовсе не компании, занимавшиеся двойным остеклением. Исчезли шахты. Консерваторы Маргарет Тэтчер были полны решимости уничтожить Национальный профсоюз шахтеров (НПШ) – лучший и самый мощный профсоюз в стране – и приготовились закрыть все шахты. Лидер НПШ случайно получил секретный государственный список шахт, подлежащих закрытию, и организовал национальную забастовку. Правительство отрицало существование списка, но спустя несколько лет выяснилось, что он все-таки был и включал множество шахт.

Пару раз я собирал деньги для шахтеров, но у меня получалось собрать не очень много.

Я стал коммунистом и присоединился к полутроцкистской Социалистической рабочей партии (СРП, лозунг: «Ни Вашингтон, ни Москва – а социализм во всем мире!»), даже принял участие в нескольких мероприятиях, что окончательно подорвало мой обычай просыпаться утром и до самого вечера ждать скорой революции. Самым тяжким испытанием оказалась «продажа у завода», для которой следовало встать в шесть утра, к половине седьмого подойти к воротам завода и продавать газету «Социалистический рабочий» заспанным злобным котельщикам, идущим делать свои котлы, или что там они еще делают. В конце концов котельщики к нам привыкли, бормотали «доброе утро» или – крайне редко – покупали газету. «Продажа в торговом центре» шла гораздо хуже. Зеленщики не считали себя передним краем революционного движения и в лучшем случае смотрели на молодых людей, пытавшихся продавать им коммунистические газеты, как на безобидных лунатиков. В ответ на наш лозунг «Социалистический рабочий! Работу, а не бомбы!» они кричали: «Убирайтесь назад в Россию!»

В Кэннон-парк в Ковентри, где горожане ходили в магазин, чтобы купить хлеба, молока и мяса, а вовсе не «Социалистического рабочего», я поменял свой лозунг на «Социалистический рабочий! Розыгрыш миллиона фунтов!». Это была моя первая попытка привнести принципы медиаиндустрии в практику нашего подпольного издания. Единственным преимуществом работы в супермаркете оказалось то, что для нее не нужно было вставать раньше двух часов дня.

Члены СРП занимались также расклейкой плакатов и ходили по домам. Для расклейки плакатов отводилось ночное время; нам выдавали ведра, кисти и клей, который я очень не любил, так как он постоянно оставался на моих джинсах. Дома мы навещали наших знакомых и вежливо, но настойчиво пытались убедить их вступить в стройные ряды СРП. Учитывая, что все мои знакомые либо были членами СРП, либо уже успели выйти из партии, мои визиты теряли всякий смысл.

Самой тяжелой из всех обязанностей членов партии было присутствие на регулярных собраниях. Пока я не вступил в партию, эти собрания казались мне довольно занятными, потому что: а) каждое из них посвящалось какой-нибудь интересной теме, например гражданской войне в Испании или борьбе с фашизмом в Германии, и б) собрания проводились в пабе. После того как мне выдали партбилет, собрания потеряли былую привлекательность, я понял, что в конечном счете они сводились к все новым и новым поручениям. Составлялось расписание нарядов по продаже газет, другие задания определялись в соответствии с текущей ситуацией – это могли быть организация забастовки или акции протеста, проведение марша от пункта А до пункта Б и обратно.

Я быстро исчез из поля зрения руководства партии и присоединился к так называемому «болоту», к которому относились молодые люди с левыми взглядами и нежеланием подчиняться партийной дисциплине. Меня ничего не интересовало. Я не хотел быть частью капитализма – системы, взрастившей Кейта и красномордых учителей. Я даже развил теорию, согласно которой все, что делают люди, в итоге приводит к ухудшению положения вещей. Такое умозаключение базировалось на сложной цепочке рассуждений, ведущей от капиталистических предприятий к гонке вооружений, спекулятивной торговле или чему-нибудь столь же аморальному.

Даже если бы я научился играть на гитаре и петь, настраивать струны и писать революционные песни, а затем подписал бы контракт с «И-эм-ай» (для того чтобы мое послание достигло массового слушателя), стал бы популярнее Пола Веллера и участвовал в турах и концертах в пользу угнетаемых, то все равно способствовал бы обогащению межнациональных корпораций, которые инвестировали бы мои деньги в оружие.

Именно поэтому я не стал утруждать себя обучением игре на гитаре и пению, а вместо этого решил ничего не делать.

Я порвал с отцом – жестко и без объяснения причин. Из-за того что по возрасту и убеждениям он походил на Кейта и моих школьных учителей, я поставил между ними знак равенства. Я проклинал его за то, что он был евреем. Раньше отец редко вспоминал о религии. Он не читал на иврите и не знал молитв, ел сандвичи с беконом и женился на матери, несмотря на то что она была атеисткой. Но когда мы уехали и он женился второй раз, неожиданно все переменилось – отец стал правоверным иудеем и начал тренировать еврейские футбольные команды. Его новая жена работала при еврейской общине. Его дом, наш дом, стал у меня ассоциироваться с синагогой, которую я терпеть не мог.

Я не понимал этой внезапной перемены интересов, по-моему, он никогда не верил в Бога. Много позже я понял: отец хотел, чтобы мы остались евреями, потому что он сам был евреем, и если бы мы тоже уверовали, то у нас по-прежнему оставалось бы что-то общее. Даже разъехавшись по разным частям света, мы бы не потеряли эту связь.

Я ни на секунду не сомневался, что был умнее своего бедного отца. В те годы высокомерие человека, никогда не знавшего, что такое воспитывать собственных детей, давало мне чувство морального превосходства над ним – ведь я был революционером. Мы не ссорились, не было сказано обидных слов, просто однажды я в очередной раз попросил у него денег, он отказал, и я больше не звонил. У меня не было телефона, и отец не мог позвонить мне. За пять лет мы разговаривали только однажды, потом он умер.

Я писал рассказы для журналов. Иногда получалось продавать их, а если не удавалось, то я все равно был близок к успеху. Редакторы всегда проявляли ко мне интерес и старались чем-нибудь помочь, и я считал, что все редакторы – приятные люди, всегда готовые дать совет, располагающие массой свободного времени и беспокоящиеся обо всех вокруг.

Я искал другие способы зарабатывания денег. Воровать я больше не мог – талант и сноровка уже давно оставили меня. Попробовал сделать хобби профессией и стал донором спермы. Банк донорской спермы находился в четырех милях от Лемингтон-Спа. Как в глупом анекдоте, я сперва постучался не в ту дверь. Открыла молодая медсестра, когда я предложил ей свою сперму, она показала мне, как пройти от их дома сестринского ухода до нужного мне учреждения. Я покраснел, как головка члена, и пошел дальше.

Сестры в спермохранилище были милы и дружелюбны. За один анализ крови мне заплатили треть недельного пособия по безработице, после чего предложили пройти в комнату и наполнить пластиковый стакан размером с батарейку от фонарика. Я зашел в крохотное помещение, где не было ничего, кроме унитаза и шкафа. Я знал, что это за шкаф: парни, которые заглядывали сюда раньше, рассказывали, что он полон порнографических журналов.

Но они ничего не говорили об унитазе. Я стоял, спустив штаны и зажмурив глаза, перед унитазом и силился представить себя где-нибудь в другом месте. Ничего не выходило. Я пытался расшевелить своего приятеля, а вокруг все воняло хлоркой и антисептиками. Да где я мог себя представить в такой обстановке? В очереди к доктору-сексопатологу? Прячущимся от надзирателей в тюремной моечной? Я натянул джинсы и проверил шкаф. В шкафу оказалось два ящика, и в них определенно не было порнографических журналов. Оставались только я и унитаз.

Кого я только себе не представлял – Дебби Херри из «Блонди», Полин Мюррей из «Пенетрейшн», Тину Веймаус из «Токин хедз» или Гей Адверт из «Адвертс», – но каждый раз, когда я был готов кончить, мне приходилось отвлекаться на стаканчик, и это сводило на нет все мои старания. В конце концов ценой неимоверного напряжения фантазии мне удалось выдавить каплю, которую я и предоставил медсестре. В то время еще не было домашних хранилищ, но сперма сохраняет свежесть в течение получаса, поэтому я мог брать работу на дом при условии, что Джо домчит меня до больницы на своем «мини».

После шести спермосдач медсестра сказала, чтобы я больше не приходил. Судя по всему, моя сперма как-то плохо замораживалась. А если называть вещи своими именами, то у меня никак не получалось заниматься онанизмом в собственной спальне.

Я принимал участие в государственных программах для длительно не работающих: мне предоставляли неквалифицированную работу или краткосрочные контракты. Я работал никчемным помощником в музее, неквалифицированным социальным работником и невостребованным советником в отделе экологии.

Большинство моих друзей переехали из центра. Сперва я избегал больших компаний. Жизнь была полна дерьма, но на большее я и не претендовал. Мне никогда не хотелось разбогатеть, купить дом, научиться водить или поехать в отпуск. Мне хотелось написать роман, но писать было не о чем.

Пару недель мы с Гаем проработали в Лондоне художниками-оформителями. Я по-прежнему получал пособие в центре, но выходные проводил на юге.

Каждую пятницу я шел в паб вместе Крисом, которого смутно помнил по универу. У нас была цель – обойти каждый из двухсот трех пабов в Ковентри. На это ушло около года, а после завершения программы мы решили продолжить ее в Уорвикшире. В шахтерской деревеньке Бедворс, заметив пятерых мужиков, стоявших на автобусной остановке, я сказал Крису:

– Мы уже встречали этих ребят.

Их вожак, мужчина крепкого телосложения с татуировкой в виде бульдога, встрепенулся:

– Что ты сказал?

– Мы уже встречали вас. – Так они поняли, что мы не местные, и избили нас, потому что для них не было ничего хуже, чем родиться не на их помойке, не в их дыре – шахтерской деревушке, которая вскоре должна была навсегда расстаться со своей шахтой.

Спустя несколько месяцев после выздоровления я основательно набрался и был сбит машиной. Я хотел умереть, но вместо меня умер отец. Старик лег в больницу для операции на желчном пузыре, ему ввели анестетик, и случился инсульт. Отец умер прямо на операционном столе. Доктора реанимировали его, но после клинической смерти он стал совершенно другим человеком. Кожа сделалась оранжевой, а волосы – белыми и торчащими, как у панка. Ему было комфортно только в ужасно душных помещениях. Однажды он вышел из ванной и присел на край кровати. Моя мачеха делала прическу, когда жизнь оставила отца во второй раз за год. Теперь уже навсегда. В последние месяцы мы с ним иногда встречались, но не очень много.

На поминках мы сидели на жестких стульях, сделанных дедом. Мачеха была очень добра и послала нас за сигаретами. К тому моменту я бросил курить, но в тот день начал снова.

Я не мог ничего поделать с тем, что происходило со мной. Показывая мне фотографии отца, мачеха проронила: «Конечно, ты не настоящий еврей».

Она имела в виду, что, как того и боялся отец, я потерял все общее, что было у меня с людьми, родственными мне по крови.

На похороны пришло более сотни человек, в основном футболисты. Многие из них любили отца больше, чем я, и мне казалось, что все это понимают. Мой дядюшка – брат отца – был букмекером, он не принимал участия в нашем воспитании, но взял на себя ответственность приглядывать за мной и братом. Он тоже отнесся ко мне по-доброму: «Твой отец любил футбол больше, чем тебя».

Он хотел сказать, что я не был так плох. Отец и я – мы были очень разными, но, может быть, он толе не очень-то сильно любил меня.

А затем произошло событие, изменившее все. Мы с парой друзей снимали дом в самом центре муниципального микрорайона. Джо была гораздо практичнее меня, у нее была машина, работа. Она училась. Однажды к нам заглянул домовладелец и сообщил, что собирается продать дом, а так как мы были его жильцами, то он решил сперва предложить его нам. Мы сказали, что у нас нет денег. Он ответил, что можно получить в банке ссуду, солгав, что мы уже заплатили ему часть стоимости. Нам потребуется заплатить всего двести пятьдесят фунтов за рассмотрение заявки и оформление бумаг. Но у нас не было даже этих денег.

Я возражал против покупки дома, потому что это означало бы, что мы вложили свои деньги в капиталистическую экономику, кроме того, я считал, что дни права на частную собственность сочтены. Поэтому Джо сама взяла деньги в долг у своей сестры и занялась оформлением займа. Мы втроем жили в доме как постояльцы и платили ей втрое меньше, чем прежнему владельцу. Полтора года спустя Джо продала дом и получила двадцать пять тысяч фунтов стерлингов прибыли. Она вернула нам все, что мы ей заплатили, дала денег в долг своей сестре, чтобы та купила собственный дом, и остаток разделила со мной. Я заплатил по долгам своего брата и вернул Гаю причитавшиеся ему сорок пять фунтов.

У меня никогда не было денег, а как только они появлялись, я сразу же хотел их потратить. Мы полетели в Гонконг, оттуда поездом – через весь Китай, три месяца провели в Таиланде, где ели экзотическую пищу и курили опиум. В Бангкоке мы встретили Гая, который собирался в путешествие по Австралии вместе со своей подругой Лорейн. Ненадолго к нам присоединился завсегдатай пабов Крис. Мы задержались в Малайзии, после чего пересекли всю Индонезию – от Джакарты до Бали.

Спустя семь месяцев после начала нашего тура в совершенно оптимистичном и расслабленном настроении мы приземлились в Мельбурне и вскоре поняли, что Австралия была также оптимистична и расслаблена. В тот вечер, когда я впервые увидел стаю кенгуру, пересекавших двор моей тетушки в Виктории, я понял, что не хочу возвращаться домой.

Глава 2,

в которой я нахожу работу, а на Луне находят бомбардировщик

Я не тот, кем был раньше, но я не забыл, кто я такой.

Мне нравилось проводить длинные вечера вместе с друзьями в сумерках ирландского паба, где мы пили и обсуждали безобидные глупости до самого закрытия. И Джо, и Ди – женщины, у которых было очень мало общего, – часто говорили мне, что я больше всего нравился им стоящим посреди бара с кружкой пива в руках и сигаретой во рту, потому что в эти моменты я выглядел по-настоящему счастливым. Иногда мне становилось так тоскливо, что я шел домой и жаловался Джо на свою жизнь, такую запутанную и подлую, а на следующее утро просыпался с ощущением, будто убил человека. Я считал, что мое разочарование – моя личная проблема: поскольку все вокруг – дерьмо, то нечего и расстраиваться.

Годы апатии на самом деле были попыткой вести нормальную жизнь. Я просто не хотел причинять страдания кому бы то ни было. Этому я предпочел бы вообще не оставить следа в жизни. Я был крайне спокоен. День за днем меня ничего не беспокоило. Я был свободен от предрассудков и желания делать людям пакости ради собственной выгоды. Я верил, что жизнь каждого человека одинаково значима (кроме моей собственной). Я хотел помогать всем людям, в особенности если для этого не надо было ничего делать. Я мог рассмешить кого угодно, потому что меня прикалывала суетность сюрреалистического сна, которым я считал нашу жизнь.

Когда я попал в больницу из-за пьяной травмы, сестры часто приглашали меня в свою комнату. Как-то раз одна из них достала из шкафа мою историю болезни, на которой карандашом было написано «очень приятный джентльмен». Если честно, я всегда хотел быть именно им.

Теперь, когда я знаю, что вовсе не обязательно долгое время жить в таком отвратительном месте, как Ковентри, которое к тому же расположено очень далеко от моря, я сожалею о времени, проведенном там. Поездка по Азии воскресила меня. Оказавшись в Австралии, я решил начать жизнь заново. Я ходил с опущенными рукавами, вынул из уха все серьги, кроме одной, купил приличный джемпер, написал резюме и стал искать работу.

Вместе с Джо я поселился в Сиднее в квартире, расположенной позади полицейского участка Кингз-кросс. Крис снял комнату в паре кварталов от нашего дома и вскоре стал встречаться с девушкой из соседнего туристического общежития. Австралийское турне Гая обернулось катастрофой: Лорейн вернулась в Англию – где чуть позже они и поженились, – и какое-то время он спал у нас на кушетке.

Друзья помогли мне сбросить с плеч скопившуюся на них тяжесть, и я был безмерно счастлив. Кингз-кросс оказался чудным местом. Бары работали допоздна, а на улице всегда было полно вышибал и проституток. Я запросто мог сходить на концерт какой-нибудь группы в клубе за углом, но ни разу не воспользовался такой возможностью; я мог пить сутки напролет, но и этого соблазна мне удалось избежать. Я несколько раз выходил за гамбургером в четыре утра и ни разу не свернул в бар.

Сидней был полон возможностей, и уже через четыре дня я нашел работу. За год до того, как оставить Англию, я окончил краткие курсы помощников редактора и теперь с удивлением обнаружил, что способен что-то делать. Помощники редактора пишут заголовки и сочиняют подписи к фотографиям. Они проверяют факты, изложенные журналистом в материале, орфографию и синтаксис и делают так, чтобы статьи помещались в отведенное для них место. Помощнику редактора необходимы отменное знание языка, текущего положения дел и чувство юмора. Если не считать способности открывать пивные бутылки зубами, то именно эти качества всегда были моими козырями.

В своем вымышленном резюме я сообщал, что работал помощником в газете Кейта Грозного. Во время собеседования на должность корректора я познакомился с кротким южноафриканцем по имени Джим и сообщил ему, что только что приехал в Австралию, а ранее работал помощником редактора. Сраженный моим английским акцентом, образованием и необычайно приличным внешним видом, Джим взял меня на работу. У него были и другие причины принять меня. Мы работали в отделении набора дизайнерской фирмы, которая раньше выпускала упаковки для каш и напитков. Не так давно на голову наборщиков свалилась проблема – издание журналов, и мой вымышленный опыт работы должен был пригодиться им в общении с новыми клиентами.

В те годы дизайнеры и журналисты еще не использовали компьютеры. Наборщики укладывали оттиск, устанавливали длину строк, выбирали подходящий шрифт и привносили свои собственные ошибки. Корректор должен был поддерживать контакт с заказчиком и проверять работу наборщиков. После этого корректура и исправленные колонки отсылались редакторам.

Сначала корректура показалась мне успокаивающим благородным занятием. Я работал в тихой комнате вместе с южноафриканцем Джимом и еще одним южноафриканцем, тоже Джимом. Джимы были разделены непреодолимым барьером личных и политических противоречий. Каждый из них верил, что он гораздо профессиональнее и душевнее другого. Один из Джимов оставил свой дом, потому что не мог видеть, в каком положении находится чернокожее население, второй, как мне кажется, потому что чернокожие больше не хотели оставаться в прежнем положении. Разность потенциалов меж двух Джимов постоянно электризовала воздух в нашей тихой комнате, каждому из них было гораздо приятнее разговаривать со мной, чем со своим соотечественником. Они гордились своей профессией, были дружелюбны и любезны. Старому Джиму было около пятидесяти, молодому – лет тридцать. Оба, казалось, готовились работать здесь всю оставшуюся жизнь. Оба ушли из типографии через шесть месяцев.

Компания располагалась на Сурри-хилз, где вокруг штаба империи Руперта Мердока группировались мелкие издательства. На нашей улице находились как минимум четыре небольшие типографии, три паба и клуб. Между ними были разбросаны магазины одежды или импортных товаров и последние промышленные предприятия, когда-то преобладавшие в том районе.

Набор шрифта – мужская профессия. Некогда шрифт был чем-то реальным, чем-то, что можно было подержать в руках и нужно было набирать, один за одним, на талер с горячим свинцом. Дни горячего металла, когда буквы танцевали вверх и вниз, окончились с появлением фотонабора, вытеснившего старые методы.

Фотонаборщики сидели за компьютерными панелями, которые выглядели так, как в шестидесятые представляли рабочее место будущего: маленькие экраны в больших рамах, массивные клавиатуры и мерцающий шрифт. Ядром системы был огромный и таинственный механизм, содержавший наборы шрифтов (гарнитуры) на больших вращающихся барабанах. Но при этом типография все еще сохраняла элемент осязаемости – когда наборщику требовалось поменять шрифт, ему приходилось переставлять барабан.

Я ничего не знал о работе корректора, если не считать отрывочных сведений, полученных мною на курсах помощников редактора. С обложки словаря я ксерокопировал список корректорских знаков и спрятал его под рабочий стол. Дни текли неспешно, мелочи жизни типографии действовали на меня успокаивающе. Я был рад, когда научился различать шрифты, определять их семейства, на глаз различать размер точки или междустрочного пробела. Мне нравилось делать пометки (этот способ общения наборщика и редактора теперь уже утрачен). Я чувствовал, что наконец-то нашел себе достойную профессию, спокойное место, где можно было отдыхать, сохраняя при этом чувство собственного достоинства, – но это ремесло уже тогда начинало постепенно отмирать.

Я пил пиво вместе с работниками соседних компаний и обменивался с ними затаенными опасениями относительно скорого краха нашей индустрии. Ходили слухи, что любой школьник при помощи «Эппл-Макинтош» и без громадных машин может делать то же, что и мы.

Я знал, что газетные журналисты уже умели создавать страницы, готовые к печати, самостоятельно. Их технология была фантастически дорога, но позднее ее скрестили с тем, что теперь называется домашним компьютером. Народившийся в результате этого эксперимента ублюдок подрос и уничтожил всех нас. Мы опасались, что такие программы, как «Вентура» или «Пейдж-мейкер», заменят редакторов, а функция проверки правописания сделает никому не нужным труд корректоров. Я не мог понять, насколько наши опасения были вызваны пьяным беспокойством (наборщики пили вместе с нами), а насколько – грустным процессом упадка индустрии, посему задался моральной стороной проблемы.

Среди всех изданий, которые мы набирали для издательства «Сенчури», был эксцентричный еженедельный журнал «Пикчер», который я считал ретроградным из-за его интереса к очень полным людям, обнаженным женщинам, говорящим животным и лилипутам. Я никак не мог решить, стоило ли мне работать на «Пикчер». Проконсультировался со своим приятелем-наборщиком – нет ли у него какого-нибудь предубеждения против журналов, публикующих изображения полуобнаженных женщин. Тот сказал, что для него работа – превыше всего и он будет делать то, что ему скажут. Мне казалось, что именно так и должны рассуждать настоящие профессионалы.

Благодаря «Пикчер» я познакомился с реалиями журнального мира. В этих реалиях было очень много ненормального. Каждый день я приходил в контору для того, чтобы взять новую и оставить сделанную работу, и со скрытым восторгом рассматривал рабочие места помощников редакторов. В своем кругу мы обсуждали каждого из них, а о профессионализме судили по ясности и полноте их правки. Дизайн «Пикчер» отражал дерзкий и самоуверенный стиль, присущий журналистам этого издания. Дизайнеры ужимали шрифт до тех пор, пока он не начинал истошно вопить, делая тщетными все попытки прочесть написанное. Огромный яркий курсив шел поперек безвкусных неправдоподобных коллажей, приводя в смятение и наборщиков, и корректоров.

Это был журнал помощников редактора, хотя здесь они назывались штатными журналистами. Большинство историй были написаны ими и представляли собой переработки текстов, поставлявшихся агентствами. Редактора «Пикчер» звали Дэвид Нейлор. Я знал его как обладателя лысеющей птичьей головы, иногда перемещавшейся за перегородкой. Нейлор перешел в «Сенчури» из издательства Керри Пэкера, входившего в Австралийское печатное объединение (АПО). Там он работал редактором журнала «Пипл» – невероятно успешного непристойного «парикмахерского» еженедельника, конкурировавшего с «Аустралэзиан пост», который специализировался на слухах и сплетнях, становившихся год от года все более сальными и скучными.

«Парикмахерские» еженедельники, как правило, представляли собой зачитанные, измусоленные и изодранные журналы, которые лежали на каждом виниловом кресле каждой парикмахерской Австралии. Парикмахерская считалась местом для мальчиков и мужчин. Даже если у отца семейства не было вообще никаких семейных обязанностей, он в любом случае должен был водить сына стричься. Вся печальная послевоенная история отношений отцов и детей не знала случая, когда сын не хотел бы отрастить волосы подлинней, а отцу не казалось бы, что мальчику не повредит немного подравнять их над ушами.

Целое поколение молодых мужчин провело лучшие дни жизни в очереди в парикмахерской под пристальным взором с фотографий королевы, вдыхая смесь сигаретного дыма и кислотного одеколона. Единственной их отрадой были эти журналы, запрещенные дома, но каким-то чудом доступные в местах, куда не ступала нога женщины. Эти журналы рассказывали о кровавых преступлениях – расчлененках, поножовщине, обезглавливании, – любое из которых могло быть совершено парикмахером. Они предупреждали об опасностях, которые таила в себе Вселенная, населенная вражескими пришельцами на летающих тарелках, и об акулах-убийцах, охочих до человеческого мяса. Они шептали о сексе и подкармливали бесчисленные стыдливые фантазии.

Дэвид Нейлор вырос на «парикмахерских» еженедельниках и начал свою профессиональную деятельность в должности помощника редактора издания, которое впоследствии получило название «Пикс-пипл». Целью существования «Пикс-пипл» была популяризация ценностей британской желтой прессы. Его статьи рассказывали о пляжах Сан-Тропе, где девушки загорали с обнаженной грудью, о волейбольных баталиях и магазинах нудистских общин Квинсленда. Каждая история должна была непременно сопровождаться изображением женской груди или, на худой конец, акулы. Меж редких островков рекламы инструментов для ремонта машины плескалось необъятное море заголовков вроде «История болезни: я нимфоманка», «Блудливые жены», «Секс и одинокие девушки», «Дурные вести об акулах» и – главная тема всех мужских журналов – «Потрясающая пивная диета: пей и худей!».

На обложке журнала красовались девушки в бикини, под которыми призывно торчали соски. Все это должно было развлекать молодых людей, пока они ждали возможности плюхнуться в кресло парикмахера и выбрать одну из дюжины идентичных причесок.

Нейлор стал редактором в 1982 году, к тому моменту издание принадлежало «Джон Фейрфакс Лтд», также издававшему «Сиднейский утренний вестник», «Эйдж» и «Австралийское финансовое обозрение». До его прихода в «Пипл» печатали большую фотографию девушки в мокрой футболке и маленькую – с обнаженной грудью. Первым нововведением Нейлора стал обратный порядок сюжетов на этих традиционных снимках. Когда он взял дело в свои руки, тираж журнала составлял сто сорок тысяч, спустя четыре года он уже стабильно держался на уровне двухсот пятидесяти тысяч. Нейлор решил, что «Пипл» станет «хулиганским журналом».

В то время как население Австралии разрывалось между регбийной лигой и австралийским футболом, Нейлор увидел возможность объединения фанатов спорта под знаменами с надписью «Метание лилипутов».

Метание лилипутов началось в 1985 году с конкурса для вышибал, проводившегося под эгидой ночного клуба «Пентхаус». Директор клуба Робин Оксленд сначала хотел организовать соревнования по метанию жокеев, но те не проявили интереса к новому для них способу самовыражения. Традиционно лилипуты весьма ограничены в выборе профессии – их удел толпиться вокруг Белоснежки или вылетать из пушки. Поэтому с ними сумели договориться относительно легко. Четыреста зрителей с восторгом наблюдали, как вышибалы из Квинсленда состязались в метании стадвадцатичетырехсантиметрового «Карапуза Робби» Рэнделла. Тогда же был установлен рекорд Австралии – десять метров.

На это Европа ответила гневными заявлениями, порицающими постыдную практику использования инвалидов в целях увеселения, зато Америка попыталась побить австралийский рекорд. Однако официальные американские власти сказали, что не могут допустить подобное мероприятие без специального разрешения. Поскольку было совершенно непонятно, кто мог выдать подобную бумагу, от совсем еще юного вида спорта пришлось отказаться.

Когда Нейлор узнал, что метание лилипутов докатилось до Англии, он предложил Оксленду организовать товарищеский матч Австралия – Англия и доказать всем раз и навсегда, что именно австралийцы являются лучшими в мире метателями лилипутов.

Чтобы как-то обойти решения европейских парламентариев, требовалось придумать другие виды спорта, поэтому Нейлор предложил идею карликового боулинга. Он планировал густо мазать лилипутов жиром и толкать их по смазанной дорожке в направлении кеглей. Но этот вариант не прошел и стадию предварительных соревнований. Скользких лилипутов было очень трудно толкать вперед, поэтому решили привязывать их к скейтборду.

Первые соревнования прошли в ночном клубе в Брисбене. Лилипутов оборачивали в матрасы, а официальная дальность броска определялась по местоположению головы снаряда.

За Брисбеном последовали состязания в Новом Южном Уэльсе и Виктории. Англию представлял Гигант Ленни – стриптизер из Бирмингема, который весил сорок четыре с половиной килограмма, на целых одиннадцать с половиной килограммов легче австралийца Тревора Грея.

Глава полиции Нового Южного Уэльса заявил, что это мероприятие дурного свойства, а начальник отдела лицензирования суперинтендант Роберт Джонс предупредил, что «заведения, в которых будут проводиться мероприятия с участием лилипутов, поставят свою лицензию под угрозу». Викторианская полиция также пригрозила участникам турнира преследованиями.

Ассоциация маленьких людей Австралии выступила с решительным протестом, но Нейлор ответил, что «ни у кого нет права мешать лилипутам и их метателям заниматься любимым видом спорта».

Нейлор попытался сделать акцент на технической сложности соревнований: «Лилипут должен знать, как вести себя в воздухе, как сгруппироваться, чтобы пролететь максимальное расстояние или чтобы упасть раньше, если говорить о броске соперника. Не каждый лилипут сможет сделать это», – неубедительно добавил он.

Нейлор отказался от своей мечты, когда стал получать письма с угрозами. Были отменены оставшиеся состязания, и Англия выиграла по умолчанию, однако корона в карликовом боулинге осталась за Австралией. В 1995 году главный патологоанатом Квинсленда профессор Дэвид Вильяме произвел вскрытие некоего тридцатитрехлетнего лилипута, который принимал участие в квинслендских соревнованиях. Сообщалось, что у него было выявлено dementia pugulistica – «кулачное слабоумие», заболевание, часто встречающееся у профессиональных боксеров.

«Пикчер» вырос из журнала «Пипл» в 1988 году, за год до того, как Керри Пэкер приобрел «Фейрфакс мэгэзинс». В «Фейрфакс» Нейлор находился под постоянным давлением порноиндустрии, которая жаждала рекламы. Нейлор чувствовал, что от нее журнал существенно пострадает. Он боялся, что издание неминуемо скатится до уровня какого-нибудь «Пентхауса», утратит былую эклектичную оригинальность.

Нейлор был удручен, его сотрудники уже чувствовали всеобщее неодобрение, ловили осуждающие взгляды коллег на лестницах и в лифтах. Спустя несколько месяцев после того, как «Пипл» вошел в состав АПО, к Нейлору обратились несколько бывших руководителей «Фейрфакс мэгэзинс», включая Джона Б. Фейрфакса. Обычно издание журнала основывается на идее «Давай сделаем то же, что и все, только дешевле». Идея «Сенчури» звучала как «Давай снова сделаем то же, что делали раньше».

Организаторы приготовились вложить деньги в еженедельный журнал и убедили Нейлора, что не будут публиковать рекламу порнографии. Нейлор ушел из АПО и стал делать «Пикчер». Он сообщил прессе, что новый журнал «будет прикольным, кокетливым и не таким неряшливым, как «Пипл» или «Пост». Он сказал: «Мы надеемся создать более привлекательные условия для рекламодателей». Нейлор обращался и к женщинам, которые «ранее чувствовали себя неловко, когда дело касалось подобного продукта», и к мужчинам, которые «раньше боялись оставить номер «Пипл» на виду».

За всю историю печатного дела в Австралии ни один журнал не отходил от первоначальных обещаний дальше, чем это сделал «Пикчер».

Это издание было моложе, тупее, ярче и грубее, чем «Пипл». По сути, оно стало пародией на качественную журналистику Австралии, основные новости подавались в чванливой манере с примесью совершенно отвратительной самоуверенности.

С самого начала журнал выдвинул идею о том, что полные люди чрезвычайно забавны. Первые девять выпусков включали репортаж с конференции «Жирное достояние», которая проходила в Сан-Франциско, и рассказы о четырехсоткилограммовом немце, однажды за один присест съевшем четырнадцать куриц («Как Большой Альберт съел целую ферму»), о стапятидесятидвухкилограммовой англичанке, которая божилась, что много не ест, а только пьет («Женщина-губка: толстеет от воды») и трехсотвосьмидесятикилограммовом американце, который сел на диету, надеясь найти подружку («Величайший жирдяй в мире худеет во имя продолжения рода»).

Далее следовало «Можем ли мы помочь этой толстушке, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ОНА ВЗОРВЕТСЯ?». Идею выделять заглавными буквами слова в середине фразы «Пикчер» позаимствовал у английского «Санди спорт». Этот прием использовался в грустной истории о двухсотвосьмидесятишестикилограммовой Рут Лоренс, которая хотела найти диету, способную спасти ее жизнь.

Сорокасемилетняя Рут вызвалась участвовать в исследовании по вопросам ожирения, проводившемся в Адденбрукской больнице, но СОВЕРШЕННО БЕССЕРДЕЧНЫЕ ученые сказали ей: «НЕТ. СПАСИБО ТЕБЕ, ПЫШЕЧКА ТЫ НАША, ТЫ СЛИШКОМ ТОЛСТАЯ». Усиливая и без того ГОРЬКОЕ разочарование, врачи сказали, чтоб она не возвращалась, ПОКА НЕ ПОМРЕТ. Завещав свое тело науке, Рут смогла бы помочь врачам спасти других невероятно толстых пациентов.

«Пикчер» позаимствовал у «Санди спорт» не только эту стильную идею. «Спорт» был основан в 1986 году мультимиллионером Дэвидом Салливаном, его создание стало очередным вульгарным шагом на пути устранения популярного в Великобритании бульварного журнала «Сан». Читатели «Сан» особенно любили страницу номер три, поэтому Салливан решил печатать девочек со страницы номер три на страницах один, три, пять, семь, девять, одиннадцать и т. д. Вскоре «Спорт» переключился с земных событий к новостям космического масштаба. Его журналистам буквально повсюду встречались инопланетяне. В Вальсалле они нашли американскую туристку, которая забеременела от инопланетянина («…и он украл плод нашей любви» – чем объяснялась невозможность продемонстрировать потомство). Детеныш-инопланетянин был обнаружен в банке с вареньем, еще один умер от чизбургера. В апреле 1988 года мир узнал величайшую новость всех времен и народов о том, что «на Луне найден бомбардировщик времен Второй мировой войны». Статья включала бредовые рассуждения журналиста, смонтированный фотоснимок и выдуманные цитаты. Автор считал равновероятными три гипотезы: 1) Адольф Гитлер бежал из осажденного Берлина на космической ракете и планировал захватить корабль Нила Армстронга в 1969 году; 2) самолет провалился в Бермудский треугольник и таким образом совершил путешествие в двести пятьдесят тысяч миль; 3) фотография была поддельной. Спустя две недели, когда «Спорт» не смог предоставить доказательства своих сведений, появилась новость номер два: «Бомбардировщик времен Второй мировой войны, найденный на Луне, исчез!»

«Пикчер» стал проводником обнаженных моделей в мир мужских парикмахерских и продавался тиражом в пятьсот тысяч экземпляров. Его редакторы все как один имели номер «Санди спорт» в заднем кармане брюк.

На каждой обложке красовалась улыбающаяся австралийская девушка. В мире существует Десять Непреложных Правил Издания Журналов, которые применимы в равной степени к «Клео», «Плейбою», «Харперс базар» или «Ральфу». Правило номер один гласит: «Журналы продают красивые женщины». Благодаря стараниям Дэвида Нейлора мы знаем правило номер два: «Авиакатастрофы не способствуют продажам». На обложке четвертого номера «Пикчер» была фотография двух самолетов, столкнувшихся во время авиашоу, – в результате объем продажи упал вдвое.

После этого журнал никогда больше не использовал обложку без фотографии женщины или хотя бы фрагмента ее тела.

В апреле 1989 года в «Пикчер» появилась поразительная заметка «Три моих сиськи». На обложке красовалась модель с тремя молочными железами, снимающая лифчик с тремя чашками. Самое поразительное в этой заметке было то, что та же самая модель двумя месяцами раньше появилась на странице журнала всего с двумя грудями. Автор статьи объяснил ее замечательную метаморфозу осложнениями гормональной терапии и объявил, что отныне она в полтора раза женственней всех ее коллег.

Как и в Великобритании, серьезные издания просто не могли предположить, что журнал может немного приврать. В «Пикчер» обратились с девятого телевизионного канала, чтобы получить координаты модели с тремя грудями.

Шутку регулярно повторяли. Позднее возникла девушка с четырьмя грудями, а затем и с пятью. Последней пришлось распрощаться с тремя верхними – их удалили.

Набор «Пикчер» начался в мае 1989 года. Я помню первый заголовок на обложке:

«Нагая застенчивость…

Мы готовы показать грудь

Или заставить мужиков прикрыть свою».

Почти хайку…

Следующий номер был посвящен памяти Дэвида Уилсона, спившегося лилипута-каскадера. Говорили, что за выпивку Уилсон отдавал деньги, которые ему платили, когда он заходил в бар и заявлял: «Дайте мне столько денег, сколько я смогу пропить, и я позволю вам бросить меня так далеко, как вы только сможете».

Нейлор понял, что настало время повторить свой звездный час, воспользовался шансом и объявил по всей Австралии конкурс на роль Уилсона в фильме, посвященном его жизни.

«Лилипуты, принимающие участие в конкурсе, должны будут позволить шестнадцати крепким метателям совершить по одному броску. Лилипуту предоставляются противоударный шлем и ремни безопасности», – с легко узнаваемым смаком сообщалось в журнале.

Все сотрудники «Пикчер» были объединены идеей, что они служат общей цели – помогают маленьким людям бороться с большими проблемами, – и вооружены единственным орудием угнетенных: чувством юмора. АПО попыталось переманить их назад, пообещав поднять зарплату, но редакторы записывали эти разговоры на ленту, а потом давали всем послушать. Они не продались, и Нейлор был горд этим – издательство было потрясено, когда он сообщил, что возвращается к Керри Пэкеру.

Все восприняли его поступок как предательство, но Нейлор считал, что просто продолжает свой одинокий путь. В «Сенчури» «Пикчер» не печатал рекламы – кроме курсов дистанционного обучения и распыляемых феромонов, которые должны были сделать «девять из десяти» мужчин более привлекательными для женщин, и еще пары страниц с фаллоимитаторами и порнухой. Руководство не считало себя вправе толкать Нейлора в объятия порноиндустрии, но издатель Ричард Уолш пообещал, что он сможет снова начать выпуск «Пикса» – настоящего парикмахерского еженедельника без рекламы «восьмидюймовых черных ребристых вибраторов» и «симпатичных кукол Джуди».

Нейлор вернулся на Парк-стрит в качестве главного редактора «Пипл» и «Пикса», оставив преемником своего бывшего заместителя Джерри Рейнольдса. Все сотрудники были преисполнены праведного негодования. Они стали работать еще усерднее, сплотились еще сильнее, и тираж журнала продолжил расти, как бородавка на носу издательского дела.

«Пикчер» Рейнольдса стала пенящимся, диким, бесстыдно недостоверным бульварным изданием с четырьмя страницами фотографий девочек, начиная со страницы номер три. Предпочтение отдавалось обнаженным бегуньям, купальщицам, барменшам, но все чаще стати появляться извращенки, толстухи, пришельцы и собаки. Собак изображали в самых необычных ситуациях: «Собака на бензозаправке», «Собака верхом», «Две собаки на выборах», «Мертвые кошки спасают пса».

Рейнольдс нашел жирную стриптизершу Джерт Бакет (творческий псевдоним «Изумительная – три стриптизерши в одной») и отказался от идеи с метанием лилипутов. Под его руководством каждая история начиналась с фотографии, а текст располагался вокруг нее. Например, безобидный портрет южноафриканского лилипута начинал историю под названием «Самый маленький мальчик на свете провалился в выгребную яму».

Различия между изданиями Нейлора и Рейнольдса проявились еще ярче, когда журнал вновь нашел Короля рок-н-ролла: тот оказался негром, жившим в удаленном поселение аборигенов и называющим себя Самуэлем Биллабонгом. Он «отрастил волосы и бороду, а чтобы кожа стала темнее, сделал медицинскую ТАТУИРОВКУ – операцию, обратную медицинскому осветлению, которое перенес американский певец Майкл Джексон»; после этого Элвис до неузнаваемости изменил свой голос. В том же выпуске сообщалось, что в Сиднее был обнаружен Энди Уорхол.

В сентябре в «Пикчер» появился разворот с обнаженной принцессой Дианой. Он выглядел так, будто художник отрезал ее голову и приклеил на тело обнаженной модели (собственно, так оно и было), но издание разошлось стотысячным тиражом. Следующим был Таинственный Метатель Дерьма. Мужчина бросал фекалии на прохожих, и «Пикчер» удалось заснять его преступление с момента начала испражнения.

АПО купило «Пикчер» в октябре восемьдесят девятого за шесть миллионов долларов. Вместе с журналом в собственность ассоциации перешли и сотрудники. Вновь в рядах редакторов возникли волнения. Для такого молодого издания «Пикчер» уже имел богатую мифологию: ее народ был изгнан из рая, коим был «Фейрфакс мэгэзинс», продан в рабство злобному фараону Пэкеру, разорвал цепи и обрел землю обетованную благодаря Моисею-Нейлору, который подписал не предусмотренный Библией контракт между Моисеем и фараоном и возвратил многострадальный народ в Вавилон – при сохранении прежнего уровня оплаты труда. Разумеется, «Фейрфакс» не был раем, Пэкер – фараоном, а Нейлор – Моисеем, и его дети не последовали бы за ним назад.

Когда Нейлор пришел, чтобы встретится с бывшими сотрудниками, те молча прошли мимо него и направились в ближайший паб. Там произошло собрание, отличавшееся соответствующей месту эмоциональностью, и было принято решение, что они не продаются. В конце концов, они – рабочие, а не стулья.

Моего начальника Фила Сносвелла и меня пригласили на собрание уже после того, как решение было принято. Возбужденные своей собственной смелостью, люди пузырились дешевым пивом и энтузиазмом. Заместители почувствовали, что именно они, а не начальник, редактор или девушки с обнаженной грудью были фундаментом, на котором держался «Пикчер».

Мы согласились и дальше набирать журнал. Все поклялись друг другу во взаимной верности и преданности, однако всего через пару недель половина персонала перешла в АПО. Джерри Рейнольдс, первый заместитель редактора Оливер Робб и Лаклан Браун, который был лучшим из наших авторов, отказались принимать участие в работе над первым номером «Пикчер» в АПО.

Отступники поместили в «Сиднейском утреннем вестнике» рекламное объявление, в котором говорилось «Журнал «Пикчер» продан, сотрудники – нет! Позвоните по этому номеру, если вам требуется лучшая команда авторов в стране». Звонки были, но они ничего не дали.

Нейлор пришел к Рейнольдсу и завопил, тыча пальцем в статью о Таинственном Метателе Дерьма: «Посмотри, что ты сделал с моим журналом!» Но основная масса заместителей даже не хотела с ним разговаривать. Они так и не перешли в АПО. Никогда.

Нейлор сделал все возможное, чтобы выпустить первый номер «Пикчер» с участием только половины от необходимого числа сотрудников и с Тони Мерфи в роли редактора. Он чувствовал себя преданным своими журналистами, людьми, которым доверял. Возникшее волнение надолго определило беспокойную, нестабильную ситуацию на Парк-стрит.

Мы продолжали набирать «Пикчер» до тех пор, пока АПО не перешло на компьютерный набор, после чего наши контракты были расторгнуты и связь с журналом прервалась. Я даже не думал о нем до самого 1995 года, когда вдруг понял, что работаю на прежнем месте.

Работая наборщиком, я написал заметку для «Сиднейского утреннего вестника», и газета купила ее. Я не понимал, насколько это странно, что «Вестник» платит человеку без журналистского образования, но то же самое со мной случалось и в Великобритании.

Переезд в Сидней дался нелегко. Впервые в моей жизни на просьбу дать двадцать сигарет продавец вытащил двадцать пачек. Я не мог заставить себя называть большую кружку пива «скунер». Это звучало как шутка, как детский лепет, поэтому я всегда просто тыкал пальцем в бокал и говорил: «Мне один такой». Целый год в ответ на вопрос «Как дела?» я предоставлял собеседнику подробную информацию о своем самочувствии. Я никак не мог привыкнуть говорить «Увидимся!» людям, которых больше никогда не увижу. Прошло очень много времени, прежде чем я осмелился носить шорты на публике.

Я любил Австралию и ни на секунду не забывал, как мне повезло, что я оказался именно здесь, и как мало времени давала мне годичная трудовая виза. Мои приятели уже уехали – Гай обратно в Англию, Крис нашел невероятную работу бухгалтера на Соломоновых островах. Мало-помалу мы потеряли связь с туристами и завели знакомства с австралийцами и новозеландцами. Познакомиться с ними было несложно. Они все путешествовали самостоятельно, имели тайские палочки и курили гашиш, жили в сырых спальных районах на Глочестер-роуд и не интересовались, кто ты и откуда.

Мне хотелось узнать Австралию так же, как я знал Англию. Я читал книги, старые журналы и газеты, общался с незнакомцами в пабах. Есть ли в Австралии скинхеды? А хулиганы или панки? Есть ли здесь беспорядки после футбольных матчей? Отправляют ли солдат в Азию? Объявлялась ли здесь всеобщая мобилизация во время войны? Кто местные бандиты? А наемники? Где они выпивают и кончают свою жизнь? Я узнал о Святых, Недде Смите, Томе Домикане, «Малярах» и «Докерах», Сэлли Хакстеп, Го Уитхеме, Джефе Фенече, Клиффе Харди, полицейской коррупции и о Вьетнаме.

Я учился тому, что было необходимо для работы редактором мужского журнала.

Глава 3,

в которой я женюсь, работаю над журнальной почтой и смотрю порнуху

Австралийский «Плейбой» был местным вариантом американского журнала, основная задача которого заключалась в том, чтобы дать читателям возможность представить себя сексуально успешным щеголем, одетым в смокинг, пьющим мартини, курящим сигару и придерживающимся либеральных взглядов – в сочетании с удовольствием от мастурбации над фотографией шестнадцатилетней девушки, лежащей возле бассейна. Я читал об «Имении Плейбой» с его кроликами и минеральными источниками; это не имело никакого отношения к моей жизни, однако давало богатую пищу для фантазии.

Нам довелось набирать австралийское издание «Плейбоя» для издателя Мейсона Стюарта. Оба южноафриканца Джима и я устроили небольшую потасовку по поводу того, кому его читать. Хью Хефнер начал издавать «Плейбой» в США в 1953 году. Хефнер работал на издателя обычного глянцевого журнала, в котором публиковались стандартные по тем временам плакаты с девушками в бикини с приподнятой рукой и нудистами, играющими в волейбол на солнечном берегу. Он усмотрел перспективу для более откровенных изданий и купил права на серию фотографий обнаженной Мэрилин Монро, которые и появились на первых обложках его нового журнала, обеспечив ему потрясающие объемы продажи. Существуют Десять Непреложных Правил Издания Журналов, правило номер три гласит: «Обнаженные знаменитости продают журналы».

Фотографии отличались мягкими тонами и ярким вазелиновым вуайеризмом. Чтобы придать своему изданию и распущенному образу жизни легитимный статус, Хефнер оседлал сексуальную революцию. Он представил «Плейбой» как часть культуры либерального общества, чем, в частности, способствовал возникновению первой волны феминизма. Кроме этого, он печатал рассказы лучших писателей США: Трумэна Капоте, Джона Апдайка и Саула Белова, а также длинные-предлинные интервью с политиками, спортсменами и людьми искусства – от Мухаммеда Али до Мальколма Икс, от Джона Леннона до Фиделя Кастро, от Гора Видала до Теда Тернера. (Это дало возможность всем поклонникам журнала прибегнуть к столь популярному теперь оправданию своей к нему привязанности: «Я покупаю его только ради статей».)

АПО выпустило первое австралийское издание «Плейбоя» в 1979 году, но Керри Пэкер быстро охладел к этому проекту, и лицензию перекупил издатель Мейсон Стюарт. У него никогда не было денег на издание такого дорогого журнала, его компания соглашалась довольствоваться малым. Дело шло дешево, но сердито, американский материал скупался оптовыми партиями, а местный компонент постепенно обеднялся.

В США более откровенный «Пентхаус» втянул «Плейбой» в «войну причиндалов». По мере того как ноги малышек из «Пентхауса» раздвигались все шире, отставание от «Плейбоя» по объемам продаж становилось все менее значительным. «Плейбой» предпринял робкую попытку соответствовать степени гинекологической достоверности «Пентхауса», но быстро понял, что ввязывается во влагалищный Вьетнам – войну, которую не мог выиграть. Та же битва разворачивалась на полях Австралии, где самым мощным оружием «Пентхауса» стали малые половые губы его крошек, но и содержательная часть не отставала. Пошлая проза жизни низших слоев Австралии была лучшим из всего, чем располагал «Плейбой».

Из-за постепенного падения прибыли обложка журнала со временем скатилась по качеству печати до уровня цветного ксерокса, в результате чего некоторые из моделей выглядели как больные желтухой. Издание печаталось в дешевых типографиях Гонконга, где цвета подбирались людьми, которые никогда не видели обнаженную белую женщину и не понимали, что ее кожа должна быть розовой, а не белой. Однажды они попробовали добавить оранжевой краски.

В мире есть только две группы людей, которые берут «Плейбой» в руки только ради чтения, первые – это корректоры вроде меня, которые никогда не видят фотографий, вторые – слепые, читающие издание при помощи азбуки Брайля.

Дизайнерская компания, где я работал, хотела избавиться от своего подразделения наборщиков. Я чуял запах угрожавшей нам продажи, он сильно напоминал запах новых компьютеров «Макинтош», которые должны были совершить переворот в издательском деле. Компания регулярно соблазняла менеджеров открыть печатную мастерскую, а затем попробовала продать им все дело. Менеджеры увольнялись или спасались бегством. При новом руководстве оба южноафриканца Джима исчезли. Вскоре мне невероятно повезло: я получил распоряжение переквалифицироваться в наборщика. Печатать я не умел, но очень старался.

Мастерскую возглавил симпатичный мужик по имени Боб, который вернулся на родину из Англии. Он был вежливым, коммуникабельным начальником, с бородой, напоминающей лишайник, и кровью, сильно разбавленной пивом.

Основной объем работы выполнял коллектив из пяти персонажей, коими являлись Боб и его друзья – какой-то старик-китаец, молчаливый абориген, жирный ирландец и я. Мы проводили целые дни в поисках удачной шутки, истощая национальные запасы разливного пива и трубочного табака. В мои обязанности входило сопровождать всех их в паб в обеденное время и поздно вечером. Основная масса посетителей паба собиралась в три часа дня, когда заканчивалась смена у докеров и таксистов, к восьми вечера паб пустел.

Спустя год моя рабочая виза закончилась. Боб обещал отправить меня в Англию в служебную командировку как оператора «Эппл-Макинтош». Его (да и меня тоже) не смущало, что я понятия не имел, как эта машина работает. На решение финансовых вопросов должно было уйти три месяца, поэтому мы с Джо договорились провести свободное время на островах южной части Тихого океана.

Мы полетели на Соломоновы острова и провели там несколько дней в компании Криса. После этого отправились на Фиджи, Тонга и Самоа, затем вернулись на Фиджи, рассчитывая получить мою визу, но выяснилось, что прошение было отклонено.

И тогда Джо подарила мне Австралию во второй раз. Она родилась на базе Королевских ВВС Австралии в Квинсленде, ее семья переехала из Австралии на Мальту, когда Джо было шесть недель. Мы не знали, что это автоматически делает ее гражданкой Австралии, пока не прилетели туда и пограничник не спросил, почему она, гражданка Австралии, воспользовалась рабочей визой. Я также имел право получить австралийское гражданство, потому что проживал вместе с австралийской подданной в течение восьми лет, но на то, чтобы доказать это, потребовались бы месяцы. Я спросил сотрудницу австралийского посольства, что надо сделать, чтобы вернуться в Австралию как можно быстрее. Она ответила: «Женитесь».

Мы с Джо попросили ее быть нашим свидетелем на свадьбе.

Свадьба состоялась на эстраде для оркестра в парке. Сначала мы хотели устроить традиционную фиджийскую церемонию, во время которой жених носит рыбу, привязанную к голове, но остановили свой выбор на гавайском платье для Джо и на рубашке бола, юбке сулу и сандалиях для меня. День выдался чудесный, немного испортил церемонию только алкаш, спавший на нашей сцене. Он попал на некоторые свадебные фотографии.

Джо вернулась в Австралию к своей работе социального служащего. Я слонялся по Сува в ожидании новой визы с твердым намерением воспользоваться имевшимся у меня временем для того, чтобы стать лучше. Я бросил пить, стал бегать по утрам, ел только вегетарианскую пищу, ходил в спортзал и каждые выходные брал уроки вождения автомобиля. Когда мне было восемнадцать лет, дед выдал мне денег на курсы вождения. Я любил дорогу как утка квантовую физику и бросил эту затею после четырех занятий, а оставшиеся деньги потратил на пиво. Дед не обиделся, потому что у нас не было машины, он тоже не умел водить и тоже тратил все свои деньги на пиво.

Моим инструктором стал тощий, как рычаг переключения передач, фиджиец индийского происхождения по имени Малик. Каждое утро он подъезжал к гостинице на своей маленькой красной машине и гудел изо всех сил. Я залезал в автомобиль, поворачивал ключ в замке зажигания, и мотор глох.

– Почему ты не можешь нормально завестись? – сердито спрашивал Малик. – Почему ты все время глохнешь?

Его брови хмурились, он обращал свой взор к небу, очевидно ожидая божественного откровения, и в результате ежедневно приходил к одному и тому же выводу:

– Это потому, что ты идиот.

На тихих улицах столицы Фиджи я умудрялся совершать все ошибки начинающего водителя: рвал рычаг переключения передач, как будто хотел унести его с собой; терял контроль над рулем; припарковавшись, забывал поставить машину на ручник; когда нужно было сдать назад, ехал вперед.

– Почему у меня не получается? – спросил я у Малика.

– Просто ты глупый, – сказал он. – Попробуй еще раз.

Пока мы колесили по улицам, Малик постоянно болтал. Он спросил, как живется в Австралии и сколько я буду там зарабатывать. Когда я назвал сумму, он был потрясен: «И это при том, что ты такой дурак…»

После первых десяти уроков я мало-помалу освоился с машиной. Я по-прежнему глох, но уже мог плавно переключить передачу. За городом на широкой пустынной дороге, бегущей вокруг всего острова Вити-Леву, мне удавалось придерживаться относительно постоянного курса и довольно спокойно объезжать редкие встречные машины. На Фиджи не действовали правила парковки и был только один светофор. Мне было комфортно и приятно.

Малик отказывался признать мои успехи. Вместо этого он начал нападать на меня, при каждой ошибке стискивая мою ногу своими длинными костлявыми пальцами, и вопить: «Глупец! Идиот! Дурак!»

В день экзамена он отвез меня в экзаменационный центр – комплекс пыльных зданий за городом.

Экзаменатор сказал, что все европейцы, которые сдавали у него, всегда делали это успешно.

Я начал заводить машину и заглох. Попробовал снова, но мотор снова заглох. Я предпринял третью попытку, после чего машина судорожно дернулась вперед и выехала за ворота – прямо в толпу куриц, горделиво переходивших дорогу, что, как известно, является их неотъемлемым правом. Я резко повернул вправо, чтобы объехать куриц, и направил машину прямо на тротуар, где гуляли школьники. Экзаменатор перехватил руль и спас их невинные жизни. Я попробовал начать заново. Разогнавшись до двадцати километров в час, я попытался переключить передачу, машина издала звук, напоминавший хрип великана, прочищавшего глотку. Вторая попытка вызвала такой звук, как будто лев ел паровоз. Мой экзамен должен был продолжаться один час, в действительности же он окончился ровно через десять минут, когда стало ясно, что я не знаю, как переключить передачу. Только тогда я понял: в машине Малика было двойное управление и он постоянно мне помогал.

В фиджийском экзаменационном бланке было пятнадцать позиций. По каждой из них следовало отметить «неудовлетворительно», «удовлетворительно» или «хорошо». Мне поставили «неудовлетворительно» по шести пунктам (в том числе за поворот, управление автомобилем, торможение и переключение передач) и только одно «хорошо» – в графе «погодные условия».

Я сказал экзаменатору, что права мне нужны для того, чтобы начать новую жизнь в Австралии.

– Так вы не будете водить машину на Фиджи? – спросил он. – Надо было сразу сказать мне об этом. Приходите завтра, и все будет в порядке.

Но я вернулся в Австралию женатым и без водительского удостоверения. Боб снова взял меня на работу наборщиком, но через несколько недель сократил. Я бросил пить в обеденное время и вместо этого начал посещать спортивный зал, поэтому от меня больше не было никакого толку. Я с радостью вернулся бы к работе корректора, если бы мне разрешили – в конце концов, за всю жизнь у меня была только одна нормальная профессия, и я пока не овладел другой.

Без особой надежды я разослал резюме во все газеты. Мое сфабрикованное досье выглядело недостоверно и фальшиво. Я боялся, что нам придется вернуться в Англию: мы основательно потратились на юге Тихого океана, в запасе оставалась только пара месяцев.

В 1992 году я поступил на должность помощника редактора в журнал «Пипл», который считал совершенно непристойным изданием. Дэвид Нейлор, во время собеседования сказал, что у меня недостаточно опыта работы, но предложил взять на испытательный период в «Пикчер». Я отказался. Я был готов пить собственную мочу, чтобы остаться в Австралии (ведь пил же «Фостерз» – а это не многим приятнее), но скорее стал бы безработным, чем порнографистом.

Шесть недель я проработал упаковщиком книг, потом проводил телефонные опросы, пока не нашел работу в небольшом издательстве «ПОЛ», которое выпускало «Австралийский путь» – бортовой журнал «Австралийских авиалиний». Вместо собеседования всем претендентам раздали тест на знание редакторского дела. Я помнил систему корректорских исправлений, не пропускал опечатки и всегда мог втиснуть каламбур в заголовок. Я был вторым, но журналист, который меня опередил, уволился через несколько дней, и его место автоматически перешло ко мне.

Женщина, которую я замещал, была помощником главного редактора. Главный редактор хотел, чтобы я отбросил слово «главный», но я вцепился в него, как бродяга в бочку пива. Приходилось работать на журналы «Австралийский путь», «Меридиан» (журнал «Мидланд-Банка», выходивший четыре раза в год) и, наконец, на «Директор компаний», название которого говорило само за себя. В «ПОЛ» за мной сразу закрепилась слава веселого, беззаботного и изобретательного парня. Все сотрудники были одной большой компанией, и все вместе пили в «Пчендарри», где аборигены отоваривались пивом на всю неделю, а в задней комнате играли самодеятельные группы. Я скучаю по этому пабу. Он по-прежнему работает, но паб – это прежде всего люди, а они все пропали.

Я очень много учился, хотя и старался не выглядеть слишком усердным ботаником. Редактор Мэгги Олбек – красивая женщина лет пятидесяти – разрешила мне написать пробную статью для «Австралийского пути». Я был невероятно рад, что наконец-то мог работать журналистом, делать то, о чем всегда мечтал – выбирать нужные слова и ставить их на нужное место.

Ко мне приехал брат. Мы собирались отправиться на Большой Барьерный риф и понырять с аквалангом, но у меня случился приступ астмы и пришлось нырять с обычной трубкой. Целью поездки был малоизвестный Навозный риф, расположенный за Большим Барьерным.

Брат был счастлив. Он ходил в школу дайвинга в Англии, на Северном море, а это напоминает ныряние в ледяную ванну с черным ведром на голове. Он никогда не видел под водой ничего, кроме собственной руки. Подводные сады Навозного рифа для него были роскошными коралловыми джунглями.

К нам присоединились американский рыбак, несколько молодых финнов и пара женщин в возрасте около двадцати лет. Капитан выглядел как заправский моряк: красная, как у креветки, кожа, фуражка, скрывающая от солнечных лучей прищуренные рыбьи глаза. На завтрак у него всегда было пиво. Стены его каюты сплошь покрывали фотографии обнаженных женщин, захваченных врасплох на палубе его посудины во время предыдущих плаваний. Инструктор по плаванью глядел на всех нас как несомненный психопат или, по меньшей мере, как человек, относящийся к себе крайне серьезно. Он провожал пары ныряльщиков под воду, я остался на палубе.

Капитан попробовал в шутку порыбачить и немедленно вытянул марлиня размером с небольшого ребенка. С радостными воплями он втащил рыбу на палубу и закричал юнге:

– Принести девственницу в жертву! Попробуй ее! Убей ее!

Тогда до меня дошло, что он был совершенно пьян и безумен.

Марлинь бился о палубу и дышал как астматик, пока юнга не забил его до смерти клюшкой для гольфа. Потоки крови хлынули за борт.

Мой брат, Джо и все остальные всплыли, переполненные скучными историями об удивительных красотах не очень-то удивительных глубин океана: в Коралловом море, вопреки его названию, не было кораллов. Мы подняли якорь и отправились к месту следующей стоянки. Стало темнеть. С марлиня содрали сначала шкуру, а затем и мясо, которое было тут же обжарено на огне, и мы все уселись, чтобы насладиться замечательным рыбным ужином. Все, кроме капитана, у которого на ужин было пиво. Кто-то пошел за двумя девушками, но их скамейка оказалась пустой.

Их не было на палубе. Их не было в душе, в туалете. Их не было на катере. Вскоре все поняли ужасную истину: мы оставили их в открытом море четыре часа назад. Если называть вещи своими именами – мы их утопили.

Инструктор по дайвингу немедленно перевоплотился в инструктора по изворотливости и попытался защититься при помощи весьма непоследовательной лжи. Он клялся:

– Я не видел, как они входили в воду. Они нырнули, не предупредив меня.

Этот тип ничем не хотел помочь в поисках девушек. Вместо этого он забился в каюту и истерично повторял, постоянно меняя, свое алиби:

– Я ничего не видел… Я видел, как они вернулись на борт… Наверно, они потом снова нырнули.

Капитан запросил по радио поисковый самолет. Но, как оказалось, они не вылетают по ночам, потому что в темноте на море ничего не видно. Кто-то потребовал вернуться обратно тем же путем. Капитан предположил, что теперь девушки уже должны были далеко отплыть (он хотел сказать, что не представлял, как можно найти тот же путь в потемках). Как только он заявил это, американский рыбак немедленно взял дело в свои руки. Он быстро сверился с картой и объяснил, что нам нужно поменять курс, чтобы покрыть максимальное расстояние – так будет больше шансов найти людей. Эта идея никогда не пришла бы в голову капитану. Казалось, он не мог понять, что именно ему предложили сделать.

Было уже совсем темно. Двигатель катера издавал грохот, который неминуемо заглушил бы крики о помощи, поэтому нам приходилось время от времени выключать его и вслушиваться в темноту. Финны звали девушек по именам. Вода становилась все холоднее, с каждым часом шансы найти их живыми уменьшались. Американский рыбак полностью распоряжался всем происходящим на катере, он отдавал приказы капитану, игнорировал инструктора и тщательным образом изучал карту, пока не удостоверился, что мы достигли того самого места, где недавно ныряли.

Финны сообщили, что слышат отдаленный свист.

Все поспешили на нос катера, крича: «Вы где?»

В ответ донесся слабый отголосок, но казалось, что это просто эхо, а свист был эхом работавшего двигателя. Однако свист продолжался и после того, как двигатель заглушили. Мы направились в сторону, откуда доносились звуки. Голоса стали громче.

При помощи прожектора нам наконец удалось найти в воде двух женщин, позабытых в безбрежном море, обнимавшихся, как влюбленные в час расставания. Поразительно, что мы смогли отыскать их после того, как они дрейфовали в открытом море в течение семи часов. Девушки находились в сорока метрах от рифа, от неминуемой гибели их спасло только то, что пассажир нашего катера знал о море больше, чем капитан.

На палубе парочка говорила не слишком много. Каждая из них уже успела рассказать другой историю всей своей жизни, поведать все самые сокровенные тайны. Поняв, что их забыли, девушки надули спасательные жилеты и сбросили груз для ныряния. Инструктор сделал им выговор, практически угрожал подать на них в суд. Они сказали, что хотели бы продолжить занятия и что надежда не оставляла их ни на миг.

Мой брат все еще работал в том же фотомагазине, куда он устроился сразу же после школы. На поездку в Австралию он копил три недели. После возвращения в Англию, он был уволен.

В «ПОЛ», я познакомился с Ди. Она была старше меня, но благодаря магическим чарам выглядела на двадцать лет. У Ди были рыжие волосы, и я влюбился. Мы стали любовниками, и вся моя жизнь превратилась в непрерывную неприкрытую, вопиющую ложь. Я хотел покинуть Джо и жить с Ди, но не мог бросить жену. Именно благодаря Джо я оставался в Австралии. Мне всегда казалось, что я жил за ее счет, даже когда уже сам зарабатывал, а доход от продажи дома был полностью растрачен.

Я был социалистом, потому что верил в справедливость. Мне казалось, что рабочие должны получать честную долю произведенных ими благ. Я думал, что белые не должны мешать жить неграм. Я полагал, что школы, больницы и университеты должны работать на основе честных принципов, чтобы никто не мог купить себе преимущество. Я был уверен, что людям следует относиться друг к другу с добротой и пониманием, потому что единственный урок всей нашей жизни, единственное назидание искусства – это всеобщее равенство. Я думал, что бросить Джо было бы неправильно, что это было бы нечестно.

Впервые за последние четыре года мы с Джо планировали съездить в Великобританию и жили только на половину зарабатываемых денег, а остальное откладывали на поездку домой. Мы планировали полететь туда через Китай, Корею, Японию, Канаду, США и всю Европу.

Я не мог сообщить Джо, что ей придется ехать одной. Я пообещал Ди, что скажу жене все, что должен сказать, а затем вернусь в Австралию. Ди ответила, что будет ждать ровно один год. Не знаю, верил ли хотя бы один из нас в эти слова.

Я позвонил Ди из Бангкока спустя два с половиной месяца, после путешествия по Вьетнаму, Камбодже и Лаосу. Она сказала, что старается не ненавидеть меня, но еще очень не скоро захочет увидеться со мною. Она освобождала меня от обязательств и не чувствовала себя связанной своими собственными. За десять недель, прошедших с момента моего отъезда, ее карьера пошла в гору, она нашла работу журналиста, а потом еще одну – редактора журнала. И она не собиралась тратить свою жизнь впустую, страдая в одиночестве и ожидая человека, который находится где-то на другом конце света со

своей женой.

Она не желала становиться святой мученицей и попрощалась. Моя душа стонала.

Я твердо решил никогда не рассказывать Джо о случившемся, чтобы не сделать ей больно, но не утерпел и выложил все, когда мы сидели в кафе на Хао-Сан-роуд. Джо рассмеялась, потому что она не могла поверить в то, что слышала, а затем мы орали, орали и орали. Я понятия не имел, что мне (или нам) теперь делать. Мы решили продолжить путешествие и полетели в Канаду, но не смогли прекратить орать друг на друга, не смогли бросить курить. Мне было необходимо повидаться с Ди и сообщить ей, что я не тот, кем она меня считала. Никто со мной так не разговаривал – как будто я пустое место – по крайней мере, со школьных времен.

Я верил в справедливость, верил, что если ты наполняешь мир болью, то она множится внутри каждого, кто с ней соприкасается. Когда отец бьет сына, сын бьет всех, кто меньше него. Если сын повернется против отца, отдаст то, что получил сам, и заберет то, чего лишился, то порочный круг замкнется, и все будет кончено. Я верил, что месть – долг, что каждый, кого ударили, должен ударить в ответ с удвоенной силой, в противном случае череда обид будет продолжаться вечно. Ди хотела сделать мне больно, я никак не мог отбросить эту идею. Я любил ее, но она первой стала нападать, мне хотелось убить ее.

По дороге в Ванкувер, прекрасный, дружелюбный Ванкувер, где я разбил сердце Джо и полностью переродился, мне встретились скинхеды в одежде защитного цвета и высоких ботинках «Доктор Мартине». Я хотел налететь на них, пинаясь и толкаясь, заставить их ударить меня, запинать меня до смерти, вышибить из меня дух.

Я не мог смириться с тем, что был собой. Мой мозг постоянно покрывала испарина. Я чувствовал, как он наливается пузырями и они лопаются. Сердце словно сдавила чья-то невидимая рука, в горле был кулак, а в желудке – огромная опухоль. Я зациклился на своей боли. Мы перекусили в придорожном кафе, Джо стошнило. Спустя неделю мы расстались, расстались так же, как мои родители: без криков, мордобоя, злобы, только с невыносимой болью. Я сел на самолет до Сиднея, не зная, как долго пробуду в Австралии – выходные или всю оставшуюся жизнь.

Крис встретил меня в аэропорту. Мне нужно было излить душу, но он уехал на выходные с девушкой, с которой познакомился в пабе, и оставил меня одного в своей квартире. У меня было с собой несколько пачек сигарет из беспошлинного магазина, я курил сигареты одну за другой, одну за другой, одну за другой, дышал никотином, как кислородом. Сперва Ди отказалась разговаривать со мной, но потом назначила мне встречу в «Розе и Короне» на Гленмур-роуд. Она сказала, что я ей неинтересен, что все кончено, она не хочет меня знать.

Я вернулся в квартиру Криса. Позвонила Джо, я сказал, что лечу в Канаду, но тогда были выходные, у меня не было кредитной карточки, и я не мог купить билет до понедельника. Она ответила: «Дорогой, я так счастлива».

Я не ложился всю ночь, курил, пил, звонил друзьям в Англию и исповедовался каждому из них. Наверно, они перестали меня уважать. На следующее утро после пивного завтрака я отправился выпить с одной знакомой. Она выслушала мою историю с любовью и терпением, успокоила меня, а затем сказала, что ей нужно домой, потому что она чувствует себя не очень хорошо – вчера ей сделали аборт.

На автоответчике меня ждало сообщение от Ди. Она говорила, что передумала и что, пожалуй, между нами еще возможны какие-нибудь отношения. Опустившись на колени, я прослушивал сообщение снова и снова.

Ди пришла ко мне, и я остался с ней. Спустя пару недель мы съехались и стали жить вместе в квартире на Шальмерс-стрит в Редферне. Я так и не перезвонил Джо. Никогда.

Она сказала «Дорогой, я так счастлива» – я не мог сообщить ей, что не приеду в Ванкувер.

Я задушил что-то внутри себя. Иногда, когда я сплю один, то просыпаюсь от ощущения, как будто чьи-то пальцы сдавливают мое горло.

Следующие три года каждое утро я просыпался с мыслью о самоубийстве, мое сердце буквально разрывалось. Обычные приспособления – пожарный выход, душевая кабинка – манили меня соблазном суицида. Я останавливался посреди улицы, вставлял себе пальцы в рот и нажимал воображаемый курок.

Я не мог поверить в то, что сотворил собственными руками: я бросил жену, которая никогда не приносила мне ничего кроме радости, и стал жить с Ди, которая, казалось, ненавидела меня.

Джо сказала: «Ты был светом в моей жизни, но теперь этот свет погас», и я рыдал без остановки, потому что жил с ней с девятнадцати лет, мы знали друг друга, как облупленные, делились всем, что имели, при этом большую часть из того, что мы имели, приобрела она. Джо была прекрасным, добрым, понимающим, доверчивым человеком, а я трахался за ее спиной и бросил ее в чужой стране.

Я не знал, кем я был.

В первую ночь, которую я провел вместе с Ди, мы смотрели телевизор. Я никогда не смотрел телевизор, но Ди хотела, чтобы ее мужчина делал это, и мы слушали писательницу-феминистку Андре Дворкин, которая вела передачу под названием «Против порнографии». Главная мысль Дворкин была в том, что порнография является формой насилия, что она разрушает души мужчин и жизни женщин. Она рассказала о бывшей модели, которая сперва занималась сексом с мужчинами и женщинами, а затем – с собаками и змеями. Потом она родила ребенка и использовала его на съемках порнографического фильма, а затем изнасиловала своего ребенка змеей.

Когда этой ночью я лежал в одной постели с Ди, до меня дошло, кем я был: тем самым человеком, который будет заниматься порнографией.

До этого момента я ничего не знал о порнографии и даже не подозревал, для чего она нужна. В юности я собрал небольшую коллекцию ворованных журналов: номер «Хастлер», номер «Свиш» и журнал под названием «Проуб», который у меня украли на перемене.

На стене моей спальни посреди черно-белых плакатов «Клэш» и «Дэмд» и некролога Сида Вишеса висела фотография порнокоролевы Дороти Страттен, которая скончалась на бандажной машине. На ее плакат я приклеил слово «умерла», которое вырезал из газеты. Я не знал, что такое бандажная машина (и не знаю до сих пор) и как она может убить кого-нибудь, но мне нравился плакат – казалось, что он был «панковым» (такие же картинки были на стенах у героев телевизионной версии альбома «Шэм-69» «Зэтс лайф», а в фильме «Грубиян» Рэй Гранж работал в секс-шопе).

В детстве я каждое лето возвращался на неделю к своему отцу в Лидс. Оставаясь дома один, когда он и его вторая жена уходили на прогулку, я немедленно бежал в их спальню, раскрывал все шкафы и комоды, залезал на антресоли, отодвигал чемодан, доставал припрятанные там журналы – «Вибрация» и «Личная жизнь» – и несся с ними в свою комнату.

Я ничего такого не делал. Я читал рассказы и таращился на картинки, стараясь понять, кто же такие эти женщины. Я решил, что эти журналы использовались в качестве стимулятора перед сексом, для усиления эрекции перед свиданием с настоящей женщиной. Когда в школе ребята шутили о слипавшихся в их журналах страницах, я не понимал, что они имеют в виду.

Когда мне было пятнадцать, я украдкой бегал в видеосалон, где крутили порнуху. Там никогда не показывали пары, занимающиеся любовью, а лишь изредка – обнаженное женское тело крупным планом. Это окончательно убедило меня в том, что секс – вымысел.

Австралийская версия «Пентхауса» печаталась в издательстве «Горвиц-Грэхэм», находившемся на северном побережье Сиднея. Главный офис был расположен в настоящем пентхаусе. Работая в «ПОЛ», я написал для редактора Фила Абрахама рассказ про боксеров. После возвращения из Канады у меня не было работы, и я решил пойти к нему и попробовать устроиться внештатным автором.

Фил был проницательным, талантливым редактором, ценившим качественную литературу, а это редкость в наши дни, особенно среди редакторов порнографических журналов. Еще он слыл завзятым любителем борзых и, по-моему, единственным человеком в Австралии, которого интересовали одновременно секс и собачьи бега. Абрахам предложил мне поработать помощником редактора в «Пентхаусе». Дело было в том, что он только что неожиданно потерял одну из своих помощниц, которая узнала, что ей платят меньше, чем другим сотрудникам, и бросила редактору в лицо содержимое своего ящика для входящих бумаг. Я немедленно занял ее кресло, мысленно приписав к эпитетам «врун» и «ублюдок», которые должны были следовать за моим именем, еще и «порнографист».

Я сидел между штатным автором Марком и заместителем редактора Тодом, который позднее стал редактором «Менз хелс». На лице у Марка красовался живописный фингал – результат его недавней связи с бывшей девушкой другого журналиста. Их связь оборвалась, когда Марка разбудил ковбойский сапог этого самого журналиста, топающий по его лицу. Он сказал, что нагишом гонялся за обладателем сапог по всей комнате и дал ему сдачи. Тод не так давно демобилизовался, а перед этим пробовал устроиться в парашютно-десантные части особого назначения. Я думал, что мне тоже стоит попробовать вступить в их стройные ряды, там, по крайней мере, мне было гарантировано постоянное насилие. Я жаждал саморазрушения.

Я непрерывно курил, Тод не отставал от меня, а Марк смолил, как паровоз. У каждого из нас были свои пепельницы, в которых дымились горки бычков, напоминавших дохлые личинки. За обедом мы всегда пили пиво, это помогало мне справиться с эмоциональной опустошенностью. Я постоянно тараторил о Ди, они отвечали последними слухами и обсуждали личность Фила. Мои новые приятели были умны, следовало ожидать, что они смогут писать драматичные, живые, захватывающие статьи, которые потом окажутся на страницах журнала в окружении фотографий мастурбирующих обнаженных моделей, которые будут отвлекать внимание читателей.

Работа помощника редактора в «Пентхаусе» была не такой простой, как может показаться на первый взгляд. Как правильно пишется слово «минет» – с мягким знаком или без? А может быть – «меньет»? Когда у мужчины происходит семяизвержение, что, собственно, извергается – семя или сперма? Если семя, то почему из него ничего не вырастает? И почему в то время, как все прогрессивные журналы к 1966 году перешли на метрическую систему, размер полового члена до сих пор принято выражать в дюймах? Логично было бы предположить, что мужчинам будет приятнее измерять свой член в сантиметрах – так он будет казаться длиннее. В официальном «Справочнике по литературному языку», изданном Австралийским государственным издательством, на эти вопросы давались крайне ограниченные, пуританские ответы.

«Минеты» и «семя» появлялись чаще всего в письмах читателей, которые печатались во всех штатах, кроме Квинсленда. Авторы этих посланий, судя по всему, очень внимательно слушали своих учителей по английскому языку, которые не рекомендовали использовать одно и то же слово дважды в одном предложении.

В моем любимом письме, которое пришло от «Имя и адрес не указаны», женские половые органы сначала определялись как «киска», а далее – как «райские кущи», «плотная дырочка», «ноющий свод», «плачущая щелочка», «мохнатка», «святая святых», «осиное гнездо», «кратер Оргазма» и «хлюпалка» – все это в тексте из пятисот слов. Свой половой член адресант называл «ракетой», «зубилом», «свинцовой флейтой» («она отыграла свою последнюю ноту», когда он кончил) и «брючной змеей». Но настоящий звездный час нашего автора наступил, когда его подружка занималась любовью с его приятелем в то время, когда он трахал женщину приятеля: «Их языки переплетались и обвивались друг вокруг друга, словно испанские танцоры, под аккомпанемент моих яичек, словно кастаньеты, отстукивавших причудливый ритм о попку Тиффани».

Почти все письма читателей были написаны в надежде получить ежегодный приз в тысячу долларов. Но не только обязанность читать эти откровения отличала сотрудников «Пентхауса» от прочих журналистов: от нас требовали писать «данные модели».

Модель месяца обязательно была австралийкой. Фотографии скупали со всего света, и делом сотрудников журнала было придумать девушке биографию. Дома она могла быть Соней из Санкт-Петербурга, любительницей Солженицына и селедки, в США ее назвали бы Сэнди из Сиэтла, и она обожала бы слалом и жареное мясо, в Великобритании она проходила бы как Сара из Скиптона, не мыслящая свою жизнь без сосисок и веселых вечеринок, но в Австралии она становилась Сэми из Серферз и любила море, песок и местное пиво «Столис».

Авторы видели фотографии только тогда, когда приходилось писать «данные модели». Мы шли в смотровую, брали лупу и внимательнейшим образом изучали слайды, как будто верили, что разглядывание малых половых губ этой девушки таит в себе ключ к загадкам ее воображаемого внутреннего мира. Автор мог такого напридумывать, особенно если дело касалось происхождения брюнеток, которые в мгновение ока становились полумаврикийками, полулитовками и переселялись в Ясс или на четверть непалками, на четверть словенками, на четверть лаосками, но при этом каким-то чудом оказывались рожденными в Графтоне. Мы щедро раздавали нашим моделям научные звания, среди них часто встречались бакалавры гуманитарных или технических наук, магистры и даже кандидаты наук. Девушки становились все экзотичнее и образованнее, пока Фил не заставил нас опубликовать опровержение, в котором обещалось, что обнаженным моделям больше не будут присваиваться ученые степени.

В «Пентхаусе» печатали краткие забавные рецензии на фильмы, которые отличались от рецензий в других журналах, где критики смотрели только порнуху. Я не видел ни одного порнографического фильма и был уверен, что их существование – урбанистический миф. Наш обозреватель одолжил мне кассету под названием «Туристы-2», от которой я наивно ожидал истории о жизни туристов, но неправдоподобный сюжет развивался вокруг какого-то спортивного центра под открытым небом. Главные роли исполняли белый парень, негр и женщина, с которой они одновременно занимались любовью. Я был поражен тем, что люди могут записывать такие штуки на пленку. Не могу объяснить, как я дожил до своих лет, не зная, что это происходит сплошь и рядом. А еще через год я впервые распознал гомосексуалиста.

Наш видеообозреватель был фанатичным поклонником порнографии. Мысль о том, что он будет смотреть по шесть новых порнографических фильмов в месяц и получать за это деньги, поначалу приводила его в восторг. Но со временем бедняга обнаружил, что фильмы все меньше и меньше возбуждают в нем интерес. Спустя пару лет работа стала для него настоящей пыткой, на которую он был согласен только за деньги, необходимые для оплаты жилья. Парень возненавидел образ, который создавал «Пент-хаус» – от вычурных писем читателей до глянцевых снимков. Он чувствовал себя обманутым и журналом, и людьми, которые его покупали, и хотел взять каждого из них за плечи, потрясти и закричать: «Неужели вы не видите, что жизнь не такая? Почему вы все хотите поверить, что однажды и вам выпадет счастье перепихнуться с этой шведской стюардессой? Ни хрена вам не обломится! И вам никогда не удастся трахнуть этих девок с силиконовыми сиськами. Даже если вы встретите одну из них, то она окажется не той отретушированной красоткой, какой вы лицезрели ее в журнале, а кривозубой прыщавой стриптизершей с сорок вторым размером ноги!» Этот парень относился к своей работе очень серьезно.

Когда в офисе было нечего делать, Фил советовал просматривать старые номера в поисках свежих идей. На складе была целая полка старых, перевязанных бечевкой экземпляров журнала. Я занялся изучением порнографии семидесятых и восьмидесятых годов. Это был особый сорт вуайеризма – осознавать, что сейчас тела моделей основательно поистрепались, а грудь обвисла. Мне было немного тревожно. В семидесятые лобковые волосы были блестящими и густыми, как тропический лес. В конце концов, именно это и привлекало читателей – темный треугольник внизу. В восьмидесятые тропический лес постепенно редел, пока не превратился в узкую полоску, которая напоминала о том, что когда-то на этом месте росли настоящие джунгли. К началу девяностых исчезла и она – тайна испарилась.

Меня беспокоила то, что с волосами на моей голове происходила подобная эволюция, и если последние остатки лобковых волос исчезнут к концу столетия, то и мою шевелюру постигнет та же участь. Наверное, это было моей расплатой за выбор профессии.

Лицензия «Пентхауса» не позволяла ему широко использовать американский материал, поэтому Горвицу приходилось прибегать к услугам местных авторов и моделей. Статьи были грубоватыми и смешными – именно такими, каким я хотел видеть себя. Раньше журнал печатал интересные рассказы. Это отличало его от «Плейбоя» и от того «Пентхауса», куда пришел я. Старый «Пентхаус» был местным изданием и мог освещать местные события по мере их появления. Он писал об австралийских бандах – «Малярах» и «Докерах» (в свое время эти истории послужили причиной создания королевской комиссии

[2]

).

В журнале появлялись пикантные статьи ныне покойной Сэлли-Энн Хакстеп, роскошной проститутки, писавшей о том, как весело ей жилось в церковном приходе Калгурли, как она работала в Кингз-Кросс или как нанимала мужчину из службы сопровождения. («Он прошептал: «Ты такая классная. В следующий раз, когда ты захочешь нанять меня, я сделаю все бесплатно». В этот момент я думала только о том, что в следующий раз он должен будет заплатить мне сам».)

За год до моего прихода Фил напечатал серию рассказов Тода о том, как тот пытался поступить в десантные войска. Это была настоящая история для мужского журнала с описанием изнурительных тренировок, тягот службы в элитном полку, проверенной дружбой и крушением всех надежд в мире без женщин. Еще пару лет каждый мужчина, с которым я разговаривал, признавался, что читал эти рассказы.

Мне приходилось много работать – половина писем читателей о сексе под водой была написана лично мной – но я мог думать только о Джо и Ди и о том, как все исправить. Фил дал мне на редактуру коротенький рассказ, написанный второсортным австралийским автором. Рассказ был сумбурный и непонятный, я потратил два дня, но он ничуть не улучшился. Тогда я сказал Филу, что мне проще написать новый рассказ. Фил пообещал опубликовать его. В глубине души он мечтал соединить разверстые влагалища с творениями новых австралийских Кэпотов, Апдайков и Беловых, которых просто не существовало. В эти же выходные я написал рассказ, который назывался «Пес». В нем рассказывалось о бандите, только что вышедшем из тюрьмы. Фил заплатил тысячу долларов, что до сих пор является абсолютным рекордом для моих коротких рассказов. «Пес» был написан от первого лица, поэтому еще несколько лет Тод и Марк называли меня Псом, о чем следует помнить всем, кто захочет назвать свой рассказ, например, «Член».

«Пентхаус» Фила был качественным, почти корпоративным продуктом. Для семьи Горвиц я заработал несколько пентхаусов, потому что их журнал регулярно удовлетворял всех мастурбаторов. Полная версия журнала продавалась в любом газетном киоске, в ней печатались фотографии обнаженных женщин спереди. «Пентхаус уайт лейбл» – журнал первой категории, выпускавшийся ограниченным тиражом, предлагал изображения женщин с раздвинутыми ногами и мужчин с эрекцией. «Пентхаус блэк лейбл» распространялся только по подписке. Там можно было встретить полное изображение полового акта, что удовлетворяло любые сексуальные фантазии. Для свободной продажи в Квинсленде выпускалась особая, облегченная версия журнала, где фигурировали модели только с обнаженной грудью, в результате чего в Квинсленде было больше всего подписчиков «Пентхаус блэк лейбл». Для Новой Зеландии выпускались два отдельных издания.

Отдельно выходили сборники «Пентхаус. Лучшее» и «Пентхаус. Девушки» и целая куча карманных изданий писем читателей. В начале девяностых на полках магазинов можно было одновременно найти два десятка различных изданий журнала, включая американскую версию и ее приложения.

Постепенно Фил увеличил число обнаженных девушек с трех до шести, дополнительные снимки шли из Европы и Соединенных Штатов. В то время как «Плейбой» смаковал застенчивые соски знаменитостей, читатели продвинутого издания «Пентхаус» имели возможность внимательно изучать малые половые губы.

Журнал опережал свое время. Еще в 1992 году его сотрудники выбрали самую сексуальную женщину Австралии – это было за два года до появления «Эф-эйч-эм» в Великобритании и за пять лет до его клонирования в Австралии. Во всем остальном «Пентхаус» был таким же старомодным, как журнал «Рыбачьте с нами». Когда публиковался сатирический рассказ, над ним обязательно было написано заглавными буквами «ЮМОР». Притом что в мужских журналах юмор должен был сочиться отовсюду, редакторские статьи в «Пентхаусе» получались такими же нудными и неактуальными, как и в «Плейбое». Их можно было бы обозначить как «Серьезное» или «Для папы».

Пару изматывающих, жарких недель я работал одновременно на «Пентхаус» и «Австралийский женский форум» («АЖФ») – по три дня там и там. «АЖФ» был порнографическим журналом для женщин – эдакий «Космополитен» без штанов и с рукой между ног. Журнал принадлежал «Пентхаусу» и создавался в соседнем издательстве, его редактором была бывшая наша сотрудница Коррин Маккей.

«АЖФ» содержал несколько страниц «Плохого, хорошего и смешного» – писем читателей, в которых они рассказывали о своих сексуальных успехах. Письма в этом разделе были позабористей, чем в «Пентхаусе», благодаря особому вниманию к радостным и банальным деталям все они выглядели особенно реалистично. Несмотря на то что авторам обещали пятьдесят долларов за каждое послание, мало кто из них получал эти деньги. В номере, над которым мне довелось работать, было письмо от женщины среднего возраста, которой звонили по ночам ее женатые знакомые и предлагали заняться сексом с огурцом и другими овощами, еще одно – от женщины, которая признавалась, что занимается мастурбацией, и третье – от женщины, нашедшей себе любовника с маленьким членом, от которого невозможно было добиться эрекции.

«АЖФ» приходилось держать ухо востро, чтобы не заработать неприятности из-за фотографий на развороте («Самые горячие австралийцы»). Было запрещено изображать половой член, приподнятый выше сорока пяти градусов, что считалось указанием на половое возбуждение и привело бы к неминуемому заточению журнала в непрозрачный полиэтиленовый пакет.

Мне все больше нравилось работать в «АЖФ», а от «Пентхауса» постоянно тошнило. Обсудить это было не с кем. Все мои знакомые работали на порноиндустрию, все политические приятели вернулись обратно в Великобританию, поэтому я набрался смелости и проконсультировался с певцом-социалистом Элистером Халлетом, бывшим солистом местной версии «Погус» – группы «Буйный Джек». Воскресными вечерами он выступал со своими революционными балладами в «Ньютоне». Иногда я ходил туда, садился у бара и тонул в социализме и табачном дыму. С Халлетом я связался через его звукозаписывающую компанию, они же помогли мне организовать интервью. Элистер был рад поговорить с корреспондентом «Пентхауса» – средства массовой информации не баловали его своим вниманием. Если честно, ему редко удавалось заинтересовать хотя бы дюжину пьяных посетителей.

Перед нашей встречей я бегал по Редферн-парку и обронил ключи от дома, потом долго искал их в траве, но это было то же самое, что искать ключи в траве. На интервью я примчался, высунув язык, и больше походил на потного наркомана, чем на журналиста. Щедрый и доверчивый Халлет одолжил мне свои брюки и рубашку с длинным рукавом и выслушал вполуха мои дежурные фразы об авторитете «Пентхауса». Он не понял, почему я назвал его носителем духовного начала мирового рабочего класса. По интонациям песен я понял, что он может быть членом австралийского варианта Социалистической рабочей партии. Оказалось, что это было не совсем так – он просто пел «Интернационал» в пабе по выходным.

Наконец Халлет выдал мне свое заключение. По его мнению, в порнографическом журнале можно работать, только если ты сам не снимаешь обнаженных женщин. Я был готов к такому повороту и сказал, что придумываю подписи к фотографиям. Ничто из того, что я говорил, не заставило Элистера Халлета проклясть меня или потребовать свои штаны назад. Я не знал, как относиться к этому: радоваться, что я не совершил смертного греха, или огорчаться оттого, что не смог унизить себя в достаточной степени. Я не понимал, что делаю.

Глава 4,

в которой рассказывается о том, как меня каждый день в течение года бьют по морде

Моя работа в «Пентхаусе» изначально должна была стать испытательным сроком перед вступлением в должность выпускающего редактора, но Фил отдал это место Дэвиду Шмидту. Может быть, так случилось потому, что я был откровенно не в себе, но как бы то ни было, он сказал, чтобы я не пропадал и поддерживал с ним связь. С 1993 по 1994 год я вел раздел под названием «Потасовка», а с 1994 по 1997 год был «приглашенным редактором». Моя должность подразумевала, что мне следовало скорее заниматься приглашениями, чем редактурой. Я писал статьи для крутых парней и сочинял максимально плоские шутки.

Я курил с пятнадцати лет и пил, сколько себя помню, прогуливал уроки физкультуры в школе, и единственными физическими упражнениями, которые я выполнял регулярно, были воровство из магазина и последующее бегство. Я никогда не играл в спортивные игры, а в тридцать лет решил стать профессиональным боксером.

Боксом я заинтересовался с того момента, когда в 1974 году увидел по телевизору бой Мухаммеда Али против Джорджа Формана. На меня произвела огромное впечатление впервые использованная им тактика «дурак на канате» – Али поднимал кулаки перед лицом, отклонялся на канаты и так принимал все удары Формана. С того самого момента моим излюбленным спортивным упражнением стал прием ударов (разумеется, если не считать бегства).

В семнадцать лет я пошел на дискотеку, где сел на пластиковый стул и стал таращиться на одну из гарнизонных девок по имени Карен. Внезапно я почувствовал, как что-то тяжелое и кожаное опустилось мне на колено, посмотрел вниз и увидел рожу Роя Мартина, которая призывно смотрела на меня снизу вверх. Он был на год старше и занимался боксом. Я подумал, что он поскользнулся и случайно оказался в таком положении.

– Ты на что это уставился, мать твою? – первым прервал неловкое молчание Рой.

Я повернулся к Карен, и Рой отошел в другой конец зала, откуда весь вечер испепелял меня взглядом, надеясь, что я снова посмотрю в его сторону. Когда танцы кончились, мы с Карен вышли, намереваясь стоять в дверях целую вечность, непрерывно целуясь.

Но к нам подошел Рой Мартин, уставился на меня и повторил свой вопрос. По словам Карен, ни на что такое я не смотрел. Для пущей убедительности она закрыла мои глаза рукой, поэтому первый удар Роя оказался для меня неожиданностью. Но я не растерялся. Подобно величайшему тяжеловесу всех времен, я сдвинул кулаки, прикрыл ими лицо и ждал, пока мой оппонент устанет от своего грязного дела. Рой Мартин отвесил мне парочку левых хуков, провел сквозь мою защиту прямой правой и посадил мне фингал.

Наконец Рой запыхался и перестал бить меня. Если бы я был Мухаммедом Али, то в этот момент рассмеялся бы над тем, как устало он дышит, и, дразнясь, стал бы гонять его по рингу и в конце концов повалил на пол.

Но так как меня зовут Марк Дэпин, я остановился на стадии фингала.

Следующие двадцать минут я провел в тщетных попытках залезть в лифчик Карен, ожидая, пока мой приятель Питер Пауэл завершит аналогичный номер программы со своей подружкой Мэнди.

Пауэл был боксером и постоянно пытался уговорить меня тренироваться вместе с ним, но я полагал, что нам невыгодно дублировать функции. Он мог драться, а я, наверное, мог бы дразниться. Под защитой Пауэла я возвращался домой по темным переулкам, которых так и не научился избегать. Неожиданно перед нами вырос Рой Мартин и спросил, на что это я, мать мою, смотрю. На этот раз его сопровождала пара приятелей, один из которых был неплохим боксером, но не таким хорошим, как Питер Пауэл. Пауэл сказал, что если они хотят драться со мной, то им придется иметь дело и с ним тоже. Все уставились друг на друга, кроме меня. Я усиленно старался не смотреть никуда. В конце концов они отступили.

Я так и не узнал, за что Рой Мартин побил меня. Однажды я встретил его на автобусной остановке и спросил об этом. Похоже, он и сам не знал за что.

Инцидент с Роем Мартином стал моим первым опытом общения с боксером, были и другие, например: среди людей, избивших меня в Бедворсе, был мужик, у которого на руке виднелась татуировка с боксером. Я всегда интересовался боксом и презирал себя за то, что слишком ленив, чтобы тренироваться.

Дэйв Смидт сообщил мне, что на Кингз-кросс открылся новый боксерский зал. Раньше там располагалась гостиница «Рекс», я любил ее как бывшую девушку. Она находилась недалеко от того места, где мы жили, когда впервые приехали в Австралию и снимали квартиру позади полицейского участка на Кингз-кросс. Тогда казалось, что у меня есть все для счастья. В 1989 году там был паб, полный туристов. Все мои знакомые пили там. В бистро можно было поджарить себе кусок мяса на открытом огне, что теперь кажется совершеннейшей экзотикой. В «Рексе» я всегда чувствовал себя невыразимо далеко и в то же время очень близко от дома. Я захаживал туда с Крисом, Джо и Гаем – мы были при деньгах, работали на другом краю света и радовались жизни, как дети.

Боксерский зал оказался большим пустым помещением с несколькими боксерскими грушами, висевшими в ряд, как упитанные висельники, и с мешками, прикрепленными к полу и потолку. На стене болталась «груша-капелька» для отработки скорости, а ринг казался пустым и грозным. Большинство боксерских залов одновременно выполняет функции музея собственной славы, их стены обклеены плакатами с рекламой давно забытых поединков. У зала, в который я пришел, не было ни славного прошлого, ни перспективного будущего. Там ошивались два тренера: выходец из Восточной Европы, работавший с любительской командой Нового Южного Уэльса, и Барри Раф, который тренировал нескольких профессионалов. В тот момент он держал подушки перед огромным потным тяжеловесом по имени Большой Джимми. Раф был небольшого роста, плотного телосложения, со временем его тигриная морда стала плоской, но на ней постоянно играла улыбка. Когда Большой Джимми утих, я спросил Рафа, могу ли попробовать тренироваться в их зале.

Раф был готов на все за пять долларов в час.

У меня получилось немного лучше, чем я ожидал. Практически каждый раз, как Раф показывал мне подушку, я умудрялся попасть по ней – хотя и не всегда правильной рукой. Три раунда по три минуты измотали меня. Каждая когда-либо выкуренная мною сигарета возвращалась в мои легкие, как бумеранг. Я потел, как Большой Джимми, с меня стекали ручейки и реки соленой воды, а когда я закончил, мои кулаки тряслись, как отбойный молоток.

Я ходил туда пару раз в неделю и становился все хуже и хуже, я начал промахиваться мимо подушек и попадать в Рафа. Однажды умудрился ударить сам себя. Раф давал мне отвести душу на грушах, что почти убило мои кулаки, и на «груше-капельке», по которой я никак не мог попасть, потому что она двигалась слишком быстро. Раф ко всему относился с юмором. Он начал немного передразнивать меня – как будто я косил глазами и бегал от собственного кулака. Иногда он прыгал на одной ноге, чтобы показать, как должны работать ноги.

Самой большой проблемой для меня было передвижение по рингу. Я тот самый человек, который выходит на вас из-за угла, когда вы бежите по своим делам. Я останавливаюсь всего в сантиметре от вас. Вы отходите влево, чтобы дать мне пройти, но я отхожу вместе с вами. Вы смещаетесь вправо, я делаю то же. При этом каждый раз я раздосадованно трясу головой и бурно извиняюсь. В боксе рекомендуется двигаться в противоположном от соперника направлении – так в вас сложнее попасть.

Даже при том, что я был совершенно убогим боксером, первые успехи придали мне уверенности в себе. Бокс привлекал меня в силу целого ряда обстоятельств: я думал, что заслуживаю того, чтобы меня избили, избили страшно и больно, чтобы у меня стало двоиться в глазах, остановилось дыхание и я повалился на спину. Потом я бы поднялся, и все повторилось бы снова – до тех пор, пока я уже не смог бы встать. Я хотел, чтобы меня выбили из собственного тела.

Я хотел очиститься, думал, что бокс сделает меня другим человеком. Я больше не хотел пить, курить или делать все то, что делал раньше. Потея, я представлял, как из меня выходит все дурное, боксируя, не мог думать о том, что натворил. И наконец, если бы мне снова встретился Рой Мартин – например, выскочил бы из холодильника или свалился с дерева, – я смог бы как следует отделать его.

Кроме всего этого, мне хотелось получить собственный раздел в журнале. Тод и Марк убедили меня, что внештатному автору необходим регулярный источник дохода. Я не мог писать, что думаю, потому что я думал о весьма обыденных и предсказуемых вещах (как и большинство людей, я был критическим троцкистом со значительным анархико-пацифистским уклоном). Поэтому я предложил Филу дать мне колонку, где я целый год описывал бы свои занятия боксом, а затем – заключительный профессиональный бой. Он отнесся к идее довольно сдержанно, потому что не верил, что я готов пройти через все это. Но мне удалось убедить его, что у меня все получится. Он сказал:

– Это будет просто замечательно. Я уже вижу эту фотографию в последней статье: ты стоишь весь в крови, и рефери поднимает твою руку.

Он не понял, что я хотел бы лежать на ринге в луже собственной крови.

Я рассказал Рафу о своем плане. Он не возражал, потому что поначалу не поверил мне. Я спросил, как он оценивает мои шансы, Раф ответил весьма уклончиво:

– Ты не традиционный боксер, но ты очень целеустремленный. – И добавил: – Тебе всегда было на меня наплевать.

Крутые парни, заходившие в наш зал, смотрели на меня с таким удивлением, как будто перед ними был говорящий пес или таракан, читающий газету. Спустя пару месяцев постоянных тренировок Раф выпустил меня на ринг с Брэдом Макклатченом – тихим мускулистым боксером, который напомнил мне Питера Пауэла. Макклатчен провел четыре профессиональных поединка и не проиграл ни разу.

Раф надел мне на голову защитный шлем, выдал пару перчаток, значительно превосходивших по размеру мою голову, и велел атаковать. Макклатчен спокойно смотрел, как я несусь на него, дико размахивая левой рукой и покачивая правой. Прошло какое-то время, прежде чем я понял, что он не двигается и, чтобы попасть по нему, мне надо только немного сконцентрироваться. Парой размашистых движений я слегка задел его перчатки, он блокировал мою правую, я отвесил ему хук. Я начинал нравиться сам себе. Затем Макклатчен дал мне сдачи. Разница между нашими ударами заключалась в реакции: на мои удары ее не было, на его – была. Он выглядел так, как будто был готов простоять под моим натиском как минимум неделю, и единственное, чего ему не хватало, это картофельных чипсов и, возможно, видеомагнитофона. В то же время от его ударов моя голова так поворачивалась, что я видел стену за своей спиной.

– Смотри на него! – кричал Раф.

Но как смотреть на парня, когда каждый раз, как ты поворачиваешься к нему лицом, он снова заставляет тебя чесать подбородком лопатку?

После первого раунда Раф прошептал:

– Врежь ему левым хуком, – улыбнулся и похлопал меня по плечу, как будто был на моей стороне.

Потом он подошел к Брэду, улыбнулся и похлопал его. Неужели он думал, что я этого не вижу? Наверное, он говорил Макклатчену, что я собираюсь достать его левым хуком.

Во втором раунде Макклатчен дал мне возможность пару раз попасть себе по корпусу, но я быстро утомился и повис на канатах. У меня совершенно сбилось дыхание, бицепсы свело, а голени налились свинцом. Я попытался стряхнуть пелену разума и накачать в мозг туман, но приходилось помнить слишком о многом. Один раунд расшатал мне нервы, два – лишили всех сил.

Раф порекомендовал мне бегать по утрам, чтобы увеличить выносливость сердечно-сосудистой системы. Я бегал примерно неделю, но стал очень быстро уставать на тренировках. Я переживал, что не смогу выступить. До поединка оставалось всего одиннадцать месяцев, поэтому я бросил пробежки и сосредоточил усилия на тренировках в зале. Мы работали «по телу»: это был такой вариант тренировочного бокса, когда Макклатчен не мог ударить меня по голове. Работа по телу шла неплохо. Я получил пару ударов и умудрился провести пару-тройку (ладно, только пару) финтов.

Раф и Макклатчен собирались на ежемесячный любительский турнир в Марубра, и я увязался с ними. Я никогда не был на любительском боксе и представлял его себе как эдакий суетливый поединок с участием таких же целеустремленных, но безнадежных бойцов, как и я. На самом деле это, скорее, выглядело как встреча подтянутых, быстрых и молодых парней, вышибавших друг из друга дерьмо. Каждый бой заканчивался нокаутом, но никто не хотел сдаваться. Особенно старались два полутяжа. Я продержался бы против них около двух секунд, а может быть, и меньше. Меня порадовало, что я был не в полутяжелом весе.

Раф достал бланки заявок на участие в любительском поединке со списком весовых категорий. Я не был ни громилой, ни карапузом, поэтому считал, что окажусь где-то в середине. Последний раз, когда я вставал на весы, они показывали восемьдесят один килограмм. Средний вес – семьдесят один – семьдесят пять килограммов. Тогда кто же я? Ага, вот оно – в самом низу списка: тяжелая весовая категория – восемьдесят один – девяносто один килограмм. Я не мог поверить своим глазам. Только потому что я любил пиво и гамбургеры, мне пришлось бы сражаться против Майка Тайсона. Я спросил Рафа, как так могло получиться, что я оказался тяжеловесом.

– Понимаешь, – сказал он, – та моча, которую ты пьешь, собирается в ногах, и поэтому у тебя такая большая задница.

За всю историю бокса было очень немного жирных, плохо подготовленных боксеров, которые смогли добиться успеха. Я понимал, что мне следовало меньше есть и больше тренироваться, поэтому вместо завтрака начал поднимать тяжести. Отказ от утреннего приема пищи не дал ничего, кроме головной боли, тогда я стал очень поздно ужинать в надежде, что какое-то количество пиши все еще останется в моем желудке к следующему утру. Ночное пищеварение лишило меня сна, что еще больше ухудшило самочувствие. Я зациклился на своих килограммах и спрашивал всех знакомых, сколько те весили, а иногда даже требовал, чтобы они измерили окружность талии.

Макклатчен участвовал в одном из боев, которые Раф регулярно организовывал в «Марриквиль-Таун-Холл». Один из поединков окончился массовой потасовкой, но я пропустил все веселье, потому что был вместе с Ди во вьетнамском ресторане «Бэй Тин» и делал все возможное, чтобы перейти в еще более тяжелую весовую категорию.

Для Брэда Макклатчена эта ночь стала особенной. Его имя было где-то в самом низу таблицы, едва различимое за номером лицензии его промоутера, но один из участников не явился на соревнования, и Раф понял, что Макклатчен может подняться немного выше и сразиться с местным любимцем Коном Пэппи.

Кон был жилистым лысеющим австралийцем греческого происхождения с улыбкой, напоминавшей Парфенон. Он впрыгнул на ринг кувырком. Макклатчен был шире в плечах, ниже и совсем не улыбался. Он молча пролез сквозь канаты и посмотрел на мат.

Кон сражался в очень быстрой, скользкой манере, он никогда не стоял на одном месте подолгу, в него было крайне трудно попасть. Макклатчен двинулся на него тяжелой поступью, стараясь изо всех сил достать соперника короткими, мощными ударами справа, но Кон постоянно оказывался то сбоку, то совсем близко от него. Бой продолжался все четыре раунда, но Макклатчен признал поражение уже после второго. Перед тем как рефери огласил имя победителя, Кон перекувыркнулся еще раз.

Казалось, что на Макклатчена этот опыт не произвел особого впечатления. Он несильно пострадал, не выглядел разочарованным или даже усталым. Изменилась только его речь, он стал разговаривать как спортсмен:

– Кон довольно быстро перемещался. Он очень опытный. Это было очень полезно для меня. Я чувствую себя неплохо.

Кон заглянул в раздевалку и обнял Брэда, его просто переполняло чувство симпатии к бывшему оппоненту и всем остальным. Он сказал:

– Что было – то прошло, в мире довольно насилия. Лично я не имею ничего против тебя, я не желаю тебе или кому-нибудь зла.

Пэппи дал мне визитку и сообщил, что работает еще и тренером, а потом ушел сквозь толпу, пожимая всем руки и спрашивая, понравился ли бой.

Вернувшись в зал, Раф не вспоминал о поражении Брэда и занялся своим любимым делом – издевательствам над боксерами во время спарринга.

Я сверился с мировыми стандартами и выяснил, что на профессиональном уровне я не считался бы тяжеловесом. Моей весовой категорией стала бы полутяжелая, приставка «полу-» сразу настраивала на расслабленный лад, как будто в этом весе боксеры неспешно перемещались по рингу и изредка останавливались, чтобы отправить в сторону соперника медленный, несильный удар. Я начал отрабатывать такие несильные удары на груше. Она медленно отклонялась и возвращалась в исходное положение.

Когда я начал тренироваться, мы с Ди жили в Редферне, в новом многоквартирном доме, не без помпы называвшемся «Виндзорские меблированные квартиры». В ту пору Редферн еще находился в переходном состоянии между свалкой, которой он был раньше, и пригородом для среднего класса, которым он еще не стал, и это было неплохо: можно без опаски шляться ночью по улице. Но мы подолгу не выходили из дома – спорили о марксизме, экзистенциализме и моей очевидной неспособности поддерживать чистоту и порядок. Ди хотела, чтобы мы поженились; я хотел, чтобы мы умерли. Каждый раз, когда Джо звонила из Великобритании, чтобы спросить, как у меня дела, и попытаться понять, что же произошло, я рыдал по полчаса, из-за чего потом чувствовал себя черствым, потому что никогда не плакал слишком много. Ди приходила в недоумение от моих слез, которые она считала нарушением разделения труда.

В тот день, когда мы переехали в эту квартиру, продавщица из магазина на углу, пораженная красотой Ди, подарила ей букет цветов. У нас жил кот, которого звали Капитан. Мы много рассуждали о литературе, иногда вместе сидели в джакузи, но бульканье воды всегда сопровождалось одними и теми же вопросами. От Ди:

– Если ты меня любишь, то почему не женишься на мне?

С моей стороны:

– Если ты меня любишь, то почему была готова бросить меня?

Она отвечала, что, когда я уехал, она не могла мне верить, ей было очень трудно, она была утомлена неопределенностью и злилась, что ей приходится терпеть боль – но теперь все уже было позади, мы были вместе, и мне следовало развестись и жениться на ней, как я, по ее словам, и обещал.

Я развелся спустя полтора года после своего возвращения в Австралию, но продолжал уклоняться от женитьбы на Ди, потому что она причинила мне страшную боль, и я не мог простить ей этого, не мог забыть – а она продолжала мучить, заставлять, уламывать меня. Главным доказательством того, что я хотел ее, для Ди мог стать только законный брак; для меня доказательством ее чувств могло стать полное приятие, бескорыстность и дружелюбное отношение с ее стороны.

Ди была моей музой и умудрялась собирать меня по частям даже после того, как сама рвала в клочья. Мне требовалось доказать ей, что я был необходим – даже тогда, когда не был – и что со мной нельзя обращаться как с торговым агентом.

Мой дед Джимми умер в 1988 году, всего через неделю после того, как я уехал из Англии. Позднее я написал небольшой рассказ, где он был главным героем – бывшим австралийским военнопленным, живущим в ветхой лачуге в Бирме со своей престарелой женой. Окончив рассказ, я рыдал, как никогда не рыдал по своему деду. Другие люди тоже рыдали, когда я читал им свое произведение. Я отправил рассказ в «Минджин», который тогда считался самым авторитетным австралийским литературным журналом, и главный редактор купил его. Вторую копию я отослал британскому актеру Уоррену Митчеллу, который тогда гастролировал по Австралии. Митчелл был похож на моего деда, а тот очень ценил его игру в фильме «Пока смерть не разлучит нас». Я спросил Митчелла, согласился бы тот играть моего деда, если бы я переписал свой рассказ как сценарий фильма, и он сказал, что тоже рыдал, читая мое творение, и, разумеется, готов сыграть эту роль. Тогда я поступил на факультет журналистики Сиднейского технологического университета и стал посещать кинодраматургию как курс по выбору. Я даже выиграл фант Австралийской финансовой кинематографической корпорации в десять тысяч долларов на дальнейшее развитие моей идеи.

Мы жили в восточной части Редферна, в десяти минутах от Эвелей-стрит – улицы, где находились самые знаменитые трущобы Австралии. Однажды три года назад, когда я ждал автобус неподалеку от железнодорожной станции Редферн, ко мне подошел контролер, которому я почему-то очень понравился. Он посоветовал мне соблюдать осторожность, особенно если я окажусь на Эвелей-стрит.

– Туда вам можно ехать только с Кури, – доверительно сообщил он.

Я недавно приехал из Англии и слыхом не слыхивал ни о каком Кури. Тогда я подумал, что это такое средство самообороны.

Я часто видел этого контролера, когда переехал в Редферн. У него по-прежнему оставалась масса времени на индивидуальный подход к пассажирам, потому что он ни у кого не спрашивал билета. Люди, сходившие на станции Редферн, никогда не платили за проезд. Если были закрыты запасные ворота, то они лезли через забор. Но запасные ворота чаще всего стояли нараспашку, поэтому в кассе было не очень много клиентов. Надпись «Выхода нет» с таким же успехом могли заменить на «Не разговаривать».

В «Банке Содружества» всегда было полно посетителей, желавших получить пенсию, которая им не полагалась. Однажды вечером я наблюдал, как бледный молодой человек пытался обналичить деньги по чеку, выданному Николя Б. Вилкинсу. Он утверждал, что чек предназначался ему, но он успел поменять имя.

– Но я оставил прежние инициалы, – убеждал он кассира.

– И как же вас зовут теперь? – спросил мужчина в окне.

– Носорог Б. Вилкинс, – с вызовом сказал парень, рассчитывая поддержать таким образом интерес собеседника к разговору.

Я так и не узнал, получил ли Носорог свои наличные, но мне доподлинно известно, что многие посетители покидали банк разочарованными. Гораздо больше денег ходило по рукам на улицах, среди наркоторговцев и владельцев ломбардов.

Недалеко от нашего дома было два театра – «Уличный театр Бивор» на Слурри-хилз и «Независимая комиссия против коррупции». (Собственно, прочему против коррупции, а не «против похоти» или «против лени»?) Ди водила меня на пьесы Шекспира в Биворский театр, а я таскал ее посмотреть, как жуликоватые копы получают по заслугам в «Коррупции». Я был очень удивлен тем, как работает полиция Нового Южного Уэльса – наркоотдел продавал наркотики, отдел по ограблениям совершал или санкционировал вооруженные ограбления, а убойный отдел специализировался по убийствам. Как будто их сотрудники буквально понимали названия своих отделов.

В Редферне я узнал, что, если мужчина обращается к тебе «брат», он чего-то от тебя хочет. (Это справедливо, даже если речь идет о твоем биологическом брате.) Уличные «братья» часто обращались ко мне за сигареткой, реже – за денежкой, а однажды попросили дать откусить от моей шавермы. Наиболее убедительным мне показался один профессионал, основательно потрепанный неблагоприятным климатом. Он сказал:

– Вот посмотри – я черный, а ты белый. – Он не побоялся такого противопоставления и добавил: – Одолжи нам сорок центов.

Я протянул ему пятидесяти центовую монету.

– Одолжи доллар, – потребовал он тогда.

Овощи я покупал в самозваном «супермаркете» напротив «Виндзорских квартир». На кассе сидел Салем – гигант из Ливана, обладатель аристократичного выражения лица. С окружающим миром Салем общался посредством едва заметных движений бровей, и довольно долго я полагал, что единственными словами, которые он мог сказать по-английски, были «Нужен маленький полиэтиленовый пакет?».

Когда я пришел покупать цветы для Ди, он не на шутку разволновался и спросил:

– Неприятности у тебя?

Я улыбнулся, отрицательно покачал головой (хотя неприятностей у меня было предостаточно) и поспешил домой, чтобы рассказать Ди о том, как мы с Салемом сломали лед непонимания.

Спустя неделю я пошел купить пару килограммов картошки.

– Неприятности у тебя? – снова спросил Салем.

План Рафа, по которому я должен был сразиться с Костей Цзю, был чарующе прост.

– Ты сможешь достать его хорошим ударом справа, – объяснял он мне. – А когда он подойдет пожать тебе руку, пни его исподтишка и падай на пол – он не посмеет пнуть тебя в ответ.

Цзю – русский боксер – недавно переехал в Австралию. Он провел двести семьдесят любительских поединков, из которых в двухстах пятидесяти девяти одержал победу, и одиннадцать профессиональных боев – без поражений или ничьих. Он часто получал авансы как будущий самый молодой чемпион мира в самой непонятной весовой категории и в итоге стал одним из величайших чемпионов своего времени.

Боксеры вроде Цзю – редкие гости в Австралии. Он настоящий артист, трюкач, танцор на ринге. Он выбирает мишень и наносит по ней удар – в живот, грудную клетку, скулу, нижнюю челюсть – как если бы перед ним была панель управления. Он наносит удары, а сам фантастически умудряется избегать их, при этом внешне кажется, что он вообще не старается защитить себя. Он обладает силой тяжеловеса и скоростью легкого бойца. Цзю великолепен. В 1993 году он был одним из лучших боксеров планеты, а я одним из худших, и почему-то я решил, что мне предстоит сразиться с ним.

Цзю родился в городе Серове на Урале, он наполовину кореец, а наполовину сибиряк. В двадцать четыре года он был вне времени и вне пространства, у него было тело школьника, лицо эльфа и улыбка деспота. Костя носил косичку, которая начиналась от макушки и опускалась до уровня плеч, как у молодого Чингисхана. Его тренировал Джонни Льюис в Ньютоне. Члены его фанклуба отращивали такие же косички, тренировались вместе с ним и старались соответствовать бешеному темпу, в котором работал Цзю. Он был красив, харизматичен, сдержан, вежлив и патологически крут. Каждый хотел быть им. Никто не хотел быть мной.

Все идиоты, бывшие спортсмены, чокнутые и неудачники идут в боксерские залы с единственной надеждой – провести несколько раундов с настоящим соперником, чтобы потом было что вешать на уши собутыльников в предрассветный час. Их скоренько выпроваживают, конечно, если они не из газеты или журнала.

Цзю и Льюис оказали мне любезность и позволили прервать их тренировку, надеть перчатки и вылезти на ринг вместе с человеком, которому оставалось провести всего два боя до завоевания первого мирового титула. Цзю выскочил на ринг так, как делал это всегда, – перепрыгнув через канаты. Я осторожно раздвинул два нижних каната и пролез между ними.

– Ты должен быть уверенным, когда идешь на бой, – сказал он мне и показал перчаткой на голову, – ты выигрываешь здесь. Если он хороший боец, ты должен уважать его, но не бояться. Никогда. Мой тренер научил меня никогда не бояться. Я помню, когда я был маленьким, я проиграл схватку. Я заплакал. Мой тренер сказал: «Ты проиграл сегодня, он проиграет завтра…» Но я думаю, ты знаешь об этом, – и добавил: – думаю, знаешь.

Цзю не понимал, чего я от него хотел. Его английский не отличался правильностью. Сперва Костя начал позировать для фотосъемки, а я стал на него нападать. Увидев, что я в самом деле хочу по нему попасть, он поднял руки над головой и позволил мне пару раз ударить по своему накачанному прессу. После этого акта самолюбования он взмахнул рукой – не могу точно сказать какой – и послал меня в полет через весь ринг на канаты чем-то, что по ощущениям напоминало либо апперкот, либо пригородный поезд. Как бы то ни было, я ничего не успел увидеть, и мне казалось, будто я сам наскочил на этот апперкот-поезд. Через девятнадцать секунд после начала поединка я, задыхаясь, упал на колени.

Я спросил Цзю, что мне сделать, чтобы улучшить свой стиль. Он ответил:

– Научись наносить удары.

На автостоянке я решил передохнуть и затянулся сигаретой. Внезапно бок пронзила ужасная боль. Я проверил, нет ли там синяка, но все было в порядке. На следующее утро боль еще не ушла, и, сидя на балконе, я заметил, что могу затянуться не глубже глотки. Если я пытался втянуть дым поглубже, появлялось ощущение, словно Цзю вновь показывает, как надо наносить удары.

У меня был никотиновый пластырь – на случай длительных перелетов, в которых не разрешается курить, или коротких перелетов на самолете, захваченном террористами. Я прилепил пластырь на плечо, допил чашку чая и, когда никотин проник в кровь, почувствовал себя достаточно смелым для того, чтобы пойти к врачу.

Доктор в лучших традициях Кости Цзю сразу же принялся лупить меня по телу, пока я не заорал от боли.

– Вы сломали второе ребро, – заключил он. – Я мог бы послать вас сделать рентген, но это будет иметь чисто теоретический интерес. С этим ничего не поделать.

И он запретил мне тренироваться в течение шести недель.

«Да откуда ему знать? – рассуждал я. – Он никогда не чувствовал запаха кожи и крови, от которого раздуваются ноздри. Он никогда не стоял над телом бездыханного соперника». В этом он очень походил на меня.

Я решил обратиться к настоящему боксерскому врачу – доктору Лу Льюису, который обслуживал практически все бои в Сиднее. Льюис запретил мне тренироваться два месяца, выдал какие-то противовоспалительные таблетки, запретил волноваться и отправил домой.

Спустя несколько дней я выпил пару кружек пива (ладно, восемь) и попробовал закурить, но даже для такого увлеченного идеей заполучить рак курильщика, как я, боль была чересчур сильна. Мне пришлось вернуться в кошмарный мир без курения, где каждый громкий звук заставляет сердце стучать в бешеном ритме, каждый разговор становится заговором против тебя, а каждая женщина на автобусной остановке непременно смотрит на твою растущую лысину.

Единственным упражнением, которое я все еще мог выполнять, были приседания. Я занялся приседаниями с таким рвением, что поначалу и сам был несколько озадачен. Каждую ночь я делал по одной серии: сперва только шестьдесят, но вскоре дошел до ста, затем до ста пятидесяти, затем до трехсот. К концу второй недели я мог присесть шестьсот раз. Спустя месяц – тысячу двести сорок. Мои поясница и грудь стали двигаться отдельно друг от друга, отчего пивные кишки урчали, а пресс крепчал.

Ускоренное выздоровление требовало дополнительной стимуляции. В те редкие дни, когда мне удавалось подняться достаточно рано, чтобы совершить пробежку, я с трудом передвигал ноги. Для улучшения результатов я решил бегать с кем-нибудь вдвоем и стал заниматься в компании Кона Пэппи – соперника Брэда по последней схватке, который сказал мне, что работает персональным тренером для жирных старушек. Именно такой человек и был мне нужен.

Свой первый визит в «Виндзорские квартиры» Кон нанес, держа в руке чемодан, полный инструментов, какими нацистские доктора обмеряли еврейские черепа. Он немного потыкал ими в мое тело, после чего объявил, что у меня имеются двадцать три лишних процента жира – «пограничное ожирение».

С Коном было здорово бегать, потому что он не замолкал ни на минуту. Он фонтанировал историями разного свойства, неожиданными суждениями и боксерскими легендами. Еще он научил меня нескольким мудрым греческим пословицам, например: «Испанцы бросают дерьмо в море и потом забирают его с солью» (к сожалению, ни одна из них мне так и не пригодилась). В большинстве историй Кона он сам оказывался основным действующим лицом, местом действия чаще всего становился юго-восточный Лондон, где он начинал свою боксерскую карьеру. Это были рассказы о жестокой жизни в мире бокса, где доминировали выходцы с Востока, но Кон неизменно выходил победителем.

– Ты и я – мы не такие уж и разные, – однажды сказал он мне. Я подумал, что наверное, так оно и было: мы оба поздно начали заниматься боксом. Так же как и он, я встретил сильное сопротивление, и, быть может, однажды моя судьба так же круто переменится, стоит только мне ступить на ринг.

Но он имел в виду несколько другое:

– Мы оба лысеем.

Мы вместе бегали по утрам, тренировались на ринге в местном спортивном зале. Однажды утром Кон принес что-то вроде доспехов.

– Так ты сможешь бить меня, а мне не будет больно, – пояснил он.

Доспехи – большая ребристая клетка – защищали его от талии до груди.

– Нагнись и врежь мне апперкот, – приказал он. Я послушался и ударил его в пах.

Кон набрал побольше воздуха, отвернулся от меня и замер, как скульптура. В тот раз он установил собственный рекорд по продолжительности молчания.

Кон и Раф обходились мне в сто двадцать долларов еженедельно. С другой стороны, я здорово экономил на сигаретах и не смел даже думать о пиве вечером перед тренировкой Кона – иначе я не смог бы встать утром. Усиленные занятия приносили плоды, мои мышцы приобрели форму, поэтому, когда Раф выставил меня поработать по телу против какого-то английского парня, я чувствовал себя довольно уверенно.

– Работай прямым, Марк, – кричал Раф.

Поскольку мы были тезками, то одновременно выполнили его команду, в результате чего наши прямые встретились на середине.

Я походил вразвалочку по рингу с защитой, открытой так же широко, как дикие глаза Марка. Положив пару хромых кистевых ударов, я выдохся. Неужели мне не суждено стать хоть чуточку выносливей?

Мы сблизились и вошли в клинч. Внезапно в моей грудной клетке раздался какой-то звон, и я, распрямившись, отскочил. Так мне сломали нижнее ребро. Выздоровление после этой травмы я отметил растяжением связок кисти. Я был готов сдаться. В мои первоначальные намерения входило провести бои с несколькими великими австралийскими боксерами – Джеффом Фенечем, Джеффом Хардингом, может быть, с ветераном вроде Лайнела Роуза – и написать серию репортажей о различиях в их манере ведения боя и о том, что чувствуешь, когда они тебя бьют. После Цзю я утратил самообладание. Я понял, что почувствую, когда они будут меня бить: боль – но не ту, о которой мечтал. Я искал исцеляющего удара, способного уничтожить мою личность и превратить меня в нового человека, а вместо этого получал только удары в корпус, своей силой лишний раз напоминавшие, кем я был.

Я купил шину для руки и пошел к Филу Абрахаму, чтобы спросить, могу ли отказаться от выполнения задания. Он сказал, что не могу. Четыре статьи уже ушли в печать. Мне было просто необходимо продолжить.

Боль в руке означала, что надо существенно ограничить работу над ударом, поэтому я воспользовался моментом и стал работать над движением ног. Ответ пришел вместе с рекламной почтой: «Научитесь танцевать!»

«Танцевать, – подумал я, – как Мухаммед Али в Медисон-Сквер-Гарден».

«Танцевать, – подумал учитель танца, – как Поль Меркурио в «Танцзале». Каждый, кто ни разу не бывал в танцевальной студии, наверное, представляет толпу придурков, неумело шаркающих по полированному паркету под аккомпанемент визгливой королевы: «Медленно, медленно, быстро-быстро, медленно». На самом деле там собирается толпа придурков, неумело шаркающих по полированному паркету под аккомпанемент визгливой королевы: «Медленно, медленно, быстро-быстро, медленно».

Я пошел туда вместе с Ди, которая обожала танцевать. Для меня это была одна из тех неизбежных попыток наконец-то найти какой-нибудь общий интерес и «делать что-нибудь вместе». Несмотря на то что раньше я не мог уложить своих соперников по рингу на канаты, мне сразу же удалось раскидать всех своих партнерш по стенам. Это качество вместе со способностью замирать и бить не очень-то ценилось в мире танца. Я терял ритм, краснел, бурчал и ворчал, вальсировал с визгливой королевой и ненавидел танцы все больше и больше. Это было ужасной, потрясающей, страшнейшей ошибкой, но, по крайней мере, я был уверен, что меня здесь никто не знает. Вся эта история останется между мною и Ди. И вахтершей. Я не собирался писать об этом в журнале.

Во время одного из перерывов дружелюбный простоватый парень подошел ко мне и спросил:

– Это не ты пишешь для «Пентхауса» статьи про бокс?

Великолепно.

Кон зашел за мной в половине седьмого утра. По утрам у него бывали такие приступы вдохновения, что он не мог заснуть.

– Сегодня мы будем бороться, – сказал он.

Я удивился. В то утро меня очень многое удивляло.

Кон был чемпионом Австралии по борьбе. Мы пошли в зал и провели пару раундов. Это немного напоминало танец с партнером, который все время пытается вырваться – очень похоже на поведение женщин из танцевального класса. После пары раундов я пал. Мои плечи горели от непривычной нагрузки.

Спустя пару дней мы боролись еще раз. Кон обхватил мою талию, а я схватился за него. Он сделал движение, как будто хотел бросить меня, я забыл, что мне нельзя было сопротивляться, и ощутил то старое, знакомое чувство, когда кажется, что кожа движется в одну сторону, а грудная клетка в другую. Я почти услышал хруст.

Дома мы с Ди боксировали, боролись и танцевали, пока не уставали друг от друга. Я мог достичь внутреннего мира, только если бы любил или ненавидел ее, но я никак не мог решить, что же мне больше подходит. Она хотела замуж, а я не мог понять, как мы могли пожениться, если все время только и делали, что ругались – в ресторане, на улице, дома у ее матери, в постели. Она утверждала, что после свадьбы эти ссоры прекратятся. Мне казалось, что после свадьбы я буду вынужден жить с ними вечно.

– Почему мы не можем пожениться? – спрашивала она.

– Почему ты бросила меня, когда я был в Азии? – спрашивал я в ответ. Моя боль до сих пор не ушла. Я постоянно бередил эту рану – снова и снова вскрывал ее раскаленным ножом и просовывал его поглубже.

Мы пошли к семейному психоаналитику в организацию «Австралийский роман». Их методика сводилась к расспросам о моей семье и отрицанию всего, о чем я сообщал.

Я говорил:

– Мой отец был не очень привлекательным.

Психоаналитик отвечал:

– Поверьте мне, это не так.

Я рассказывал дальше:

– Мать вышла за него замуж, потому что он об этом попросил и потому что он был евреем.

А психоаналитик требовал, чтобы я ему верил, и убеждал меня, что у матери могли быть и другие причины. Наверное, он хотел переменить мое мнение, дать мне возможность посмотреть на многие вещи по-новому, но я все больше и больше раздражался.

Наконец он сказал:

– Возьмите бумагу и напишите, как вы

видеть

свое будущее.

Я не удержался и очень тихо произнес:

–

Видите

будущее.

– Что вы сказали? – не понял он.

Я не хотел повторять сказанное, но мне пришлось:

– Видеть – неопределенная форма глагола, она не согласуется с остальными словами в вашей фразе. Я подумал, что вы хотели сказать «видите» – так грамотнее.

После этих слов мне показалось, что психоаналитик готов потратить оставшееся у нас время на персональную работу с Ди и научить ее, как проще всего избавиться от меня: упаковать вещи и переехать к матери, затем выселить меня из квартиры, отравить, разрубить труп на кусочки и закопать где-нибудь в отстойнике.

Спустя пять минут я передал ему чистый лист бумаги. Я не видел будущего. Никакого.

Я отправился к врачу, чтобы получить медицинское свидетельство с допуском к тренировкам. Помимо прочего доктор спросил, не было ли у меня когда-нибудь мыслей о самоубийстве.

– Ну разумеется, – ответил я, – как и все нормальные люди, каждое утро я просыпаюсь с мыслью о самоубийстве.

Я действительно думал, что это нормально. Мне представлялось, что любой здравомыслящий человек, протирая глаза, думает о том, что сейчас мог бы заварить себе кофе, прочитать газету и вывести собаку погулять или же вместо этого лечь в ванну и вскрыть вены. Если бы люди не взвешивали силу боли, которую им предстоит перенести днем, и страх небытия, то как бы они решили, что надеть? Они бы просто не смогли пошевелиться.

Доктор отправил меня к психиатру, тот прописал мне легкие антидепрессанты, но я сразу же выбросил рецепт.

Иногда в Ди просыпался дар к пророческим откровениям. Однажды она поняла, что не может больше жить с мужчиной, не будучи замужем за ним, и чтобы сохранить отношения, мы должны были разъехаться. Я отправился в Марриквиль, где каждый день мог тренироваться с Коном. Ди переехала к матери в Глеб.

Так часто бывает: ты ждешь такси десять минут, а затем, когда оно наконец появляется, из паба выскакивают двое и разбивают его стекла бейсбольными битами.

Я пытался доехать до места, где теперь жила Ди. Я еще не успел сесть в машину, поэтому не особенно переживал, что мне пришлось отказаться от услуг этого таксиста. Марриквиль напоминал мне родной дом, он казался таким же жестким, только у людей было чуть больше оружия. Все, с кем меня познакомил Кон, были исполосованы ножами.

Впервые за всю свою взрослую жизнь я жил один. С восемнадцати лет у меня всегда был сосед по спальне – сперва Гай, затем Джо, затем Ди. Я мог делать все, о чем всегда мечтал, например, посидеть в пабе в одиночестве. Я вышел на улицу, дошел до ближайшего паба и заказал пива. Спустя несколько дней не без удивления я обнаружил себя в том же пабе. Каждый день неожиданно превратился в пятницу. Прямо с работы я шел в паб и сидел там до закрытия – либо паба, либо моих глаз.

Я не мог тренироваться, пока ребро не срослось, и начинал беспокоиться о своем весе – я хотел драться против самого легкого парня, но это означало, что мне следовало и самому стать как можно легче. У меня родилось несколько оригинальных идей относительно того, как похудеть – например, можно было полностью отказаться от еды и перейти только на белое вино или начать принимать легкие наркотики, которые резко увеличили бы теплоотделение.

В конце концов мы с Коном снова перешли к спаррингу. Или, что более верно, Кон перешел, а я по-прежнему стоял перед ним, одетый как боксер.

– Иногда мне кажется, что ты собираешься победить соперника за счет того, что он устанет тебя бить, – сказал Пэппи и нанес два удара – прямой и боковой. Я поднял левую руку, и ему удалось пробить защиту. – Хочешь завалить меня своими ребрами?

Я бросил пить.

Мне удалось встретиться со своим университетским руководителем Венди Бейкон в кафе на Парк-стрит. На это у меня ушло несколько недель – Венди была самым занятым человеком из всех, кого я знал, – но мне было необходимо обсудить дипломную работу.

Мы едва начали обсуждать мою тему – «Британский холокост глазами Дэвида Ирвинга», – как вдруг неф, сидевший за соседний столиком, закричал:

– Еврей! Еврей! Проклятый жид!

Я попросил Венди перейти в соседний ресторан.

– Мне очень жаль, что так получилось, – сказала она, как будто в произошедшем была часть ее вины.

Я не думал о случившемся, пока не попрощался с Венди. Потом я спросил сам себя, почему не ударил его? Каждый день я бью людей – ну или хотя бы пытаюсь бить. А его я бить не стал, потому что он был чокнутый с сумасшедшим голосом и полоумными глазами. Но эта версия не могла полностью удовлетворить меня. Я не ударил его еще и потому, что мне было важно поговорить с Венди. Тоже неправильно. Я не ударил его потому, что он был негром. Чушь.

Я не стал бить его потому, что он был негром, сумасшедшим и меня больше интересовал разговор с Венди. Возможно, но я все еще не был уверен. Почему же я не избил идиота? Почему не сломал о его голову стул? Почему не вылил на него кастрюлю кипящей воды? Или, что выглядело вы еще более эффектно, почему я не вышел на улицу, не дошел до ближайшего спортивного магазина, не взял там бейсбольную биту и не разукрасил придурка с ее помощью? Может быть, потому что на разработку этого плана у меня ушло больше часа.

Я часто представлял, как проигрываю свой профессиональный бой. Частью сценария было картинное падение на мат с лицом, обращенным вверх, в направлении ноздрей рефери, растопырившего перед моими глазами две сотни пальцев. Я заслужил это унижение. Но со временем, совершенно неожиданно, я становился все более и более уверен в себе. Начав тренироваться серьезно, я пробегал стометровку за двадцать две секунды и восстанавливал дыхание за пару минут. Я не мог выдержать больше трех минут против подушек и, словно марионетка на шнурках, повисал на тросах. Я не мог драться, чтобы защитить свою жизнь, что было досадно, потому что бокс – это именно драка за собственную жизнь. Спустя полтора года я пробегал сто метров за четырнадцать секунд и восстанавливался немедленно. Мог боксировать десять раундов вместо завтрака. Я весил всего семьдесят пять килограммов и чувствовал, что во мне что-то переменилось.

Однажды утром я занимался в церковном зале и неожиданно почувствовал, как кто-то ударил меня. Это был Кон. Мы стали ходить по кругу. Я ударил – он ударил. Я перехватил его руку и нанес контратакующий удар. Это последнее движение было в моем репертуаре нововведением, которое я применял вместо того, чтобы молча сносить удары. Потом, вместо того чтобы отойти назад, когда Кон двинулся на меня, я остался на месте, легко отклонился в сторону и еще раз ударил его. Мы работали на коротком расстоянии, нанося удары и блокируя их, как будто отрабатывали последовательность, но действовали произвольно.

Над моей головой пел хор ангелов, сквозь цветные витражи на нас лился мистический яркий свет, земля трепетала. Господь дозволял мне боксировать в своем храме. Теперь-то я все понял. Мои ноги двигались с чрезвычайным проворством. Когда мы сблизились, я вспомнил, чему меня научила борьба – не напрягать все тело, пытаясь повалить Кона на землю. Я оставался спокойным и уравновешенным, прикрывался, когда получал удар, и отвечал на него парой собственных комбинаций. Это было просто потрясающе.

Несколько дней спустя я побывал в спортивном зале Маккола в Глебе. Я разогрелся боем с тенью. Казалось, что разминка для ног выглядела так же неуклюже и беспомощно, как и всегда, но мои удары определенно стали быстрее и сильнее. Я услышал, что один из более опытных боксеров говорил обо мне: «Он уже провел пару поединков». Возможно, я вырвал фразу из контекста. Или он полагал, что коль скоро я занимаюсь в боксерском зале, то непременно должен быть боксером, но мне хотелось надеяться, что это моя техника позволила перехитрить его и заставить думать, что я мог драться. Чем черт не шутит, вдруг у меня получится перехитрить и соперника? Или я уже действительно мог драться?

Нет, не мог. Я отправился на Эвелей-стрит в зал Тони Мандина, где провел пару поединков с новичками. Год назад мне это удавалось несколько лучше, но теперь, если бы случилась полицейская облава, меня арестовали бы за то, что я прикидывался боксером. Тренировки с Коном сделали меня чемпионом мира по дракам с Коном – и все. Как только мой соперник начинал делать что-то, чего Кон не умел, например стоять на месте и раздавать тычки направо и налево, я немедленно терялся. За один день меня нокаутировали трижды.

Мне всегда казалось, что бокс очень похож на кинофильм, только снятый на очень качественной пленке. Мой великий бой был уже назначен. Я еще не знал об этом, но мне следовало бы поинтересоваться.

За шесть месяцев до этого Раф отвел меня в кафе на Кингз-кросс и сказал:

– Дружище, тебе никогда не стать боксером.

Но организовать профессиональный поединок было не так уж и трудно, даже если ты не профессионал. Всегда найдется желающий начать собственную карьеру с поединка против парня, не умеющего даже правильно стоять на ринге. Бывшие футболисты, вышибалы и уголовники с радостью принимают участие в загородных ночных поединках. Все они просто крепкие, крутые ребята без хорошей техники. На ринге они встречаются с боксером, который использует их вместо груши. Некоторым тренерам удается организовать до десятка таких поединков, и их воспитанники быстро приобретают послужной список, который произведет впечатление на посетителей любого паба. В частном разговоре таких соперников называют «клоунами» и «паралитиками».

Тренер не может подтасовать для своего воспитанника статистику побед нокаутом в первом раунде, поэтому такие незадачливые боксеры, как я, в определенном смысле представляют ценность. Им позволяется какое-то время подержать дистанцию, протянуть поединок, чтобы клиент получил то, за что заплатил деньги. То же самое должно было случиться и со мной. Только я собирался побеждать. Тренер пообещал найти мне самого малоопытного «паралитика», которого только можно было заполучить в наших местах.

После того как была согласована дата, тренер пообещал «приглядывать за мной». Предстоящий бой виделся ему как своеобразная пантомима, что-то вроде реслинга: неопасные сокрушительные удары в челюсть, замирающие в нескольких сантиметрах от лица, агония после едва нанесенных ударов. Мой соперник знал, что не получит денег, если причинит мне вред.

Все это выглядело привлекательно. Я не боялся ударов или боли, я боялся показаться глупым. Я не мог раздавать билеты своим друзьям, которым не терпелось посмотреть, как я получу по морде, – ведь я вовсе не собирался получать по ней. Я желал превратить бой в церемонию очищения, которая отбелила бы мое сознание жестокостью, выбила бы мою душу и дала мне возможность начать все сначала. А теперь это превратилось в ложь, как и все остальное. Я решил отказаться.

Самым сложным оказалось сообщить об этом Филу. Вторым по сложности – привести в порядок свои чувства. Проще всего было снова начать пить и курить.

Я думал, что Фил никогда не захочет иметь со мной дела, но следующие пару лет я плодотворно потрудился на «Пентхаус», брал интервью у художников и прочих мошенников. В девяностые журнал поменял стиль своих фотографий, позаимствовав новый из работ режиссера порнографических фильмов Эндрю Блэйка. Блэйк принес в грязное видео новую утонченность. Он одевал женщин в красивую одежду и дорогие украшения, снимал их на задних сиденьях лимузинов прихлебывающими коктейли по дороге к загородным резиденциям с непременным бассейном, на берегу которого они раздевались, сбривали лобковые волосы и занимались анальным сексом с красивым, хорошо сложенным незнакомцем. Это был настоящий прорыв, потому что раньше они сразу же переходили к анальному сексу со страшным, волосатым незнакомцем.

Общество со все большим неодобрением относилось к женщинам, соглашавшимся позировать для «Пентхауса», защищая свои права на гинекологическую тайну. Фил тосковал по временам, когда любая лаборантка из Параматты была готова раздеться и поприседать перед камерой за спасибо и оплаченные выходные за рубежом. Теперь модели все чаще оказывались стриптизершами или проститутками с плохой кожей и силиконовыми имплантатами, но благодаря «Пентхаусу» и они выглядели как принцессы, облаченные в невообразимые короны и жемчужные ожерелья, что делало подделку еще более очевидной.

Доходы журнала от корпоративной рекламы продолжали падать. Кампании протеста евангелистских организаций вроде «Австралийской семейной федерации» отпугнули международные корпорации, такие, как «Сони». Проповедники обращали праведный гнев паствы на порнографию. По их команде люди заставили своих парламентариев и пенсионеров подать жалобы на журнальные магазины. «Пентхаус» переместился на прилавках из передних рядов, где он гордо стоял рядом с «Бюллетенем», на самые отдаленные, где затерялся среди американских и британских изданий, закупавшихся килограммами без согласования с местными властями.

На место потерянной корпоративной рекламы «Пентхаус» был вынужден принимать десятки небольших объявлений новой индустрии секса по телефону. Они начали с последних страниц журнала, но потом и кровью пробились на самые первые. Язык этих объявлений отличался изобретательностью, которая не снилась даже разделу читательских писем. По всей видимости, какая-то часть рекламы была незаконна. Там фигурировали фразы вроде «они отшлепали мою обнаженную попку своими ремнями», «наполни мой грязный, мерзкий рот своей спермой», «восемнадцатилетняя сиделка слизала мою текущую киску», а в разделе «причудливый секс» можно было почерпнуть такие не вполне понятные фантазии, как «я помою душем твой возбужденный орган, а мои приятели трахнут тебя большим черным членом» или «настоящие сучки-лесбиянки: одна будет шлепать тебя, другая – мучить твой член, третья – трахнет тебя».

«Пентхаус» перестал быть журналом, который можно оставить на журнальном столике (однажды я видел его лежащим на столе, правда, это было в Калгурли, где общественная мораль вступает в действие редко и неохотно). Нежная оболочка изысканности была сорвана, отшлепана и отброшена в сторону. Первым ушел Марк, Тод переехал в Мельбурн и открыл там мастерскую графического дизайна.

Оставшиеся журналы были скучны и стереотипны. Все модели замерли в одних и тех же позах, читатели писали одни и те же письма. В конце концов оказалось, что у порнографии нет путей дальнейшего развития. Как сказал Фил, «чего там может быть нового? Четвертая дырка?»

Глава 5,

в которой я становлюсь паразитом в «Пикчер» и работаю над финансовым обозрением

Ди и я не хотели ничего принимать просто так. Мы никогда не принимали ничего просто так. Я не принимал ничего просто так. Мы ссорились и ссорились, истекали кровью и выли, как израненные собаки, разрывали на части свои личности и срывали остатки плоти с общих надежд. Ди призналась, что, когда я вернулся из Азии, она хотела заставить меня ползать по битому стеклу, прежде чем позволить мне вернуться. Я так и сделал, осколки этого стекла изранили мое тело и вонзились прямо в сердце, которое ныло не переставая.

Я знал, что наши отношения обречены. Она бросила меня и обвинила во лжи. Я постоянно спрашивал ее почему, как будто сам не знал ответа на этот вопрос. Потом до меня дошло: прежде всего, я обманул свою жену, а затем бросил Ди и отправился с Джо в путешествие. Я был настоящим «плохим парнем». Но что хуже всего – это то, что я был плохим парнем и знал об этом.

Ди хотела выйти замуж и остепениться. Она мечтала жить в доме, за которым могла бы присматривать и ухаживать, и знать, что еще надолго останется там. Она стремилась к простому счастью для себя и для меня, но я вовсе не хотел быть счастливым, я даже не представлял, как бы я мог стать счастливым. Я хотел побеждать.

Модельер Коко Шанель однажды сказала о своем любовнике Поле Ирбе: «Он критиковал меня за отсутствие целеустремленности… Ирбе любил меня… но он хотел меня уничтожить. Он хотел видеть меня покоренной, униженной, он хотел, чтобы я умерла. Он был бы счастлив, если бы я стала во всем зависеть от него, он хотел видеть меня нищей, бессильной, парализованной, в инвалидной коляске». Иногда я думал так же о Ди. Мне казалось, что ей хотелось того же.

Ди окончила курсы развития человеческих возможностей, которые назывались «Поворотный форум». Их основателем был Вернер Эрхард – эрудит, бывший продавец подержанных автомобилей, изгнанный из рядов саентологов. Главной идеей этих курсов было то, что Эрхард однажды назвал «экзистенциализмом собачьего дерьма» – практичный, прикладной экзистенциализм, который мог понять кто угодно. На семинарах участники должны были изо всех сил пытаться «Понять Это». «Это» заключалось в отрицании значения прошлого, в жизни только настоящим моментом, без каких-либо ограничений, связанных с прежним опытом: можно начать в любой момент делать все, о чем всегда мечтал, сказать, кем бы ты хотел стать, и стать этим человеком.

Это была крайне экстраординарная, нестандартная философия, основные положения которой Эрхард почерпнул из дзен-буддизма, дианетики и книги Дейла Карнеги «Как завоевать друзей и управлять людьми». «Поворотный форум» учил тому, что все цели одинаково значимы и в определенном смысле представляют собой проявление одного и того же. В его методику входило использование цитат революционных вождей и борцов за права человека, извлеченных из контекста, очищенных от идей политического противостояния и упрощенных до уровня общих мотивационных мантр. Один фотограф, посещавший занятия «Форума», на собственные деньги выпустил дорогое издание, в котором были опубликованы фотографии бассейна, и продавал подписанные и пронумерованные экземпляры книги своим друзьям. В посвящении он признавался в том, что, как и у Мартина Лютера Кинга, у него была мечта. Собственно, на этом их сходство заканчивалось. Мечта Кинга заключалась в создании справедливого американского общества, основанного на принципах расового равенства и терпимости. Мечта фотографа – в издании дорогой книги фотографий плавательного бассейна, которую он потом продавал бы с дарственными надписями самым близким друзьям.

Выпускники сиднейского «Форума» организовали писательский кружок, в который входила и Ди. Но практически все вопросы, которые решались на занятиях кружка, сводились к купле-продаже обычных предметов. У каждого из его членов в голове было одно: оставить свою профессию и открыть собственное дело. Даже Ди, которая уже довольно давно окончила «Форум», какое-то время раздумывала, кем хочет быть дальше: помощником редактора или хозяином магазина, продававшего кошек и все для них. Ди погрязла в долгах – частично благодаря стоимости курсов «Форума», частично из-за финансового консультанта, которого она наняла, чтобы тот помог ей выпутаться из долгов. Кроме того, она регулярно покупала вещи, которые ей не нравились или были не нужны (например, дорогие альбомы с фотографиями бассейна).

Мы яростно спорили о «Форуме», даже несмотря на то что она его бросила, как только мы стали жить вместе. Ди продолжала использовать «технологии» (то есть слова) Эрхарда. Она пользовалась кучей слов, значения которых я не знал и не мог понять, потому что «Форум» был категорией личного опыта – единственным способом «Понять Это» было непосредственное участие в нем.

Эрхард учил, что если кто-то чего-то не мог, то это случилось потому, что в каком-то смысле он этого не хотел. Такая установка сочетала хамство инструктора но строевой подготовке с неспецифическим мистицизмом: ты был там, где ты был, потому что сам решил быть там. Миллионеры выбирают богатство, бездомные – нищету. До сих пор не могу понять, почему же столько людей хочет жить в Африке и голодать. Когда я задал этот вопрос, Ди ответила, что невозможно понять, почему люди совершают те или иные поступки. Их действия нельзя анализировать, их реакцию нельзя предугадать. Ты просто должен сам решить, что будет лучше всего для тебя, а другие люди решат за себя сами. Твой выбор – любить или грабить, воздавать должное или насиловать – существует параллельно их выбору. Ты просто создаешь собственную вселенную, и все остальные заняты тем же самым.

Мне всегда было интересно, считают ли выпускники «Форума», что живут среди людей, таких же как они. Должно быть, очень одиноко жить с человеком, который не уверен в твоем существовании. Наверное, Ди было очень одиноко жить с врагом. Я хотел самоутвердиться, доказать, что чего-то стою, но, добившись этого, я доказал бы, что она была не права, а ее убеждения – фикция.

Чтобы добиться успеха, считала Ди, необходимо целиком посвятить себя выбранному делу, поверить в его значимость. Я не верил ни во что, я утратил все моральные, культурные и политические убеждения, но, без сомнения, мог добиться большего успеха, чем ее «трансформированные» дружки, по одной причине: я был настоящим. Под «настоящим» я подразумеваю, что, когда мы встретились, я был тем, кем сам себя считал, а не лжецом. И я был настоящим писателем. Впервые после школы я почувствовал себя талантливым.

Я занимал должность заместитель редактора быстро загнувшегося журнала о путешествиях «Эвэй» и помощника редактора «Сидней уикли», который в 1994 году еще был живой и заслуживающей доверия бесплатной газетой. Я работал внештатным автором и помощников редактора в «Сидней ревю», «Флай дек», «Ита» и «Австралийском женском форуме» – все они уже закрылись, немного писал для «Сиднейского утреннего вестника», что не привело к банкротству этого уважаемого издания.

Большинство журналов в Австралии входит в состав АПО. Когда Дэвид Смидт стал главным помощником редактора в «Клео», он нанял меня, чтобы я помог ему выпустить спецвыпуск «Холостяк года». Я должен был звонить добропорядочным одиноким мужчинам и узнавать их знаки зодиака. Попав в эту организацию, я сумел-таки разобраться с новой компьютерной системой, после чего мог легко переходить из журнала в журнал.

Ди утверждала, что люди, верящие в свое дело, всегда добиваются большего, поэтому все должны любить свою профессию и свое начальство, независимо от его глупости. Было бы лучше, если бы мне как-нибудь удалось «поверить» в финансовое планирование или порнографию, потому что только благодаря такой вере я мог стать лучшим в выбранной профессии. При этом я знал, что если поверю во что-нибудь бесполезное, опасное или паразитическое, то причиню вред самому себе; все, что я делал, казалось бесполезным, опасным или паразитическим, поэтому для меня было лучше всего не принимать все это близко к сердцу.

Мне казалось, что как писатель я был лучше любого среднестатистического продавца, вынашивающего затаенные мечты о поэзии, независимо оттого, как часто он рассуждает о своей увлеченности. Поэтому с присущей мне одержимостью я начал работать на каждый журнал в АПО – это должно было показать Ди, кто был прав на самом деле.

По правде говоря, я совершенно бесполезен в таких делах, как замена предохранителя, прыжки через скакалку или игра в мяч, но я могу просмотреть текст и разбить его на части, разобрать его, как другие разбирают мотоцикл, и собрать из этих частей что-нибудь другое. Я понимаю, как работает литература. Когда мне было двадцать, я прочитал все романы Роберта Ховарда о Конане-варваре, составил словарь самых экзотичных и часто употребимых слов, разбил роман на фрагменты и выделил общие для всех книг сцены. А после этого из разрозненных кусков собрал собственный роман о мечах и магии. Я знал, что смогу подражать стилю любого писателя.

В 1993 году я работал на журналы «Она», «Австралийский женский еженедельник» и «Вуманс дэй», но первым изданием, куда меня пригласили на полную ставку помощника редактора, стал «Пикчер».

«Пикчер» и «Пипл» занимали один «сексуальный седьмой этаж» в главном здании Керри Пэкера на Парк-стрит. Их сотрудники в те времена еще чувствовали себя изгоями, постоянно эксплуатируемыми и оскорбляемыми. Когда холл здания отремонтировали, Ричард Уолш развесил там плакаты с рекламой всех журналов АПО, включая «Пикчер» и «Пипл». Роскошные модели из «Моды» соседствовали с Джерт Бакет и ее ниспадающими волнами жира. Керри Пэкер, который показывал здание деловым людям и ключевым министрам, потребовал, чтобы рекламу порнографических журналов сняли. В качестве компромисса было решено перевесить плакаты за лифты, где никто не мог их видеть. И даже после этого компания отказывалась демонстрировать обложки журналов – на всеобщее обозрение выставлялось только их оглавление.

В силу определенных причин стены на седьмом этаже были покрыты виниловыми панелями, что делало их приспособленными для санитарной обработки – как в платных заведениях, где через глазок можно наблюдать за сексуальными сценами. Весь день напролет унитазы предательски шумели, и в воздухе стоял кислый бумажный запах.

Главный помощник редактора Симон Батлер-Уайт показал мне, из какого лотка брать работу (с надписью «помощники редактора») и куда ее возвращать. Я вытащил наугад одну фотографию из лотка входящих, бегло просмотрел инструкции и набросал триста слов школьного каламбурного юмора. Батлер-Уайт сказал, что у меня получилось неплохо, но хотелось бы сделать шутки не такими колкими.

«Пикчер» освещал все ежегодные вечеринки, проводившиеся байкерскими клубами, где их члены и гости пили пиво, курили травку, мерились мотоциклами и принимали участие в безумных любительских конкурсах стриптиза. Эти мероприятия, которые потом стали называть «байк-попойки», оставались незаменимым источником бесплатного наглядного материала для наших журналов, но писать о таких вечеринках было очень трудно, потому что все они были очень похожи на предыдущие. Репортажи сводились к тому, что байкеры собрались и выпили некоторое количество пива, их женщины сняли одежду, после чего байкеры уехали туда, откуда они прикатили в начале рассказа.

Батлер-Уайт написал репортаж «Тихая компания», в котором рассказывал о Квинслендском мотоциклетном шоу, которое проводил мотоциклетный клуб «Предатели». «Пикчер» всегда уделял особое внимание тому, что байкеры – не дикари и их собрания – просто повод для нормальных парней как следует провести время. В «Тихой компании» Батлер-Уайт писал, что шоу «Предателей» было спокойнее «чем УТРЕННИК в начальной школе». Столь высокий уровень мероприятия несколько подпортили «слухи о том, что кто-то ПУКНУЛ и попросил прощения», а также то, что «среди участников могли быть ГОМОСЕКСУАЛИСТЫ».

В следующем номере высказывалась идея поменять эмблему клуба байкеров из Дарвина. В качестве альтернативного варианта предлагалась фотография двух байкеров, один из которых обращался ко второму со словами: «Давай, Тревор! Увидимся на конкурсе по вязанию крючком». На это Тревор отвечал, что будет рад, ему только нужно купить минералки. Над ними красовалась надпись «Адовы ангелочки».

11 октября 1990 года в половине четвертого двое из «предателей» по поручению дарвинской группировки посетили здание АПО. Они беспрепятственно прошли мимо охраны, направились прямиком к тогдашнему редактору Тони Мерфи и пригрозили сломать ему ноги. Дарвинские байкеры были серьезными ребятами, поэтому Мерфи пришлось выписать чек на две тысячи долларов в качестве компенсации, а помощники написали официальные извинения.

«Пикчер» признавал, что произошедшее было «ПОЗОРОМ, результатом ТУПОГО СПЕРМОТОКСИКОЗНОГО ОТНОШЕНИЯ». Визит «предателей» и их «сдержанно агрессивный» настрой упоминались лишь вскользь. В номере также появилась официальная эмблема дарвинского клуба (индеец-могавк, держащий в зубах нож) с подписью: «История с «Предателями» была ударом ниже пояса. Мы взрослые мальчики и готовы признать это. Они взрослые мальчики и готовы заставить нас признать свою ошибку». После этого инцидента журнал стал работать в более тесном сотрудничестве с байкерскими клубами. Они получали копии всех байкерских материалов, чтобы убедиться, что там не было никаких намеков на нетрадиционную сексуальную ориентацию.

Ричард Уолш приказал всем помощникам изменить свой «презрительный подход к человечеству». Неожиданно все, и не только байкеры, стали для «Пикчер» уважаемыми людьми. Все божьи создания, включая гомосексуалистов, которые всегда были объектом самого презрительного юмора, оказались достойны любви и восхищения. Даже тростниковые жабы были реабилитированы. В одном из номеров 1992 года появилась статья, озаглавленная «Мы были не правы, тростниковые жабы – центровые твари», в ней впервые была опубликована информация о том, что тростниковые жабы могут лечить СПИД. Был проведен конкурс для наркоманов, победителю которого обещали лечение в «волшебном Таиланде, где нет наркотиков». Штатный автор Эрик Инч отвез героинового наркомана Роя Херста на тридцать один день в буддийский приют Ват Там Крабок. Пока Херст проходил курс детоксикации, восемь монахов были арестованы за продажу наркотиков пациентам, сам Херст в Бангкоке потерялся на несколько дней, но вернулся абсолютно трезвым, что дало возможность «Пикчер» напечатать радостное: «Наш наркот исцелился!»

Я понял, в чем была моя ошибка, и быстро переписал свой первый рассказ в более дружелюбном, мягком тоне, после чего Батлер-Уайт спросил, не хотел бы я работать у них на полную ставку. Я отказался, но за тот день написал еще две истории, что было как минимум в два раза больше, чем большинство помощников редактора делает за смену. Во время следующих визитов я еще увеличил темп работы, пока не опустошил весь лоток. Мне дали работу для следующего номера, потом для следующего, а потом попросили больше не приходить, потому что у них не было для меня заданий.

К началу девяностых парикмахерские еженедельники стали чересчур пикантными для большинства парикмахерских, которые к тому же постепенно уходили из крупных городов. Стильные молодые люди подстригали свои волосы у тощих, как бритва, девушек с зелеными ногтями и красными дредами в салонах красоты, где слушали музыку, а не последние результаты со скачек. Культ календарей «Пирелли» и презервативов под стеклом выжил только в провинциальных городках. В Сиднее и Мельбурне молодежь предпочитала ходить в фешенебельные салоны.

Настало время Брэда Боксалла – редактора «Пикчер», имя которого гремело на рынке мужских журналов больше, чем имя Нейлора когда бы то ни было.

Брэд контролировал все издания с верхних полок газетных киосков, начиная с «Пипл» и «Пикчер» и заканчивая более поздними «Пикчер премиум», «Домашними девочками» и волшебным «Я и мои сиськи».

У Брэда были резкие манеры, от него отдавало некоторой грубостью. Он не без основания считал себя «человеком дела». Брэд был невысокого роста и крепкого телосложения, брил голову налысо, носил круглые очки и улыбался, поджимая губы, отчего всегда выглядел немного подозрительно. Под началом Брэда «Пикчер» стал походить на фабрику. Полностью ушла паника, обычно поражающая все журналы в день сдачи номера (и во все остальные дни тоже). Каждый материал, путешествовавший по конвейеру от помощников редактора к дизайнерам и обратно, был отполирован, украшен, обрезан, исправлен и улучшен и после этого поступал в лабораторию для цветоделения. Помощниками редактора работали только мужчины, что было немного скучно, особенно после «Вуманс дэй», где я был единственным мужчиной. Я сидел рядом с Джефом Седдоном и обсуждал с ним «Перформанс байкс» – журнал о мотоциклах, который он выпускал вместе с дизайнером Крисом Эндрю.

В начале девяностых «Пикчер» открыл – а скорее всего выдумал – тайную пригородную субкультуру. Вместе с вымышленным миром пришельцев, извращенцев и монстров она отражала всю полноту реальной жизни Австралии – барменши с обнаженной грудью в пятницу вечером, пивные животики, пивные холодильники, винни-блюз, бочковое вино и моральное истощение. Все это составляло охрипшую, бесцельную жизнь молодежи, о которой ничего не писали в газетах или журналах, которой боялся средний класс, отчего эта пригородная культура становилась еще более притягательной.

«Пикчер» предназначался людям, не умевшим читать. Рассказы были короткими, заголовки – истеричными, фотографии – огромными, все подписи к ним – шутливыми. Журнал из туалета автомастерской, со стойки в курительной комнате или из комнаты отдыха (но тогда на нем непременно должен быть след от кружки чая).

Несмотря на то что Дэвид Нейлор по-прежнему оставался издателем и «Пипл», и «Пикчер», АПО поощряло конкуренцию во многом схожих журналов. Они кусали друг друга за яйца, но в «Пикчер» стали появляться фотографии полностью обнаженных женщин, тогда как в «Пипл» можно было увидеть только обнаженную грудь. Каждый номер «Пикчер» обещал раскрыть широкой общественности целую дюжину тайн, чему способствовало то, что журнал продавался без ограничений и его мог купить любой школьник.

Как и все редакторы, Брэд был героем массы слухов и легенд, ходивших между его помощниками. Подбор персонала всегда был большой проблемой в журнале. Люди, одаренные в плане непристойного юмора, редко могут с уверенностью сказать, где нужно поставить запятую или как правильно пишется слово «Киргизстан». Смешным и аккуратным помощникам требовалось нечто большее, чем кружка холодного пива и поднос с сосисками. Брэд сам начинал помощником редактора и зарекомендовал себя как грамотный, внимательный автор с врожденным чувством юмора. Он был одним из немногих экспертов в Австралии по части доморощенной порнографии. В Федеральном печатном агентстве, где он был главным редактором, Брэду удалось организовать несколько журналов «одного автора», таких как «Золотые девочки», «Охотники за лифчиками», «Большие и упругие», «Рай» (разрешенный только в Квинсленде) и «Папина шалунья».

Никто в наших журналах никогда не был таким серьезным, самодисциплинированным и амбициозным, как Брэд. Менее чем за два года он захватил журнал, как Сталин захватил большевистскую партию. «Пикчер» всегда был радостным, смущенным вуайеристом, парнем, вышедшим на дорогу и кричащим: «Покажи мне свои сиськи!» Теперь он стал несколько более извращенным, бесстыдным, стеснительным и начал немного склоняться к педофилии. Первым конкурсом Брэда стал «Отправьте нам свой лобок и выиграйте пятьдесят долларов» – поиск «САМОЙ МШИСТОЙ» женщины в Австралии. Женщинам предлагалось остричь клочок лобковой растительности и положить его в конверт. Правила конкурса гласили, что «каждый образец должен непременно сопровождаться письмом, в деталях описывающим обладательницу волос, ИНСТРУМЕНТОВ, при помощи которых они были срезаны, и саму ПРОЦЕДУРУ». Когда все образцы были собраны, Брэд лично выложил из них карту Тасмании.

Главной особенностью «Пикчер» Брэда Боксалла стали так называемые «доступные сиськи» – женщины, которых неожиданно фотографировали в обнаженном виде: на байкерских шоу или автогонках, крикете или уличных гуляниях. Эти женщины раздевались с радостью, соответственно и выглядели счастливыми. Предполагалось, что с ними каждый мог повстречаться где угодно. Они были доступными (качество, которого всегда не хватало девушкам с разворота «Плейбоя»), благодаря этому читатель мог надеяться на скорое осуществление всех своих желаний, ему оставалось только взять пару пива и нацепить победную улыбку. Но самым главным преимуществом таких снимков была их иена. Они не требовали расходов на студию, прическу и макияж, освещение и оплату трудов модели. Если кто-то раздевается на публике, то немедленно переходит в ее владение. Любой может это фотографировать и потом делать со снимками все, что захочет.

Продажи «Пикчер» росли месяц от месяца. Сотрудники чувствовали себя настоящими гениями, как будто им удалось воздействовать на такие глубины подсознания австралийцев, о которых никто и не подозревал. Они стали первопроходцами нового жанра – сатирической, идиотской порнографии. Каждую неделю женщины сами присылали собственные фотографии в обнаженном виде, снятые где-нибудь на пляже, в квартире или в душе, и предлагали свои услуги в качестве девушек с обложки. Они были обычными подружками, женами и матерями, рассчитывавшими немного подзаработать. Чаще всего они могли похвастаться только растяжками или целлюлитом, обвисшей грудью, прилизанными волосами, но кто-то сумел убедить их всех, что они были прекрасны.

Брэд тоже считал их красивыми. Он понимал, что большинство его читателей проводит жизнь в размышлениях о том, что же находится под нижним бельем у жен их соседей. И Брэд начал печатать их фотографии – так в конце журнала появились две страницы, посвященные полным надежд дебютанткам, которых окрестили «домашними девочками» или просто «домиками». Каждой он платил по пятьдесят долларов.

Существует Десять Непреложных Правил Издания Журналов, правило номер четыре гласит: «Успешное издание всегда предоставляет читателю услугу». «Теленеделя» предлагает читателю программу телепередач. «Австралийское финансовое обозрение» публикует биржевые таблицы. «Колеса» – обзоры новых автомобилей. Услугой «Пикчер» стали «домашние девочки». Очарование обыденного было отталкивающе-непреодолимым. Каждый, кто покупал журнал, прежде всего просматривал последние страницы. Женщины, которые составляли до двадцати процентов читательской аудитории «Пикчер», имели возможность объективно оценить свои собственные данные и посмотреть на «лучшую» грудь или «худшую» попку. При этом они видели, что любая женщина может быть желанной. «Домашние девочки» совершенно неожиданно для самих себя заложили основу демократизации порнографии. Читатели-мужчины удовлетворяли свои фантазии и пристально просматривали фотографии в надежде найти знакомое лицо продавщицы с заправочной станции или служащей банка.

Раздел «Домашние парни» был посвящен обнаженной мужской натуре – первоначально с прикрытыми гениталиями, но потом и полностью обнаженными (в результате из этих страниц появился целый журнал «Домашние девочки», где печатались изображения возбужденного полового члена). Популярность «Домашних парней» по результатам опросов всегда была катастрофически низкой, но мало кому из читателей мужского пола удавалось избежать соблазна посмотреть на ближнего своего сквозь прозрачную стенку и сравнить увиденное с собственным добром.

Авторами «Пикчер» был изобретен свой язык, это помогало избегать цензурных ограничений, которые запрещали использование слов «влагалище» и «пенис» на обложке. Вместо этого использовались следующие варианты: «целовалочка» – альтернативное наименование влагалища, позаимствованное из письма читателя, и «веселка»

[3]

в качестве альтернативного наименования полового члена. Люди, использовавшие новый порнографический жаргон, чувствовали себя причастными к некой тайне, а сотрудники журнала вставляли новые слова в свою речь при каждом удобном случае. Если бы журнал не был наводнен фотографиями обнаженных женщин, то было бы крайне сложно понять, о чем идет речь.

Однажды мне в руки попалось издание «Литературный стиль «Пикчер» – самое необычное справочное пособие в мире. Помощнику редактора, который искал синоним слова «грудь», требовалось только открыть третью страницу, где его ожидало восемнадцать вариантов, начиная от дынь и доек и заканчивая буферами, буферищами, буферками и бампером. В той же книге можно было найти сто двенадцать слов, обозначавших половой акт (в том числе «топить салями» и «тренировать хорька»), но ни одного, соответствовавшего понятию «любовь». Слово «читатель» определялось как «полный идиот… пьет много пива, смотрит телевизор, ненавидит гомосексуалистов и косоглазых и любит большие сиськи. Он платит нам зарплату, поэтому он молодец, во всем остальном – просто отвратительное создание».

У «Пикчер» были и другие причины поддерживать со всеми дружеские отношения: не так давно «Пикчер» и «Пипл» стали причиной единственной во всей Австралии демонстрации против журналов. Даже притом, что Нейлор официально оставался главным редактором обоих изданий, большую часть своего времени он посвящал «Пипл». В результате он столкнулся с неприятным фактом – продажи «Пипл» падали, тогда как тиражи «Пикчер» Брэда Боксалла постоянно росли. Первый писал больше, чем второй, но не так смешно. Он оставался забавным парикмахерским еженедельником, одержимым странными вещами и проявляющим интерес к жизни малонаселенных местностей, бросающим плотоядные взоры на женскую грудь, только когда в Эвмунди не проводились забеги ящериц. Это был именно тот журнал, который Нейлор всегда хотел редактировать, но, как оказалось, читатели больше не хотели покупать его.

У Нейлора появились проблемы с агентами по рекламе, постоянно находившимися под давлением заданий АПО, выполнить которые удалось бы, только продав рекламные страницы порноиндустрии. Такая реклама по сути была противозаконной. Разрешалось рекламировать видеофильмы категории «R», реклама фильмов категории «X» находилась под запретом. Различие между категориями «X» и «R» заключается главным образом в демонстрации полового акта. Пришелец из иных миров, случайно посмотревший фильм категории «R» (а мы должны быть готовы к тому, что они, пришельцы, регулярно занимаются этим), может решить, что люди размножаются посредством растирания поясницы, а гениталии у мужчин и женщин не имеют принципиальных различий в строении.

Фильмы категории «X» иногда обрезают, чтобы получить продукцию класса «R», поэтому фильмы, которые рекламировались в «Пикчер», могли иметь и «полные версии» – но их не было, и все об этом знали. Единственным местом в Австралии, где продавались фильмы класса «X», было АПО, занимавшееся их почтовой рассылкой. (На самом деле они широко представлены в любом секс-шопе. Полиция редко использует закон, по которому пришлось бы закрыть целую индустрию видеопроката.)

С изданиями «Пипл» и «Пикчер» работало несколько крупных рекламодателей. Рекламные купоны, публикуемые в еженедельных журналах, давали фантастический эффект, читатели с радостью заказывали товары по почте наложенным платежом. Даже такие невероятные украшения, как фарфоровые кошки, всегда находили своего покупателя. Однако больше всего читателей интересовали видеофильмы категории «X», поэтому спустя некоторое время «Пипл» стали походить на каталог порнографического видео, своеобразный «онанизм почтой», о котором постоянно предупреждал Пэкер.

На пике продаж рекламы порнографического видео у журналов было порядка двух десятков клиентов, каждый из которых имел целую страницу с изображениями обложек кассет. Этот рынок быстро насыщался дешевым продуктом. Крупные игроки выжимали все, что могли, урезая стоимость кассет до девяти долларов девяноста пяти центов, обещая выслать две кассеты бесплатно при оплате стоимости почтовых услуг в целях создания списков потенциальных покупателей. Тем не менее к началу девяностых эта индустрия все еще жила и развивалась. Обилие рекламы видеокассет свело на нет все претензии «Пипл» на нечто возвышенное. Постоянный рост продаж «Пикчер» поставил под вопрос коммерческие способности Нейлора.

Брэд считал, что Нейлор тормозит развитие журнала, мешает ему достичь своего максимума. Нейлор боялся, что подход Брэда отодвинет издание на задние ряды газетных киосков, в компанию «Азиатских девочек».

В конце концов именно Нейлор сделал журналы маргинальными и отталкивающими. Он злился на АПО и на Брэда. На обложке одного из номеров «Пипл» появилась женщина в украшенном драгоценными камнями ошейнике с подписью «Гав! Еще больше диких зверей внутри!». Эта обложка вошла в историю как «обложка с ошейником». Когда в Северной Аделаиде на витринах газетных магазинов появился плакат с рекламой «Пипл» с собачьим ошейником», члены организации под названием «Женщины против необузданного сексизма» разбили стеклянную входную дверь одного из магазинов и пригрозили выбить стекла в пяти других магазинах, если реклама не будет снята. Сотни возмущенных людей оккупировали холл здания АПО на Парк-стрит, там тоже не обошлось без битых стекол.

Протестующие считали, что обложка оскорбляла лучшие чувства женщин, что издатели видели в них только объекты полового подчинения и манекены для ношения ошейников и цепей. Странная фотография возле статьи «Пьяный слон щупает девушек» сделала журнал еще ближе к природе. На обложке были и другие надписи: «Бывший полицейский выдает секреты пыток» или «Убийцы записали на видео жестокую казнь», благодаря им издание приобрело сильный садистский оттенок. В выпуске было семнадцать страниц рекламы надувных кукол («Надуй ее, одень ее, пригласи ее на вечеринку или одолжи ее приятелю. Она не будет жаловаться, у нее никогда не болит голова»), пристяжных членов («Твой подкачал? Попробуй наш!»), подозрительных журналов, распространявшихся только по подписке («Милые шестнадцать лет», «Школьницы», «Молодежный секс») и жесткой порнографии всех сортов.

После ошейниковых демонстраций все легкие порнографические журналы были обязаны представлять на одобрение каждую страницу. Злосчастный выпуск «Пипл» был отнесен ко второй категории, – это означало, что он мог продаваться только в секс-шопах, однако к тому моменту большая часть тиража уже разошлась.

Пэкер был зол на Нейлора, обвинил его в коммерческой неграмотности, неспособности предугадать последствия своих действий. Нейлора не спасло даже то, что обложку в свое время одобрил Уолш. На ежегодных собраниях акционеров АПО неоднократно всплывал вопрос, как вообще могли напечатать «обложку с ошейником». На компанию сыпались бесчисленные нападки феминисток и ортодоксальных христианских организаций – редкое и необычайно мощное сочетание. Дэвид Нейлор, который так сопротивлялся появлению обнаженных женщин в своих журналах, быстро стал самым непопулярным порнографистом Австралии.

Работая в «Пикчер», я специализировался на забавных рассказах о животных. Однажды в лифте Брэд повернулся ко мне и сказал, что ему очень понравился мой рассказ про хомяка и хорька, в котором я пародировал свои ссоры с Ди по поводу финансовых консультантов. После этого я рассказал Ди о своем триумфе в журнале и о том как редактор настаивает, чтобы я работал на них. Естественно, это должно было означать, что я победил в нашем споре. Не нужно верить во что-то, чтобы уметь делать это. Не важно, сколько раз на семинаре вы встанете и скажете: «Я писатель» – от этого вы не станете лучше писать. Просто нужно уметь это делать. Ди считала иначе. Она объясняла мой успех тем, что я был такой же тупоголовой, фаллоцентричной и непробиваемой обезьяной, как наши читатели.

Поэтому я выбрал работу заместителя главного редактора журнала «Вуманс дэй» – так я по крайней мере мог чувствовать себя защищенным от обвинений в принадлежности к трудолюбивым, верящим в гороскопы и поклоняющимся знаменитостям домохозяйкам.

Тем не менее Брэд не поставил на мне крест. Он попросил придумать персонаж и работать над еженедельной, посвященной ему колонкой. Моя колонка называлась «Глист» и изображала жизнь животных глазами ленточного червя. Продолжительность ее существования не превысила среднюю продолжительность жизни главного персонажа.

Мне всегда хотелось получить работу в «Австралийском финансовом обозрении», поскольку Ди сказала, что я совершенно не разбираюсь в бизнесе и у меня никогда не получилось бы стать хорошим журналистом в деловом издании. Мне казалось, что я знал о бизнесе все: покупай подешевле, продавай подороже и ври, ври, ври. «АФО» было ежедневной желтой газетой и украшалось черно-белыми фотографиями мужчин в черных костюмах, врущих обо всем подряд.

В конце 1994 года прошел слух, что «Обозрение» планирует начать выпуск цветного ежемесячного приложения, и Мэгги Олбек предложила главному редактору мою кандидатуру в качестве главного помощника. Мне жалко было оставлять банально-сюрреалистичный мир «Вуманс дэй», где царили сексуальные паразиты и предатели-любовники, свадьбы и разводы, безумство диет и хитрость коварных жиров, но я хотел перейти в «Фейрфакс ньюспейперс». «Фейрфакс» выпускал «Сиднейский утренний вестник» в Сиднее и «Эйдж» в Мельбурне, журналисты ценились очень высоко за свою независимость и мастерство. Большинство австралийских журналистов стремилось попасть в «Фейрфакс». Они были дружны между собой, их начальники были вежливы и милы, а газеты раскупались представителями среднего класса, а это означало, что друзья журналиста могли прочесть его статью и похвалить его работу.

Раньше мне доводилось бывать в здании «Фейрфакс мэгэзинс» – неэстетичной индустриальной многоэтажке на углу Джонс-стрит и Бродвея. Учась в университете, я проходил недельную практику в «Сиднейском утреннем вестнике». Там мне было лучше, чем в АПО, а тамошние сотрудники смотрели на жизнь более уверенно.

Газеты печатались в том же здании, где и писались. Когда работал печатный станок, нижние этажи Дрожали. Каждый журналист любит наблюдать, как печатается его газета, вдыхать запах влажных чернил, видеть, как многократно повторяется его имя – МаркДэпин, МаркДэпин, МаркДэпин, МаркДэпин, – как будто именно оно и было главной новостью, за которую платили читатели. Близость больших заводов к нашему зданию на Джонс-стрит создавала ощущение, что и мы творили нечто важное, основательное, нечто, что украсит мир, а не просто вбивали слова в компьютер и сохраняли их в виде файлов.

Здание было переполнено типографскими служащими, они сновали на кухне, в коридорах, на лестничных клетках и на чердаке, носили грязные синие спецовки и постоянно дремали. То ли в типографии был переизбыток кадров, то ли печать была такой сложной работой, а может быть, ее следовало выполнять во сне? При взгляде на спящих печатников у остальных служащих возникало ощущение собственной бурной деятельности. Журналисты выпивали в баре близлежащей гостиницы «Австралийский отель», а типографские служащие напивались в грязных и мрачных рюмочных – возможно, прямо во время смены.

Здание «Фейрфакс» совершенно не подходило для штаб-квартиры журнала, посвященного роскошной жизни. Редактором нового издания стал Уильям Фрейзер, бывший заместитель редактора «Гуд уикенд» – цветного приложения к «Сиднейскому утреннему вестнику» и «Эйдж». Уильям был крупным стильным гомосексуалистом. Он ходил в прекрасном, великолепно сидящем костюме, умел носить сорочку как модель, а узел его галстука всегда был завязан с особой тщательностью. Фрейзер принял меня на работу по рекомендации Мэгги, и я вселился в маленький, темный кабинет, расположенный вдали от шумящих и суетящихся газетных отделов. Арт-директором у Фрейзера был Джеймс де Ври, он превратил первые выпуски журнала в обязательный элемент кофейного столика всех руководящих работников. Де Ври использовал только обработанные иллюстрации и художественную фотографию: черно-белую с жирными черными линиями, цветные снимки, сделанные через фильтр, студийную съемку со светотенью.

«Австралийское финансовое обозрение» имело оригинальную идею. Тогда мне это не казалось чем-то особенным, я просто не понимал, как редко в журналистике встречается хоть какая-нибудь идея. Факт, что у журнала есть вдохновляющая идея, поднимал его над остальными изданиями, словно Статую Свободы над лилипутами. Тщеславие Фрейзера требовало, чтобы каждая страница журнала была непосредственно связана с главным делом жизни всех его читателей – деньгами. Никто не покупал «Австралийское финансовое обозрение» ради удовольствия, его покупали потому, что оно было про деньги, а читатели их любили, хотели их все больше и больше и надеялись, что благодаря журналу смогут придумать, как можно заработать при помощи своих денег.

Если журнал писал о еде, то это было изучение пищевого бизнеса, об искусстве – описание техники проведения выставки. В конечном счете все сводилось к финансам. В «Обозрении» публиковались истории о деловых людях, бизнесмены рассказывали о своем богатстве: сколько они заработали, как они разбогатели и что сделали со своими деньгами. Чаще всего эти статьи были безвкусной попыткой подсмотреть чужую жизнь, иллюстрированной темными, причудливыми фотографиями, на которых люди казались необычно высокими. Но иногда встречались неплохие произведения.

Формула Фрейзера могла бы дать жизнь бестолковой, пустой газетенке, посвященной туго набитому бумажнику, плотному брюху и радостям сокращения сотрудников, но его личность оказалась ярче. Фрейзер был эстетом. Он любил живопись, оперу, архитектуру и литературу. Он не интересовался машинами, поэтому их в новом журнале не было. Он восхищался садовым искусством, поэтому вставил в журнал милый своему сердцу, но совершенно нечитабельный раздел о садах и парках.

Когда в марте 1995 года журнал начинал печататься, то стал первым полноформатным цветным приложением в Австралии. Английские газеты печатали цветные приложения уже много лет, но их местные версии были крохотными запоздалыми раздумьями о собственных рекламных возможностях. За год до этого предпринималась попытка издания старомодного приложения, но журнал получился неинтересным, промежутки между выпусками становились все больше и больше, и в конце концов от него пришлось отказаться.

Фрейзер яростно боролся за то, чтобы его журнал издавался на матовой бумаге большого формата. Позиции Уильяма были не очень сильны, но его поддерживал Джон Александр, которого уволили с должности главного редактора «Сиднейского угреннего вестника» и прочили на место главного редактора «Австралийского финансового обозрения». Александр с пониманием относился ко вкусам Фрейзера. Он посещал оперу, собирал картины и вел образ жизни, соответствовавший стилю «Обозрения». При поддержке Александра предложение Фрейзера было принято.

Подобно Александру и Фрейзеру «Австралийское финансовое обозрение» стало весьма утонченным, более утонченным, чем большинство его читателей. Восемьдесят процентов читательской аудитории составляли мужчины, поэтому «Обозрение» было таким же мужским журналом, как «Пикчер». В 1995 году не существовало качественных мужских изданий, и мужчины покупали журналы, только если желали присмотреть новую машину, новый мотоцикл, новую лодку или хотели подрочить.

«Австралийское финансовое обозрение» продавалось с газетой каждую последнюю пятницу месяца, поэтому читателям не приходилось принимать решение, купить его или нет. Одноименная газета имела самую молодую аудиторию из всех газет – заветная мечта всех рекламных агентств. Ее покупали молодые варвары рекламы и маркетинга, пьющие и колющиеся банкиры и финансисты и горластые брокеры. Газета была им нужна, чтоб быть в курсе последних новостей их индустрии. Они читали и «Дэйли телеграф», но большинство исследований раз за разом подтверждало, что самым любимым их чтением оставались комиксы «Алекс» из «Австралийского финансового обозрения», а на втором месте была колонка слухов с тринадцатой страницы «Дэйли телеграф».

Исследование читательской аудитории журнала показало, что большинство читателей пили пиво «ВБ», любили ходить на концерты в пабах и следили за новостями регбийной лиги. А мы давали им журнал, посвященный утонченной культуре, значимости общественных зданий и истории вопроса интеллектуальной собственности. Мы относились к ним как к знатокам европейской культуры, а они кочевали с рюкзаками на плечах из баров Эрлс-Корт в обоссанные палатки мюнхенского пивного фестиваля и обратно. Мы говорили с ними на языке, которого они не понимали, о вещах, которыми они не интересовались. Мы предоставляли им другое видение самих себя, показывали, кем они могли бы стать, – и им нравилось, возможно, потому что это их успокаивало.

Я не уверен, читали ли они наш журнал. Они были читателями в значении слова, которым пользуются социологи, то есть видели журнал и могли его узнать. Обычно репортажи «Обозрения» (в том числе и мои) были слишком длинными. Три тысячи слов – большая журнальная статья, пять тысяч – глава из книги. Дизайн де Ври сделал журнал привлекательным издалека, хотя и «слепым» вблизи, но читать его было сложно по другой причине: австралийские журналисты не умеют писать.

Сотрудники «Австралийского финансового обозрения» писали в журнал ради возможности увидеть свои работы в полном варианте, отпечатанными на матовой бумаге. В журнале был один великолепный автор, еще несколько хороших, остальные писали с явным напряжением человека, который потеет, как в лихорадке, над каждым словом. Они требовали самого внимательного отношения от помощников редактора.

Уникальный талант Фрейзера – его коммерчески практичная эстетика, способность продать себя как человека изысканных манер аудитории без вкуса – лучше всего проявлялся в области моды. Он знал, как одеваться, и разбирался в одежде. Его окружали сотрудники в мятых рубашках, брюках из синтетики и современных галстуках, среди них он, несомненно, был эталоном элегантности. Кроме того, Фрейзер мог объяснить любому, чем его модные страницы помогут читателю. Мы публиковали сравнительные исследования простых белых рубашек ценой от пятидесяти до трехсот пятидесяти долларов, проверяли, насколько они удобны, оценивали их качество и покрой. Это была услуга, которую мы предлагали читателям. Каждый год они покупали по пять – шесть новых белых рубашек, и им не на что было опереться в своем выборе. Позднее мы исследовали хлопчатобумажные брюки, морские свитера и броуги – все то, что Фрейзер считал неотъемлемой частью любого гардероба.

Журналисты писали о разработке одежды, значении ее деталей, о том, как определить стиль по манжетам, воротничкам и складкам. Мы никогда не использовали стандартные модные фотографии, где модели-мужчины похотливо надувают губки, глядя на других моделей. Для Фрейзера было важно по возможности не показывать лицо модели. Он считал, что, глядя на супермодель в мини-юбке, женщина думает: «Я бы это надела», тогда как читатель-мужчина, глядя на привлекательного мужчину в костюме, начинает переживать: «Смотри-ка ты, у всех этих моделей волос больше, чем у меня», или «Этот парень сильно смахивает на гомика», и при этом совершенно не обращает внимания на одежду.

Многие материалы были до смешного скучны, но это никого не огорчало. Ведь читатель не должен был покупать журнал. Он был создан специально для рекламы. «Обстановка», которую создавало содержание статей, идеально подходила для крупных рекламодателей, потому что ее основой были морские пейзажи с роскошными яхтами, жизнь богатых людей, классические полотна, жизнь богатых людей, прекрасные сады, жизнь богатых людей, редкие фотоснимки и жизнь богатых людей. Попытка Фрейзера публиковать рассказы богатых людей принесла меньший успех, чем революционное решение «Пикчер» посвятить значительную часть творчеству читателей, однако он пошел и на это.

Вскоре после появления журнала «Австралийское финансовое обозрение» издательство «Фейрфакс» переехало в «новое здание». Здание на Джонс-стрит всегда было «старым зданием», даже притом, что его не с чем было сравнивать, а «новое здание» выглядит совершенно новым и по сей день. Каждый компьютер был заботливо упакован и перевезен в район Дарлинг-Харбор, где в небоскребе «Ай-би-эм» на пересечении Сассекс и Маркет-Стрит издательство заняло восемь последних этажей.

Это было просто великолепное место с видом на гавань и Голубые горы. Типографские служащие переехали в Чалору, далеко на запад, и «Фейрфакс» избавился от своего последнего пролетарского элемента. В старой столовой продавали жареное мясо с тремя видами овощей, в новом кафе предлагались разные сорта пасты, и там никто никогда не спал.

«Обозрение» стало невероятно популярной, богато украшенной витриной для часов «Тэг хоэ», чемоданов «Луи Виттон» и бриллиантов «Эрджил». Журнал греб деньги для «Фейрфакс» и в лучший свой период добавил к тиражу основной газеты десять тысяч экземпляров.

Ди переехала в маленький дом и стала жить одна. Я нашел место в Балмане у Брайана – отца ребенка ее сестры. Большинство ночей он проводил в Интернете, чем в те дни занимались только самые умные люди, даже если они скачивали оттуда порнуху. Мы жили в симпатичном старом домике с окнами на доки, но мебель была только в наших спальнях. Комнаты внизу оставались пустыми, поэтому я превратил одну из них в спортивный зал. Мы жили настоящей холостяцкой жизнью. Брайан выбрасывал все пищевые отходы на задний двор, мотивируя свои действия тем, что мусор был биодеградируемый. Никто не убирал в спальнях.

Мы с Ди пытались сохранить наши отношения, но это было очень непросто. Нам следовало расстаться, когда мы разъехались по разным пригородам, но никто не хотел сдаваться, это означало бы признание правоты другого. Мы ссорились так же, как раньше, и ни на что большее у нас не хватало сил. Похоть была задушена ночным бельем, у нас не осталось никакой взаимной симпатии. Каждый был полностью уверен в собственной правоте, а во всех проблемах винил кого угодно, только не себя.

Наши пути разошлись. Она нашла успокоение в своем саду, я – в пабе. Коллектив моего журнала – все, кроме редактора – постепенно стал дружной компанией приятелей, постоянно шлявшихся по кабакам. Новый арт-директор, штатный автор, временный помощник редактора и журналист – все вместе проводили ночи в пабе «Сент-Эльмо», у которого имелось единственное преимущество – близость к месту работы. Он располагался в тридцати секундах ходьбы от Дарлинг-Парк.

«Сент-Эльмо» был пустым, бездушным пабом, задуманным, вероятно, как тематический бар, но тема со временем забылась. Над ним располагался ресторан дамского белья. (Интересно, что это такое?) В зале стояли бильярдные столы. Журналисты «Сиднейского утреннего вестника» редко появлялись в «Сент-Эльмо», потому что он был непростительно беспонтовым, нелепо гнетущим заведением. Там часто собирались наши компьютерщики, художники и помощники редактора. Часто сотрудники «Фейрфакса» делали весь дневной и вечерний сбор. Ди не любила «Сент-Эльмо», она вообще не любила пабы, а мне было комфортно в компании друзей, пинбольного автомата, музыкального ящика, стойки бара и сидений, обитых кожей.

Крис женился на женщине, с которой он ушел в те выходные, когда я бросил Джо. Мы встретились в девять утра перед его свадьбой в гостинице «Пирмонт бридж отель». Сидя за столиками с видом на Дарлинг-Харбор, мы с Ди выпили утреннее пиво. Она выпила достаточно, чтобы сказать:

– Если ты на мне не женишься, я тебя брошу.

Я выпил достаточно, чтобы ответить на это:

– Замечательно. Давай останемся хорошими друзьями. – Я обнял ее и ушел. Мне с ней было больно, и я не мог позволить себе мучиться дальше.

За годы, проведенные вместе, мы успели поссориться из-за автоответчиков; архаизмов в литературе; астрологии; белых носков; Билла Клинтона; бойцов Английского торгового союза; взаимодействия; возможности объективной истины; восточной пищи; времени, которое она тратила на сборы; времени подъема по выходным; выпивки; графического дизайна; детской неприкрытой зависти; Джоан Уэллей-Килмер; длины ее волос; длины моих волос; долгов; друзей, которые стараются вам что-нибудь продать; друзей-расистов; ее словарного запаса; Жана-Поля Сартра; жертв изнасилований; жира; журнала «Тайм»; завещаний; значения пьесы Тома Стоппарда «Аркадия»; Иисуса; инструктора по нырянию, который осматривал ее тело; использования стандартных фраз в диалогах; йоги; кафе; кемпингов; Китая; книг-самоучителей; количества сахара в манговом коктейле; кофе; краткости в журналистике; лекарств; лозунгов, используемых Африканским национальным конгрессом для борьбы против политики апартеида; мастурбации; мебели; молодежи; морального релятивизма; ораторов; насилия; необходимости поддерживать связь с бывшими сослуживцами; ношения пижамы; органического хлеба; ответственности; ответственности Папы Римского за холокост; отдыха в холодных странах; отрыжки; отношений с бывшими любовниками; панк-рока; переработки вторсырья; песен; покупки овощей, которые никто не собирался есть; покупок в кредит; посещений церкви; правил поведения в боулинг-клубах; придорожной парковки; продажи вещей друзьям; проекта «Голод»; проституток; потери моего обручального кольца; рабочей обстановки; «Ред хот чили пепперз»; религиозных убеждений; рецепта приготовления горячих чипсов; роли Франции в мировой культуре; садов и садового искусства; саентологии; сна в ночное время; совместных банковских счетов; сочувствия; справедливости; стариков; стоимости прохладительных напитков в магазинах здоровой пищи; страны – изобретательницы футбола; существования внутреннего мира человека; существования палисандрового дерева; существования рабочего класса; телевидения; того, был ли я похож на ее бывшего приятеля Стивена; того, был ли я похож на ее отца; того, могут ли женщины носить рубашки с длинным рукавом поверх рабочих брюк; того, откуда выходила мода – из домов высокой моды или с улиц; того, кто – читатель или автор – привносит значение в текст; того, почему она не писала художественную литературу; того, почему я не мог стать таким же, как ее бывший сосед по комнате Дэррен; того, почему я постоянно проверял почту; того, почему я предпочитал определенные торговые марки в одежде; токсинов; тона, каким я разговаривал со своей матерью; травяного чая; туристов; уважения к начальству; учебных званий; финансовых консультантов; цели приобретения второго экземпляра одной и той же книги; честности; Элен Демиденко; этики капитализма; эффективности альтернативной медицины; «Ю-ту».

Мы провели много героических баталий по поводу потаенных мелочей, проливали кровь во имя преходящих вещей и пустяков, изматывали сами себя банальными обвинениями, отчаянной злобой и непониманием. Большинство конфликтов происходило по моей вине.

Приближалось Рождество 1995 года, и я решил на праздники поехать в Великобританию. Я отправился через Непал и в одиночку, без проводника, предпринял путешествие по Гималаям, во время которого написал Ди безумное, эгоистичное письмо и. высказал ей все, чего не хотел высказывать.

Глава 6,

в которой «Ральф» получает свое имя

Вернувшись из Великобритании, я полтора года проработал внештатным автором и преподавателем журналистики. Я писал длинные серьезные статьи для «Эйч-кью» и «Гуд уикенд». Для журнала «Десктоп», я сделал обзор проблем средств массовой информации, а в 1996 году – обзор мужских журналов. Я взял интервью у Фила Абрахама, Брэда Боксалла и Джека Маркса, и вместе мы пришли к выводу, что в Австралии просто не было места для не порнографического мужского издания. Австралийские мужчины покупали журналы только для того, чтобы посмеяться или подрочить, третьего было не дано.

Все изменилось в 1997 году. Более-менее серьезные австралийские издатели стали искать способы запустить новый модный мужской журнал или купить права на уже имевшиеся названия. Боксалл работал над новым журналом для АПО, а Джек отвечал за подбор персонала. В Австралию стали приходить невероятно успешные мужские журналы из Великобритании. Первым из них был «Лоудид»,

[4]

основанный в 1994 году Джеймсом Брауном, бывшим журналистом «Нью мюзикал экспресс».

«Лоудид» Брауна был хаотичным отражением точки зрения одного человека. Он стал рупором поколения, не желавшего расставаться с кубиками и вырастать из детской площадки. По всем параметрам его аудиторией должны были оказаться представители моего сословия: дети из низов среднего класса, делавшие пугающе серьезные карьеры, искавшие успокоения в общих воспоминаниях о Джордже Весте, Джонни Роттене и Докторе Кто; мои одноклассники – мальчишки, умевшие читать и писать; мои единомышленники – парни, никогда не перестававшие верить, что брюки «Ста-Преет» и рубашки Фрэда Перри – это круто. В журнале писали обо всем, что было важно для нас: о выпивке, наркотиках, чипсах с сыром и луком, старых фильмах и былых временах, когда можно было запросто собраться и посмеяться с друзьями. После этого все мужские журналы старались печатать то, о чем «мужчины разговаривают в пабах», но ни один из них не смог превзойти остроумие и сообразительность «Лоудид». Сначала журнал, как и все школьники, не был чересчур озабочен проблемой отношений с женщинами. На его обложке запросто мог появиться Майкл Кейн в образе птицы.

Многие в Австралии хотели выпускать свой вариант «Лоудид», но они не понимали, в чем была его суть. Я знал, что журнал, которому в последующем было суждено стать «Ральфом», находился на стадии подготовки. Брэд пригласил меня в кабинет без окон на Парк-стрит, где трудился Джеф Седдон, и оставил нас поговорить, чем я мог помочь в издании журнала. Я пролистал несколько станиц секретных материалов. Казалось, что все рассказы были исключительно о машинах. Я решил, что не смогу ничего для них сделать. У проекта было рабочее название «Вспышка», он был очень похож на слегка переработанную версию «Стрит мэшин» с бесплатными приложениями в виде наклеек на бампер с голыми девицами.

«Вспышка» стала очень своеобразным модным мужским журналом, в ней было чересчур много дорог, обзоров мотоциклов и репортажей с гонок газонокосилок, что вполне соответствовало образу Седдона. Он любил серфинг, был расслабленным, приземленным, общительным парнем со смеющимися глазами, жил в маленьком домике на окраине города и раньше издавал свой собственный журнал про мотоциклы. Вместе с Брэдом и Батлером-Уайтом Седдон посетил семинар Джеймса Брауна из «Лоудид». Оттуда они вынесли ценную идею, что футбол выполнял роль клея, который держал аудиторию журнала, и решили, что для Австралии автомобили были тем же, чем для Великобритании – футбол. Молодые австралийцы отдавали всю любовь своим «фордам» или «шевроле» и их ходовым испытаниям. Сражение «форда» против «хольдена» было чем-то вроде матча «Манчестер Юнайтед» – «Ливерпуль».

У нас состоялась стандартная и неловкая встреча «редактор – сотрудник», после которой Седдон сказал, что сейчас не может мне ничего предложить, но если что-нибудь придумает, то обязательно даст мне знать.

Я встречался с разными женщинами, обходился с ними совершенно ужасно, после чего какое-то время проводил в одиночестве. Вместе с Брайаном мы переехали в квартиру на Луиза-роуд в Бёрчгроуве. Казалось, что я жил на самой прекрасной улице самого прекрасного пригорода в самой прекрасной стране мира (хотя мне не давала покоя мысль, что на противоположной стороне улицы жилось бы еще лучше). Из окна спальни было видно, как яхты скользят по водной глади сиднейской гавани. Спокойствие действовало на меня гипнотически, буря умиротворяла. Я снова стал заниматься боксом с Коном и три раза в неделю делал по двенадцать трехминутных раундов, чаще всего на тренажере, а когда приходилось пропускать утренние тренировки, я тосковал по нагрузкам и ярости схватки.

К концу года я был полностью захвачен мыслью о том, что мы с Ди расстались по моей вине, что это я не оставил нам ни малейшего шанса. Ди перестала разговаривать со мной, поэтому до всего этого пришлось додумываться самому. У меня появилась непонятная озабоченность ее материальным положением в старости. Однажды я даже позвонил ей и посоветовал сделать взнос в пенсионный фонд, потом спросил, не хочет ли она снова со мной встречаться, а Ди рассмеялась, как может смеяться только очень жестокая женщина, когда видит, как у душевнобольного на улице спадают штаны.

Я решил стать новым человеком и вернуть ее.

Совершенно очевидно, что новым человеком на старом месте не станешь, поэтому я оправился в Шри-Ланку и на Мальдивы, чтобы привести свои мысли в порядок. Там я бросил курить и прочел «Портрет леди» Генри Джеймса, который почему-то считал любимой книгой Ди. Я отправил ей три письма, в которых рассказывал, как мне нравились «Портрет леди» и слоны (Ди любила животных, а слоны оказались единственными представителями фауны, которых в Шри-Ланке было в достатке). Я совершенно искренне стремился к переменам, мечтая стать тем, кого она всегда хотела видеть рядом с собой, тогда мы оба были бы счастливы.

Ди никогда не говорила, что хотела бы жить с мужчиной, который носил костюм, но, вернувшись в Австралию, я зачем-то пошел на встречу с ней в новом костюме с галстуком. Я старался не расточать клятвы и говорил ей о своем пребывании в Париже, рассказах, которые написал на Мальдивах, и романах – ладно, об одном романе, – который я прочитал, о романе Генри Джеймса.

Мы решили пожениться, но спустя три недели вновь расстались.

Вместе с фотографом Полом Макивером я подготовил статью об истории оружия для «Пентхауса». Мы нашли мужика, который владел мечом, цепью и ножом-бабочкой, и еще несколько мужиков, которым нравилось одеваться в доспехи и бить друг друга очень тяжелыми палками. Я надел нагрудник и шлем и попросил ударить меня как можно сильнее, чтобы почувствовать то же, что и они. Ощущение было, как будто меня очень сильно бьют палкой, особенно когда удары приходились по голове или лицу.

Повелитель Шеста признал, что в реальной жизни редко можно было принять участие в поединке с двумя палками одинаковой длины, поэтому он постоянно совершенствовал свое мастерство при помощи самых разных приспособлений, в том числе мобильных телефонов. Это меня заинтриговало. В те дни мобильные телефоны были больше и тяжелее теперешних, но и им было очень далеко до палок.

Спустя пару недель вместе с парой журналистов «Австралийского финансового обозрения» я пошел в бар «Данди-Армс». Он располагался в пятизвездном отеле и оформлением напоминал старинный паб из песчаника. Там не было постоянных посетителей и своей неповторимой атмосферы, но «Сент-Эльмо» прекратил свое существование, а «Шелбурн» тогда еще не открылся, и именно в «Данди» располагалась ближайшая к «Фейрфаксу» пивная бочка. Журналисты спорили, кто был величайшим спортсменом всех времен и народов, и сузили круг вероятных претендентов до Мухаммеда Али и Дона Брэдмана. В беседу вмешались двое английских парней, они стали хохмить, как это всегда происходит с английскими парнями, и сказали, что Брэдман был посредственным боксером, а Али неплохо играл в крикет. Когда мы перешли из «Данди» в «Форбс», более популярный паб, англичане пошли с нами.

В «Форбсе» один из них сел напротив меня и заговорил о фильме «День независимости», который охарактеризовал как «полное дерьмо». Фильм, по его мнению, был голливудской пропагандой, а Голливудом управляли жиды, поэтому в «Дне независимости» все жиды и нигеры оказались героями.

– Жиды и нигеры спасли мир. Какая чушь! – заявил он.

За это я ударил парня по морде своим мобильным телефоном.

Как и обещал Повелитель Шеста, это подействовало. Англичанин схватился за лицо, подскочил и принялся извиняться. Из его носа стекала симпатичная струйка крови. Из паба меня вывел вышибала-фиджиец с бицепсами толщиной с мое бедро.

Когда я рассказал об этом инциденте Кону, тот не мог уяснить, почему же я не пустил в дело кулаки. Он не понял, что я стал Повелителем Телефона, и не оказал мне соответствующих случаю почестей. Нашу тренировку он провел, непрерывно подкалывая меня по поводу «Дня независимости», – надеялся, что это пробудит во мне зверя.

В следующий раз, ударив кого-то в пабе, я использовал правый кросс.

Пока «Лоудид» оставался предметом всеобщего интереса, ему на пятки постоянно наступал новый журнал «Эф-эйч-эм». Он начал свою жизнь как рекламный сборник, который раздавали в бутиках. В результате получился не очень качественный мужской журнал: три части «Лоудид» плюс две части воды. Только вместо «Клэш» там фигурировали «Грин дэй», а вместо Ареты Франклин – Кайли Миноуг.

Журнал получился не таким умным, изысканным и культурным, как «Лоудид», то есть был именно таким, какими были настоящие мужчины. «Эф-эйч-эм» столкнулся с реальным массовым рынком: сотнями тысяч людей, которые не понимают истинного смысла шутки, но в любом случае повторяют ее. С обложки быстро исчезли все мужчины, вместо них там теперь гордо красовались модели из списка «В» в нижнем белье, страницы заполнились девушками и сексом. Но большинство модных мужских журналов становятся модными благодаря производителям одежды и аксессуаров, именно материалы о моде отличают эти журналы от порнографических. «Эф-эйч-эм» легко справлялся с модными темами, что существенно помогло его продвижению на рынке. Журнал стал очень умным продуктом. Как и «Лоудид», он направлял всю свою гневную бульварную энергию в заголовки, особенно в подписи к рисункам. У «Эф-эйч-эм» появился свой собственный лексикон, основанный на банальной грубости и английском открыточном юморе: на страницах журнала все женщины были «леди», все леди могли иногда выйти из дома без «нижней одежды», поэтому мужчинам не следовало забывать «пивную шляпу». Авторы издания исходили из того, что читатели ничего не понимали в жизни и их нужно в дружеской остроумной манере научить, как прожить ее побыстрей. Со временем «Эф-эйч-эм» стал мужской версией «Вуманс уикли» и предназначался не парню, считавшему себя крутым, а скорее мужчине, который думал о себе как о совершенно заурядном человеке.

Элементы этого журнала пробрались во «Вспышку», которая погибла, не родившись. Глава АПО Ричард Уолш отправился продвигать журналы Пэкера за рубежом, и управление делами компании в Австралии перешло к Колину Моррисону. Бывший одноклассник сына и наследника Керри Пэкера – Джеймса – Ник Хан был главным помощником Уолша. Он остался на своем месте и при Моррисоне, даже несмотря на то что теперь Джеймс управлял семейным бизнесом. Ник выпускал целый ряд журналов, включая «Пикчер» и «Пипл», «Клео» и «Биг хит», «Теле-тьюбис» и «Боб зе бильдер». Он хотел издавать мужской журнал, но не мог получить разрешение на выпуск журнала о моторах.

Брэд работал на Ника, и ему была нужна «Вспышка». В компании Брэд пользовался репутацией качественного пошляка, но он знал о журналах больше, чем кто-либо другой в целом АПО. Он понимал, почему читатели покупали их, умел выбрать фотографию, которая сможет продать обложку, и написать к ней подпись, которая продаст фотографию. Брэд понимал, что мужчинам нравятся обнаженные женщины, но им нравятся еще и машины, крикет, шутки, собаки и электроинструменты, а некоторые любят даже свои выгребные ямы, особенно если строили их сами. Он мог переложить на бумагу страсть всех мужчин к простым радостям этой жизни. Этот дар – удел единиц, среди которых был и Джеймс Браун.

Брэд перерос порнографию, потому что в конце концов она надоедала, была слишком простой и не приносила уважения. Он хотел руководить всеми мужскими журналами АПО, и новое издание стало бы первым его шагом к достижению этой цели. «Вспышка» упростилась до обычного автомобильного журнала и приблизилась к австралийской версии «Лоудид», лучшим редактором которой мог бы стать Ник, а главным редактором – Брэд. Новое направление требовало нового названия. Джек Маркс, помощник Ника по «Вспышке», активно продвигал имя «Джек». Брэд настаивал на «Триста три» (марка австралийского ружья) или «Динго». Другими вариантами были «Револьвер» и гениальный «Мюррей Клэр».

Никто не собирался называть журнал «Ральф» – это было временное рабочее название, которое пристало к изданию, как ошметки блевотины пристают к фаянсу унитаза.

[5]

Существуют Десять Непреложных Правил Издания Журналов, правило номер пять гласит: «Никогда не называйте журнал медицинскими терминами». По мнению рекламодателей, «Ральф» с таким же успехом мог бы называться «Тошнота» или «Блевотина», мало кто из кинозвезд захотел бы позировать под такой эмблемой.

Тем не менее издание журнала началось в середине 1997 года с рекламной кампании, разработанной Сарджентом Роллинсом. В ролике снималась женщина, одетая в нижнее белье и убиравшая грязную комнату, пока ее приятель сидел, задрав ноги, и смотрел телевизор. К этой сцене был выдуман следующий комментарий: «Что-то здесь не так?… Он не смотрит футбол».

Уверен, что АПО обвинило Сарджента Роллинса в женоненавистничестве, но этот ролик получил награду. Телевизионный комментатор сказал: «Вы устали от политкорректности? Тогда купите номер «Ральфа», потому что его так не хватает в каждом из нас».

В 1997 году политкорректность была красной тряпкой для всех журналистов. Именно тогда Паулин Хэнсон запустила программу «Единая нация». После предыдущих выборов и либералы, и националисты ополчились в своих предвыборных компаниях против политкорректности, под которой они понимали необходимость говорить о том, во что сам не веришь, лишь ради того, чтобы не обидеть людей, которые тебе на самом деле не нравятся (раньше это называлось хорошими манерами). От политкорректности выигрывали только меньшинства – аборигены, азиаты или геи, – которых теперь было запрещено критиковать. В проигрыше оставались белые мужчины традиционной сексуальной ориентации, которые теперь лишались возможности выражать словами свои предрассудки. Они больше не могли рубить с плеча и называть негров нигерами, черножопыми или макаками.

Либерал Джон Ховард обесценил свой политический капитал, охарактеризовав всю политическую культуру либералов как политкорректную и уничтожив таким образом все предпосылки к возрождению былого естественного расизма. Скрытым смыслом этого поступка было «Никто не любит аборигенов, нигеров или педиков – так чего притворяться?». Кампания против политкорректности стала основой политической платформы «Единой нации».

Ведущий Ким Теракес сказал, что вся кампания будет проводиться в шутку, что она до смешного абсурдна. Почти так же, как пытаться выбить из австралийцев католический дух. Реклама «Ральфа» должна была стать ироничной. Но иронию необходимо использовать там, где она уместна, например в греческой трагедии, но никак не в рекламе. Хуже всего было то, что после первого ролика никто и понятия не имел, о чем будет журнал.

Предварительная презентация журнала состоялась в Сиднее на выставке ретроавтомобилей, называвшейся «Игрушечный магазин». На последовавшей вскоре мельбурнской презентации выступал Ник. Он повторил речь, которую Либби Гор произнесла на первой презентации. Но то, что из уст грудастой и оживленной женщины прозвучало остроумно, в его исполнении выглядело как установленная по ошибке фонограмма.

Обозреватель «Дэйли телеграф» Миранда Дивайн писала: «Результаты моего собственного опроса дюжины мужчин в возрасте от восемнадцати до сорока пяти лет могут разочаровать «Ральф». Большинство из них считают, что журналу не удалось имитировать стиль британских аналогов и что он оказался чересчур вульгарным и ничуть не остроумным». Эта оценка не могла вызвать серьезных возражений. Должность главного редактора «Ральфа» занимал Брэд Боксалл, работавший до того главным редактором «Пикчер». Первым редактором стал Джеф Седдон, который до того занимал пост его старшего помощника. Приглашенным редактором был Джек Маркс, который тоже побывал старшим помощников редактора в «Пикчер». Первым главным помощником был Скотт, его правой рукой – Симон Батлер-Уайт (оба работали на той же должности в «Пикчер»). Третий помощник из «Пикчер» – Пит Смит – писал про алкоголь. В штат журнала также входили Пол Туи, тогдашний старший помощник редактора «Пикчер», Роджер Кростуэйт, помощник редактора из «Пикчер», и Борис Михайлович, редактор порнографического журнала первой категории «Пикчер премиум». Заместителем арт-директора стал Тони Райе, бывший дизайнер «Пикчер». Помощником дизайнера был Дэнни Бурке, перешедший к нам из журнала «Секстра», ныне покойного отпрыска «Пикчер». Бывший редактор того же издания Тони Ламберт взял в «Ральфе» раздел про Интернет.

Все это были хорошие журналисты – некоторые даже очень. Джек написал две прекрасные книги, а Пол Туи в 2001 году получил премию «Журналист года» за свои статьи о сообществах аборигенов на Северных Территориях. Некоторые из них приходили в «Пикчер» из газет в надежде найти место, где можно было бы поупражнять свое чувство юмора. Но «Ральф» неизбежно должен был унаследовать часть порнографической чувственности своего предшественника. У парней, выпускавших мужские журналы в Великобритании, послужные списки были несколько иными. Они вышли из музыкальной журналистики. Воспоминания о борьбе Антифашистской лиги и поп-звезд с Националистическим фронтом в крови у британских музыкальных журналистов. Их австралийские коллеги по большей части не были вовлечены в уличную политику. Они преодолевали другие препятствия.

Команда «Ральфа» никак не могла понять, какой журнал был нужен издателям. Они склонялись к идее австралийского «Лоудид» с примесью «Эф-эйч-эм», но журнал получался гораздо грубей. Первый выпуск содержал слова «ублюдок», «сволочь», «хрен», «писька», «минет» и «долбаный». Коммерчески провальная история под названием «Отправляя черную посылку» сопровождалась фотографией стриптизерши, готовящейся пукнуть на горящий факел. На одной странице можно было прочесть «хватали добро из его задницы… шоколадный глаз… насрал в штаны… отвалил… хроническое, неизлечимое пуканье… разговоры о дерьме и моче… продукты жизнедеятельности человека… обычная берлога… выбросить пьянь на улицу… стричь капусту… олений навоз… пить коровью мочу… моча маленьких девочек… выделительный… запердеться до смерти… золотой дождь… какашки… самостоятельно опорожнять кишечник и подтираться… «лизать мое дерьмо» (цитата из Джеймса Джойса)… копрография, педерастия и дефекация… кожные отметки… кошачье дерьмо».

Два года спустя рекламодатели все еще ссылались на эту статью как на причину, по которой они не могут купить рекламное место в нашем журнале.

Когда мне удавалось освободиться от овладевавшей мною истерической одержимости, я вновь становился спокойным человеком, каким был всегда. Меня ничего не беспокоило. Я жил в замкнутом мирке книг, пабов, спортивных залов и спальни, редко читал газеты и не смотрел телевизор. Ди сказала однажды: «Ты такой расслабленный, что почти мертвый».

Луиза Роуд была прекрасна и действовала на меня успокаивающе, но я встречался с Клэр, которая также была прекрасна и тоже действовала на меня успокаивающе. Ей было двадцать два, раньше она занималась в школе журналистов, я был ее учителем, и она умела ездить верхом. Она выросла вдалеке от Сиднея, среди фруктовых садов и фермеров. У ее отца было семь ангаров. Все мужчины в ее жизни говорили тихо, разбирались в механике и ориентировались в окружавшем их пространстве, для них не составляло труда починить сломанную вещь или припарковать машину задним ходом. Клэр никогда не видела человека, который не умел бы водить машину, и никогда не ела тайской пищи. Я предоставил ей возможность получить редкое, экзотическое удовольствие отвезти мужчину на машине в восточный ресторан.

Меня одолевали мысли о Новом Марке, лоснящемся городском парне, который мог застегнуть рубашку, не пропустив и двух пуговиц, или пойти выпить и проснуться у себя дома, а не где-нибудь в Уэльсе. Новый Марк не мог водить машину, потому что был всецело поглощен литературой девятнадцатого века. Пытаясь достичь внутреннего душевного спокойствия и похудеть, я стал вегетарианцем. Но так как я не люблю овощи, то продержался всего шесть недель. Я прочитал «Мадам Бовари», после чего посчитал свою трансформацию свершившейся.

Я бросил курить еще на Мальдивах. Последняя сигарета погасла 3 октября 1996 года, и я считал дни, прошедшие с того момента, еще пять лет (считал неправильно, потому что был уверен, что бросил курить 30 октября, но паспорт утверждает, что я ошибался). Я не мог не курить на похоронах отца или во время разрыва с Джо. Расставшись с Ди, я стал курить в постели. Я тянулся за новой пачкой каждое утро, как только открывал глаза. Мне нравилось начинать день с этой встряски для всех своих органов. Вторую сигарету я выкуривал за чашкой чая. третью – после душа и четвертую, когда выходил из дома на работу.

Курение напоминало мне обо всем. Оно было дружеской рукой, лежавшей на моем плече, улыбкой в холодную зиму; вкусом школьниц в летнюю пору, но я больше не хотел этого. Во время утренних пробежек сигаретный дым сдавливал мои легкие. Когда я ездил на транспорте для некурящих, его отсутствие заставляло бешено колотиться мое сердце. Когда я бил грушу, он давал мне сдачи.

Я всерьез собрался забыть о курении, но было грустно терять эту ниточку, связывающую с прошлым.

Я не ходил по пабам вместе с Клэр. Тусовка «Австралийского финансового обозрения» распалась, «Сент-Эльмо» закрыли. В Бичгруве были симпатичные бары при гостиницах, но я там никого не знал.

Новый Марк был потомком Марка Старого. Я пытался вернуться к тому, кем был в детстве, когда мог не напиваться и при этом чувствовать себя вполне комфортно, когда мог потратить целый вечер на праздное шатание по парку и, возвращаясь домой, думать, что мне больше никогда и ничего не захочется, никогда не захочется отсюда уезжать или что-то менять в своей жизни. Я искал спокойствия, которое бывает у каждого, пока с ним что-нибудь не случится.

Клэр переехала в Слурри-хилз и жила на чердаке – на самом настоящем чердаке, в комнате под самой крышей, где мама хранит твою старую железную дорогу, а отец прячет подшивки «Плейбоя». В ее спальне нельзя было даже встать в полный рост, поэтому большую часть времени мы проводили в Бирч-груве. Мы часто ходили в рестораны, которые, как мне казалось, стал бы посещать Новый Марк – классические итальянские рестораны с накрахмаленными белыми скатертями и дрожащими язычками свечей. Я платил по двадцать долларов за спагетти, которые мог бы сам сварить, потратив два доллара, и никогда не приносил с собой упаковку «Фостерз», а пил красное вино, потому что был совершенно уверен, что красное вино – для мальчиков, белое – для девочек.

Примерно в то же время появилась более-менее реальная надежда снять фильм про моего деда. У меня были сценарий и звезда на главную роль. Я пару раз встречался с Уорреном Митчелом и продюсерами, которые заинтересовались проектом. Одновременно я писал захватывающие рассказы для разных элегантных изданий. У меня не было начальника или обязанностей. Жизнь напоминала массаж.

Постепенно мной стала овладевать тоска, начали беспокоили мысли о том, как много времени я потерял. Я снова и снова вспоминал школу, университет и Ковентри и пытался определить поворотные точки. В воображении возникла целая дюжина альтернативных автобиографий, в которых я становился признанным журналистом в восемнадцать лет, или начинал заниматься боксом в четырнадцать, или поступал на службу в британскую или израильскую армию, или, что может показаться несколько странным, в военные формирования непальского племени гурков.

Я анализировал свои поступки и свое бездействие, размышлял, почему я ничего не делал – потому что боялся облажаться? Почему выбрал такую бесцельную специальность – потому что на более полезную профессию было сложнее учиться? Почему жил со своими подружками – потому что больше никого не интересовал? Почему по-прежнему работал на других – потому что не смог бы стать руководителем? Почему стал социалистом – потому что не мог бы выжить при капитализме?

Меня всегда волновала моя работа – все казалось мне неправильным. Как мог я писать данные моделей для «Пентхауса», или подписи к модным фотографиям из журнала «Австралийское финансовое обозрение», или даже статьи для «Гуд уикенд», когда передо мной лежал весь этот мир?

Время, проведенное в СРП, показало, что я вряд ли смог бы завоевать этот мир, скорее мне следовало направить свою энергию в другое, более мирное русло. Но я не верил в значимость мирной жизни. Как-то раз мы с Крисом сидели и выпивали, и я сказал: «Как ты знаешь, я глубоко ценю и искренне уважаю…», а он закончил эту фразу за меня: «Ничего и никого».

Тогда я еще не понимал, насколько он прав и что сказанное им совершенно очевидно – как желтое пятно соуса карри на моей белой рубашке. В Австралии я постарался больше не обсуждать свои убеждения.

Мне пришлось бросить бокс, потому что я повредил палец о голову Кона, и мне было скучно. Я стал слишком рациональным, постоянно взвешивал преимущества тех или иных своих поступков. Я проводил много времени, стараясь выдумать причину, по которой мне не следовало бы покидать свою квартиру, потому что она была такой уютной. Я стал меньше встречаться с друзьями и ждал, пока Клэр сама заедет ко мне.

У меня не было работы, кредита или жены. Я избегал любой ответственности. У меня не было даже домашнего животного (кот Капитан уехал вместе с Ди). У меня не было обязанностей, кроме как писать, чтобы прокормить себя.

Я всегда надеялся, что именно так все и окажется. А когда добился своего, захотел чего-то большего. Как обычно, я почувствовал, что должен кому-то что-то доказать, на сей раз – что смогу быть лучшим начальником, чем большинство людей, на которых я работал. Как и раньше, Ди заявила, что у меня ни черта не получится, что я не понимаю всей ответственности, которая лежит на плечах руководителя, что я о себе слишком высокого мнения и что я пиздобол.

Я решил, что стану редактором журнала, и подумывал о «Роллинг стоунз».

Глава 7,

в которой я становлюсь редактором «Ральфа», а Керри-Энн Кеннерли едва не съедает меня заживо

На фоне журналистов «Лоудид», которые играли роль радостных деревенщин, глушащих пиво литрами, Джек Маркс представал настоящим алкогением. Он одевался, пил и брился, как романтичный растрепанный журналист пятидесятых. На своих плечах он носил темный костюм, подтяжки и все проблемы этого суетного мира. После того как его выгнали из кабинета, где он жил, Джек остался бездомным и считал «Ральф» своим гостиничным номером с мини-баром и всеми удобствами. В каждом номере появлялся новый обзор алкогольных напитков, Джек относился к своей работе крайне серьезно и пропускал весь материал через себя. Когда в редакцию прислали упаковку «Лемон-Раскис», чтобы сфотографировать ее покрасивей, Джек выпил ее всю без остатка. Седдону пришлось позвонить заказчику и признаться, что нам так понравился их продукт и что мы его сразу же прикончили, о чем обещал непременно упомянуть в соответствующей статье, если только в редакцию немедленно доставят еще одну упаковку. Когда прислали добавку, Джек уже вернулся из паба и снова всю ее выпил. Он проснулся утром, ужаснулся содеянному и быстро наполнил маленькие желтые бутылочки водой.

За время издания первых семи выпусков Джека увольняли три раза – и каждый раз за пьянство.

В конце концов ему надоело, что его постоянно увольняют. Джек решил, что каждый раз его принимают на работу как известного пьяницу, следовательно, он просто выполнял свою роль, которая, между прочим, наносила вред его здоровью. В одном из первых выпусков «Ральф» воспользовался идеей «Лоудид» сфотографировать журналиста (Джека) писающим посреди пивной. Ночь перед съемкой Джек провел в вытрезвителе. Туда же он вернулся еще через неделю.

Первый номер журнала был отпечатан стапятиты-сячным тиражом. Брэд сказал, что будет рад, если продаст хотя бы половину. В действительности разошлось более шестидесяти пяти тысяч экземпляров. Коллектив ликовал, все чувствовали себя отмщенными – в особенности Седдон, который понимал, что ему не до конца доверяли (все-таки это был первый новый журнал с тех пор, как главой АПО стал Керри), но он верил, что выложился на полную.

Второй номер был продан в количестве сорока восьми тысяч экземпляров, третий – тридцати шести с половиной тысяч. Пока продажи падали, штат разрастался. Вскоре журнал переехал в большее помещение на восьмом этаже здания на Парк-стрит, где Брэд снова пригласил меня на встречу с Седдоном. Брэд хотел, чтобы я работал на «Ральф», Седдон не возражал, но и не был за, я тоже не испытывал особого энтузиазма по этому поводу. Я написал небольшую статейку под псевдонимом Абрам Ризеншнауцер. Было приятно, когда мои имя и фотография появились в «Пентхаусе», но я не хотел иметь ничего общего с «политически некорректным» журналом.

К третьему выпуску было продано всего девятнадцать страниц рекламы, а сам журнал усох со ста тридцати страниц до ста четырнадцати. В это время в Великобритании «Эф-эйч-эм» бил по продажам «Лоудид». Его владельцы купили издательство «Мейсон – Стюарт», выпускавшее австралийский «Плейбой» и явно собирались начать выпуск австралийского «Эф-эйч-эм». Все это заставило Седдона сделать свой журнал больше похожим на «Эф-эйч-эм», хотя он этого не хотел и ему пообещали, что никто не будет его принуждать. Один из номеров «Эф-эйч-эм» продавался вместе с дополнительным бесплатным журналом-приложением «Сто самых сексуальных женщин в мире по мнению наших читателей». Как и следовало ожидать, ответ АПО был слабее ровно в два раза: «Пятьдесят самых сексуальных женщин планеты по мнению «Ральфа».

Первые покупатели журнала были откровенно разочарованы, новые потенциальные потребители не интересовались им из-за сексистской репутации, которой он был обязан рекламной кампании. Поэтому Сардженту Роллинсу пришлось разрабатывать новую рекламную стратегию, которая исправила бы ошибки первой.

Главным элементом второй рекламной кампании стала картинка, на которой был изображен полицейский, читающий журнал и говорящий: «Вот это да!» Ниже была подпись: «Удивительный «Ральф». Предполагалось, что плакат должен означать: «В «Ральфе» есть нечто большее», но на самом деле он означал: «Ральф» читают только копы», что имело бы смысл в том случае, если бы в нашем обществе хоть кто-то прислушивался к мнению представителей этой профессии.

Чтобы избежать возможных разночтений, снова была созвана пресс-конференция, но и она не внесла особой ясности относительно будущего содержания журнала.

Медленное, но верное падение «Ральфа» было остановлено хорошим переплетом, который впервые появился в январе 1998 года. Первое качественное издание с главной звездой Мелиссой Белл вышло в свет тиражом в шестьдесят тысяч экземпляров, из них продали сорок три тысячи. Тим Скотт (тоже выходец из «Пикчер») стал новым заместителем главного редактора, что позволило Седдону взять пару недель отпуска. Напряжение, которое всегда существовало между ним и Ником, постепенно переросло в неприкрытую вражду. Вернувшись с каникул, Седдон вдруг понял, что он по-прежнему получат ту же зарплату, которую ему платили как главному помощнику редактора, и попросил Ника о прибавке. Тот отказал.

Тогда Седдон сказал Брэду, что намерен уйти.

– Что, уйдешь прямо сегодня? – спросил Брэд.

– А можно в пятницу? – предложил Седдон.

Так Тим Скотт стал редактором и пригласил меня на должность своего заместителя. Я ответил, что меня интересовала только должность редактора. Поразительно, но Тим был готов уступить мне свой пост.

На это Брэд сказал, что ему нужен человек, который станет жить, есть и спать одним только журналом. «Ральфу» был нужен кто-то, кто полюбил бы его. Мне еще не раз приходилось удивляться его словам. Еще не раз я убеждался в его правоте.

Меня пригласили на завтрак с Брэдом и Ником. Я сказал, что первые рекламные опыты журнала получились неуклюжими и опасными. По сути, в первом номере была реклама только женского белья – полуобнаженные красавицы в бикини и футболках служили фоном для маловыразительного стеллажа, на котором стояли мужские ботинки. На следующей странице грудастая блондинка, тоже в бикини, развешивала на веревку свежевыстиранные мужские рубашки. На других модных страницах появлялись Джек в образе ковбоя, Барри Крокер с альпинистским снаряжением, Камал в костюме для крикета и Ларри Эмдур в маске для подводного плавания и ластах. Производители модной одежды были склонны ожидать, что их продукция в журнале будет выглядеть шикарно. В «Ральфе» она выглядела дешево. Следовательно, если все журналы, в которых появляется модная реклама, выглядят шикарно, «Ральф» из-за рекламы выглядел еще более непритязательно.

Брэд спросил, как я сделал бы журнал, одинаково интересный каждому австралийскому парню – от брокера до бушмена. Я сказал, что никак. АПО не понимало сути модных мужских журналов. Они не предназначались для сельской бедноты. Может быть, в них и писали о деревне, но не для ее жителей. Журналы для парней были полной противоположностью «Австралийского финансового обозрения», они призваны были гасить любое побуждение к действию. Рассказывая о драках, сексе и выпивке до потери сознания, они соответствовали реальной жизни читателей не больше, чем стиль «Обозрения» соответствовал образу жизни богатых людей. «Ральф» продавал простую, деклассированную мечту, так же как «Обозрение» продавало мечту о роскоши и богатстве. В провинции у людей нет стиля, у них есть жизнь. Было бесполезно пытаться заинтересовать их модной одеждой или новыми ароматами, цены на которые были сопоставимы с их недельным заработком. Много говорилось об ироничности английских журналов для правильных парней, но ирония состояла в том, что те самые правильные парни, которым журналы предназначались, покупали их крайне редко. Их читали сообразительные и образованные, а не безграмотные и отвязные. Эти журналы играли особую роль в чисто мужских сообществах, например в армии, где большинство мужчин составляли холостяки, а большинство женщин – плакаты, расклеенные над их койками.

Мне предложили работу. Все завертелось так быстро, что у меня не было ни минуты, чтобы сесть и придумать сложное, эгоистичное и чуточку глуповатое объяснение тому, что со мной происходило. Чтобы заставить себя действовать, мне было необходимо чувство постоянной войны с Ди, поэтому наш внутренний диалог не прекращался ни на минуту. Как-то я разозлил ее, сказав, что смогу управлять журналом лучше, чем все редакторы, которых мы только знали. Она разозлила меня в ответ, сказав, что вряд ли это у меня получится. Я знал, что могу писать, разбираюсь в дизайне и печатном деле, что иногда во мне просыпается талант организатора и у меня получается собирать всех окружающих в одну большую команду. Я не сомневался в собственном успехе. Одновременно я понимал, что это дело было ничем по сравнению с защитой прав трудящихся или противостоянием индонезийской оккупации Восточного Тимора. Но ведь я и так ничего не делал – просто сидел дома и смотрел в окно.

Я решил редактировать журнал, чтобы доказать Ди и всему миру, что это просто, а значит, бессмысленно. Другие люди могли бы больше не мечтать о карьере редактора, поняли бы, что менеджмент – неквалифицированная работа, которая по силам каждому, и были бы готовы сбросить со своих плеч капиталистический гнет. А может быть, я решил стать редактором журнала просто ради смеха. Если бы только люди смогли понять, как это сложно – быть марксистом по убеждениям и редактором мужского журнала по роду деятельности. Перманентная классовая борьба внутри самого себя двадцать четыре часа в сутки.

Французский мыслитель Бодрилло считал, что выхода из игры капитализма нет: «Остается только отступить, принять правила игры общества, от которого ты отрекся, и участвовать в его жизни максимально активно, чтобы свои собственные действия казались тебе злобной иронией». Это была интересная идея. Я принялся за новую работу как моряк, сходящий вразвалочку на берег, попутно соблазняющий неловких официанток. И тут я влюбился – этого следовало ожидать.

Брэд пригласил меня на прощальный ужин Дэвида Нейлора. Это был исторический вечер для всей индустрии мужских журналов Австралии, жаль, что я его почти не помню. Я не собирался пить слишком много, ведь мне предстояло завести новые знакомства. Но когда ты постоянно знакомишься с кем-то, так или иначе приходится много пить, и я решил отказаться от пива и предпочесть более цивилизованное вино. Его можно потреблять вместе с едой, оно вдохновляет на приятный разговор об искусстве и так далее. Я часто пытался не напиться вином, и обычно все начиналось довольно неплохо: прежде чем успевал почувствовать хоть что-то, пара стаканов успевали обсохнуть; еще пара стаканов уходили на то, чтобы меня перестал удовлетворять простой, бесцветный и не похожий на пиво вкус шардоне; остальные я допивал просто потому, что решил пить в этот вечер только белое вино, а отказ от идеи стал бы проявлением слабой воли.

Той же схемы я придерживался и на прощальном вечере Нейлора. Выпив достаточно, чтобы почувствовать, что сегодня уже не напьюсь, я переключился на пиво. Эта была хорошая идея – у пива меньше градус, поэтому в меня больше бы влезло. Чтобы окончательно протрезветь, я сделал себе винно-пивной коктейль.

Прощальный вечер я помню в виде отрывочных кадров. Какие-то незнакомцы в резиновых масках ведут меня к тайному столику и там рассказывают, что мне предстоит сделать. Я отвечаю, что собираюсь руководить «Ральфом» во имя блага всех людей, которые будут работать над его созданием. До сих пор не могу понять, что имел в виду. Путь обратно – какая-то лестница или пожарный выход. Затем жаркий подвал гостиницы «Виндзор-отель». Такое начало карьеры редактора можно было считать зловещим предзнаменованием. Определенно, на работу устроился Старый Марк, а не обновленный его вариант. Не знаю, как добрался домой, но проснулся я в своей кровати. В следующий понедельник я впервые пришел на работу и по второму разу познакомился со всеми.

К моему прибытию журнал уже имел свою историю, типичные легенды о сотворении, изгнании, пантеон богов и демонологию. Добрый Седдон был изгнан из Эдемского сада. Счастливые дни выпивки в обед прошли. Журналом правили силы тьмы.

С запада «Ральф» граничил с «Долли», еще с двух сторон простирались владения компьютерных журналов. Область, которую он занимал, больше всего походила на пивную. От редакций компьютерных журналов нас отграничивали только тонкие перегородки, такие же, какие ставят в туалетах. Кабинет редактора имел стеклянные стены и располагался в правом углу. На столе стояли три корзины, придуманные еще Седдоном: «Входящие», «Исходящие» и – совершенно гениальная – «Перебор». Во «Входящих» и «Исходящих» было сравнительно пусто – пара неплохих статей и какие-то служебные записки – зато в корзине «Перебор» обнаружилась целая коллекция рукописей, которые в наш журнал по ошибке слали австралийские душевнобольные, тунеядцы или просто глупые люди. Особой популярностью пользовался раздел «Мнение», в котором самовыражались все подряд.

Авторы самых отвратительных писем чаще всего предлагали свои услуги в качестве постоянных обозревателей. Они были уверены, что все нормальные парни разделяли их точку зрения по целому ряду вопросов, начиная от «почему все женщины кричат, издеваются, бьют в пах, крадут детей, требуют алименты, ненавидят веселье и при этом правят миром» и заканчивая «почему все мужчины традиционной сексуальной ориентации остаются непонятыми и ущемленными в правах».

Я смотрел на сотрудников через стеклянную стену. Из них можно было бы составить коллекцию всех типов телосложения, там были жирный Дэнни, тонкий Крис, идеальный Чудище, низкий крепыш Дом, гигант Эш, атлет Алекс и круглолицый Джеймс. А я был Ноем, которому Бог подсказал спасти по одному представителю астеников, нормостеников, гиперстеников и всех прочих стеников. Вместе мы построили бы большую лодку и пережили бы ужасное наводнение, а после восстановили бы население всей Земли при помощи одной маленькой ассистентки редактора Аманды.

Не могу сказать, что меня порадовало первое впечатление. Большинство проблем, которые возникают в журналах, связаны с тем, что редактор считает себя богом.

Брэд пригласил меня на обед в ресторан «Текс-Мекс» – скучное заведение, где административные работники проводят рождественские вечеринки. Я сообщил ему, что больше не пью днем, и в качестве объяснения рассказал свой личный миф о проклятии и искуплении – историю своего пробуждения в Уэльсе.

Точно так же, как и Наборщик Боб, Брэд не очень-то одобрял работников, не пивших в дневное время, но позволил мне пить диетическую колу, пока сам прихлебывает шардоне. Для Брэда это было время грусти и удовлетворения. После отставки Нейлора он поднялся до главного редактора «Пипл» и «Пикчер», на это у него ушло меньше четырех лет. В лице «Ральфа» он впервые сумел получить «чистый» журнал, но был вынужден постоянно выбирать между подчинением начальнику Нику и лояльностью протеже Седдону, притом что оба поносили друг друга на чем свет стоит и не могли разрешить проблем журнала. Брэд понимал, что «Ральф» болен, но не знал, чем ему помочь.

Он рассказал мне обо всех членах коллектива. Арт-директор Крис, по его словам, был лучшим другом Седдона, Аманда, от которой зависело будущее всего человечества, тоже испытывала к нему симпатию. Поэтому у меня вряд ли получилось бы подружиться с ними. Кто-то что-то украл со своего последнего рабочего места, еще кто-то делал то же, что и все, еще двое парней были просто «немного странными». Я спросил, зачем он мне это все рассказывал. Он ответил, что я в их поселке новый человек и он просто хотел показать мне, где ближайшая выгребная яма.

Озадаченный и пузырящийся фенилаланином, я направился к выгребной яме и попросил всех сотрудников по одному зайти ко мне в кабинет и рассказать о своей работе. Потом я поведал им о своих планах, а они смотрели и думали: «Что это за лысый придурок?» или «Интересно, поднимет ли он мне зарплату?».

Ребята из отдела рекламы сидели с нами в одном офисе, Они были дружелюбные и расслабленные парни, но не могли продать рекламу, поэтому скоро их всех уволили.

Тим Скотт очень быстро перешел на должность редактора «Пикчер». Я повысил редактора отдела новостей до заместителя главного редактора, потому что его прежняя должность была не нужна. Я не нуждался и в заместителе, поэтому он скоро уволился.

Я взялся за корзину «Перебор» с ужасом и трепетом. Я чувствовал то же, что чувствовали настоящие боксеры, когда наблюдали за моими поединками. Как можно так лажать в чем-то, что настолько просто? Я объявил конкурс на худшую историю, которую обещал напечатать в журнале. В ответ стали приходить письма с рассказами гораздо лучше тех, что заполняли корзину.

Один потенциальный обозреватель из Западной Австралии позвонил мне, чтобы поинтересоваться моим мнением о его напыщенной, сумбурной писанине, в которой он утверждал, что белые парни-гетеросексуалы часто теряют работу по вине всяких меньшинств. Я оглядел свой офис, в котором было полно белокожих мужчин-гетеросексуалистов, и спросил, действительно ли его так волновала эта проблема.

В первых номерах «Ральфа» было много рассуждений. Я искоренил их все. Больше в журнале не будет ничьих мнений – даже моего.

Я начал издавать «Ральф» в марте 1998 года. Мой первый номер получился невероятно большим, на сто шестьдесят две страницы, с Эммой Харрисон на обложке. Пришлось издавать журнал с прицелом на распродажи, потому что этот номер уже пропустил все мыслимые сроки. Мы постарались выпустить номер побольше, потому что знали, что одновременно с ним выйдет первый австралийский «Эф-эйч-эм». Раньше единственным нашим соперником был маленький, бедненький любительский «Макс». Теперь нам противостояло качественное, дорогое, умное и проверенное издание.

Мужские журналы стали очень популярны. Тод вернулся из Мельбурна, чтобы стать редактором «Менз хелс», очень успешного американского журнала, права на издание которого в Австралии купил племянник Руперта Мердока – Мэтт Хэндбери. Он начал на пару недель раньше меня, и нас обоих пригласили на телевизионное шоу с Керри-Энн Кеннерли. Также ожидали редактора «Эф-эйч-эм» Нейла Риджуэя. Я скорее согласился бы забить гвоздь в камень собственным глазным яблоком, скорее стал бы пить воду из унитаза, чем пошел бы на телевидение. Пришлось попросить редактора по моде из «Космополитен» одолжить мне пару модных вещиц, чтобы хоть внешне походить на редактора мужского журнала.

Он дал мне желтый пиджак и узкие черные брюки, которые я никогда не надел бы, собираясь выйти на люди. Но хуже всего было то, что за день до съемки парикмахер раскритиковал мою прическу за десять долларов и приказал сбрить волосы, поэтому я поехал в студию со стрижкой под номер два, как лысый шмель.

АПО в спешке организовало для меня краткий курс по теории общения со средствами массовой информации. Мне сказали, чтобы я не смотрел в камеру, сделал свою мимику более живой и активней размахивал руками. Я трепетал от ужаса. Учась в школе, я весь год боялся рождественской пьесы, надеясь, что она будет посвящена рождению Иисуса и еврейских детей привлекать не станут. Шоу, на которое меня пригласили, было утренником, транслировавшимся на всю страну, с забавными костюмами, но без сценария.

Нейл появился в студии со своим директором по маркетингу, что отражало различия в маркетинговой политике «Эф-эйч-эм» и «Ральфа». Симпатяга Риджуэй, который раньше был редактором «Трэкс», поначалу несколько сторонился нас с Тодом, стараясь сохранить профессиональную дистанцию. Гримеры десятого канала напудрили наши лица, и мы принялись шутить о зеленых стенах комнаты, в которой сидели. Перед самым выходом в эфир маркетинговый директор Риджуэя (привлекательная женщина) обняла его на счастье, Тод (привлекательный мужчина) и я тоже обнялись.

Керри-Энн Кеннерли оказалась дружелюбной, оптимистичной девушкой со ртом обычного размера. Она распределила нас по стульям, как призы, которые кому-то предстояло сбивать из водяного ружья. Я сказал, что нервничаю. Она ответила, что все будет в порядке. Когда включили камеры, Кеннерли неожиданно стала больше, громче и страшнее, а рот у нее сделался больше головы.

В руках у Керри-Энн был «Ральф» с Эммой Харрисон и ее невообразимым бюстом. На обложке было написано «Эмма-а-а-а-а-а-а!». Кеннерли повернулась ко мне и сказала: «Эмма-а-а-а-а-а-а!» – при этом ее рот заполнил собой всю студию, весь мир, в него поместилась бы даже грудь Эммы Харрисон. На секунду я подумал, что она готова меня укусить.

Она спросила меня, что значило слово «Эмма-а-а-а-а-а-а». Я промямлил, что, мне кажется, это слово необязательно произносить так громко, – на этом моя роль была сыграна. После съемок Нейл, Тодд и я пошли в «Глазго-Арме» и страшно напились.

«Эмма-а-а-а-а-а-а!» стала лучшим номером «Ральфа», по продажам практически догнавшим самый первый номер. Его хорошо раскупали, потому что он был толстым, качественно переплетенным журналом с известной грудастой блондинкой на обложке. В бесплатном приложении, прикрепленном к журнапу сзади, красовались «Двенадцать самых горячих красоток с телеэкрана». Дизайн стал более простым и стильным. Кроме того, в номере было мало рекламы, и ее место заняла интересная информация. К сожалению, на модных страницах вновь появился Барри Крокер, на сей раз в футбольной форме. Ни один парень никогда не спросил бы у копа, что ему почитать, так почему же наш редактор отдела моды считал, что кто-нибудь поинтересуется у Барри Крокера, что ему надеть?

На этом с Барри и нытьем о феминизме было покончено. Это решение было важно как с коммерческой, так и с моральной точки зрения. Я провел тысячи ночей в сотнях пабов. Я говорил обо всем, о чем могут разговаривать мужчины, и ни разу мы не обсуждали феминизм. Немногие читатели «Ральфа» хоть раз в жизни встречали убежденную феминистку. К 1998 году феминизм поскучнел, он превратился в любимое занятие матерей наших девушек, что-то вроде рукоделия или бриджа. Этого не хватало для сенсационной статьи, разве что у феминисток вдруг стали бы отрастать третьи груди либо они начали выходить замуж за хомячков или увлеклись метанием лилипуток-лесбиянок.

Журналы печатаются для людей, любящих жизнь, и выступают в роли их адвокатов. Они не высказываются против чего бы то ни было. Отныне голос «Ральфа» должен был звучать только оптимистично, так же как у «Пикчер». Особое внимание уделялось лучшим темам: подружкам, шаверме, купальникам, вечеринкам, пабам, спорту, боевикам, комедиям, роботам, пришельцам и сбриванию брови твоего приятеля, когда тот засыпает на диване. Если какие-то вещи – например, уборка – приходятся не по вкусу, о них просто надо забыть. Во всяком случае, именно так поступают все мужчины.

Я запретил употребление слов «шлюха», «потаскушка», «уродина», «девица». Все женщины должны были стать детками, а деткам с обложки следовало поклоняться, как богиням. Мне никогда не хотелось читать о мужских темах. Это просто мусор. Никому не интересно, как меняется роль мужчины в современном обществе. Нет никаких «новых людей», или «чувственных современных мужчин», или «метросексуалов». Молодые мужчины остаются такими же, какими они были всегда – запуганными героями, оборванными жеребцами, нервно самоуверенными, злобно дружественными. Все они хотят драться как Брюс Ли, трахаться как Томми Ли и знать все, даже не открывая книг. Я это очень хорошо понимаю, потому что сам так и не вырос.

Так я улучшил журнал. Точно так же я его и ухудшил, когда начал читать «Майт» – небольшой американский журнал, в котором печатались забавные, игривые, эксцентричные истории, основанные на таких необычных идеях, как, например, собрать несколько человек по имени Фил Томсон в городе Фил Томсон, Пенсильвания. Делалось это ради фотографии, точнее, ради подписи к ней: «Слева направо: Фил Томсон, Фил Томсон, Фил Томсон, Фил Томсон». Тогда мне подумалось, что таких изданий во всем мире должно быть предостаточно, и я захотел превратить свой журнал в международный дайджест эксцентричности. «Майт» закрылся вскоре после того, как я пришел в «Ральф», но я не оставил своей мечты и покупал статьи из английских журналов «Индепендент» и «Санди телеграф».

Если как следует поискать, то можно найти любую статью. Всегда находится страна, где какой-то мужик хочет жениться на своем тракторе или у женщины обнаруживается сразу два влагалища, благодаря чему она может сожительствовать сразу с двумя сиамскими близнецами. Почему-то этой страной всегда оказывается Турция. У меня была возможность сделать журнал правдивым отображением жизни в Австралии, так зачем же болтать о Европе?

«Эф-эйч-эм» и «Менз хелс» переполняли «австрализированные» версии оригинальных статей из родительского журнала – только Лондон менялся на Мельбурн, Нью-Йорк на Сидней, Шеввиз на Хольденс, а «Спайс гелз» на сестер Миноуг. Через несколько месяцев я понял, что могу делать нечто большее.

Маркетологи любят спрашивать: «А в чем ваше главное отличие?»

Правильный ответ на этот вопрос начинается со слов: «Наше главное отличие в…», а заканчивается сокрушительным ударом в нос.

Тем не менее главным отличием моего «Ральфа» стала искренность. То, что, как утверждал журнал, происходило в Австралии на самом деле, происходило там на самом деле.

АПО удалось договориться с журналом «Максим» – самым популярным американским изданием «для парней». Это стало большим потрясением для всех, во-первых, потому что теперь «Ральф» был вынужден печатать неправдоподобные, но занимательные рассказы, а во-вторых, и это было гораздо хуже, потому что договор не распространялся на фотографии. Если мы покупали немного у «Максима, то платили в десять раз дороже, чем за австралийский материал, если покупали больше, то становились австралийским вариантом американского издания. В любом случае, за фотографии мы были вынуждены платить столько, сколько они запросили бы. От «Максима» нам были нужны только их фото с обложки. В издании мужских журналов, так же как и в жизни любого мужчины, самое сложное – это заставить женщину раздеться. «Максим» в этом отношении был более привлекателен, потому что мог предложить международную известность и большие деньги. Но по условиям соглашения он не брал на себя обязательств помогать нам.

Первой звездой «Ральфа» стала Мелисса Ткач, появившаяся у нас при непосредственном участии Ричарда Байица – фотографа, который снискал к себе расположение всех местных знаменитостей и их окружения. Байиц предложил журналу снимки Ткач с обнаженной грудью, но Седдону хотелось получить фотографии в стиле «Лоудид», то есть их следовало сделать более чувственными. Такие фотографии могут продать все что угодно, от солнцезащитного крема до спортивной машины. А теперь, впервые с шестидесятых годов, они продавали еще и мужские журналы.

«Ральф» продвигался как средство отпора феминизму, но с таким же успехом он мог бы считаться средством отпора порнографии. В те времена отчаявшийся американский «Пентхаус» вел неравный бой с порнографией в Интернете, в ходе этой борьбы его моделям все чаще приходилось мочиться прямо в объектив фотокамеры. Девушки «Ральфа» появлялись в коротких платьях и купальниках. Байиц переснял Ткач в более скромном варианте и уговорил звезду мыльных опер Тони Пирен сняться для обложки второго номера.

Модель должна выглядеть доступно, так, как будто ее с легкостью можно встретить на улице, но фотографы всегда инстинктивно стараются превратить их в кинозвезд. Каждый стилист хочет, чтобы снимок выглядел как картинка из «Космополитен». Журналу были нужны простые девушки с естественными прическами и макияжем, снятые при простом, равномерном освещении, но фотографы предпочитали более изощренную подсветку, оттенявшую каждую складку на коже.

«Ральф» получил права на снимки Натали Имбруглия, которая появилась на обложке журнала за три месяца до того, как стала всемирно известной певицей. Тогда она еще была просто известной участницей реалити-шоу «Соседи». Имбруглия стала первой моделью, чью грудь Крису пришлось увеличивать, чтобы она заполнила лифчик. Следом появились снимки Мелиссы Белл, она позировала обнаженной, но сидела сложив ноги и скрестив руки на груди. Мелисса только что родила, и Крис был вынужден основательно поработать над ее формами.

Затем настал черед «Эммы-ы-ы-ы-ы-ы!». Грудь Харрисон выпирала из декольте ее синего платья. А потом пришел я – и ничего не понял. Я знал, что «Лоудид» без ума от звезд сериалов, но мне казалось, что эта такая форма иронии. Тогда мне еще не приходило в голову, что между порнографией и модными журналами существует неразрывная связь. Мне казалось, что модные журналы были простым продолжением музыкальной прессы. Я объяснил Крису, что для меня главное – хорошие статьи и внешний вид журнала, а девочки с обложки – это его дело. Я спросил, зачем нам, собственно, нужны девочки на обложке. По его словам, история доказала, что женщины лучшие продавцы, чем мужчины. Но этот ответ не объяснял причины. Кто-то из отдела маркетинга сказал, что девушки вдохновляют. Какое-то время я раздумывал над значением этого слова и понял, что «вдохновлять» – это просто единственный глагол, который знают большинство маркетологов. Моей первой девушкой с обложки стала Лиз Уикс – вратарь австралийской национальной сборной по водному поло. Немецкие мужчины недавно выбрали ее самой сексуальной женщиной-спортсменкой в мире. А я и не знал, что в водном поло есть вратарь, я вообще не догадывался, что это, оказывается, командный вид спорта. Уикс выглядела как классическая девушка с пляжа Квинсленда: широкая, симпатичная, загорелая, уличная, спортивная и сильная. Она много тренировалась, от этого у нее наросли трицепсы, и мы их слегка подровняли. Она много плавала, от этого у нее увеличились бедра, и мы их тоже обрезали. Грудные мышцы выпирали из ее декольте, поэтому мы поменяли белье и слегка подретушировали снимок. Уикс стала известной благодаря водному поло, но мы сделали ее телосложение совершенно неподходящим для спорта; мы максимально приблизили ее фигуру к формам Мелиссы Ткач. На самом деле нашей целью стало приблизить формы всех женщин к формам Мелиссы Ткач.

Модельные агентства и фотостудии, которые ненавидели нашу рекламу и наше имя, уговаривали своих клиентов не работать с нами. Нам было сложно купить даже старые снимки, потому что многое зависело от «одобрения специалиста по печати и рекламе». Когда этот специалист, живущий где-нибудь на Беверли-Хилз или в Блумсбери, слышал, что его снимки хочет использовать журнал под названием «Ральф», то он хихикал и тряс головой, при этом часто ему в нос попадала кока-кола.

Со временем мы возвращались, предлагали большие суммы, но нам по-прежнему отвечали смехом. Пока «Ральф» изо всех сил пытался получить снимок очередной невезучей кинозвезды, вышел в свет первый номер австралийского «Эф-эйч-эм». У него была раскладная обложка, на которой красовались M ими Макферсон, Ила Фишер и Эмма Харрисон – и издатель не заплатил им ни цента.

Глава 8,

в которой Энтони Мандин гоняется за Соломоном Гаумоно, который гоняется за Машиной Наслаждения, у Мими Макферсон болит спина, а Шаверма ест собственное дерьмо

Работа редактора – это фантастический, обманчивый, изматывающий, всепоглощающий, отравляющий, ужасный, чарующий, душераздирающий, вызывающий привыкание, волшебный способ убить время. Утро длится ровно минуту, неделя заканчивается прежде, чем ты успел выйти пообедать, год складывается в месяц. Ты находишься в состоянии постоянного эмоционального запоя, заполняешь и опустошаешь, поздравляешь и бичуешь себя, влюбляешься и ненавидишь.

Следующий день начинается раньше, чем закончится предыдущий, ты постоянно пытаешься просчитать, что из запланированного на сегодня можно перенести на завтра. Если ты вовремя сдаешь материал наборщикам, в художественном отделе задерживают двадцать страниц, и один из дизайнеров заболевает, потом оказывается, что агенты по продаже рекламы наврали о количестве проданных страниц, и вам приходится срочно искать новую статью и иллюстрации к ней, чтобы заполнить образовавшуюся дыру. Вернувшись в издательство, вы находите свой кабинет запертым, потому что именно сегодня впервые за многие месяцы вы забыли ключи дома, а охранники обошли все помещения и заперли все двери.

Тогда вы садитесь за компьютер журналиста и находите там кучу писем от недовольных подписчиков, которые получили свои журналы спустя неделю после того, как они были доставлены на почту. А потом приходят все сотрудники, охранники, звонит телефон – это Трикси из рекламной компании, которой интересно, получили ли вы ее факс. Появляется помощник редактора и отказывается продолжать так работать, вам срочно нужно что-нибудь сделать с выпускающим редактором. Без десяти десять арт-директор передает вам кипу листов корректуры, которую нужно прочесть до десяти. Вы быстро их просматриваете и на какой-то странице находите массу опечаток – даже в названиях статей, а одна из подписей к фотографии ошибочно идентифицирует совладельца журнала как обвиняемого по делу об убийстве на сексуальной почве. Редактор отдела моды хочет обсудить коллекцию на следующий месяц, и вы понимаете, что поговорить с ним придется, потому что на завтра уже назначены съемки, но тут звонит телефон – какая радость, это Кейли из рекламной компании хочет узнать, получили ли вы ее факс. В этот самый момент входит начальник и всем своим видом пытается показать, что не прочь поболтать, потому что ему сегодня не надо сдавать номер в печать. Ему вообще больше ничего не нужно сдавать, и он просто спрашивает, как вы себя чувствуете после вчерашнего. Вам ничего не удается вспомнить о вчерашнем вечере, а главное, вы даже не уверены, что покидали этой ночью издательство. Приходит арт-директор и просит отдать ему корректуру, следом появляется парень из отдела маркетинга и требует рекламный ролик. Звонят из рекламного отдела и говорят, что они могут продать еще одну страницу рекламы, если вы не против того, чтобы в разделе о моде появилась реклама противогрибкового крема.

К этому моменту ваш электронный почтовый ящик оказывается доверху забит письмами от подчиненных, которые хотят знать, выйдете ли вы сегодня из своего кабинета, и от Трикси из рекламной компании, которой интересно, получили ли вы факс. Вы звоните внештатному автору и просите его написать заметку на восемьсот слов о вазелиновых змеях, чтобы заполнить место, оставшееся от неожиданно выпавшей рекламы. Потом отправляете письмо фоторедактору и заказываете у него фотографии вазелиновых змей, естественно, он никогда и ничего о них не слышал и понятия не имеет, где можно раздобыть их изображения. Звонит Карли из рекламной компании и интересуется, получили ли вы ее факс о новых гигиенических салфетках. Вы недоумеваете: «Вам известно, что у нас мужской журнал?» А она в ответ предлагает вкладывать в журнал гигиеническую прокладку в качестве подарка для подружек читателей, после чего вы проклинаете все на свете. Гора бумаг на вашем столе растет с чудовищной скоростью, но вам не до них, потому что отдел маркетинга хочет, чтобы вы просмотрели фантастический пресс-релиз, который они только что получили из компании «Фантастические пресс-релизы»: допущены ошибки в названии журнала и дате начала продаж. Потом появляется Кристи из «Фантастических пресс-релизов» и хочет знать, получили ли вы пресс-релиз о сыре. Арт-директор говорит, что если вы немедленно не отдадите ему корректуру, то журнал не будет сдан в срок. Врывается главный помощник редактора, на расстоянии метра перед собой она держит историю о вазелиновых змеях, как будто бы та воняет, как разлагающийся труп рекламного агента, которого приговорили к жестокой смерти и похоронили в выгребной яме. Помощник редактора не может работать с таким материалом, потому что это полная чушь, и вместо того чтобы проверять оставшиеся шесть страниц, она садится к вам за стол и, пока вы проверяете обложку и разговариваете по телефону, объясняет, почему эта статья такая отвратительная. Вы почти закончили подготовку журнала к печати, когда виснут все компьютеры в офисе.

Вы звоните в компьютерную службу, но там говорят, что почти все ремонтники ушли на тренинг по коллективной работе. Полчаса вы страшно потеете, трясетесь, ходите туда-сюда и хмуритесь, пока наконец не появляется бледный неуклюжий подросток, одетый как Дракула, и не чинит всю систему нажатием на какие-то шесть кнопок. Откуда-то возникает совершенно зеленое лицо фоторедактора, все-таки нашедшего фотографию, на которой супермодель поедает вазелиновую змею, только эта фотография стоит порядочных денег, и прежде чем купить ее, он хотел посоветоваться с вами. Вы соглашаетесь, и тут же вам звонят рекламщики, которые только что продали последнюю страницу рекламы – страницу, на которой должна была появиться статья про вазелиновых змей, и змеи вам больше не нужны.

Заходит издатель, смотрит на обложку и говорит: «Нет, так дело не пойдет. Зеленый не продается», вы уже готовы разразиться трехэтажным матом, когда он замечает: «А это имя пишется с двумя буквами «и»: Дении». И тут вы понимаете, что даже после того, как вы сами правильно набрали ее имя, помощники редактора проверили по картотеке, первая корректура прошла с «Дении» – один из художников по ошибке удалил одну букву «и», когда набирал «Дени Миног» огромными буквами через всю обложку. Помощники редактора уходят, не закончив работу, и все потому, что вам запретили оплачивать им сверхурочные. Согласны остаться только те, от кого вреда больше, чем пользы. Стрелка на часах стремительно пролетает цифры семь, восемь, девять и даже десять, и вот вы уже несетесь в такси домой, пьяный и усталый, как собака. Падаете на диван, наливаете себе «еще один стаканчик» и неожиданно вспоминаете, что фамилия Дении не Миног, а Миноуг. И вы понимаете, что сегодня вам не заснуть.

Никто не учил меня, как быть редактором. Я не проходил специальной подготовки и не имел должностных инструкций. Все, что я знал, было почерпнуто мною у людей, за которыми я наблюдал в течение всей своей жизни, но наблюдательность не могла считаться главным качеством редактора. Редакторы проводят большую часть дня на телефоне, и по их виду никогда не скажешь, чем они заняты – обсуждают условия международного контракта или наслаждаются прелестями секса по телефону.

Огромное количество времени у меня отнимали телефонные звонки девушек с сексуальными именами. Когда я спрашивал, какую компанию они представляют, чаше всего это оказывалась какая-нибудь рекламная контора. Кроме одного случая, когда мне сказали, что их компания занимается тем, что рассылает деловые факсы и потом звонит по тому же телефону и спрашивает, получили их или нет. Если бы я когда-нибудь встретил основателя этой компании, то оторвал бы подлецу руки и забил до смерти его же собственными кулаками.

Сначала я настраивался проводить много времени, встречаясь с людьми – чаще всего с одними и теми же – и объясняя им, что я делаю. Но потом оказалось, что чем больше я объяснял, тем меньше делал. Журналы работают по плотному ежедневному расписанию. Каждый день редакторы читают статьи, отправляют их в художественный отдел, передают помощникам или отсылают в печать. Редактор должен одобрить статью, разметку оригинала, клише и финальную корректуру. Это может оказаться сложным занятием, особенно если редактор на встрече с издателем, главным редактором, рекламным агентом, маркетологом, помощником маркетолога, начальником отдела распространения, научным редактором, руководителем отдела производства или финансовым аналитиком. У многих из этих людей нет плотного ежедневного расписания. У издателя вообще нет никакого расписания, он не занят ровным счетом ничем, кроме никчемных звонков по телефону и совещаний. Между членами редакции и всеми остальными членами – целая пропасть: у корпоративных работников есть карьеры, которые необходимо продвигать, у сотрудников редакции есть работа, которую нужно делать.

Многим тогда казалось, что «Ральф» должен поменять общую тематику. Чтобы решить, в каком направлении следует двигаться дальше, созвали общее совещание, на которое все должны были принести предмет, символизирующий наш журнал, и песню, лучше всего передающую его дух. Даже в фантастическом словаре «Пикчер» не было такого слова, которое обозначало бы чувство раздражения, возникающее у человека, издающего журнал, когда кто-то, кто не издает журнал, просит его найти время и подумать о том, какой предмет больше всего походит на его журнал.

Встреча проходила в зале, разукрашенном, как школа к первому сентября. Кто-то, у кого не было плотного ежедневного расписания, собрал коллаж из фотографий, на которых нам предстояло найти новое лицо издания.

Я никак не мог понять, почему было так важно, какое изображение начальник отдела рекламы выберет в качестве нового портрета «Ральфа» (интересно, что он предпочел фотографию, которая была больше всего похожа на него самого). То же получилось и с песней, которую выбирал начальник отдела маркетинга (ею стала «Пустомеля» в исполнении группы панков-анархистов «Мумба-юмба»). Я не смог придумать собственный предмет, поэтому украл у Джеймса фотографию старинного пульта дистанционного управления от телевизора. К счастью, нас не просили обосновать свой выбор, потому что я забыл попросить у него объяснений. Песню пришлось украсть у Криса, который выбрал альтернативный хит «Я отсосал километры членов, чтобы стать тем, кто я есть».

Каждый играл со своими игрушками около часа, шутил как мог и старался сказать правильные слова. Лучшие из них действительно были на что-то годны. Худшие – ползли и обвивались вокруг шеи Ника, как скользкие удавы.

Я мрачно представил предмет Джеймса и показал на парня на коллаже, который был чем-то похож на меня. Потом я сказал, что нам придется отказаться от идеи политической некорректности. Из-за нее мы выглядели как «Единая нация» – люди, которые называют аборигенов «бонгами», а азиатов «косыми» – неудивительно, что нас никто не любил. Я отказался продолжать выпуск политически некорректного журнала. Каждый, кто осмелился бы возразить мне, автоматически назвал бы Ника косоглазым.

Ник сказал: «Единственное, чего хочет каждый австралиец, это чтобы на его могиле было написано «Он был классным парнем», – и это было верно. «Ральфу» следовало перестать хихикать, хмыкать и издеваться, поменять свою жизненную позицию на более безобидную, естественно терпимую и совершенно неспортивную жизненную позицию нормального молодого человека.

Еще журналу надо было стать более профессиональным. У многих появилось ощущение, что в нашем издании статьи – это что-то лишнее. Все началось с Джека – музыкального редактора, который писал обзоры, не слушая музыку. Вскоре после ухода из «Ральфа» Джек признался, что за два года работы над нашим музыкальным разделом он не прослушал ни одного компакт-диска и что он не пошел на Большой Праздник, где должен был слушать «Роллинг стоунз».

Музыкальная журналистика в Австралии всегда была беззащитной и непрофессиональной, она выросла из бульварной прессы и унаследовала от нее отсутствие стандартов качества работы. Грубые, безвкусные, надуманные сюжеты австралийского издания «Роллинг Стоунз» резко контрастировали со стильными импортными американскими статьями. Джек был прекрасным музыкальным обозревателем, но он предпочел писать обозрения не музыки, а обложек компакт-дисков. Тим заменил Джека на обозревателя, который слушал записи. Я объяснил ему, что не следовало сравнивать одни группы с другими, в особенности с теми, о которых читатели и слыхом не слыхивали, не следовало комментировать работу продюсера. Все, что было нужно, это написать, понравился ему диск или нет, и пошутить.

Кинокритика я попросил о том же. Меня не интересовало, кто был режиссером фильма, кто повлиял на него или из какого черно-белого французского киношедевра он позаимствовал сюжет. Первым делом я хотел понять, о чем фильм – так я точно не попал бы на кино о балете. Во-вторых, если это триллер, мне хотелось бы знать, был ли он захватывающим, если комедия – была ли она смешной, если фильм ужасов – был ли он страшным.

Мне казалось, что в журнале не хватало обзоров фильмов, поэтому я позвонил кинокритику и попросил его написать еще штуки четыре. Он сразу же согласился. Я спросил, когда он успеет посмотреть фильмы, на что тот ответил, что кто-то из «Ральфа» сказал ему, что смотреть фильмы вовсе не обязательно. Когда он не успевал на пробные просмотры, то писал свои обзоры по пресс-релизам. Я сказал ему, что времена поменялись, и никогда больше к нему не обращался.

Тим пригласил писателя-путешественника, чтобы тот писал для нас каждый месяц по статье. Для начала он выдал рассказ о великих рок-н-рольных гостиницах мира, включая «Челси» в Нью-Йорке, где Сид Вишес из «Секс пистолз» зарезал свою подружку Нэнси Спанген. Я всегда хотел побывать в «Челси» и спросил автора, как ему там понравилось. Тот не нашелся, что ответить, – он никогда там не бывал. Статья так и не была опубликована.

Я сказал всем, что начиная с этого момента все обозреватели должны будут отвечать за свои мнения, которые могли быть получены только путем личного опыта. Этот подход приживался очень плохо. Спустя несколько месяцев после прихода к нам обозреватель ди-ви-ди попросил у меня денег, чтобы купить себе ди-ви-ди-плеер. Парень из технического отдела, который отвечал за плееры, признался, что никогда не вставлял в них диски, хотя и божился, что обязательно включал и выключал все протестированные образцы.

Мое стремление заставить авторов составлять собственное впечатление привело нас к настоящему прорыву. Когда внештатный журналист Оуэн Томсон предложил написать статью про дрессировку собак, я ответил, что напечатаю ее, только если он оденется в специальный костюм и сам займется этим делом. Оуэн так и сделал. Дома у Эша он нарядился собакой и стал дурачиться. Впервые процесс дрессировки был описан с точки зрения домашнего животного.

Брэд сказал, что я должен читать все письма, поступающие в «Ральф», так же как и он. Восемьдесят процентов корреспонденции было посвящено девушкам с обложек. Из них дороже всех нам обошлась Машина Наслаждения, она же Габриэлла Райченс – неотразимая английская модель. Габриэлла приехала в Австралию на двухнедельную фотосессию и повстречалась с нападающим «Кантерберских бульдогов» регбистом Соломоном Гаумоно. Когда настала пора возвращаться домой, Гаумоно поехал за ней следом, рискуя своим контрактом на двести тысяч долларов в год. Все восточное побережье Австралии было в шоке. История спорта и секса такого еще не знала. Парень рисковал карьерой мирового уровня ради потаскушки. Все только усложнилось, когда лучший друг Гаумоно, пятьдесят восьмой номер Энтони Мандин, полетел через океан, чтобы вернуть приятеля домой.

– Я отправлюсь туда один, а вернемся мы вместе, – пообещал Мандин, чеканя слова, как заправский спецназовец, – я верну моего брата Соломона домой.

«Дэйли телеграф» публиковала карту исторического турне Мандина, и читатели могли следить за ним практически в режиме реального времени. Эта карта была не слишком запутанной, потому что все, что ему пришлось сделать, это сесть на рейс Сидней – Бангкок – Лондон. Он даже не выходил из самолета для пересадки. Когда Энтони вернулся домой вместе с Гаумоно, фантастическая австралийская сказка подошла к счастливому концу. Какого большего проявления любви можно было ожидать от мужчины, готового полететь на другой край света за приятелем вместо того, чтобы отдыхать перед очередным матчем?

«Клео» и «Ральф» хотели получить снимки Райченс. Оба журнала издавались Ником, но мы не смогли заключить договор на всю компанию и были вынуждены проводить съемки по отдельности. Для «Клео» Райченс снялась бесплатно, поскольку это был женский журнал. Она даже согласилась позировать для размытого портрета с обнаженной грудью. «Ральф» заплатил ей несколько тысяч долларов – больше, чем мы платили любой модели до того момента – за то, чтобы она снялась для нашей обложки в парчовом корсете и полупрозрачной рубашке. Райченс уже снималась для «Лоудид», поэтому знала, что важно для мужского журнала, и выглядела одновременно соблазнительной и невинной, хищной и ранимой, экзотичной и доступной. Все, что мы сделали с этими снимками, это убрали шрам в области подмышек, который остался после операции по увеличению груди. Той зимой каждый австралиец хотел быть на месте Соломона Гаумоно. А потом она его бросила.

Райченс продала шестьдесят три тысячи экземпляров «Ральфа», на двенадцать тысяч больше по сравнению с предыдущим номером. Магазин «Дом фетишей», предоставивший нам для съемок парчовый корсет, продал четыреста таких изделий мужчинам, которые хотели одеть своих подружек так же, как Райченс, и женщинам, которые ошибочно полагали, что весь секрет был в белье. Через Брэда я узнал, что даже Джеймс Пэкер одобрил обложку. (До того момента единственным мнением Пэкера о «Ральфе» было: «Дерьмо».) Многие из девушек, которые позднее появлялись у нас на обложке, просили снимать их в том же стиле, что и Габриэллу Райченс. Мы попали в телепередачу «Длинные ножки» – Ник давно мечтал об этом, и даже серьезная пресса перестала игнорировать нас.

Брэд настаивал, чтобы мы наладили постоянное сотрудничество с Райченс, но к тому моменту она уже подписала контракт с агентом Максом Марксоном. Я организовал встречу с Марксоном, Райченс и непременным третьим человеком, функция которого, как всегда, осталась непонятной. В реальной жизни Райченс светилась даже ярче, чем на нашей качественно обработанной обложке. Она говорила с неподражаемым шармом школьницы из южного Лондона, и казалось, что она стоит выше всех нас всего на пару-тройку ступенек. Мы обсудили возможность ее работы на «Ральф», но Марксон затребовал десять тысяч долларов в месяц – больше нашего годового бюджета для авторов-любителей. Райченс попробовала вести колонку о том, как сделать приятное женщине, но не смогла продвинуться дальше «купите ей цветы», поэтому от ее услуг в качестве автора пришлось отказаться. Мы пытались задействовать ее как «обозревателя женского белья», но она быстро бросила эту работу и снялась голышом для «Плейбоя».

Райченс принесла нам такой успех, потому что была сексуальной знаменитостью той поры, женщиной, о которой говорили все. «Ральф» просто включился в этот разговор. Единственной женщиной, которая вызвала такой же ажиотаж, оказалась бедняжка Мими Макферсон – сестра супермодели «Элль» и невольная звезда широко известной съемки. За год до того пленка с Мими, занимающейся любовью со своим тогдашним приятелем Мэттью Беннетом, была широко растиражирована по барам и ночным клубам страны. Мими отрицала, что это она, но Беннет поклялся в одной из газет, что именно он сделал ту запись. Скандальные кадры попали в Интернет и распространились по всему миру, поэтому сумма, которую мы заплатили Мими за съемку в купальнике, вдвое превышала рекордный гонорар Райченс. Договор с Мими был сложным и крайне запутанным. Она настояла на участии своих личных стилиста, парикмахера, визажиста и фотографа Эльзы Хаттон, которая много работала для «Клео», и на том, чтобы мы все отправились к ней на остров Фрейзер. Брэд не мог пережить, что ему приходится столько тратить на съемки, он хотел провернуть эту сделку за полторы тысячи долларов, как это всегда получалось в «Пикчер».

Мы пришли в ужас, когда впервые увидели снимки. Оказалось, что стилист уговорила Мими позировать с обнаженной грудью, закрывая соски руками. У Мими был свой бизнес – она занималась охраной китов, поэтому девяносто процентов своего времени проводила в открытом море. Из-за постоянного ношения водолазного костюма у нее развился «Мими-микоз» (наше собственное название), а спина покрылась довольно крупными чешуйками. Пришлось потратить еще несколько тысяч долларов на лечение ее микоза в «Фотошопе», устранение трещинок и солнечных ожогов, но в результате продажи этого номера превзошли даже выпуск с Райченс.

У «Ральфа» не было какой-то особенной маркетинговой политики. Сидней был наводнен рекламными щитами с подсветкой, и каждый месяц «Эф-эйч-эм» скупал их все, чтобы прорекламировать свою новую обложку. Эти щиты были сигналом для покупателей, что журнал уже поступил в продажу. На них всегда были какие-нибудь женщины, заголовки и, следовательно, какое-то содержание – и никаких полицейских или указаний на домашнюю работу. На собраниях по маркетингу мы обсуждали идиотские предложения, такие как, например, заказ календаря за двести пятьдесят тысяч долларов, в котором самые известные модели Австралии были бы одеты в костюмы своих любимых книжных персонажей, но Ник и слова слышать не хотел о щитовой рекламе, потому что не верил, «что это работает».

Мне в голову пришла идея: если мы будем выпускать «Ральф» одновременно с «Эф-эйч-эм», то сможем использовать их рекламные щиты. Ведь реклама просто отправляла читателя в журнальный магазин, где рядом со стопкой «Эф-эйч-эм» стояла бы стопка «Ральфа». И даже если человек первоначально собирался купить один журнал, то при условии, что он не видит особой разницы между этими изданиями, а у «Ральфа» была бы более сильная обложка, читатель мог взять именно его. Была еще одна причина, по которой нам следовало выпускать свой журнал одновременно с ними: большинство читателей покупает только один журнал в месяц, поэтому каждый раз, когда «Эф-эйч-эм» выходил на неделю раньше, он отнимал у нас потенциальных покупателей. Когда мы сократили временное отставание, наш доход возрос, а их продажи немедленно упали. Мы поняли это потому, что они передвинули сроки выпуска журнала на еще более ранние. Я настоял на том, чтобы «Ральф» стал выходить еще раньше, битва нервов продолжалась довольно долго, пока не оказалось, что оба журнала выходят с двухмесячным опережением. Так мною был открыт феномен «страха даты на обложке», который стал моим личным вкладом в неточную науку маркетинга.

Были все основания предполагать, что щитовая реклама должна увеличивать читательскую аудиторию. Читательская аудитория – распространенный объект махинаций издателей. Она изучается социологическими службами, полученные таким образом сведения распространяются среди издателей, которые верят, что эти цифры лучше отражают популярность журнала, чем объемы продаж.

Чтобы определить, сколько людей прочитало журнал, социологическая служба предъявляет им небольшой цветной фрагмент обложки. Если они узнают фрагмент обложки последнего номера журнала, то считаются его читателями. Эти цифры особенно ценны для таких журналов, как «Менз хелс», у которых все обложки выглядят совершенно одинаково, или «Плейбой», про который никто не признается, что купил его.

Даже когда «Эф-эйч-эм» имел большие объемы продаж, мы регулярно обходили его по показателям читательской аудитории. Так получалось потому, что «Ральф» – простое и запоминающееся название, и даже огромные, ярко освещенные рекламные щиты журнала «Эф-эйч-эм» не помогали людям запомнить эту сложную аббревиатуру.

«Эф-эйч-эм» заключил договор с «Санди телеграф», по которому газета должна была печатать в разделе «Слухи» ненавязчивую рекламу каждого нового номера «Эф-эйч-эм», а в обмен получала право первой описать новую обложку журнала. Наши пресс-релизы, которые заказывались в сторонней частной организации, всегда были написаны с чудовищными орфографическими ошибками. На их исправление уходило больше времени, чем ушло бы на написание нового текста. Я попросился на частную встречу с Ником и сказал, что нам срочно требовалась грамотная маркетинговая политика. Он ответил, что я ошибаюсь и что всегда найдутся люди, которые ничего не слышали о «Ральфе».

Я передал его комментарии Брэду.

– Да, – грустно согласился он, – в Марриквиле всегда найдутся люди, которые ничего не знают о далай-ламе.

Совещания не прекращались ни на минуту, но не приносили результатов. Парни, с которыми я вырос, были честнее и восприимчивее, изобретательнее и полезнее, чем большинство тех людей, с которыми я был вынужден общаться на этих собраниях. В словах женщин среднего возраста и вчерашних выпускников частных школ мне слышались голоса ребят из моего фотоальбома, и я понимал, что пишу для них. «Ральф» был их журналом. Я стал тем человеком, которого так ждал Брэд – я любил журнал, потому что любил его читателей, потому что они были частью меня.

К нам на помощь приехал специалист, которого в Лондоне считали журнальным гением. Он прочитал лекцию, в которой пытался объяснить, что издателю необходимо расширить свои возможности через создание дополнительного одноименного продукта, например постельного белья «Ральф». Он считал, что журналы во многом схожи с культами плодородия – и те, и другие требовали жертвоприношений. Наши маркетологи пообщались с людьми из «Клео» и вместе придумали открыть стойку «Ральф» на фестивале «Клео» в гавани Дарлинг-Харбор.

На фестивале удалось продать две тысячи экземпляров. Две тысячи! Если у двух тысяч читательниц «Клео» было желание выложить пять с половиной долларов за журнал для своих мужчин, то мы определенно добились того уважения и той популярности, за которые боролись. Только спустя несколько недель я понял, в чем был весь секрет: читатели «Ральфа» очень часто оказывались друзьями читательниц «Клео», и женщины покупали своим мужчинам журнал, который те и так купили бы себе.

Несколько раз я спрашивал Брэда, в чем, собственно, заключались мои обязанности как редактора. Он отвечал: «Делай все, что захочешь». Он имел в виду, что я могу участвовать в любом деле, которое, как мне кажется, принесет пользу, но я не хотел участвовать – я хотел управлять. Я заявил, что хочу контролировать отделы маркетинга и рекламы, он улыбнулся и отказал.

У каждого редактора есть проблемы с отделом рекламы. Редактор думает, что в журнале есть несколько страниц рекламы, которые нужно продать, а все остальное – редакторский контент. Рекламные агенты не очень-то любят продавать рекламные страницы, потому что это сложная работа. Гораздо больше им нравится продавать редакторский контент – случайное одобрение товара в статье или небольшая фотография. Они любят «представлять» обычные страницы.

Рекламодатели понимают, что читатель не доверяет рекламе, что никто и никогда не последует совету, например, полицейского, убеждающего купить что-нибудь, но к «случайному» мнению журналиста он готов прислушаться. Сотрудники отдела рекламы обычно не возражают против того, чтобы журналисты «случайно» упоминали в статьях о каких-либо товарах – при условии, что это будет оплачено. (Рекламные компании утверждают, что положительная оценка в статье в пять раз более эффективна, чем реклама, и в десять раз более значима, если речь идет о финансовой организации, например о банке.)

Если рекламодатель не может втиснуться в обычную статью, то ему остается рассчитывать только на заказной материал – страницу, которая выглядит как обычная статья, написана в том же стиле, но не о чем-то интересном, вроде наемных убийц или пингвинов, а о скучных вещах, например об опоясывающем лишае или фруктовом салате. Рекламодатели наивно полагают, что если реклама напечатана тем же размером шрифта, что и другие страницы журнала, то читатель прочтет ее с большим интересом. Они думают, что читатели – дураки.

У наших новых агентов по продаже рекламы, Скотта и Дэйва, работы было хоть отбавляй. Мы часто ссорились, когда они хотели продать площадь вокруг всех номеров страниц пиву «Хайнекен» или использовать в съемках только нижнее белье «Митч До-уд». Но я восхищался ими. Они не сдавались, даже натолкнувшись на противодействие жадной до денег медиа-индустрии. Рекламные организации ненавидели «Ральф», как будто он чем-то насолил им лично. Большинство их работников, с которыми приходилось общаться, составляли женщины, вовсе не склонные ползать по квартире в неглиже, пока их мужчины смотрят телевизор. Нет, они были молодыми, целеустремленными карьеристками, которые надеялись, что со временем их приятели подрастут и смогут разделить с ними часть обязанностей по дому, станут более разговорчивыми и менее сексуально озабоченными. А их просили дать рекламу в журнал, который считал, что они подходили только для уборки дома и секса, и то только тогда, когда ничего нет по «ящику».

Рекламодатели говорили, что их бизнес основывается на человеческих отношениях. Существуют Десять Непреложных Правил Издания Журналов, правило номер шесть гласит: «Когда кто-то утверждает, что его индустрия основана на человеческих отношениях, это значит, что он не делает ничего полезного».

Разработана целая теория продажи рекламы, которая кратко может быть изложена следующим образом: лучшее место для рекламы клиента – это то, где должна быть реклама его конкурентов (совместная реклама). Рекламодатели проводят многие часы, анализируя, чем заняты их конкуренты, и пытаясь спрогнозировать, чем они займутся в следующем году. Совместная реклама – один из самых популярных вариантов, потому что в этом случае у покупателя становится одной проблемой меньше.

Модельеры, парфюмеры и производителя автомобилей – все отвернулись от «Ральфа» и направились в «Эф-эйч-эм», который изначально имел международное имя. Там, где мы выглядели ограниченными, «Эф-эйч-эм» казался космополитом, но и у него были проблемы с заказчиками. Рекламодатели с энтузиазмом поддерживали только полуспортивные издания вроде «Менз хелс» или «Джи-кью».

Общий объем рынка рекламных услуг в Австралии составляет около семи с половиной миллиардов долларов, из которых на журналы приходится не больше семи с половиной процентов. От этой суммы на долю мужских журналов остается меньше двух процентов или чуть больше одной десятой процента от всех денег, потраченных на рекламу. Этот показатель остается относительно постоянным с момента возникновения мужских журналов. Суммы, потраченные рекламодателями, примерно на десять процентов больше, потому что рекламные агентства берут десять процентов от всех трат клиента. Свое существование рекламные компании оправдывают тем, что могут устроить клиенту двадцатипроцентную скидку на все журналы в течение года. Если им это удается, то они получают свои десять процентов и премиальные. В сущности они предоставляют рекламодателям самые широкие возможности, но заставляют их тратить как можно больше, чтобы получать солидные комиссионные.

Серьезные рекламные агентства предпочитают не сбивать цены на рекламу в журналах, а выбивать побольше из клиентов. Они умасливают агентов по продаже рекламы, чтобы те уговорили редактора выделить заказчику какие-нибудь дополнительные преимущества (чаще всего совершенно не обоснованное одобрение продуктов в статьях).

«Ральфу» было необходимо как можно скорее завоевать доброе расположение рекламных агентств. На своих совещаниях мы очень долго и нудно обсуждали, как можно этого добиться. Общими усилиями решили не повторять ошибок прошлого – прежде всего таких досадных неудач, какие постигли журнал, когда мы работали с производителем оберточной бумаги «Глэд-Рэп» (мы предложили сделать рекламный снимок, на котором это название было бы нацарапано на стульчаке унитаза – просто для смеха) и с шоколадным батончиком «Шокито» (читатели порекомендовали нам бросить его в бассейн, чтобы он там плавал, как экскременты). Я выкинул из журнала все упоминания о пердеже или фекалиях, я даже заменял многоточием нецензурные слова – делал все, чтобы журнал читался и пах лучше, чтоб он стал более приемлемым для рекламных компаний (и читателей из среднего класса).

Эти идеи не вызвали особых возражений. Для того чтобы завоевать расположение женской части рекламного бизнеса, мы решили устроить праздник и соблазнить их. На вечеринке рекламодатели и рекламные агентства должны были раздобреть от бесплатных канапе, шампанского и речей Ника. Подготовка мероприятия растянулась на несколько недель, каждый должен был представить на совещании свой собственный список приглашенных. Когда стало понятно, что все гости просто физически не смогут поместиться в зале, меня спросили, обязательно ли, чтобы присутствовали сотрудники моей редакции.

Я вышел из себя и пообещал, что сам не пойду на вечеринку, если мои люди не попадут в список приглашенных. Корпоративные сотрудники никогда не смогут понять, что журналисты считают себя олицетворением журнала. Седдону удалось собрать исключительную команду. Люди работали не покладая рук. В неделю выпуска художественный отдел часто засиживался до десяти вечера. Так же трудился главный помощник редактора Алекс. У Дома, редактора отдела моды, рабочая неделя составляла не меньше шестидесяти часов. Никто из них не получал сверхурочных. Пока я руководил журналом, люди работали в среднем по десять дополнительных неоплачиваемых часов в неделю, даря свое время компании. Никто из них не хотел искать другой, лучшей работы, они любили «Ральф» и поэтому хотели работать только там.

При разработке плана оказалась полностью утраченной первоначальная идея предстоящего мероприятия. Почему-то все решили, что Джеймс Пэкер был настолько поражен фотографиями Машины Наслаждения, что сумел заполучить ее в качестве специального гостя на праздник. Этот слух распускал отдел маркетинга, им помогали рекламщики. Главной приманкой для женщин из рекламного бизнеса должна была стать возможность сфотографироваться с Габриэллой Райченс и получить снимок в виде почтовой открытки. Вряд ли хоть одна женщина приняла бы столь заманчивое предложение, но это никого особенно не беспокоило – прежде всего потому, что вряд ли хоть одна женщина оказалась приглашенной. Вечеринка превратилась в мальчишник в ресторане «Гараж», стильном заведении, где продавали спортивные ретроавтомобили. Ресторан оказался переполнен радостными рекламодателями и моими сотрудниками.

Вначале люди из «Ральфа» пили все вместе, как команда, как большая компания. Но потом они переместились в соседний паб «Глоуб», где встали вокруг горы из своих рюкзаков, держа кружки в вытянутых руках. Мне очень хотелось присоединиться к ним, но я не был уверен, что они обрадовались бы этому. Мне казалось, что я был полезнее им как руководитель, а не как приятель. Я прекрасно помнил, что одним из самых замечательных утешений для меня всегда была возможность обсудить начальство с коллегами, и не хотел лишать своих ребят этого наслаждения. Я напоминал самому себе ужасного учителя сценического искусства или странных родителей, которые просят своих сыновей называть их по имени (хотя я никогда не позволяю подчиненным называть себя по имени).

Кроме того, мне не хотелось замыкаться на «Ральфе», я вовсе не горел желанием продаться АПО за оплачиваемое такси и восемьдесят тысяч долларов в год. Я чувствовал, что настала пора вспомнить об общественной жизни вне нашего журнала. Основная проблема заключалась в том, что мне быстро надоедали все разговоры, если они были не о «Ральфе», потому что я любил свою работу. Я, черт меня побери, обожал ее. Несмотря на все собрания и прочий идиотизм, моя работа была чрезвычайно захватывающей и доставляла необыкновенное удовлетворение. Сотрудники АПО подсчитывали количество номеров «Эф-эйч-эм» на полках газетных киосков, поэтому мы всегда знали, кто из нас идет впереди по продажам. Когда удавалось взять верх, ощущение было такое, как будто мы одержали победу в боксерском поединке на звание чемпиона мира среди тяжеловесов. Хотя, как легко понять, мои представления об ощущениях подобного рода всегда были чисто теоретическими.

Мне было ужасно скучно общаться с людьми, которые не работали в «Ральфе», которые не понимали моей интонации, когда я говорил о Нике, Брэде или произносил слово «маркетинг». Все больше времени я проводил на рабочем месте – отчасти потому, что опасался обидеть подчиненных, если уйду раньше них, отчасти потому, что не мог придумать себе лучшего занятия. Со временем я даже стал чувствовать себя обманутым, когда люди вечером уходили с работы домой. Чем они там собирались заниматься? Ужинать? Смотреть телевизор? Ширяться наркотиками? Заниматься сексом? Что может быть лучше, чем работать в «Ральфе», вместе выдумывать шутки и стараться побить «Эф-эйч-эм».

Особенно тяжело мне давались выходные. По субботам и воскресеньям на работу не приходил никто, а без художественного отдела заняться было нечем. Но я все равно показывался в издательстве, просматривал корректуру, проверял читательскую почту и смотрел, не заснул ли кто-нибудь под своим столом.

Я начал выпивать с арт-директором Крисом, славным, застенчивым и невероятно изобретательным малым. Он знал о нашей аудитории все, потому что он сам был ее частью – представитель среднего класса, без высшего образования, уличный пацан, патриот, настоящий профессионал, современный и – при любом удобном случае – пьяный. Каждый вечер мы с ним шли через дорогу в бар гостиницы «Виндзор-отель», чтобы выпить по паре пива, что в итоге всегда превращалось в пару пива в час в течение последующих шести часов. Хуже всего было то, что «Виндзор» работал аж до двух часов ночи, а потом и до четырех, а мы часто засиживались допоздна и иногда даже помогали официантам составлять стулья.

«Ральф» много позаимствовал у других журналов. У нас была смешная колонка советов от доктора Пекера – алкаша и развратника, довольно забавного, но уж слишком похожего на героя «Лоудид» доктора Мика, по странному стечению обстоятельств также алкаша и развратника. В разделе «Парень против парня» двум известным мужчинам задавали вопросы на сообразительность, чтобы выяснить, кто же из них был самым реальным – опошленная версия «Битвы титанов» из «Эф-эйч-эм». Этот маленький плагиат не пошел дальше оригинала, но зато «Ральфу» не было равных по части способности вызвать женщину на откровенный разговор о сексе. В нескольких мужских журналах устраивались обсуждения за круглым столом, где девушки рассказывали о том, что им нравилось в мужчинах, а что нет, и готовы ли они сделать минет на первом свидании. Участницы чаще всего были подружками журналистов, женщинами с разным сексуальным опытом и способностями к откровенной беседе. Редактор Дом поставил на поток процесс отбора кандидаток на участие в своем ежемесячном круглом столе «Плохие девчонки». Он дал в газету объявление, что ищет женщин, желающих поговорить о сексе и готовых к тому, что их будут при этом фотографировать. Он лично проводил с каждой из них собеседование и выдавал своеобразные анкеты, где нужно было отметить все имевшиеся сексуальные опыты: оральный секс, анальный секс, секс с бывшим парнем и пр. Потом он фотографировал кандидатку на полароид, ставил ей оценку от одного до десяти и отправлял фотографию по офису, чтобы сравнить свое мнение с мнением большинства. Если девушка набирала больше восьми – или больше семи, когда наши дела были отчаянно плохи, – она в компании девушек с аналогичными данными отвечала со страниц журнала на вопросы вроде «Что бы вы подумали, если бы приятель подарил вам вибратор?».

Наши «девчонки» были забавными и вызывали вожделение, читателям это очень нравилось. Когда одна из участниц призналась, что вместе со своим парнем снимала в клубе женщин для групповушки, читательская почта разрывалась от одобрительных писем. После этого по моей просьбе Дом включил в свою анкету вопрос о том, приходилось ли девушке приглашать женщин для группового секса вместе со своим приятелем. Результаты оказались разочаровывающими.

Дом работал над разделом «Спортивный вызов», в котором описывал только то, чем занимался на самом деле. Каждый месяц он выступал против профессионального спортсмена: пинал мячик на пару с футболистом, прыгал по залу вместе с баскетболистом или выходил на ринг с боксером.

У журнала открылось второе дыхание, когда я принял на работу стажера Карли. В свои восемнадцать лет Карли уже хорошо знала, что такое однообразный, тяжелый труд. Она написала путеводитель по пабам, в котором было больше остроумия, чем во всем мусоре, заполнявшем мои корзины «Входящее», «Исходящее» и даже «Перебор». Поэтому я предложил ей самую низкооплачиваемую работу в АПО. Карли переехала в Сидней из Ньюкасла и предприняла попытку пить вровень со всеми остальными членами редакции (а они пили столько же, сколько пьют все мужчины во всем мире). Особенно ей удавались тяжелые похмельные интервью. Она была готова спрашивать у кого угодно все что угодно – возможно, потому что была еще слишком молода. Я отправил Карли на слет поклонников сериала «Звездный путь», участники которого считали жизнь на «Энтерпрайзе» более важной, чем свою собственную несуществующую сексуальную жизнь, и она спросила Уильяма Шефнера, не хотел бы он, чтобы его фамилия звучала как «Шефхер». Когда ООН назначила Джерри Халлиуэлл из «Спайс гелз» своим добровольным послом контрацепции, я отправил Карли на ее пресс-конференцию спросить, почему она не помешала забеременеть своей подруге Эмме Би.

Потом мне понадобилось сопровождение для репортажа о жизни проститутки, и я послал Карли на улицу с фотографией совершенного уродливого мужчины и вопросом, за сколько женщины согласились бы переспать с ним. К сожалению, в качестве фотографии была использована реклама канала «Фокс спорте», на которой изображался их комментатор, поэтому ответы получились впечатляющими: от «как минимум пятидесяти миллионов долларов, и то если напьюсь до смерти» до предложения петинга за десять миллионов.

К тому моменту, когда я понял, что эта история унижала одного из наших клиентов, репортаж уже нужно было отправлять в типографию. У нас не было других фотографий захватывающе отвратительных мужчин, но зато оставалось несколько снимков Джека Маркса, и мы решили использовать их и поменять комментарий, как будто спрашивали женщин, за сколько они согласились бы переспать с «журналистом в шляпе» Джеком Марксом. Тем временем Джек приходил в себя в больнице после очередного запоя. Поправившись, он вышел на улицу, купил свежий номер «Ральфа», узнал оттуда, что ни одна женщина не согласится переспать с ним меньше чем за миллион, и оправился прямиком в паб.

Я в очередной раз взял Джека на работу, на сей раз – внештатным автором. Он вновь обрел свой сменный комплект одежды, который оставил под столом, когда уходил в последний раз. Я чувствовал, что должен помочь ему начать все сначала. Мы приступили к популяризации журнала при помощи новых вымышленных персонажей, среди которых были говорящие пингвины и Шаверма – цилиндрическое чудище, из мяса которого делают одноименное восточное блюдо. Сперва я поручил Карли изучить повадки этого вымышленного зверя и предположил, что фалафель был его экскрементом. Но именно Джек нашел на древних рисунках из Кападокского ущелья изображения несчастного создания, инстинктивно поднимающегося на задние лапы в момент опасности, что позволяло охотнику ввести копье точно через центр его тела, пока наконечник не упирался в землю. Джек писал: «Именно таким образом Шаверму жарили на шампуре, удалив голову и конечности и по мере необходимости отрезая куски готового мяса». Этот обычай дожил и до наших дней.

Я послал фотографа заснять процесс приготовления шавермы в удивительном приспособлении, называемом «шавермозный агрегат», но владелец ларька прогнал его прочь, приняв за агента конкурирующей организации или сотрудника санитарно-эпидемиологической службы. У Шавермы были голова утконоса и ноги слона, ее жизнь в «Ральфе» была наполнена странными событиями, среди которых, помимо всего прочего, оказалась встреча с Анной Курниковой.

Читатели любили девочку-девушку-женщину Анну Курникову. По блестящему предложению Брэда мы организовали раздел «Аннадзор», в котором описывали все, что успела совершить выдающаяся российская теннисистка за прошедший месяц (как правило – ничего). Но еще больше, чем Анну, наши читатели любили Катриону Раунтри и Сьюзи Уилкис – двух грудастых телеведущих с девятого канала – и постоянно умоляли нас выпустить номер с их участием. Можно было предположить, что раз АПО и девятый телеканал были частями одной машины Керри Пэкера, то сотрудники журнала и работники телевидения должны помогать друг другу. Мы думали, что у нас есть больше шансов заполучить фотографии девушек, чем, скажем, у «Эф-эйч-эм». Но это оказалось не так-то просто. Из всех телевизионных каналов девятый относился к «Ральфу» хуже всех, их отдел связей с общественностью был груб и тормозил, как никакой другой. Даже когда мы через свои личные контакты узнали, что девушки не прочь сняться для нас, их руководство по внешней политике наложило на эту инициативу строжайшее вето. Один из менеджеров любезно посоветовал нам больше никогда не беспокоиться относительно их сотрудников. Мы не понимали, почему нас так ненавидят, мы спрашивали их об этом снова и снова, но никто не хотел сказать нам правду.

Девушки с девятого канала из передачи о полицейских появились на обложке «Эф-эйч-эм». Разумеется, журналу это ничего не стоило. Когда канал согласился на съемку, Нейл из «Эф-эйч-эм» удивился даже больше меня. Это была увесистая пощечина по нашей небритой физиономии, пинок по яйцам, удар в глаз и вывих руки. На одном из собраний я заметил, что в компании со строгой вертикальной организацией управления (например, «Ньюс Лтд» Руперта Мердока) подобное было бы просто немыслимо. Согласившись со мной, Ник сказал, что в нашей компании действовала установка на разобщение: АПО не было обязано помогать девятому каналу, а тот, в свою очередь, не был обязан помогать АПО.

Ника больше интересовали не вопросы организации трудового процесса, а содержание журнала. Он попросил меня сделать «Ральф» гибридом «Лоудид» и «Нэшнл джеогрэфик». Я отправился домой, размышляя, что он имел в виду и как это можно осуществить, но вскоре Ник открыл для себя научно-популярный журнал «Фокус» и попросил скрестить «Лоудид» именно с ним. Я поинтересовался, что же ему так понравилось в новом журнале, и он указал на статью об исследователях полярных широт. Я немедленно связался с автором и купил права на статью. К сожалению, я не взял на себя труд предварительно прочитать ее, а статья была написана ужасным, мудреным языком, в ней полностью отсутствовала повествовательная часть, было всего лишь несколько цитат, а основной акцент делался на питательной ценности пайка исследователя. Я спросил Ника, что же ему понравилось в этой статье, и Ник признался, что не читал ее.

По традиции каждую пятницу все сотрудники «Ральфа» выпивали в нашем офисе перед тем, как отправиться в «Глоуб». Мы регулярно получали коробки с пивом от рекламодателей, которые все равно не стали бы покупать у нас рекламу. Нам также присылали водку, бурбон и все сорта слабоалкогольных коктейлей. Однажды ночью я решил налить гостю стакан водки из таинственным образом появившегося холодильника и обнаружил, что кто-то уже успел открыть бутылку и заменить ее содержимое водой. Почерк Джека Маркса, «журналиста в шляпе», нельзя было спутать ни с чьим другим. Разумеется, к тому моменту он уже успел исчезнуть. Последнее напоминание о нем я получил в виде безграмотной записки от уборщицы. Она встряхнула нашу корзину для бумаг в аппарат для измельчения документов, и тот, как безумный агрессивный алкаш, бросил в нее с десяток битых пивных бутылок. Я был вынужден принести ей официальные извинения и указать, что виновник ее несчастий – человек с серьезными отклонениями и что, разумеется, он больше у нас не работает. Уборщица ответила запиской, в которой спрашивала, уж не Джека ли Маркса я имею в виду. Я отказался переходить на личности, но признал, что злодея в последний раз видели в шляпе.

Глава 9,

в которой я неуважительно отношусь к конкурентам – «Менз хелс», «Максу», «Джи-кью» и «Эф-эйч-эм» – и цензорам

«Ральфу» здорово досталось от «Макса» – ежемесячника «Некст медиа», издателя австралийской версии «Роллинг стоунз». «Макс» представлял собой честную попытку совместить британский мужской журнал и бюджет в пять раз меньше необходимого. Он был прекрасно переплетен, изящно обработан, похрустывал, наполнял и насыщал.

О размахе амбиций этого издания говорило заглавие октябрьского номера за 1997 год – «Двадцать пять самых сексуальных женщин в мире», что было ровно в четыре раза слабее «Эф-эйч-эм». Когда я начинал работать в «Ральфе», «Макс» продавался тиражом около двадцати тысяч экземпляров, эта цифра так никогда и не стала существенно больше, но я все равно до сих пор восхищаюсь Карлом Хаммершмидтом, который без денег смог добиться столь пристойного результата. Мне всегда так нравился приветливый Карл, что, приняв решение уйти из журнала, я купил его и сделал своим заместителем.

В последнем номере «Макса», выпущенном Карлом, было интервью со спортивным комментатором Нейлом Бруксом. На каверзный вопрос «Какое животное, по вашему мнению, лучше всего характеризует вашу половую жизнь?» – Брукс заявил: «Бульдог, поедающий сливочный крем». В ответ на другой вопрос он сказал, что всегда хотел признаться Клаудии Шиффер, что не был ее гинекологом. Удивительно но его уволили через несколько месяцев.

«Макс» издавался до октября 1999 года. На обложке последнего номера красовались две фотомодели, одетые в футбольную форму, а внутри журнала было пространное интервью: они рассуждали о футболе – виде спорта, в котором совершенно не разбирались.

Еще одним нашим конкурентом был австралийский «Джи-кью», который старался работать под журнал «Австралийское финансовое обозрение» и нарушил, таким образом, Четвертное Непреложное Правило Издания Журналов – он не предлагал читателям услуги. В нем можно было найти чуть-чуть того, чего не было в газетах – чуть-чуть юмора, чуть-чуть секса и никакой пищи для размышлений, кроме одежды. Рекламодатели любили его, потому что, делая всего по чуть-чуть, журнал имел немного шансов заработать обвинения хоть в чем-то. Первый номер «Джи-кью» вышел на потрясающих ста девяносто шести страницах, где была реклама каждого из серьезных модных домов. Содержание ничем не отличалось от других мужских журналов: рассказ про вышибалу, истории про лесбийские фантазии, Мухаммеда Али и порноиндустрию в Канберре.

Полуживой «Джи-кью» продержался около полутора лет, пока чрезвычайно сообразительные австралийские рекламные агентства не поняли, что попросту закапывают деньги своих клиентов в землю. Редактору Питеру Холдену выпала чрезвычайно трудная задача – выпускать журнал, который лучше других соответствовал бы требованиям рынка, но при этом он мог играть только той же колодой карт, что и прочие игроки. Авторы, которые начинали когда-то в «Пикчер» и «Пипл», могли с одинаковой вероятностью всплыть на страницах и «Джи-кью», и «Ральфа». Питер проработал в «Пипл» четыре года. Его заместитель Фред Паули раньше занимал пост помощника редактора в «Пикчер» (и потом опять вернулся туда же). Внештатными авторами были Роджер Кростуэйт – помощник редактора в «Пикчер» (и внештатный сотрудник «Ральфа»), Джереми Чан – эпизодически работавший на те же журналы, бывший редактор «Пипл» Пит Ольжевский (он тоже подрабатывал в «Ральфе»). Иррациональная злая сатира «Пикчер» и «Пипл» стала для всех этих забавных талантливых журналистов университетом (а также конурой и способом провести летний отпуск), они могли писать для кого угодно – для профессионального журнала дальнобойщиков или для яппи – и при этом были рождены в одном лягушатнике.

Когда Питер ставил на обложку женщину, то стремился, чтобы она непременно выглядела более классной, чем у «Ральфа» или «Эф-эйч-эм», но выбор был не так уж велик. Жена наследника медиа-империи Лаклана Мердока появилась на обложке «Джи-кью» дважды, кроме нее там побывала бывшая подружка другого наследника – Джеймса Пэкера – Кейт Фишер. После этого публикация снимков австралийских наследников с подружками-супермоделями сразу же закончилась. Пит пообещал уйти с работы, если его подход не оправдает надежд, и уволился в 1999 году, когда «Джи-кью» стал выходить раз в два месяца. Журнал прошатался еще два номера, после чего упал и больше уже не поднимался. Отдельные выпуски были проданы тиражом меньше десяти тысяч экземпляров.

Редактором «Менз хелс» стал мой приятель Тод. Журнал выпускался с октября 1997 года, но Тод пришел в него всего лишь за несколько недель до того, как я взялся за «Ральф». Это был еще один редактор мужского журнала, вышедший из «Пентхауса». Вместе с Грегом Хантером из «Инсайд спорт» и мной на долю учеников Фила Абрамса приходилось больше половины всего рынка. (Главный редактор «Эф-эйч-эм» Эндрю Коуэл тоже когда-то был редактором «Пентхауса».)

До последнего времени на каждой обложке «Менз хелс» были только черно-белые фотографии мужчин с обнаженным торсом. Тод подсчитал, что читательская аудитория была поделена на три части: треть составляли мужчины традиционной сексуальной ориентации, треть – женщины традиционной сексуальной ориентации и еще одну треть – гомосексуалисты (возможно, такая статистика несколько переоценивает долю женщин и недооценивает долю геев).

Тод изо всех сих боролся за сохранение гетеросексуального начала в своем журнале, даже несмотря на критику и угрозы со стороны организаций гомосексуалистов. У «Менз хелс» были хорошие отношения с рекламными агентствами, лучше даже, чем у «Джикью» – ни один рекламодатель во всей стране не мог бы пострадать от упоминания в журнале о здоровье и фитнесе.

«Менз хелс» был антиподом «Ральфа», его любили рекламодатели и избегали молодые мужчины традиционной сексуальной ориентации. Журналы объединяла только совершенно идиотская рекламная политика. Рекламу «Менз хелс» показывали в кинотеатрах и в крупных городах, а не по телевизору, поэтому ее видели относительно немного людей. Позднее они добрались и до телевидения – их ролик участвовал в конкурсе на самую смешную рекламу: три мужчины сидели в баре и разговаривали о своих пенисах (чего, естественно, никогда не бывает на самом деле). Один говорил: «Я называю его мистер Тряпка». Его приятель отвечал: «А у моего нет имени». Тогда третий признавался, что называл свой член Тором, запрыгивал на стойку бара и кричал, размахивая руками и бешено вращая бедрами: «Вот мое огненное копье!» Собутыльники не разбивали о его голову стаканы, а разделяли с товарищем его триумф. Потом экран гас и появлялись слова «Менз хелс». Люди, пришедшие посмотреть «Кошмар на улице вязов – 3», уходили из кинотеатра в полной уверенности, что появился новый журнал об именах для пенисов.

Единственным настоящим соперником «Ральфа» был «Эф-эйч-эм». Мы были в одной весовой категории, одного роста, с одинаковой длиной рук, но у одного из нас оказалось чрезвычайно неудачное имя. Так же как и «Менз хелс», «Эф-эйч-эм» был очень умным журналом, каждое слово, появившееся в нем, тщательно выверялось, а каждая случайная находка немедленно становилась афоризмом. У них сложились свой стиль женских фотографий, стиль подписей к фотографиям и требования, по которым каждая история должна быть «прикольной, сексуальной, полезной». Если в наличии имелось только два ингредиента, редактор легко мог довести дело до конца.

Английский издатель «Эф-эйч-эм» купил издателя австралийского «Плейбоя» и продолжал выпускать журнал до тех пор, пока в 1999 году продажи не опустились на стабильный уровень ниже двадцати пяти тысяч. Они повторяли со своим новым детищем те же ошибки, которые допустил Мейсон Стюарт. Создавалось такое впечатление, что крупные компании совершенно не способны делать выводы. Словно их руководители проводят настолько много времени, убеждая друг друга в собственной правоте, что сами начинают верить в непогрешимость своих идей. Сотрудники «Плейбоя» постоянно внушали, что привлекать американский материал не только дешево, но и хорошо. Точно так же журналисты «Эф-эйч-эм» были уверены, что могут легко использовать неограниченные запасы английского материала.

Нейл действительно мог купить снимок международной знаменитости стоимостью полторы тысячи фунтов за пятьсот фунтов, и для этого ему вовсе не обязательно было каждый раз выносить все сложности и разочарования утомительных переговоров. Всемирно известное имя и опыт «Эф-эйч-эм» всегда были на его стороне, когда требовалось уговорить модель сняться для австралийского журнала. Нейл мог надавать обещаний и после даже выполнить какие-нибудь их них – например, опубликовать снимки в международном издании. Он хвастался, что никогда не платил девушкам с обложки, но мне кажется, что это правда только с формальной точки зрения.

Однако в британских связях «Эф-эйч-эм» крылась опасность. Из-за большого количества английского материала журнал выглядел как английское издание. Часто журналисты даже не адаптировали материал к Австралии, они просто вырезали все указания на географические объекты и этим ограничивались. Но на фотографиях люди выглядели слишком бледными, слишком толстыми, слишком коротковолосыми и слишком модно одетыми для австралийцев. За несколько недель до появления первого «Эф-эйч-эм» – Австралия» прекратилась продажа английского издания, но в некоторых киосках можно было купить экземпляры, доставленные самолетом. Читателю оставалось провести простое сравнение двух вариантов, чтобы понять, кто кого дурачит. Пытаясь ограничить стоимость журнала и повысить прибыль, издатели оставили австралийскую редакцию без половины сотрудников. В течение нескольких лет в журнале не было помощников редактора, которые отвечали бы за конкретные разделы. Это позволило «Ральфу» по максимуму использовать свое единственное преимущество – возможность быть

австралийским

журналом.

«Эф-эйч-эм» начал с качественной, скромной телерекламы, которая транслировалась на Австралию и Новую Зеландию. Один из плюсов журнала заключался в грамотном маркетинге. Все, чем занималось издание, своевременно освещалось прессой. «Сто самых сексуальных женщин по мнению «Эф-эйч-эм» пользовались огромным авторитетом (какого у «Ральфа» никогда не было), потому что его составляли мужчины со всего света (а не мы с Крисом). Но обвинять их в этом было бы странно – у каждого международного журнала есть свой рейтинг. Десять «самых-самых» в Австралии могут быть теми же, что и в Великобритании, но где-то с шестого десятка у нас уже шло больше австралиек.

Особой популярностью пользовались номера с Шэней Туэйн, Таней Зеттой, Катриной Уоррен и Николя Чарльз на обложке. Обложка с телезведами, из-за которой я так страдал, оказалась для них провалом. Нейл объявил премию в тысячу долларов тому, кто сможет уговорить сняться для журнала ведущую теленовостей Сандру Салли, модель Кейт Фишер или какую-нибудь женщину-политика. Получилось договориться только с Фишер, по политической части дело не пошло дальше флирта по телефону – вскоре началась предвыборная кампания и потенциальная модель отказалась.

У «Ральфа» не было обложки для ноябрьского номера за 1998 год, поэтому я решил сам сделать знаменитость. Самой сексуальной женщиной нашего журнала считалась Анна Курникова, но ни она, ни Лиз Харли не отвечали на наши телефонные звонки, а их агенты дали нам понять, что в сложившейся ситуации с нашей стороны было бы более разумно прыгнуть с верхушки какой-нибудь высотки или броситься под колеса грузовика. Мы обзвонили всех звезд из списка «А», списка «В» и списка «С». Они все оказались заняты мытьем волос, полировкой ногтей или покорением самой высокой горы в Африке. Единственный список, который у меня остался, был перечень покупок для Клэр. Я уже было начал звонить картошке (два килограмма), яблокам (зеленым, не красным) и батону (из непросеянной муки) в надежде, что хотя бы они согласятся позировать в бикини, когда мой взгляд упал на снимки Саманты Фрост. Той самой Саманты Фрост, которая подрабатывала моделью на показах купальников. Она была относительно доступной, обаятельной брюнеткой, и у нас имелась фотография, где она стояла обнаженная, стыдливо глядя в камеру через плечо. «Уж не Саманте ли Фрост предстоит стать следующей австралийской супермоделью?» – спросил я себя. Честный ответ на этот вопрос был: «Э-э… нет, скорее всего, нет». Но мы поместили ее на обложку и заявили, что ее карьера, как и ее купальник – на подъеме.

После истории с Самантой Фрост мы поняли, что можем продавать журнал и без моделей. Мы сами делали людей знаменитыми. Так получилось и с «дважды девушкой с обложки» Мэри Ламбер-Баркер – победительницей конкурса «Ральфа» на титул самой сексуальной модели Австралии. Мы могли печатать кого угодно, потому наш журнал был прикольным.

Мы издевались над теми, у кого брали интервью. Разговаривая с чревовещателем Дэвидом Страссманом, мы общались исключительно с его куклой. Мы звонили защитнику права на эвтаназию Филиппу Ницшке и упрашивали его помочь нам свести счеты с жизнью. Мы исследовали границы номинативного детерминизма с помощью формата, украденного, мне кажется, у английского издания «Арена». Мы звонили людям, имена которых были связаны с религией, и спрашивали, верят ли они в Бога. К общей радости, господин Иисус из Бэррэк-Хейтс ответил, что верит, а господин Атеист из Кингсфорда признался, что нет.

Нам приходилось искать новые пути общения с людьми. Если бы мы продолжали задавать те же скучные вопросы, которыми людей донимают газеты, то получали бы все те же унылые ответы. Звезды любят давать интервью, только когда у них есть что-то на продажу, например новый компакт-диск, телепередача или фильм. Мы попытались вырваться из этого порочного круга и звонили людям при каждом удобном и не очень удобном случае. Это хорошо работало со спортсменами и совсем не помогало в общении с киноактерами.

У нашего дружеского, шутливого тона была еще одна причина. Вряд ли кто-нибудь хоть раз встречал в пабе пьяницу, который обратился бы к вам с вопросом: «Какую музыку вы слушаете?» или «Как появилось название вашего последнего альбома?». Гораздо лучше следовать пьяному потоку своих собственных мыслей и спросить: «Как вам кажется, какова роль телескопа «Хаббл» в исследовании происхождения Вселенной?»

Неисчерпаемым источником жертв стал «Трейдинг пост». Мы нашли объявление о продаже «тренажера Линды Евангелисты» – какого-то спортивного приспособления, но истолковали рекламу как предложение работы. Мы позвонили по номеру и спросили: «А как часто Линда будет на нас тренироваться?» Я отправил Оуэна-Псину-Томсона на ежегодный фестиваль Элвисов, куда со всей страны должны были съезжаться люди, изображающие Короля Рок-н-ролла.

– Может, мне тоже одеться под Элвиса? – предложил Оуэн.

– Оденься, как самый непохожий на Элвиса Элвис, – развил его идею я.

Оуэн не знал ни одной песни Элвиса Пресли и не умел петь, да и внешностью совсем не походил на кумира миллионов. Он взял напрокат костюм Элвиса, который был на два размера меньше, чем нужно, неоднозначный парик и пояс, украшенный поддельными брильянтами. На фестивале ожидали появления пятидесяти Элвисов, но из них прибыли только шестнадцать, включая Оуэна, которого, естественно, никто не ждал. Остальные пятнадцать отнеслись к нему с презрением.

– Что бы ты сказал, если бы узнал, что я настоящий Элвис? – спросил Оуэн Элвиса Мотеля.

– Ты это серьезно? – удивился тот.

– Нет.

– Тогда я просто не поверил бы тебе, – признался Мотель. – Ты худший Элвис из всех, кого я видел.

– Но тогда почему ты пародируешь меня? – не унимался Оуэн.

Особое значение в новом «Ральфе» имел раздел «Пингвиний надзор», в котором читатели могли ознакомиться с последними новостями и достижениями мира пингвинов. Очень остроумный малый Тони Ламберт написал для меня историю «Что ваша собака думает о вас», и я попросил его переписать рассказ и поменять название на «Что ваш пингвин думает о вас».

Тони сделал галапагосского пингвина «лучшим пингвином для изящных городских профессионалов». О владельцах этих забавных птиц он писал: «Так же как и ваш пингвин, который носит чепчик, вы наверняка любите шляпы».

Сперва читатели приходили в замешательство от огромного числа пингвинов в журнале. На модных фотографиях и позади полуобнаженных «плохих девчонок» всегда стоял едва заметный надувной пингвин (по-моему, Императорский). Мы выпустили несколько статей о том, как ухаживать за антарктическими аборигенами в разных непростых ситуациях, и в итоге наши читатели полюбили их не меньше, чем женщин, которые снимают в клубах девушек для групповушки со своим парнем.

Люди думали, что у меня был пунктик насчет пингвинов, хотя я никогда даже и не думал о них. Сотрудники начали дарить мне маленьких пластмассовых пингвинов и разговаривали со мной об антарктических птицах, как будто мне было до этого дело. В какой-то момент я сам почти поверил, что интересуюсь ими. Когда мы с Клэр отправились в Мельбурн повидать ее сестру, я настоял, чтобы мы заехали вечером на остров Филиппа и приняли участие в параде пингвинов на берегу океана. Мы сидели и наблюдали, как десятки больших неуклюжих птиц входят в воду или выходят из нее – точно не помню, – а потом отправились в туристический центр и прослушали лекцию о жизненном цикле пингвинов. Примерно через пять минут после ее начала я задумался о том, какого черта я тут делаю, и понял, что во всем виноват «Ральф», который полностью завладел моей жизнью.

Граница между журналом и мной продолжала исчезать. Потенциальные авторы и читатели звонили в редакцию и просили позвать к телефону Ральфа. Даже когда я представлялся своим настоящим именем, через некоторое время они все равно называли меня Ральф. Иногда я сам чувствовал себя Ральфом.

Я любил журналы, мне в них нравилось буквально все – от приятного ощущения глянцевой бумаги до запаха свежей краски. Я любил типографию, фотографию и иллюстрации (именно в таком порядке). Но больше всего мне нравился английский язык, то, как его можно гнуть и перекручивать, не ломая.

Модные мужские журналы должны быть модными. В них должны быть статьи о моде, нравится это читателям или нет. Модные мужские журналы оправдывают гламурный образ жизни. Читатель может сказать своей подружке: «Мой журнал ничем не отличается от твоего. Я покупаю его только ради… э-э… одежды». Модные страницы придают журналу свежесть, современность, с ними он выглядит моложе, потому что мода меняется каждый сезон. Без статьи о моде нет модной рекламы, а без модной рекламы нет рекламы одеколонов, а без них практически ничего не остается, если не считать кремов от герпеса и служб сопровождения.

В апреле 1999 года в журнале было уже двадцать две страницы рекламы. Сперва Ник протестовал против этого. Я ожидал шквала гомофобного негодования наших читателей, но не получил ни одной жалобы.

Мы использовали обыкновенных людей в обыкновенных уличных ситуациях: профессиональный боксер позировал в кожаном пиджаке как вышибала в ночном клубе, парень из производственного цеха стоял перед судьей в костюме. Фотографии были не очень яркие, слегка нечеткие, но очень выразительные.

Самые первые снимки доставили удовольствие наблюдать, как мои слова становятся изображением, как картинка в голове превращается в картинку на бумаге. Я описывал свое видение и ощущение, которого хотел добиться, и Крис воспроизводил все на фотобумаге, как будто сам видел то же самое. Наверное, подобное ощущение испытывает автор сценария, когда смотрит свой фильм в кинотеатре. Я как будто научился рисовать.

Я пытался сделать журнал еще более смешным и стильным, а Брэд настаивал, чтобы он стал сексуальнее и чтобы в нем было больше женщин.

Он спрашивал: «Как нам следует поступить: дать читателю больше того, что он хочет, или меньше?»

Существуют Десять Непреложных Правил Издания Журналов, правило номер семь гласит: «Когда сомневаешься, вспомни риторический вопрос Брэда». Я вспомнил и стал печатать больше фотографий женщин в нижнем белье. Брэд понимал, что большинство журналов издаются для читателя. Но ни на одном из наших собраний ни один человек не спросил: «А что на это скажут наши читатели?» Было такое ощущение, будто все пытались обдурить клиента, заставить его купить что-то совершенно ненужное.

Что движет менеджером среднего звена – властителем прогнивших пригородов, шерифом из ниоткуда? Неужели, учась в школе, он мечтал о безликости, серости, царстве скуки? Самые страшные из них могут жить в мире, где идеи – всего лишь объекты, «которыми можно пользоваться и управлять», а жизненная позиция менее важна, чем «приблизительная оценка». Они убивают язык, заковывают его в кандалы, натягивают поводок, вместо того чтобы танцевать со словами. Они – досадный побочный продукт извращенного понятия «корпоративная культура». Если начальник отдела маркетинга называется именно «начальником отдела маркетинга», есть все основания полагать, что он должен заниматься маркетингом. А чем прикажете заниматься менеджеру, продвигающему товар на рынок? Как ему «продвигать» журнал? Именно по этой причине все они могут идти вверх по служебной лестнице, не отвечая ни за что и ничего не делая.

Когда отдел кадров называют «отдел по подбору персонала» или еще лучше – «отдел по найму сотрудников», совершенно понятно, что его основная задача – искать работников на вакантные должности. Отделы кадров в издательствах никогда не занимались ничем подобным, разве только на уровне бумагомарания, но тем не менее их численность постоянно растет. Зачем вообще нужны отделы кадров в организациях, где все журналисты и дизайнеры нанимаются на работу редактором и арт-директором? Всем понятно, чем занимаются в «центре подготовки», но у отдела кадров АПО был «центр обучения». Чем, интересно, занимаются там? Мне никогда не хотелось работать с учеными. Я никогда не пытался принять на работу авторов и фотографов, отягощенных мудростью волхвов. Мне были нужны подготовленные люди, которые понимали разницу между двоеточием и многоточием, могли бы цитировать и придумывать афоризмы; но как только компании стали «обучать», подготовка персонала ухудшилась. В АПО больше нет настоящих школ журналистов, нет и программ подготовки кадров. Как только одно поколение читателей оказалось готовым принять «австрализованные» версии заморских рассказов, их потомки лишились права выбора. В женских журналах можно встретить откровения «двадцатисемилетней Кары», чей приятель изменил ей с ее же лучшей подругой в первую брачную ночь, а в следующем номере будет рассказ о «двадцатичетырехлетней Ребекке», чей муж сделал то же самое, причем обе истории окажутся продуктом не слишком изощренного воображения автора, который выплеснул на страницы журнала свой собственный горький жизненный опыт и использовал образы своих друзей, еще менее реальные, чем образы моделей «Пентхауса».

Во всем мире культивировалась мистификация: простая и понятная каждому функция отделов кадров и маркетинга переводилась в разряд научной дисциплины, что должно было сделать их сотрудников более «просвещенными» и, следовательно, более ценными.

Больше всего мне нравилась платежная касса – просто потому, что она по-прежнему называлась «платежной кассой» и название соответствовало функции: там платили деньги. Тем не менее относительно ее предназначения также возникло недопонимание – кассиры со временем перестали воспринимать свою работу как часть процесса оплаты труда сотрудников, скорее, они считали себя источником благосостояния всех людей, что с их стороны, разумеется, было в наивысшей степени щедро и благородно.

Мне хотелось ворваться к ним и закричать: «Это не вы платите журналистам! Журналисты платят вам! Вы существуете только потому, что авторы и дизайнеры выпускают журнал, в котором есть место для обслуживающего персонала, которым вы и являетесь!»

Но я не сделал этого, потому что это было бы коммунистической выходкой.

Ко мне пришел человек из рекламной компании, в которой узнали, что я был не вполне доволен работой Сарджента Роллинса, и спросил, может ли их организация рассчитывать на контракт с нашим издательством. Он предложил встретиться и посмотреть, что они могут для нас сделать. Я приехал в офис возле причала Циркулар-Квей, и они показали мне список всех австралийских мужских журналов и спросили, где, по моему мнению, находится «Ральф» сейчас и где я хотел бы его видеть. Я ответил, что люди считают «Ральф» чем-то вроде «Пикчер», а мне хотелось бы видеть его рядом с журналом «Инсайд спорт». Я пояснил, что слишком много людей были уверены в том, что «Ральф» – журнал о том, как избежать работы по дому, но наши читатели вовсе не ленивые хамы.

Спустя несколько недель меня вновь пригласили заехать к пяти вечера в эту рекламную компанию и показали примерную подборку рекламных плакатов, призванных изменить образ нашего издания в глазах общественности. На первом была изображена тарелка, сплошь покрытая жирными пирующими мухами, подпись гласила: «Ральф» рекомендует: поручите мытье посуды другим». Я не мог поверить своим глазам. Кажется, когда я молча встал и вышел, рекламщики немного обиделись.

Чтобы не сойти с ума, я пытался спокойнее относиться к работе и постоянно повторял: «Не выходи из себя, это всего лишь игра». Мне часто приходилось общаться с разными забавными персонажами, и я стал думать, что вместо того, чтобы сжимать под столом кулаки, следовало бы восхищаться бесконечной оригинальностью всего происходящего. Я попытался остудить свое негодование, поступив в Открытый институт на отделение истории искусств. Разглядывая женщин на картинах Тициана, я мысленно увеличивал им размер груди, подрезал бедра и устранял целлюлит.

В начале 1999 года мне позвонили из цензорской службы и сообщили, что мы уже почти вышли за рамки дозволенного. На февральский номер поступила жалоба, но проблема была разрешена в нашу пользу тремя голосами против двух. Меня пригласили для обсуждения. Оказалось, что предметом жалобы стал снимок с изображением обнаженного мужчины и женщины в бюстгальтере и на высоких каблуках. Их тела от поясницы до колен закрывал большой черный круг с номером страницы и подписью.

Жалоба состояла в том, что на снимке якобы изображен половой акт, и цензорскому комитету пришлось проводить голосование, чтобы определить, действительно ли позади черного круга происходило соитие. Меня крайне удивило, что взрослые люди могут опускаться до таких глупостей, я не верил, что общество может быть недовольно происходящим позади черного круга.

Конфиденциально цензор признался, что жалобу подало не частное лицо, а другое издательство. Он посоветовал мне быть осторожнее, потому что если бы комитет проголосовал не в нашу пользу, то журнал стал бы продаваться в целлофановом пакете. На это я ответил: «Если вы положите мой журнал в мешок, я положу в мешок всех вас!»

Глава 10,

в которой я встречаюсь с Тесаком Ридом и Клаудией Шиффер, но не могу поладить с ними и нахожу нормальных людей, таких же как мы с вами

Я

старался не писать много для «Ральфа», потому что боялся показаться тщеславным, но мне уже давно хотелось встретиться с бандитом из Мельбурна Тесаком Ридом, еще в 1991 году выпустившим свою первую и лучшую книгу «Откровения Тесака». Она состояла из воспоминаний человека, посвятившего жизнь отрубанию пальцев и вышибанию долгов, который при этом никого и никогда не обидел, не был преступником, но просто «присутствовал при девятнадцати смертях как на воле, так и в тюрьме». После выхода книги Риду пришлось отречься от части описанных там злодеяний, что было тем более необходимо человеку, которого никогда не обвиняли и даже не подозревали в подобных преступлениях.

Рид изображал из себя зловещего убийцу, способного рассказать о людях, чьи головы ему доводилось сносить с плеч долой по тяжкой, но непременной необходимости, и смеющегося при воспоминаниях о расчлененных телах, оставленных позади. Он с удовольствием делился наблюдениями вроде «Это любопытно, но каждый человек, которого мне доводилось застрелить или зарезать, глядел на меня как побитый щенок и спрашивал: «За что?» Я всегда считал, что последним словом должно быть «Нет!». В некоторых этнических группах допускается плакать и рыдать как женщины: «Нет, нет, нет!»

Байкеры, школьники, солдаты, придурки, выдававшие себя за бандитов, и почтовые рабочие, мечтающие о кровавых убийствах, сразу же полюбили книгу. В ней описывалась никому дотоле не известная Австралия – потаенная, опасная страна, где драка в ночном клубе в любой момент могла неожиданно превратиться в перестрелку, а какой-нибудь здоровяк, который в обычной жизни просто надавал бы тумаков, мог наклониться, высосать вам глаз и проглотить его.

В «Откровениях Тесака» Рид писал, что бывший член «Маляров» и «Докеров» Билли Лонгли Техасец ходил под его крышей. В последующих книгах он признался, что поссорился с Лонгли из-за заявления, в котором был вынужден называть его «своим вторым отцом… дядюшкой… другом… наставником». Узнав, что Лонгли начал общаться с журналистами, я немедленно отправил к нему нашего человека в Мельбурне Эндрю Блока – разузнать о его проблемах с Ридом. Лонгли поведал страшную, кровавую историю о жестокой борьбе «Маляров» и «Докеров», которая шла в Мельбурне в семидесятые, но отказался признать, что Рид приглядывал за ним в тюрьме: «Я сам за собой приглядывал, но это похоже на Тесака. Он стал знаменитостью только благодаря издателю. Джон и Тесак замутили тему на много миллионов долларов».

Спустя пару недель после выхода статьи я получил от Рида письмо на шести страницах с домашним адресом и телефоном отправителя и домашним адресом и телефоном Лонгли – на случай, если я посчитаю его обманщиком. Это было забавное письмо, полное мрачного юмора. Рид утверждал, что упомянул Лонгли в книге по его же просьбе, что Лонгли всегда считал Рида миллионером («что на самом деле не так… однако у меня неплохие адвокаты») и что Лонгли был зол за то, что Рид однажды попросил его вернуть «немного денег». Кульминация письма приходилась аккурат на самый конец: «Конечно, Билли прав, а я ошибаюсь. Билли до сих пор жив, потому что он такой крутой, а я – потому что я лох. Мне, разумеется, следовало выбирать выражения, когда я говорил о таком опасном центровом парне, как он, иначе мне крышка… Билли, мне очень жаль, что ты так и не заработал миллиона долларов. Знаешь, Билли, надеюсь, что после этого письма ты меня не уроешь…»

Я позвонил Риду и попросил об интервью для «Ральфа», он захотел получить за беспокойство пятьсот долларов, и я полетел к нему на Тасманию.

Тесак встретил меня вместе со своим приятелем Шейном Фармером, владельцем единственного на Тасмании стрип-бара. Мы уже собрались было пойти выпить пивка, когда Шейн предупредил меня:

– Не позволяй ему напиться… Он меняется!

Но Рид настаивал:

– Я еще никого не убил в пьяном виде. Вот когда я совершенно трезвый вышибаю твою дверь в пять часов утра – это самое время волноваться.

Так же как и любой бывший наемный убийца, Рид просто хотел, чтобы его любили. Он желал, чтобы люди запомнили его смешным, а не отрывающим им ноги, забирающим все деньги, стреляющим в лицо и закапывающим в безвестную могилу. «Мне не кажется, что я черная и странная личность, – говаривал он. – По-моему, я очень забавный. Я убивал людей со словами «Ух ты, это, должно быть, больно!»

Больше всего Рида веселили темы, совершенно не располагавшие к смеху: убийства, пытки и расчлененка. Когда ему действительно случалось сострить – что бывало не так уж и редко, – его лицо становилось совершенно непроницаемым. Я спросил, зачем он признался во всех этих убийствах. Рид ответил:

– Я же сказал, что был лично или совместно с группой лиц задействован в подготовке смертей девятнадцати человек. Это значит, что если, например, ты придешь ко мне и спросишь: «Как мне лучше порешить любимую тещу?» – а я посоветую тебе бросить к ней в ванну электрический фен, то я буду причастен к планированию убийства. Мне вовсе не обязательно самому бросать фен в ванну. Я не убивал девятнадцать человек вот этими руками. Если посмотреть на вопрос с такой точки зрения, то убийств было гораздо меньше девятнадцати. Я бы сказал, что их было совсем немного.

Рид попал в эмоциональную и денежную западню, которая представляет опасность только для завязавших злодеев. С одной стороны, ему была необходима достоверность этих смертей, чтобы продавать книги, с другой – он хотел выглядеть в глазах людей эдаким хулиганистым поэтом, на которого каждый в глубине души хочет походить.

Риду было сорок четыре года, когда я впервые встретился с ним, двадцать три из них он провел на зоне, из них десять – в тюрьме строжайшего режима «Пентридж». Его осуждали за разбойные нападения, вооруженные ограбления, нанесение тяжких телесных повреждений и похищения людей – но ни разу за убийство. Однажды он предстал перед судьями за убийство Турка Сэмми возле ночного клуба «Боуд-жанглз», но тот случай был расценен как убийство в целях самообороны. Девятнадцать убийств – довольно смелое заявление для человека, проведшего на улице меньше девятнадцати месяцев своей взрослой жизни. Чем больше его книг выходит в свет – а сейчас их уже девять, – тем дальше они уходят от реальности. «Тесак-5» имел подзаголовок «Сфабрикованные улики». «Тесак-7» – это роман.

Начав пить, Тесак быстро поймал ритм: попробовал – раз – два – три – пусто. Он глотал пиво, как человек, проведший взаперти двадцать три года, которым он, собственно, и был. Рид признался, что раньше был психопатом, но теперь поправился. Он настаивал на том, что воспоминания о войне «Маляров» и «Докеров» остались для него самыми приятными из тюремных воспоминаний.

– Когда проводишь столько времени в тюрьме, – сказал Тесак, – что-то переключается в голове, и тебе становится наплевать на все. Мне тогда казалось, что тюрьма – это моя жизнь, вот выйду, застрелю еще кого-нибудь, помучаю, заработаю деньжат – и обратно на нары, чтобы продолжить в том же духе. У меня было одно преимущество перед всеми остальными: они ненавидели тюрьму, а мне там просто нравилось.

При этих словах Рид откинулся и истерично рассмеялся над собственными воспоминаниями. Во рту блеснули хромированные протезы – собственные зубы он выбил о тюремную раковину, чтобы попасть в лазарет. Вставные зубы были всего лишь одним из свидетельств того, что тюрьма сделала с Ридом. Под рубашкой скрывался знаменитый изуродованный торс, по которому он проводил экскурсии, как по местам боевой славы:

– Вот здесь меня пометили – двадцатисантиметровый нож для разделки мяса, еще одна отметина вот здесь, вот здесь – ножом для колки льда, прямо сквозь сердце, бритва… бритва… бритвой меня еще вот тут порезали… и еще вот здесь. – Он поворачивался спиной и продолжал: – Выходное отверстие ножа для колки льда… пулевое отверстие.

Однажды Рид заставил сокамерника отрезать ему уши: хотел попасть в психиатрическую лечебницу. Исковерканные пупки, находившиеся у него на месте, где у всех людей должны присутствовать ушные раковины, напоминали рудиментарные слуховые проходы древних рыб. Он сказал, что не очень-то тосковал по ушам:

– Ван Гог без них неплохо обходился.

Но судьба сыграла с Ридом жестокую шутку, когда стало подводить зрение.

– Дома у меня есть очки, – рассказывал он, – но я не ношу их на людях, потому что в них я выгляжу как тупой педрило.

Кроме того, у него не было ушных раковин, на которых эти очки держались бы.

– Если я сижу не шевелясь, то они еще держатся, но у меня не получится пойти пошататься по улице, потому что они тотчас свалятся.

Отец Рида жил в Лончестоне, а мать рядом с большой церковью Адвентистов Седьмого дня (АСД) в Кингстоне. Рида воспитали в духе идей секты. Он говорил:

– Я провел пятнадцать лет в приходе АСД. Отец был у них старейшиной. У этих ребят серьезные проблемы с башнями… Я помню, как по воскресеньям мы с отцом шли в церковь и все прихожане, прежде чем зайти в храм, открывали багажники машин и доставали оттуда полуавтоматическое оружие: не хотели, чтобы католики застали их врасплох. Они привыкли видеть Папу Римского в виде головы Зверя, как он изображен в Откровении Иоанна Богослова. Меня воспитывали в духе «славь Господа и не расставайся с оружием». Я выполнил только вторую часть наставления.

Фармер не уставал напоминать, чтобы я контролировал поведение Рида. Рид признался:

– У меня проблемы со спиртным… Был такой случай: я вошел в ночной клуб Шейна с банкой какой-то приправы… Потом он рассказал, что я высыпал ее содержимое в вентиляционную систему и все посетители были вынуждены выбежать на улицу, кашляя и задыхаясь. А я ничего этого не помню.

– Это действительно сделал ты, – кивнул Фармер.

– Я смиренно прошу прощения, – извинился Рид.

Годом ранее алкоголизм Тесака погубил первую серию живых репортажей Лиз Гор на австралийском телевидении. Рид ввалился на съемочную площадку и стал мочиться на глазах у изумленной публики. За время, которое ушло на облегчение, он успел рассказать короткий стишок собственного сочинения, посвященный наркоторговцу, которого он когда-то убил:

Ловкий Зигги дурь толкам,

За это его я в бетон закатал.

Вспомнив об этом, Рид залился смехом и добавил:

– Это было действительно забавно. Мы несколько часов пытались запихать его в цемент. Он постоянно выбирался оттуда.

Сотни зрителей подали жалобы. Рид рассказывал:

– Я пропустил пару стаканчиков в аэропорту Хобарта, еще пару на борту самолета, еще пару, когда добрался до Талламарина, еще парочку, когда снова сел в самолет, и еще немного в Маскоте. А когда пришел на телепередачу, мне сказали, что мой выход через пару часов, и попросили подождать. А там был холодильник, поэтому я сел и вдарил по белому винцу – больше ничего не нашлось. До дверей меня тащили двое парней, при этом одному приходилось отнимать у меня бутылку вина. Бедная Элизабет Гор и не подозревала, что ее следующий гость был так же пьян, как и вонюч. Я только что вышел на волю. В подобной ситуации нельзя просто сказать «Подожди у холодильника».

Через четыре дня после моего выступления на телешоу Керри-Энн Кеннерли она отменила запланированное интервью с Ридом и посвятила передачу тихой беседе с фанатиком телеискусства Аланом Джонсом. Джонс как раз рассказывал нации о том, какой позор пал на канал «Эй-би-си», где показали интервью Гор – Рид, когда помощник подал Кеннерли записку, в которой говорилось, что Рид дозвонился в студию и требует, чтобы его пустили в эфир. Джонс отреагировал на это еще одной порцией своего фирменного праведного гнева. Рид ответил:

– Если кто-то кидается камнями, то лучше бы ему самому не жить в стеклянном доме, Алан… Меня хотя бы не арестовывали в общественном туалете в Лондоне.

Джонс замер в уникальном для себя состоянии полного молчания.

Затем звонок оборвался. Позднее Кеннерли оценивала этот эпизод как «один из худших дней в своей карьере» и призналась, что «была искренне удивлена», когда Рид позвонил в студию.

Рид рассказывал:

– Меня пригласили на «ВИН-ТВ» – подразделение девятого канала. Посадили в зеленую комнату и сказали, по какому номеру звонить. Потом показали, как Алан Джонс по телевизору перемывает мне косточки. Я позвонил, а они подняли надпись «Тесак на проводе». Понимаешь, нельзя так вот запросто зайти в телефонную будку, позвонить Керри-Энн Кеннерли и сразу же попасть в эфир…

Мы пили в одном клубе. В соответствии с лучшими тасманскими традициями стриптизершами там работали жена хозяина заведения и ее сестры. Рид не интересовался девочками. Когда одна из танцовщиц таки выскользнула из своих трусиков-ниточек, он спокойно посмотрел на это и вновь устремился мыслями в прошлое:

– Мы тут можем всю ночь просидеть, глядя, как она крутит своей жопой. В семидесятые мы бы ее трахнули.

Как и предупреждал Фармер, Рид медленно менялся. Его больше заботил я, чем стриптизерши:

– Почему ты совсем не улыбаешься? Что с тобой?

Я предположил, что все дело в том, что я всего лишь жалкий ублюдок.

– Давай улыбнись. Почему ты не хочешь улыбнуться?

Мы вломились в гримерную, где стриптизерши курили дурь. Все, кроме нас, напряженно замерли. Вместе мы вышли на улицу и стали звать такси.

Я брал интервью у Рида еще несколько раз. Обычно Тесак сам звонил мне, если у него появлялась горячая тема. Когда в Мельбурне был убит известный наркоторговец и насильник Чарли Хигали по прозвищу Псих, я заказал Риду некролог. О своей последней беседе с Хигали Рид написал: «Наш разговор постоянно возвращался к разным забавным темам, вроде постоянных обострений венерических болезней Чарли, от которых он лечился с четырнадцатилетнего возраста, или его привычки посещать наркологические диспансеры, где всегда можно было получить бесплатную инъекцию и снять шлюху… Всегда жалко, когда умирает старый друг, хотя, вероятно, Чарли заслужил именно такой конец».

К некрологу Рид приложил небольшой рассказ о тех временах, когда он и Псих Чарли были молоды. Я сказал, что мне нужно «настоящее преступление», но Тесак стал убеждать меня, что ему нечем похвастаться – возможно, он говорил правду. Как однажды заметил издатель Рида, «все преступники врут, а мой – больше всех».

Я отправил журналиста Дениса Брауна, чтобы он сдобрил историю кое-какими фактами. Денис обошел пабы, в которых бывал Псих Чарли, сделал звонок управляющему таверной, где Хигали предположительно пил в ночь своей смерти, и получил ответ:

– Приятель, я никогда не видел Психа, я бы никогда не узнал его, если бы он зашел сюда – хотя это было бы удивительно после того, как его замочили.

Я отправил туда фотографа, который сам вызвался снять дом Хигали, но он вернулся ни с чем, если не считать отборной брани безутешной вдовы. Я попросил его больше никогда не делать ничего подобного, в том числе и потому, что однажды утром он мог проснуться с дыркой в башке. Мне нравилось, как развивался наш репортаж о «настоящем преступлении». Это был пьяный разговор в его наилучшем виде: самый известный бандит Тесак Рид вваливается в паб, присаживается к тебе, наклоняется поближе и рассказывает о последних новостях преступного мира.

Спустя год, когда я уже был главным редактором, «Ральф» брал интервью у Рода Портера (Реактивного), бывшего сотрудника викторианского отдела ограблений. В восьмидесятые Рид стучал Портеру на мельбурнских наркоторговцев. Рид сказал Портеру, что это он застрелил Сэмми Озеркама, и когда Портер понял, что это правда, то немедленно арестовал Рида. На это Рид ответил кипой юридически выверенных заявлений, обвинявших Портера и еще много кого в различных тяжких преступлениях, включая и продажу оружия, из которого был убит Озеркам. Портер признал, что показания Рида погубили его карьеру.

«Ральф» предоставил Риду возможность ответить, но по его репликам стало совершенно очевидно, насколько сложно даже самому Риду отыскать правду во всех его историях. Журналист Дэйв Лорни спросил, был ли он информатором у полиции, на что Рид ответил:

– В те дни я был не в себе, о чем имею соответствующие медицинские документы. У меня обострилось психическое заболевание, ясно? А они хотели объяснить своему начальству, зачем им нужен безухий псих… Я неверно истолковал их слова, как будто они мне что-то разрешили – а это было плодом моего воображения. Но я доставил мистеру Портеру массу неприятностей.

Рид позвонил мне и сказал, что если мы планируем продолжать работать с ним, то было бы неплохо отстегнуть ему деньжат. В то же письмо он вложил несколько новых фотографий, которые мы могли бы использовать, если согласимся работать с ним дальше. Я отправил ему пару сотен долларов. Вышел фильм «Тесак», где Рида сыграл неподражаемый Эрик Бана, после чего известность прототипа главного героя многократно возросла.

На обложке книги «Тесак-2» были слова Рода Портера о первой части: «Она мне понравилась. Хотелось бы только, чтобы меня там не было». То же самое почувствовал я, когда вышел «Тесак-9». Рид писал о нашем вечере в стрип-клубе: «Марк Дэпин тогда неплохо оттянулся за мой счет – бесплатная еда, бесплатное бухло, а Шейн Фармер поставил весь клуб на уши ради этого парня». В каком-то смысле Тесак был прав, если забыть, что перед этим я выдал ему пятьсот долларов. «Не знаю, успел ли он получить там что-нибудь еще, – писал он дальше, – я ушел раньше, но ему определенно там понравилось. Держу пари, что если бы вы были редактором мужского журнала и владелец стрип-клуба лез бы из кожи вон, чтобы угодить вам, то и вы остались бы довольны». Что могла подумать обо всем этом Клэр?

Я не видел Рида до 2003 года, когда он стал выступать со своим шоу по кабакам, клубам и дискобарам. Тесак рассказывал свои любимые истории об отрубании пальцев, ему помогал приятель – бывший футболист Марк Джексон. Там же Рид устраивал аукцион и продавал сборники фотографий: «Рид в тюрьме», «Рид с Эриком Бана», «Турок Сэмми лежит в луже собственной крови», «Голова Турка Сэмми с пулевым отверстием между глаз». Еще он продавал мачете, купленные в ближайшем магазине домашней утвари, но с подписью «Тесак».

Я работал внештатным журналистом в «Сиднейском утреннем вестнике», когда мне снова выпал шанс взять интервью у Рида и Джексона. Я спросил Рида, зачем он соврал, что оставил меня со стриптизершами в том клубе. Тесак уже стал более спокойным, говорил уверенно и не торопясь. В голосе появилась какая-то теплота, а смех больше не звучал как злорадный гогот над могилой, но ему не нравилось, когда его называли вруном.

Рид настаивал:

– Ты остался после меня, в одной руке у тебя была сигарета с марихуаной, в другой – шлюха.

Я бросил курить марихуану. Меня оклеветали.

– Никто тебя не оклеветал, – не согласился Рид. – Ты англичанин, ты работаешь в газете, клеветать на людей – это твое дело.

Когда выдавался удобный момент, Джексон встревал и отпускал фразочки вроде «Конечно, это было давно, теперь уже совсем другое дело». Тем временем Тесак продолжал развивать мысль о моих британских корнях:

– Приятно видеть, что у тебя немного отросли волосы, а то при последней нашей встрече страшно было смотреть на твою лысину. – Он поковырялся в носу и добавил: – Ты только что с самолета из Англии, так ведь?

– На самом деле из Сиднея.

– Ты прилетел к нам сюда, – продолжал Рид, – и вдруг оказалось, что у нас тут есть душ и мыло. «Ни хрена себе, – подумал ты, – и давно это у вас?»

– Никак не могу понять, – признался Джексон, – нравитесь вы ему или нет. Черт его знает.

– Тесак, расскажи мне немного о Джексоне.

– Он играет на прессе, как на скрипке, – усмехнулся Рид, – так же как и я все эти тринадцать лет. И ты все время думаешь об одном, точно?

– Ну сколько можно? – в один голос вздохнули Марки.

– Ты, как собака, возвращаешься, чтобы проверить свою отрыжку, – продолжал Рид, – тебе нужно снова прийти и лизнуть ее.

– Ладно, Тесак, я собака, тогда ты отрыжка.

– Точно, дружище. И все потому, что ты меня тогда не вычистил. Ты снова и снова приходишь на место преступления. Чем займемся теперь? Пойдем в стрип-клуб?

В третий раз за последние пять минут Джексон попытался немного разрядить обстановку:

– У нас всегда есть новая история для журналистов.

– Ты получил то, ради чего пришел, – заявил Тесак, – благодари Господа Бога, что мы дали тебе сегодня работенку. А теперь проваливай, пока снова не остался в одиночестве. И повежливей… Однажды мы опять можем тебе пригодиться, но только не сейчас. Именно поэтому ты сегодня так груб.

Миротворческие попытки Джексона стали какими-то неискренними:

– По крайней мере, ты не врешь. Жаль только, что хитришь и следишь, откуда ветер дует… Если не считать этого, ты мне понравился. По-моему, ты неплохой парень. И не обидчивый.

– А мне кажется, что он это все припомнит, так ведь? – спросил Рид.

– Мы не обидчивые, – сказал Джексон, судя по всему, имея в виду нас троих. – Мы тут много наговорили. И если ты напишешь что-нибудь обидное, то людям это будет неинтересно, потому что они все это уже слышали… Еще вопросы есть?

– Да. Это ты расцарапал ему лицо?

По всей правой щеке Рида шла лыжня из трех параллельных линий.

– Меня поцарапан медведь-коала из Хилесвильского заповедника.

– Что, правда?

– Большинство людей верят в это.

– А что произошло на самом деле?

– Не твое собачье дело.

– Мужик или женщина?

– Вилка для барбекю. Одна мамаша заехала мне по лицу вилкой для барбекю. Мы поехали на пикник, и я поцапался с одним придурком, а потом взял и ткнул его рожей прямо в жарящееся мясо. А его мамаша ударила меня этой чертовой вилкой. Пришлось извиняться.

– Послушай, – сказал Джексон, – на наши шоу приходят лучшие журналисты Австралии, но они не могут написать о том, что там видят. – (На самом деле ни в одной крупной газете ни разу не появлялась рецензия на их представление.) – Это жестокая, несмешная комедия.

– Правдивые истории, – добавил Рид, – и некоторым они нравятся. Но только не тебе. Ты не смеялся ни разу в жизни.

Я сдался.

Думаю, что короткое знакомство с Тесаком Ридом в последующем сильно снизило мои шансы на благосклонность супермодели Клаудии Шиффер. В день нашей встречи было практически полное затмение солнца, но она, как мне кажется, не обратила на это никакого внимания.

На одном из бесчисленных собраний в АПО, которые отличались друг от друга только числом «гениальных идей» и тем, говорили мне или нет тратить меньше денег на фотографии пингвинов, Ник сообщил, что Клаудия Шиффер согласилась позировать для «Ральфа». Один из спонсоров ее австралийского турне отказался от участия, и АПО согласилось взять на себя ровно четверть предстоящих расходов, если она снимется для обложек «Клео», «Вуманс дэй» и «Ральфа», – но она оставила за собой право отказаться от съемок в одном их этих журналов.

Этот контракт с самого начала показался мне немного странным, но супермодели не часто заглядывали в наш офис, упрашивая снять их для нашей обложки, поэтому я притворился, что поверил, кивнул, улыбнулся и вызвался взять у нее интервью. Я не мог знать наверняка, кем Клаудия Шиффер окажется на самом деле. Я знал только, что она была замужем за Ричардом Гиром и что они оба вели распутный образ жизни. Потом мне сказали, что Клаудия была лицом «Л’Ореаль».

«Клео» взял на себя организацию фотосессии, которая должна была состояться в Мельбурне. На долю «Ральфа» в напряженном графике Шиффер приходился один час, на долю «Клео» – три. Мне сказали, что на укладку волос и макияж у нее уйдет не меньше часа, поэтому я приехал в студию за сорок пять минут, надеясь поприсутствовать при закулисной ругани Клаудии со стилистом. Но хотя на месте были стилист, фотограф Тим Байер и парикмахер, лицо «Л’Ореаль» отсутствовало. Так прошел час, отведенный на прическу и грим.

Энди Уорхол сказал: «Красивые люди чаще заставляют себя ждать… потому что между красотой и обыденностью лежит много часовых поясов». Я терпеливо ждал. Было похоже, что готовиться Шиффер собиралась прямо во время нашей съемки. Мы предположили, что она, должно быть, приедет с другой студии и у нее, возможно, уже будут уложены волосы, а макияж потребует всего лишь нескольких дополнительных штрихов. Прошло еще двадцать пять минут, и стало понятно, что на две фотосессии времени не остается, даже если Шиффер прибудет в полной готовности. За двадцать минут до окончания нашего времени Клаудия влетела в студию. Я представился и спросил, можем ли мы начать интервью немедленно. Но это оказалась не Клаудия, а агент по рекламе. Настоящая Шиффер стояла за ее спиной.

Клаудия Шиффер не походила на человека, только что вышедшего от стилиста. Она была высокой и стройной, но бледной и простоватой – непритязательный образ настоящей арийской женщины со слегка вялыми волосами. (История умалчивает, что она подумала о моем собственном слегка помятом имидже.)

Настоящая Шиффер коротко переговорила со стилистом, выбрала несколько нарядов и приготовилась работать над прической. Я спросил, можем ли мы начать интервью, пока она готовится к съемке, но она извинилась и сказала, что из-за шума фена не сможет расслышать мои вопросы и у нас будет возможность поговорить после. Помню ее слова очень хорошо, потому что они были единственными, которые я услышал от Шиффер за всю свою жизнь.

Пока модели укладывали волосы, ко мне подошла женщина из рекламного агентства и сообщила, что Клаудия была не слишком хорошего мнения о нашем журнале.

– Но она только что сказала, что снимется для нас, – возразил я.

– Нет, Клаудия купила ваш журнал, и он ей не понравился.

Я понял, что меня дурачили с самого начала. Совершенно очевидно, что Шиффер не ходила в газетный киоск и не покупала последний номер «Ральфа», где была история про Тесака. Рекламное агентство, в котором прекрасно знали, каким журналом был «Ральф», вручило ей этот номер и порекомендовало воздержаться от съемки. Раз у нас не осталось времени, то, скорее всего, ее опоздание было заранее спланировано, возможно, еще в тот момент, когда она якобы согласилась на условия контракта. Я подозреваю, что человек из АПО, который подписывал контракт, также понимал, что она не будет сниматься для нас, но расходы Шиффер были чересчур высокими для того, чтобы ограничиться съемкой для двух журналов, поэтому все сделали вид, будто Клаудия снимается для трех. Таким образом, «Клео» заполучил бы снимки Шиффер за счет таинственного источника, который АПО использовало для умасливания «Л’Ореаль» – одного из крупнейших рекламодателей.

А «Ральфу» придется раскошелиться на мой авиабилет, оплату работы фотографа и аренды студии, из-за этого мой бюджет не сойдется, и все будет выглядеть так, как будто я трачу слишком много денег на фотографии пингвинов.

За отказом Шиффер последовала любопытная череда событий. Меня попросили предоставить несколько последних номеров журнала для окончательного решения. И, хотя наше время на съемку уже окончилось, мне сказали, что на все про все, очевидно, уйдет какое-то время. Поэтому я пошел в ближайший спортивный зал и стал избивать грушу, представляя, что бью агента по рекламе. Внезапно у меня потемнело в глазах. На какое-то мгновение я подумал, что достиг пика своей спортивной карьеры и заполучил нокдаун от боксерской груши, но оказалось, что в четверг 16 февраля 1999 года в семнадцать часов сорок минут в Мельбурне произошло затмение солнца. Я потянулся, принял душ и вернулся в студию, где немедленно получил окончательный отказ.

Следующим утром в кабинете меня ждало сообщение от Роз Рейне, о которой я никогда и ничего не слышал. Я перезвонил ей, и оказалось, что она ведущая колонки слухов «Дэйли телеграф».

– Это Роз Рейнсссс, – прошипел странный, нечеловеческий голос. – Правда, что Клаудия Шшшшиффер отказалась ссссниматься в «Ральфе» из-за исссстории о Тессссаке Риде и сссссстрип-клубе?

– Нет, это не так, – ответил я и спешно добавил: – Но я не могу распространяться об этом, потому что мы подаем в суд на «Л’Ореаль».

Я надеялся, что она поверит, будто причиной отказа стали предрассудки. Я позвонил Нику и спросил, можем ли мы подать в суд на «Л’Ореаль», потом перезвонил Роз Рейнсссс, но ее номер не отвечал. Я оставил сообщение, что неправильно понял намерения руководства, мы не подаем в суд, и она может перезвонить мне для дальнейших разъяснений. Она так и не перезвонила, зато на следующий день в ее колонке появился репортаж о том, как мы сами связались с ней. Наверное, у меня нет повода жаловаться. В конце концов, мое имя появилось рядом с именем супермодели в колонке слухов.

Я провел несколько часов, пытаясь подсчитать расходы «Ральфа», чтобы заставить «Л’Ореаль» возместить их, но у меня ничего не получилось. Фарс продолжался еще несколько месяцев. Нику удалось заполучить футболку, в которой Шиффер появилась на съемочной площадке, и мы устроили аукцион. У меня было несколько возражений: 1) я не хотел, чтобы имя Шиффер появилось в журнале (наверное, это единственное, в чем я был с ней солидарен); 2) вся затея казалась еще более отвратительной, чем ночь в тасманском стрип-клубе с Тесаком Ридом; 3) никого этот аукцион не заинтересует; 4) да и вообще, шли бы они все…

Кто-то подменил футболку, и еще несколько собраний были посвящены попыткам Ника заполучить ее назад.

Если не считать знаменитостей, то самой большой моей проблемой оставалось новозеландское отделение АПО. В Новой Зеландии «Эф-эйч-эм» продавался тиражом десять тысяч экземпляров. Когда я пришел в «Ральф», мы продавали там только три тысячи. К тому моменту продажи по Новой Зеландии были официально включены в отчеты и, следовательно, отслеживались австралийскими рекламодателями. Первое издание «Ральфа» вообще не отправили в Новую Зеландию. Последующие номера доставлялись туда тиражом десять тысяч, из которых раскупали от силы две, поэтому начиная с шестого номера АПО прекратило поставки журнала.

Ник раньше был главой новозеландского отделения АПО и знал этот рынок. Он сказал, что мы отставали от «Эф-эйч-эм», потому что новозеландцы предпочитают любой английский продукт любому австралийскому. Я прикинул, что если писать почаще о киви, то им это могло бы понравиться. Мы увеличили долю материалов о Новой Зеландии и число экземпляров журнала, переправлявшихся через Тасманово море.

Но я столкнулся с сильным, организованным сопротивлением. Как выяснилось, я не понимал особенностей новозеландского рынка. Он существенно отличался от австралийского и любого другого. Журналы там продавались не в газетных киосках, а в молочных магазинах, но молочные магазины не торговали молоком, там продавали овощи, а торговцы овощами не любили брать на продажу журналы, потому что так у них оставалось меньше места на киви, или чем там они еще торгуют.

Я отправился в Новую Зеландию, чтобы собственными глазами посмотреть на это уникальное сообщество, такое похожее и такое отличное от всех остальных англоговорящих сообществ мира. В одном квартале от моего дома было заведение, которое очень напоминало газетный киоск. На стенах были развешаны плакаты «Эф-эйч-эм», а на прилавке лежала солидная стопка соответствующего издания. «Ральфом» там и не пахло. Я спросил, почему нет нашего журнала. Продавец сказал, что журнал закончился, потому что посредники не поставляют им достаточного числа экземпляров. Я обошел другие киоски и несколько книжных магазинов. Окленд, где продавалось больше всего журналов, был чрезвычайно похож на Сидней или Лондон.

Я встретился с нашим менеджером по Новой Зеландии, который сказал, что ему нравится «Ральф». Существуют Десять Непреложных Правил Издания Журналов, правило номер восемь гласит: «В издании журналов, как и в обычной жизни, если кто-то говорит, что ты ему нравишься, то это значит, что он хочет тебя трахнуть». Менеджер выслушал мои жалобы, объяснил, что я ошибаюсь, вежливо пообещал ничего не предпринимать и сдержал свое слово.

Когда были опубликованы официальные цифры за 1998 год, оказалось, что «Эф-эйч-эм» опережал по продажам «Ральф» со счетом шестьдесят три тысячи девятьсот тридцать шесть против шестидесяти тысяч ста сорока девяти – исключительно благодаря своему преимуществу в Новой Зеландии. Это позволило им сказать, что «Эф-эйч-эм» – самый популярный мужской журнал, и принесло несколько десятков тысяч долларов дополнительной прибыли от рекламы.

Как-то раз Ник обратил внимание на эскиз журнальной обложки, лежавший у меня на столе. Заголовок гласил: «Джон Шафран против Рея Мартина». История рассказывала о том, как мельбурнский комик Шафран и Шон Пакстон пародировали ведущего новостей девятого канала Рея Мартина в отместку за неуважительное отношение к семье Пакстона в передаче «На повестке дня».

Ник попросил дать ему прочитать статью и за неделю до сдачи журнала в печать распорядился убрать ее, объяснив свое решение тем, что девятый канал и АПО были частями одной семьи и что мы должны помогать друг другу.

Это в корне отличалось от заявлений Ника, которые мне приходилось слышать после нашего фиаско с телеведущими девятого канала, которым запретили сниматься для нашей обложки. Я признался, что не могу следовать конфуцианским принципам единства противоположностей (мне всегда хотелось сказать это). Я подал в отставку и попросил освободить меня от необходимости занимать должность, пока мне не найдут замену, потому что хотел покинуть здание немедленно. Мне казалось, что девятый канал саботировал работу журнала на всех возможных уровнях (на самом же деле проблемы «Ральфа» их интересовали не больше, чем нас – проблемы девятого канала). Ник спросил, станет ли мне легче, если он признается, что это было его собственное решение и девятый канал к нему не имеет никакого отношения. Я сказал, что так все еще хуже, правда ненамного. Я думал о том унизительном положении, в которое он сам меня поставил.

Однако главным человеком в АПО был Джон Александр, широко известный как Джей. Его взяли из «Фейрфакс» на должность управляющего директора, чтобы противодействовать амбициозным планам Ника управлять всей компанией. Назавтра, когда я пришел на работу, чтобы собрать вещи, Джей позвонил и пригласил зайти к нему в кабинет. На меня произвели впечатление полки, доверху заставленные книгами, как будто их владелец был ученым, а не дикарем. Александр имел репутацию крутого парня, и я думал, что он будет на меня орать. Со своей стороны, я надеялся вырубить его своим правым. Но Джон был очень дружелюбен и обходителен и спросил, соглашусь ли я остаться, если мне будет позволено напечатать рассказ о Шафране и Мартине. Я сказал, что, разумеется, останусь. Он дал добро на публикацию.

Тогда я понял, что могу победить и что принимаю участие в настоящей войне. С новых, милитаристских позиций я смотрел на своих сотрудников как на элитное спецподразделение, всегда находившееся на передовой под перекрестным огнем. «Эф-эйч-эм» окопался со своей стороны фронта. Вскоре все слабые соперники пали в неравном поединке – вот лежат обезглавленные останки «Макса», вот – как всегда, безупречно одетый труп «Джи-кью», а вот – грустное напоминание об австралийском «Плейбое».

Хотя «Эф-эйч-эм» был нашим врагом, в глубине души я понимал, что они такие же солдаты, как и мы, они не хотели этой войны, они так же, как и мы, не знали, на что шли. Самыми главными негодяями были генералы, которые пили кроваво-красное вино и ели почти сырое мясо в модных минималистских ресторанчиках вдалеке от грохота артиллерии. В особенности меня раздражали наши трусливые, двуличные новозеландские союзники. Было бы неплохо одеть всех журналистов в военную форму и выдать им оружие. У меня под столом лежал топор, а в выдвижном ящике – нож. Я твердо решил, что если ко мне снова вломятся байкеры и потребуют денег или извинений, то я не сдамся без боя. (Вместе с тем моя клятва никогда не обижать байкеров оставалась по-прежнему в силе.)

Брэд тоже часто изъяснялся военными метафорами. Он хотел, чтобы его окружали помощники-лейтенанты, которым он мог бы доверять, как на войне. Вместе с Ником они часто обсуждали, как можно «захватить» «Клео» при помощи «нескольких проверенных парней». Они думали о «Клео», как Фидель Кастро о Кубе; я думал о Новой Зеландии, как Гитлер о Польше.

Однако, в отличие от Польши, Новая Зеландия не стремилась быть завоеванной. Возможности повлиять на показатели 1999 года уже не было, но я все равно сумел поднять наши квоты для Новой Зеландии до двенадцати тысяч экземпляров. К тому моменту «Эф-эйч-эм» отправлял туда в два раза больше. Думаю, что основной причиной, по которой руководство новозеландского отделения АПО отказывалось помогать нам, был их собственный печальный опыт продаж первых номеров. Кроме того, основной своей задачей они считали непосредственно издательскую деятельность, а функции продвижения журнала на международном рынке их интересовали куда как меньше. Они предпочитали резервировать места в молочных магазинах под свои собственные издания. Работа с Новой Зеландией сделала мое желание уйти сильным как никогда.

Я превратил «Ральф» в совершенно новый тип мужского журнала – австралийский гибрид, не встречавшийся нигде в мире. Он улыбался и прихлебывал из баночки, щурясь на солнце. Я поменял тон редакторских статей, дизайн и коммерческую сущность проекта и был чрезвычайно доволен проделанной работой, но вместе с тем я устал бороться за ценности «Ральфа». Я тратил силы, пытаясь получить то, что «Эф-эйч-эм» имел с самого начала – например, энергичную, целостную, не оскорбительную рекламную кампанию, благосклонное отношение производителей модной одежды и одеколонов, преданную, профессиональную команду маркетологов и работающую систему распространения в Новой Зеландии. Если бы «Ральф» имел все это, у нас были бы те самые «равные условия игры», о которых постоянно мечтают идиоты. Если бы мы могли использовать свои собственные преимущества, например близкое родство с девятым каналом, то быстро вышибли бы с рынка «Эф-эйч-эм». Если бы нам удалось потопить вражеский флагман, то наверняка их издатель призвал бы все оставшиеся корабли в порт, ведь они смогли стать конкурентами АПО только благодаря неорганизованной внутренней политике Пэкера.

Я сказал Брэду, что никогда не хотел работать на месте редактора больше одного года. Я был уверен, что мы побьем «Эф-эйч-эм» по продажам в 1999 году (несмотря на то что они по-прежнему будут лучше продаваться в Новой Зеландии), после чего мое место мог занять Карл. АПО повысило мне зарплату и уговорило остаться, но больше всего мне был нужен контроль – а именно его я никак не мог получить. Из-за того что «Эф-эйч-эм» по-прежнему продавал большие тиражи, чем мы, я чувствовал, что мне есть чем заняться.

Словно Ленин, я составил политическое завещание, назначив Аманду, нашего ассистента, своим преемником по отделу моды и порекомендовав увеличить расходы на маркетинг. Удивительно, но все эти пожелания оказались выполненными, но к тому моменту я уже был в Мехико, пил «Корону» и закусывал тахос.

Глава 11,

в которой я улетаю из Австралии, учу испанский и ищу приют на Кубе

Мне надоел английский язык. Хотелось отдохнуть от мужских журналов. Я хотел спрятаться где-нибудь, где издательское дело не достало бы меня, и отправился с Клэр в Латинскую Америку. Мы скопили достаточно денег, чтобы провести вместе почти целый год, и Брэд обещал платить мне по шестьсот долларов за отзывы о каждом выходящем без моего участия номере «Ральфа».

На улицах Мехико тоже можно было найти мужские журналы – испанский «Джи-кью» или латиноамериканский «Максим» – они слабо взывали ко мне на родном языке: «Купите нас, nombre.

[6]

Прогляди меня, amigo.

[7]

Доведи до ума мой дизайн, companero.

[8]

Hermano,

[9]

обратите внимание на мою заказную статью. И запомните имя нашей модели с обложки!!!»

Но я безразлично проходил мимо, делая вид, что не понимаю их. В общем, это было несложно, потому что я действительно не понимал, о чем они кричали мне. Перед отъездом из Австралии я пытался учить испанский методом «связки слов», одобренным ветераном английской сцены Полом Дэниелсом. «Связка слов» основана на создании воображаемой связи между образами английского и испанского слов, например: корова по-испански – vaca, поэтому вы представляете корову, которая устраивает на поле вакханалию. Козел по-испански – cabra, и вы представляете себе, как кобра нападает на козла. Этот метод неплохо работает, если вам нужно запомнить как можно больше названий животных, но я никогда не слышал ни одной беседы о козах ни на одном языке. Кроме того, «связка слов» оказалась совершенно бесполезной по части грамматики. Поэтому я переключился на телекурсы Открытого университета.

Испанский там преподавали в виде сериала, который шел на канале «Эй-би-си» рано утром, когда козлы еще спят. В нем рассказывалось о мексиканской женщине-адвокате Ракель Родригес, которая прочесывала весь испаноговорящий мир в поисках пропавшего человека. Ракель была отважной, независимой, крайне сообразительной брюнеткой, а под ее отполированными доспехами билось страстное латинское сердце. Я сразу же влюбился в нее и, как одержимый, повторял таблицы глаголов, пока она не встретила любезного и смазливого аргентинского психолога Артуро Иглесиаса. Когда они впервые поцеловались, я утратил весь интерес к передаче. Когда я прибыл в Мехико, мой уникальный словарный запас включал достаточно испанских названий животных, юридических терминов и слов любви, чтобы я смог работать переводчиком на судебном разбирательстве по делу о скотоложстве.

В первую очередь нам было необходимо найти прачечную. Я знал слова (Dônde esta la lavanderia?), но понятия не имел, как их произносить. Поэтому мы бродили по улицам, достав из сумки грязное белье, и показывали его прохожим. Одна пожилая женщина внимательно его осмотрела, улыбнулась и направила нас на рынок, где у бомжей скупали поношенную одежду.

Мы посетили Сан-Кристобальда-ля-Казас – место восстания Запатисты в 1994 году. Местные власти превратили партизан в достопримечательность. На рынках продавались симпатичные, беззлобные куклы Запатисты в шлеме.

Вместе с Клэр мы стали членами Centro Cultural El Puente, где примерно за триста долларов получили индивидуальное обучение языку и проживание в семье. Нас отправили к Марте. Она не общалась с нами и подавала еду с таким гордым видом, как будто на тарелке было маринованное мясо в подливке, поданное на мягких тахос с пикантным соусом чили. На самом деле лучше всего ей удавались бутерброды с омлетом – малоизвестное блюдо, состоящее из двух ломтей белого хлеба с дрожащей маисовой лепешкой из одного яйца внутри. На вкус это больше всего напоминало клей, только очень вязкий. Мы безропотно съедали ее обед (мы не умели роптать по-испански), а потом шли и покупали себе вкуснейшее маринованное мясо в подливке на мягких тахос с пикантным соусом чили.

Мое обучение в центре включало активные беседы с учителем из числа местных жителей. Он восхищался Австралией, особенно его интересовало, действительно ли кенгуру могут боксировать (в классическом понимании – то есть выдавать комбинации из хуков, апперкотов, прямых и боковых ударов) и существует ли тасманийский дьявол. Последний вопрос волнует практически всех жителей Латинской Америки, что связано с популярностью мультсериала про Теза – Тасманийского Дьявола. Через две недели я мог рассказать про сумчатых больше, чем про коров или даже козлов.

Из Мексики мы полетели в Гавану. Брэд сделал так, чтобы мне доставляли новые выпуски журнала, где бы я ни был, но даже наш «Ральф», улыбчивый, находчивый австралийский турист, заплутал в дебрях кубинской почтовой системы. Мы с Клэр снимали комнату у очень хороших людей, и я продолжал выздоравливать от мужских журналов, особенно налегая на очищение организма посредством пивной диеты. Из-за ее побочных эффектов мне пришлось снова заняться приседаниями. Я начал с пятидесяти, затем заставил себя сделать сто, затем пятьсот, затем тысячу и закончил двумя с половиной тысячами приседаний в течение тридцати пяти минут. Мою шею защемило, а от копчика оторвалась кожа. Неловкая техника приводила к перефузке позвоночника, из-за этого возникало ощущение, как будто вместо двух позвонков у меня были раскаленные шарикоподшипники. Я чуть-чуть похудел и принялся за испанский с удвоенной силой.

Хозяева нашли нам индивидуальных учителей. Моим наставником оказалась Мария, она постепенно белела. Ее кожа была коричневой, как пляж на закате солнца, кроме одного белого пятнышка над лодыжкой. По ее словам, оно постепенно разрасталось, когда-нибудь оно распространится на все тело, и тогда Мария умрет. Кубинские доктора считались мировыми лидерами в лечении болезни Марии, точнее – влечении иностранцев с болезнью Марии. Пациентов без долларов США не пускали на порог медицинского центра, а у Марии не было других долларов США, кроме тех трех, которые я платил ей за час занятий испанским языком. Она рассказала, что, когда ходила на прием к врачу, тот просто рассмеялся над ней. Мария чувствовала, что ее предали, и я не сразу понял, насколько сильным было это чувство.

Она была честным гражданином, но жила в городе jinetros, или сутенеров. По горячим, как джунгли, улицам Гаваны прогуливались туристы, на каждом шагу их останавливали сутенеры, одетые в спортивную форму «Фила» или «Найк», и предлагали гостиницу, ресторан или секс. Они кричали: «Привет, друг, откуда ты?» Если ты не отвечал, то они пытались угадать и преследовали тебя, пока не угадывали. Если только ты был не из Австралии – ни один из них так и не угадал, откуда приехал я. Один такой jinetro опробовал на мне девятнадцать вариантов – включая Украину и Беларусь, – пока не сдался. Jinetros были нужны для того, чтобы попасть туда, куда не было никакого смысла попадать – на Кубе теперь разрешены и частные гостиницы, и частные рестораны. Они зарабатывали доллары на услугах, которые не были никому нужны, и не платили налогов.

Мария работала преподавателем английского в университете Гаваны. Революция пятидесятых подарила народу бесплатное образование, она была благодарна государству за это. Под гнетом диктатуры Батисты бедняки оставались безграмотными и беззащитными. В главном учебнике английского языка было короткое описание Австралии: «Как и во многих других капиталистических странах, роскошные буржуазные районы соседствуют там с бедными кварталами для рабочих и резервациями для коренного населения». За этим текстом следовало домашнее задание: «Опишите капиталистические аспекты австралийского общества».

Мария в совершенстве владела литературным английским языком, не запятнанным идиомами и неологизмами, потому что она никогда не подвергалась воздействию Голливуда. Наши занятия проходили в квартире, построенной членами кооператива, в котором работали все, включая мужа Марии. Квартал строился силами тех, кто потом там жил. Материалы предоставляло государство, и ему за это были благодарны. У Марии только что родился ребенок.

В ее квартире мне постоянно приходилось потеть, потому что там не было вентилятора. Она не могла предложить мне выпить чего-нибудь, потому что ее холодильник пустовал. Каждый раз, идя к ней на занятия, я покупал небольшую бутылочку газировки, поэтому она прозвала меня Naranjita (Апельсинчик).

Многие кубинцы хотели покинуть свою родину. Самый сложный путь лежал через Мексиканский залив в направлении Флориды на переполненной, неустойчивой лодке. Проще всего было заключить брак с иностранцем. Каждый день, когда я сидел у Марии и изучал поэзию кубинского патриота Хосе Марти, под ее окнами проносились свадебные экипажи. Жирные, уродливые белые мужчины женились на красивых темнокожих проститутках. Для Марии все они были символами упадка и разложения. Она не желала возврата к капитализму – никто из кубинцев, с которыми мне довелось общаться, не хотел этого. Они хотели бы жить в сообществе, которое им в 1961 году пообещал Кастро. Они хотели жить в стране, где каждый сообща трудился ради общей цели.

Закончив университет, Мария была вынуждена уехать в деревню и бесплатно проработала там два года, чтобы вернуть государству стоимость своего обучения. Спустя почти десять лет она все еще едва зарабатывала на пропитание. Кубинцы с американскими долларами – владельцы ресторанов и гостиниц, сутенеры, проститутки, мошенники и бандиты – могли купить в Гаване все что угодно. Долларовые супермаркеты (кубинские магазины, где принимали только доллары) были заставлены шотландским виски и французскими конфетами. Учителя, работавшие за песо, могли позволить себе только хлеб, картошку и мизерную порцию свинины.

Уезжая из Гаваны, я подарил Марии экземпляр «Мэри Клэр». Я объяснил, что жизнь в Австралии сильно отличалась от того, что там было написано – не все были богатыми и красивыми. С другой стороны, не все женщины были сексуальными рабынями, убивающими своих мучителей, или повелительницами с камерами для содержания рабов.

Ее поразили «Мэри Клэр» и те странные мечты, которые продавались через его картинки и статьи.

Я спросил, почему доктора рассмеялись над ее бедой. Мария объяснила, что они не были жестокими:

– Они просто больше ничего не могли сделать.

По ее словам, хорошая репутация кубинского здравоохранения – миф, необходимый, чтобы заставить весь мир поверить, что система работает. Кубинские врачи по первому зову вылетали на помощь жертвам наводнения в Гватемале, землетрясения в Турции, но они не могли помочь ей. Метод лечения ее заболевания действительно был впервые разработан в Гаване. Он основывался на использовании веществ, выделяемых из плаценты. Мария сказала:

– Когда родилась моя дочь, я отдала свою плаценту для исследований.

Теперь ее плацента пошла на лечение богатых итальянцев, а саму Марию выгнали за порог. Поэтому она чувствовала, что ее предали.

Я сфотографировал ее ребенка и пообещал поддерживать связь. Думаю, что кубинцы хуже всех в мире знают испанский язык (если, конечно, не считать меня). Если они отчаянно хотят спросить, сможет ли кенгуру когда-нибудь стать чемпионом мира по боксу в тяжелой весовой категории, то половина согласных немедленно исчезает. Но Гавану я покидал, понимая как минимум половину из того, что мне говорили.

Мы вернулись в Мериду и отправились на юг, запросто отвечая на любые вопросы о Тэзе и Скиппи. Совершенно случайно до меня дошел «Ральф», отправленный из Австралии, но местная почтовая система во всем старалась походить на кубинскую, и этот инцидент больше не повторялся. Прочитав свежий номер, я ужаснулся.

Я просто не мог заставить себя дочитать его до конца. На первый взгляд все было в порядке, но я видел массу упущенных возможностей вставить шутки, на страницы выползли истории, которые я раньше отвергал, рецензии фильмов были написаны по отвратительным клише. Карл неплохо справлялся с работой, но я не мог читать это. Я носился по комнате, стараясь сжечь выделившийся адреналин и избавиться от дурманящего, захватывающего, опасного ощущения, что я снова стал редактором. Я все еще не освободился от этой зависимости.

Природные катаклизмы преследовали нас в путешествии по Центральной Америке, как библейская кара, посланная с небес всевидящим мстительным Богом. Были страшные наводнения, ураганы и оползни. Но мы всегда оказывались на полдня впереди эпицентра катастрофы, будь то каменный завал, деревня, смытая с лица земли, или концерт воссоединившейся рок-группы «Эйр Сэплай».

Оказавшись в Коста-Рике, мы решили ненадолго остановиться и взобраться ночью на действующий вулкан. Мы сжали кулаки и зубы и обратились к Богу: «Давай, бородатый, покажи, на что ты способен, накажи нас!» И он наказал. Он послал нам Хуана.

Гора Аренал возвышается над небольшим городком Ла-Фортуна, в трех часах езды от столицы Коста-Рики Сан-Хосе. Вулкан извергается уже на протяжении тридцати лет, и туристы приходят полюбоваться на него каждый погожий вечер. Хуан, наш гид, прибыл на арендованной машине с получасовым опозданием. Его полуприкрытые глаза и густые усы – непременный атрибут всех автолюбителей Латинской Америки – не могли скрыть раздражения по поводу того, что его побеспокоили. На подъезде к вулкану нас остановила полиция. Хуан несколько раз прошептал «черт!», что было странно, потому что он совершенно не говорил по-английски. После того как он предъявил полицейским свои документы, нам позволили продолжить путешествие, что также было странно, потому что он совершенно не умел водить.

Хуан подвез нас к самому вулкану и резко ударил по тормозам, остановив машину в нескольких миллиметрах от предыдущей колымаги. На ее водителя тут же хлынул поток обвинений в возможном столкновении, даже несмотря на то что его машина смирно стояла на месте, отведенном специально для парковки. После этого Хуан заявил, что собирается показать нам каких-то пресмыкающихся. Ему не удалось отыскать входные ворота в зоопарк, поэтому он просто вытащил четыре столба и скрутил колючую проволоку. За нами последовали несколько костариканцев, которых привлекло заявление Хуана о том, что он профессиональный гид.

Хуан взобрался на жилище черепах, выбрал самую здоровую из них и пальцем запихал ее голову внутрь панциря, после чего поднес черепаху поближе к моему лицу, чтобы мне удалось как следует рассмотреть ее. Затем он перевернул ее вверх ногами и положил на землю, дабы продемонстрировать ее неспособность к активным действиям в таком невыгодном положении. Проходившие мимо защитники живой природы смотрели на него с ужасом.

Еще там была клетка, в которой жили около дюжины кайманов – эдаких аллигаторов-недомерков. Сначала Хуан бросал в них камни, а затем залез внутрь клетки, схватил одного за хвост и поднял в воздух. Животное стало изгибаться и попыталось укусить обидчика, но Хуан вовремя успел отбросить его.

– Без зубов, – доверительно сказал он мне.

Этого хватило для американского туриста среднего возраста, он спросил по-испански:

– Вы здесь работаете?

Хуан ответил:

– Нет! – И добавил гордо: – Я гид. – А затем угрожающе: – А вам-то какое дело?

– Э-ээ… Просто вас совершенно не пугают все эти животные.

Воодушевленный такой оценкой своих действий, гид взял палку и стал дразнить крокодила, который был больше дивана и напоминал гигантский злобный огурец. Хуан тыкал его палкой, кидал камнями и изо всех сил пытался протиснуться между прутьями, чтобы шлепнуть крокодила по носу, но тот не реагировал.

Некоторые считают, что ядовитые лягушки – национальное достояние Коста-Рики, поэтому их содержат в безопасном домике с одним небольшим окном, через которое им просовывают пищу. Каким-то чудом Хуану удалось забраться сквозь это окно внутрь домика, но, несмотря на все усилия, лягушек он там не нашел. В этот момент я понял, что Хуан – опасный псих (потому что лягушки были на самом деле ядовитые) и безумный, ужасный, неустрашимый пьяница.

Мы вернулись в машину. Он открыл багажник, достал оттуда канистру с машинным маслом, залил его в мотор, завел машину и поехал, не закрыв багажник. Туристы, мимо которых мы проезжали, кричали и махали руками, пытаясь привлечь наше внимание, но Хуан отнесся к ним с глубочайшим презрением и продолжал свой путь, пока не заметил, что вниз по склону вулкана катится наше запасное колесо. Тогда он быстро переключил передачу и поехал вниз с такой же скоростью, с какой ехал вверх, прицепил запаску на место и вновь устремился к вершине, чудом избежав столкновения с каким-то транспортным средством, вылетевшим на нас из-за поворота.

Под руководством Хуана мы совершили сорокапятиминутное восхождение к склону вулкана, откуда можно было наблюдать за извержением. Там он соорудил себе лежанку из камней и, икая, устроился на ней, не забывая при этом время от времени напоминать туристам, что он профессиональный гид.

Извержение выглядело впечатляюще. Вулкан Аренал трясся, искрил и громыхал. Он изрыгал пламя, как будто пытался достать своими огнями до самого неба и покарать Бога, который спрятал его за облаками. Было похоже, что наш поход несколько протрезвил Хуана. К тому моменту, когда мы вернулись на дорогу, он был готов выпить еще. Я вежливо отказался. Сначала он пытался убедить меня, что это совершенно необходимая часть нашего тура, а потом перешел к интернациональному:

– Ну, всего по одной. Давай, ведь мы amigos.

После ящика местного пива мы ими стали.

Лучше всего было там, где «Ральф» не мог достать меня. Мы полетели в Кито, столицу Эквадора, а оттуда на Галапагосские острова, по праву считающиеся одним из самых укромных уголков света. Там еще ничего не знали ни об эволюции, ни о мужских модных журналах. В их столице даже не было газетного магазина.

Мы путешествовали на большом катере «Тропическое солнце» – прекрасное и, как мы теперь вспоминаем, очень спокойное время, когда так легко было поддаться ностальгии. Через три дня на наш корабль взошел Арни со словами: «Tengo nombre!» («У меня есть мужчина!»)

Он имел в виду «tengo hambre!» («я голоден!»), но Арни очень часто придавал своим словам двойное значение. Я был польщен – впервые я встретил человека, который знал испанский хуже меня.

Разумеется, Арни был американцем, но как это ни странно, жил в Мексике. Он исколесил все испаноговорящие страны, сея взаимное непонимание там, где прежде были только мир и гармония.

Катер «Тропическое солнце» представлял собой плавучую двухзвездочную гостиницу со всеми сопутствующими канализационными и коммуникационными проблемами. Каюты были небольшими, пища – обычной, но зато мы шли по совершенно спокойному морю вдоль завораживающей красоты берегов. Галапагосские острова с восхитительными камнями, песком и невысоким кустарником выглядели как край Земли. Повсюду виднелись дикие животные, большинство из них лениво валялись на солнце или неспешно прогуливались по берегу. Это путешествие стало кульминацией нашего девятимесячного пребывания в Латинской Америке и, наверное, всей моей жизни.

Если бы английский язык был устроен как немецкий, то у нас обязательно имелось бы слово, обозначающее удовольствие-от-видения-животного-которое-не-видит-натуралист-специально-за-ним-наблюдающий-которое-испытывает-человек-стоящий-дальше-чем-тот-кто-наблюдает. Когда мы первый раз высадились на берег, я отправился поплавать с маской вдоль прекрасного пустынного берега (все пляжи на Галапагосских островах прекрасные и пустынные), и рядом со мной пристроился морской лев. У него было игривое и дружелюбное настроение, он прыгал вокруг меня, выгибая в воздухе свое изящное ловкое тело, и шумно летел обратно в воду.

Мне рассказали об этом потом. Я не заметил морского льва, потому что, как и все ныряльщики с маской, смотрел на дно. Когда люди, видевшие эту сцену, поняли, что я его не заметил, их радость удвоилась, если не утроилась. Узнав, что даже Клэр разделяла всеобщий восторг, я понял, что человечество обречено.

Но мое разочарование продолжалось недолго, вскоре мне повстречался совершенно великолепный скат, которого никто, кроме меня, не увидел, и я также вкусил это темное, безымянное наслаждение. Скат дразнил меня, как накидка матадора. Он стал уплывать, я направился вслед за ним, он нырнул подо мной, чем привел меня в полный восторг. Потом он исчез. Это был прекрасный, фантастический момент, жаль, что Клэр никогда не испытает ничего подобного.

Большинство пассажиров скучали во время первой части нашего круиза. Мы часто разговаривали с Мартином с Нормандских островов («Как интересно!»), который последние семь лет проработал в магазине принадлежностей для гольфа («Наверно, вы успели продать много клюшек для гольфа». – «Ну, вообще-то, да, немало»). Но через три дня мы вернулись в Санта-Круз и подобрали Арни. У него не было мужчины, у него была женщина, Лиза. За обедом он попытался объяснить официанту, что Лиза была вегетарианкой, и сказал что-то вроде «Я каннибал, но моя жена терпеть не может все, что передвигается на ногах».

Каждый обед становился для Арни расплатой за неумение заказать то, что он хотел. Он никак не мог запомнить, что на эквадорском наречии испанское слово «бифштекс» звучало как «bistek», но при этом бифштекс часто готовился из курицы или свинины. Когда на его стол ставили не то, что он ожидал, он возмущенно шипел.

Наш корабль направился в открытый океан, в сторону острова Эспаньола, куда не могли доплыть небольшие яхты.

Когда Арни понял, что обещание горячей воды – полная чепуха, уровень шума на борту существенно возрос. Он носился по палубе и кричал о долларах, которые заплатил за путешествие. Вскоре все поняли, что он заплатил гораздо больше, чем другие. Арни послушался совета своего проводника и оправился за билетом в известный своими опасностями город Гуаякиль. Две ночи он провел в самой большой южноамериканской помойке, и за это его кинули на пару сотен долларов. Арни проклинал капитана, гида и официантов. Члены команды собрались по углам и шепотом по-испански обсуждали его поведение.

Несмотря на то что Галапагосские острова находятся на экваторе (а само название страны Эквадор в переводе означает «экватор»), вода за бортом была ледяная. Когда я в первый раз нырнул в открытом море, мое сердце замерло, а легкие не могли расправиться и набрать воздух. Я видел только скопления мелких рыбешек, плывущих в мою сторону с явно злобными намерениями.

На следующий день проводник доставил нас в морскую пещеру, где, как он предупредил, вода была еще холоднее. Никто, кроме Арни, не рискнул нырнуть. Стуча зубами, он кричал:

– Вода просто ледяная! И ничего не видно! Ныряйте!

Спасибо.

Эспаньола – волшебный дом волнистого альбатроса. Мы остановились у какой-то скалы, чтобы посмотреть, как молодые альбатросы учатся летать, падают и барахтаются, пока не окрепнут для своего первого полета. Поднявшись в воздух, они бороздят просторы океана годами, возвращаясь домой только ради спаривания. Просто невероятно – наш гид сказал, что видел это всего лишь второй раз в своей жизни, – мы смогли наблюдать, как птица, подхваченная потоком воздуха, устремляется ввысь. Мне хотелось рыдать.

Я втайне надеялся, что смогу последовать за Арни по всему свету, принося ему несчастья.

После двух ночей, проведенных в кают-компании, мне стало немного стыдно за свою антипатию к нему. Арни был неплохим парнем. Оказалось, что два года своей жизни он провел в Марокко, общаясь на особенно отвратительном арабском с бешеными бедуинами.

Мне очень повезло, что я попал на Галапагосские острова, и это расслабляло меня. В конце концов Арни тоже расслабился. В последний день путешествия он заявил, что хочет остаться на борту еще на трое суток. Если бы английский язык был устроен как немецкий, то у нас имелись бы слова, обозначающие выражение лиц членов экипажа.

Находясь на Галапагосских островах, Чарлз Дарвин сделал наблюдения, которые помогли ему сформулировать свою теорию эволюции. В последний вечер, проведенный на борту «Тропического солнца», пока я лежал на палубе и смотрел в чистое звездное небо, мне также открылась истина. Я понял, насколько малозначимыми были звезды по сравнению со мной. Вот он я, известный журналист, редактор и кинодраматург на пике своей карьеры – а вот они, давно погибшие, ничтожные солнца, мерцающие воспоминания о мирах в миллионах километров отсюда. В отличие от Дарвина, который всегда искал признания широкой общественности, я решил оставить свое открытие при себе.

За Эквадором следовало Перу. «Ральф» уже почти настиг меня в Лиме, но мы успели улететь дальше, в более безопасное место.

В аграрном Перу было мало работы, а уровень безработицы достигал пятидесяти процентов. Одним из немногих занятий, по-прежнему приносящих доход, было стояние-посреди-поля-в-шляпе-и-без-зубов-глядение-в-никуда-вместе-с-ламой-на-привязи. Этой профессией в совершенстве владели старушки, которые вместе со своими животными собирались в живописных, но удаленных местах, надеясь, что туристы захотят с ними сфотографироваться. Над так называемым Cruz del Condor («перекресток кондоров») шла дорога, соединяющая заброшенные деревушки Шива и Кабанаконде, на ее обочине часто собирались эти гордые дети гор.

Я надеялся увидеть кондора. Во всех ресторанах и барах Перу все посетители каждые полчаса вынуждены были слушать бессмертную «El Condor Pasa». Но мне так и не довелось ни разу увидеть пролетающего мимо меня кондора. Думаю, что в названии песни есть какой-то скрытый смысл.

Еще одним популярным занятием в Перу было провожать-туристов-в-горы-в-священные-места-где-все-туристы-обалдевают-от-восторга. В самый разгар сезона дождей мы решились на четырехдневное путешествие к затерянному городу Мачу-Пикчу. Затерянные города просто так не теряются. Вряд ли кто-нибудь не сможет найти Париж, Рим или Сидней. Затерянные города становятся таковыми, потому что кто-то строит их в самых неподходящих местах. Инки по собственной инициативе построили Мачу-Пикчу на самой середине труднопроходимой горной гряды, чтобы пилигримы могли сполна насладиться своей святостью, испытав все тяготы восхождения к заветной цели. К концу первого дня пути я стал таким же благочестивым, как Папа Римский.

Половину наших спутников составляли австралийцы, другую половину – большие, зубастые, счастливые европейцы, которые раздражали всего лишь чуточку меньше, чем генитальный герпес. Австралийцы могли бы составить «Национальную сборную по туризму», среди них были юрист-триатлет из Мельбурна, тренер по плаванию из Сиднея и серфер из Квинсленда, который только что прошел военные сборы. Чтобы ощутить себя участником съемок фильма-катастрофы, мне не хватало только монашки, бренчащей на гитаре, и ребенка с онкологическим заболеванием. Вот уже шесть месяцев я постоянно был в пути, много пил, постоянно преодолевал разнообразные препятствия и тащил за спиной огромных размеров рюкзак. Я чувствовал себя готовым к полету в космос.

По мере того как мы продвигались вверх, воздух становился все более разреженным. С каждым шагом мое тело тяжелело, и не в последнюю очередь благодаря тому, что Клэр постоянно перекладывала свои вещи мне в рюкзак. Начался мелкий дождь. Проводник указал на руины Лактапата, раскинувшиеся на хребте ниже нашей тропы. Руины были потрясающими, завораживающими и едва заметными сквозь туман.

Мы с Клэр последними добрались до лагеря, который разбили наши крохотные перуанские носильщики, вышедшие гораздо позже нас, но добравшиеся до места намного раньше, несмотря на то что шли босиком и несли по пятьдесят килограмм груза каждый. Хотя я легко справлялся со своим грузом, старший носильщик спросил, не нужна ли мне помощь. Идиот.

В нашей небольшой холодной палатке Клэр заявила, что, похоже, простудилась. Именно поэтому женщин не берут в космонавты.

Дождь продолжался всю ночь. К утру земля под нашими ногами превратилась в коричневую жижу, небеса – в серую завесу, а Клэр – в сиреневую сопелку. Мы карабкались и карабкались, дождь шел и шел. Тропинка сужалась, и подъем становился все круче. Старший носильщик предложил, чтобы кто-то нес мою сумку, пока мы не преодолеем перевал. Я кивнул. Нужно было сохранить силы на случай, если на нас нападет альпака.

[10]

На моем месте каждый космонавт поступил бы точно так же.

К тому моменту Клэр могла передвигаться только с палкой. Я отстал от основной группы, на случай если ей понадобится защита. За нами шла вторая группа, которая стартовала через полчаса после нас. К середине пути нас догнал самый молодой ее участник – спортивного вида школьник. С ним шли его отец и пара плохо выглядевших английских девушек.

Когда мы достигли священных развалин города Рункуракаи, дождь неожиданно кончился. Серфер и пловец побросали поклажу и отправились фотографировать окрестности. В этот момент древние боги совершили свое отмщение, обрушив на наши головы настоящую бурю. Дождь был такой силы, что казалось, будто мы поднимаемся по небольшому водопаду. У меня промокли колени, мозги, лоб, брови, ресницы, веки, нос, уши, щеки, губы и подбородок. Я поскользнулся и упал в какое-то вертикально расположенное озерцо. Невозможно описать, насколько сильно я промок.

Наш просвещенный, но подавленный проводник мог только показать направление, в котором за густой пеленой дождевых облаков «скрывались прекрасные руины Фиупатамарка. Если бы погода была получше, их можно было бы увидеть».

На ночлег мы остановились посреди болота: это было лучше, чем ночевать в озере или под грязевым потоком. Кто-то промахнулся мимо отверстия в туалетной палатке, и какашки поплыли вниз по течению, как большая жирная рыба. Нам казалось, что хуже уже быть не может, но у древних богов было иное мнение на этот счет. Проснувшись утром, мы поняли, что группа ушла без нас. Мы были брошены без еды и огня. Вскоре нам пришлось бы кушать самих себя. К счастью, старший носильщик быстро сообразил, что кого-то не хватает, и вернулся за нами. Новая дорога – новые впечатления. Когда я пытался вскарабкаться на скользкий пригорок, правое колено неожиданно хрустнуло. Мне показалось, что коленная чашечка соскочила с привычного места. Тогда я попросил у старшего носильщика палку, которую он любезно предлагал мне двумя днями раньше.

Он ободрил меня, сказав, что на вершине мы сделаем получасовой привал. Клэр, находившаяся во власти гриппа, была вынуждена замедлить шаг, чтобы идти вровень со мной. Нас обогнала вторая группа. Первым шел мальчик со своим отцом, за ними английские девушки, а потом – что было совершенно невероятно – родители английских девушек. Когда мы забрались на вершину, привал уже окончился. Все собирали свои вещи. У меня навернулись слезы, которые бесследно исчезли в липкой, темной жиже, покрывавшей лицо. Я не помнил дня, когда мне было бы так же плохо, если не считать вчерашнего.

Дождь прекратился как раз в тот момент, когда мы добрались до молодежного общежития в Вина-Вайна – единственного современного здания на нашем восьмидесятидвухкилометровом пути. В ресторане сотни обычных людей воевали с несколькими безумно улыбавшимися англичанами за пиво.

В последний день пути мы проснулись задолго до рассвета, потому что каким-то чокнутым идиотам захотелось посмотреть на восход солнца над Мачу-Пикчу. Погода выдалась прекрасная. Думаю, если бы не больное колено, простывшая спутница и не четыре часа утра, то мне понравилось бы наше путешествие к древнему храмовому комплексу.

Утренний Мачу-Пикчу завораживает. Разрушенные храмы, оставленные инками после покорения Перу испанцами – одно из самых впечатляющих мест в Южной Америке. Однако, чтобы их увидеть, вовсе не обязательно пускаться в трехдневное странствие. Из Куско сюда ходит поезд – вся дорога занимает не больше двух с половиной часов. Этот поезд ожидало больше людей, чем могло в нем поместиться, но я убил бы кого угодно голыми руками или лучше своей палкой, а не остался бы на платформе. Вместе с местными жителями и их курицами мы набились в вагоны. Старый локомотив ожил, кашлянул и тронулся было с места, как вдруг два последних вагона сошли с рельсов. Мы были в Перу, поэтому вагоны попросту отцепили, и мы продолжили свой путь. Я надеялся, что в тех двух вагонах ехали счастливые тевтонские туристы и теперь они застряли там навсегда.

Третья профессия, которая пока еще жива в Перу, – это показывать-туристам-с-самолета-что-то-интересное-на-земле-про-которое-никто-не-знает-что-это-такое. Линии Нацка – несколько гигантских рисунков из песка, изображавших людей и животных – видны только с воздуха, это дает кое-кому (в том числе и моему брату) основание утверждать, что они являются посланиями для пилотов инопланетных кораблей. Мы пролетели над рисунками в крохотной трехместной «Чессне». Наш пилот был наполовину человеком, а наполовину поджаренной сосиской. Заметив, что я рассматриваю рубцы, покрывающие семьдесят пять процентов поверхности его тела, он сообщил, что это были последствия «неисправности механического насоса», а сам он едва выжил после падения в джунгли Амазонки с высоты три тысячи метров. Когда мы шли на посадку, я спросил:

– Вы ведь проверили механический насос?

Думаю, я не первый задал ему этот вопрос.

Линии оставили мистическое впечатление. Если они действительно были посланиями НЛО, то их можно прочесть как «У нас длинные руки, большие ящерицы и чудовищных размеров макаки. Пожалуйста, захватите с собой собственных кондоров – наши закончились».

Несмотря на то что полет состоялся ранним утром, мы умудрились пропустить последний автобус из Нацка и остались еще на одну ночь в этом городе единственной достопримечательности. Мы ели пряного жареного цыпленка, запивали его охлажденным местным пивом, но, добравшись до Чили, я был рад снова ощутить блага цивилизации.

В Аргентине я получил сообщение от матери, которая просила как можно скорее связаться с братом. Это значило: у меня умер близкий друг. Я всегда подозревал, что этот друг жил с петлей на шее, бродил по чащам воображаемых самообвинений и искал дерево, на котором было бы лучше повеситься. Я чувствовал себя старым и грузным, меня душила чудовищная грусть, которая приходит, когда понимаешь, что былого не вернуть. Приятель моей сестры недавно покончил жизнь самоубийством, я ничем не мог ей помочь, ничем не мог помочь своему приятелю, если он умер, поэтому не стал никому звонить.

Потом пришло еще одно письмо – на сей раз от моей тетушки, она тоже настаивала, чтобы я как можно скорее позвонил своему брату. Я подумал, что она все неправильно поняла и хочет, чтоб я позвонил сестре по поводу ее бывшего приятеля. Я уже сделал это, поэтому опять не стал никому звонить. Тогда снова позвонила мать и сказала, что мне просто необходимо поговорить с братом, но не сообщила почему.

Я позвонил из международного телефонного центра в Буэнос-Айресе. Дозвонился со второй попытки. Брат спросил, как мне понравилось в Аргентине. Я поинтересовался, зачем он меня разыскивал. Брат сказал, что ему есть о чем рассказать. Он собирался жить вместе с Джо.

– Что? С моей бывшей женой Джо?

– Да.

– Что? Ты будешь вместе с ней снимать квартиру, вы будете соседями?

– Нет, я буду жить с ней так же, как ты, когда ты жил с ней.

Я спросил, как долго они встречаются. Около года.

Художник-коммунист Йозль Бергнер, который много работал в театре, однажды сказал, что всегда мечтал посмотреть, как актеры смогли бы играть без декораций: «Именно так я и живу – как будто что-то исчезло, но люди все равно должны делать свое дело».

За моей спиной что-то исчезло, но никто мне не сказал. Я все это время испытывал чувство вины за то, что Джо осталась одна, хотя это было совсем не так. Неожиданно я ощутил себя совершенно свободным, как будто мне сократили срок заключения – ровно на один год. Я не был зол на своего брата, я не был расстроен, но мне хотелось бы, чтобы он рассказал мне об этом раньше. Я смог бы раньше выйти из своей камеры.

Внезапно тихий звон стыда, который звучал в моей голове и мешал жить все эти годы, исчез. Я благословил брата и отправился обедать. Период самобичевания и подсознательных страданий окончился. Я не просто перестал быть злодеем. Теперь я был жертвой: мой брат и моя бывшая жена – как они могли так со мной поступить!

Великолепно.

Глава 12,

в которой мне приходится вернуться и одолжить несколько сотен долларов Керри Пэкеру, поскольку у него настали сложные времена

Брэд так и не смирился с моим уходом. Я уволился, освободил свое рабочее место, забрал все свои документы и отправился на другой конец света, но он продолжал напоминать мне, что я вернусь – просто сам этого пока не осознаю. Как всегда, он оказался прав. Он знал, что я нуждаюсь в «Ральфе», даже тогда, когда я сам не понимал этого.

Я обещал заменить Брэда, если ему вдруг придется на длительное время уехать в Европу. При этом я не верил, что он когда-нибудь сдвинется с места, потому что он не любил чужие страны. Он любил посидеть на солнышке в компании с бутылкой шардоне и маринованным мясом, жарящимся на огне.

Но Брэд получил повышение. Ник теперь издавал журналы для женщин и детей, а Брэду достались «Пипл», «Пикчер», а вскоре и «Ральф». Кроме этого, он курировал все спортивные и автомобильные журналы, среди которых были «Колеса», «Мотор» и «4×4 Австралия». Брэд оправил мне в Бразилию электронное письмо, где обещал должность главного редактора, но я не хотел быть главным редактором. Я лежал на пляже Рио-де-Жанейро, смотрел, как красивые люди раздеваются догола на карнавале, писал отвратительный роман и пил ледяное пиво из банок по одному доллару за штуку.

Тогда Брэд прислал мне еще одно письмо и сообщил, что окончательно решил отправиться в Европу и что мне пора возвращаться. Клэр тоже хотела вернуться. Я не хотел ехать домой, мне ни разу в жизни не хотелось уйти из паба, прилететь обратно в аэропорт или прекратить работу, но я дал слово, поэтому мы вернулись в Австралию. Брэд предложил нам пожить в его доме, пока он был в отъезде, но перед самым отъездом я купил крохотную однокомнатную квартиру в Розелле, которую сдавал, пока мы были в отъезде.

Я думал, что проработаю на АПО три месяца – две недели вместе с Брэдом и еще десять, пока он будет в командировке, надеялся, что мне будут платить редакторскую зарплату и ее потом хватит еще на год жизни, который я посвятил бы литературе.

Когда я переехал в новую квартиру, Клэр последовала за мной и привнесла в мою жизнь несколько дополнительных удобств, которые я обычно доверял профессионалам. К их числу относились готовка еды, которую я поручал поварам китайского ресторана «Лап Тонг Тай», и стирка одежды, за которую отвечала прачечная в Бёрчгроуве. Но перед приготовлением еды было необходимо сходить в магазин. Она составила список вещей, «совершенно необходимых» для обустройства домашней кухни. На первом месте стояли «хлебные крошки». Я даже не знал, что они считаются продуктом питания, и был уверен, что они относятся к отходам, и уж совершенно точно я никогда их не ел. Что там дальше по списку? Рыбья чешуя? Нет, чехлы для одежды. Чехлы вошли в категорию товаров, которые «мы тоже могли купить, раз уж идем в супермаркет». Мне бы никогда не пришло в голову покупать чехол для одежды. Я думал, что их выдают в прачечной. Зачем покупать что-то, чего у всех – и даже у меня – и так в избытке? На покупки ушло почти двести долларов, но, к моему удивлению, купленного едва хватило на три раза. Вернувшись домой, мы все распихали по ящикам. Даже пакеты. У каждой женщины, которую я знал, непременно был стратегический запас полиэтиленовых пакетов, как будто все они опасались, что пакеты скоро перестанут выпускать. Они выдаются бесплатно, с каждым днем их становится все больше и больше, и пространство, которое они занимают, обратно пропорционально степени удовольствия от обладания ими – но тетки от пакетов без ума.

Однажды я не смог найти свою ручку и спросил, не видела ли ее Клэр.

– Она в ящике для барахла, – ответила Клэр.

Судя по всему, «ящик для барахла» находился сразу же над ящиком для полиэтиленовых пакетов. В нем лежали мои вещи. Среди прочего барахла были отвертка, фотоаппарат, крем для обуви, молоток и липкая лента. По-моему, для этого ящика больше подходило наименование «ящик для полезных вещей», хотя все попытки ввести это наименование наталкивались на жесткое сопротивление.

Я рассказал об этой истории Крису, и он заявил:

– Держу пари, это третий ящик сверху.

Так оно и было. Крис продолжал:

– В первом ящике у вас лежат ножи, во втором – большие ножи, а в третьем – твои инструменты.

Мои старые баночки из-под маринованных огурцов, заполненные мелочью, исчезли с глаз долой, и их место заняли поваренные книги. Но хуже всего было то, что Клэр втайне добавляла в банки монеты по два доллара. Двухдолларовые монеты нельзя кидать в банку из-под огурцов! Господи боже мой, прошло всего два года, с тех пор как туда изредка стали попадать монетки по одному доллару. Клэр заставила полки очень полезными и экономящими время устройствами вроде соковыжималки, которая полностью устраняла трудоемкий процесс переливания сока из картонной коробки в стакан. Эта работа была разбита на несколько более простых составляющих: выбираешь апельсин – разрезаешь апельсин – выжимаешь из него сок. Повторить четыре раза.

Моя диета незначительно улучшилась, но в целом осталась без изменений. Клэр научилась готовить фирменные салаты «Лан Тонга» лучше, чем в ресторане. Что же касается одежды, то несколько первых попыток гладить мои рубашки потерпели полное фиаско. Эта часть работы вернулась к профессионалам.

Журналы Брэда переехали на новое место – в «Стоклэнд-хаус» на Каслрид-роуд, напротив заднего входа на Парк-стрит. Это здание было чище, но лифты по-прежнему отличались эксцентричностью. Вместе с нами переехал и женский отдел, и журналисты «Пикчер» и «Пипл» почувствовали воображаемое презрение со стороны лесбийской части издательства.

Я вернулся к своим обязанностям и вскоре обнаружил, что Брэд обманул меня – он не спешил оставить свой пост, потом я вспомнил, что он даже не обещал сделать этого. На самом деле он просто съездил в Великобританию, Францию и Италию на три недели и еще две недели посвятил отдыху в компании с винцом и шашлычком.

Итак, мне не следовало рассчитывать на сказочные богатства, которые я сам себе наобещал, но все-таки было приятно вернуться в АПО. Разум кипел от переполнявших его все эти девять месяцев нереализованных идей, которые явились ко мне незваными гостями. Я чувствовал себя совершенно свободным, потому что брат теперь жил вместе с Джо.

Я не знал, чем именно займусь, но верил, что у меня все получится.

«Пипл» и «Пикчер» были в опасности. Цензорский комитет издал в 1999 году новые рекомендации, в соответствии с которыми АПО приняло решение перейти к так называемой политике «единственной складки».

Цензоры постановили, что в свободно продающемся журнале можно печатать изображение женской груди, лобковой области и полового члена в расслабленном состоянии, но теперь каждая фотография могла быть запрещена, если имела «яркий генитальный акцент» или была «сексуального характера с изображением половых органов». На практике это означало, что расслабленный половой член можно показывать во всей его красе, но если на фотографии виднелись малые половые губы, то их следовало ретушировать. Поэтому некоторые модели были подвергнуты обязательной клиторидэктомии, а их наружные половые органы залечены до единственной складки. После этого журналы стали недостаточно откровенными и перестали выполнять одну из самых важных своих социальных функций – устранение тайны и страха.

Периодически в журналы приходили письма от женщин, которых беспокоило строение их собственных половых органов – они смущались тем, что у них было ровно в два раза больше половых губ, чем у наших моделей. Это стало основанием для новой волны противостояния, в котором «Пипл» и «Пикчер» выступали в качестве защитников истинного образа женского тела и утверждали, что дискриминационные цензорские установки смущали женскую часть населения.

АПО продолжало борьбу, потому что цензоры занимали явно более жесткую позицию именно по отношению к его журналам: им запрещалось иметь на своей обложке даже намек на ареолу соска, тогда как импортная «Афиша» и «художественные» журналы вроде «Блэк энд уайт» могли печатать там женщин с обнаженной грудью. Все было в порядке, если только соски не предназначались рабочему классу.

Цензорский комитет запретил использование на обложках слов вроде «задница», «мохнатка» или «трахать», а также «стояк», «корень» или «лобок». Запретили использовать даже слово «нунга» – неологизм, введенный в общее употребление журналом «Секстра», потому что, хотя цензоры и не знали наверняка, что именно оно обозначало, они догадывались, в каком значении его использовали в журнале.

Тогда же цензорский комитет предпринял идиотскую попытку заставить «Австралийский женский форум» несколько приглушить яркость сексуальных фантазий в письмах их читателей, что в конечном счете способствовало закрытию журнала. (Хелен Внук, последний редактор «Форума», подробно описывает хронику противостояния с цензорами в своей книге «Оторванные».)

В некоторых штатах «Пипл» и «Пикчер» присвоили первую категорию, после чего их стали продавать только в непрозрачных полиэтиленовых пакетах, через которые было видно только название. По мере того как журналы становились чище и сложнее для восприятия, Интернет становился все грязнее, дешевле и доступнее. Любой мужчина с эрекцией и утраченным воображением скорее нашел бы удовлетворение в бесплатных картинках из киберпрост-ранства, чем в наших нейтральных моделях без сосков на обложке и влагалищ внутри.

Продажи падали, вместе с ними снижался и доход от рекламы. Бум продаж видео по почте прошел, индустрия секса по телефону, которая пришла ему на смену, вымирала. Платный секс по телефону родился как вид работы на дому. Женщина, чаще всего живущая в Мельбурне или на Золотом Побережье, работала в комфортных условиях собственной квартиры, пока мужчина на другом конце провода мастурбировал в комфортных условиях своего жилища. Если женщина шла за покупками или обедала, мужчине приходилось подождать.

Технология номера 0055 впервые появилась в начале девяностых. Там чаще всего использовали магнитофонные записи разговоров о сексе, но звонивший мог поговорить и с настоящими женщинами. Операторы оценивали свои услуги довольно высоко – четыре доллара в минуту, – и итоговая сумма приходила абоненту вместе с телефонным счетом за месяц. Подобные конторы росли и развивались, принимали на работу все больше старушек, которые косили под молодых, толстые косили под тонких, уставшие – под возбужденных, и все как одна в деталях описывали свое нижнее белье и рассказывали, как они хотели орального секса. Телефонные центры раз и навсегда вывели из игры домашние линии, потому что в центрах ни один звонок не оставался без ответа. Даже если все работницы были заняты, система автоматически переключала звонившего какой-нибудь женщине.

Секс по телефону был пороком без жертвы, безопасной проституцией в эру СПИДа, но его очень часто критиковали люди, которым больше нечем было заняться. Независимый сенатор Брайан Харрадин сказал, что поддержит Джона Ховарда, только если правительство одобрит его систему обязательной регистрации в телефонных компаниях всех любителей домашнего онанизма. После этого услугой могли воспользоваться только обладатели специального кода и вся индустрия обвалилась в одночасье. АПО яростно боролось за своих рекламодателей и всячески пыталось представить их как совершенно необходимые организации, предоставляющие австралийским женщинам столь необходимую им занятость.

Тогда этот бизнес переместился в офшорные зоны и переключился на номера 0011. Прибыль снизилась, а в некоторых африканских государствах запретили вывоз денежных средств в Австралию. Где-то к 2000 году короткая жизнь австралийской службы секса по телефону оборвалась и наши журналы потеряли более тысячи страниц рекламы, которая стоила более двух миллионов долларов.

«Пикчер» и «Пипл» подвергались постоянному давлению. Меценат и любитель оперы Джей не очень-то сильно хотел, чтобы его имя ассоциировалось с порнографией, и стал все чаще задавать риторические вопросы вроде «А не пора ли нам прикрыть эту лавочку? А не прикупить ли нам в придачу к этим журналам парочку публичных домов?». Он был бы рад продать издания, несмотря на то что они до сих пор приносили прибыль. Но ни один человек с деньгами, достаточным опытом и энтузиазмом не продемонстрировал желание продолжить этот бизнес.

Сами журналы были уже не те, что раньше. Никто не мог справляться с обязанностями редактора «Пикчер» лучше Брэда, а неповторимый дух журналистики испарился сразу же после ухода Пола Туи, который в 1999 году перешел в журнал «Австралиец».

АПО пришлось пережить небольшой внутренний скандал, причиной которого стала ошибка с подписными индексами: несколько сотен подписчиков журнала для молодых родителей «Практическое воспитание» получили вместо него «Пикчер премиум», который распространялся как журнал первой категории.

В АПО говорили о судьбе «Пикчер» и «Пипл» не иначе как о «спланированном падении», в силу чего успех «Ральфа» приобрел особое значение как для Брэда, так и для всей компании. Карл отдал журналу всего себя. Он пригласил новых авторов, создал фантастическую колонку Ивонны Фирмин, которая вскоре стала самой популярной в журнале, начал выпускать ежегодное приложение «Секс и деньги». Ему часто бывало нелегко, например, когда Софи Фолкнер – модель, прославившая бюстгальтеры «Вандербра», – в последний момент отказалась сниматься, поэтому для майской обложки 2000 года Карлу пришлось использовать сомнительного качества рекламную фотографию. Я вернулся в Австралию, как раз когда вышел выпуск с Софи Фолкнер, продававшийся из рук вон плохо.

К сожалению, стремление «Ральфа» смешить читателей постепенно угасло: Карл не был очень смешным человеком – таким, каким был я. Некоторые материалы скатились до уровня бульварной прессы, содержание больше соответствовало рекламному, чем журнальному жанру. Например, Майкла Палина спросили, одинаково ли принимали его шоу зрители в Великобритании и России. Ответ на такой вопрос, очевидно, мог бы заинтересовать небольшую группу социологов, проводящих сравнительные исследования зрительских аудиторий. Это были просто слова, которыми заполняли пространство журнала – возврат к недожурналистике был неминуем. Брэд попросил Эша написать путеводитель по всем островам Южной части Тихого океана, а он побывал лишь на двух из них. Внештатный писатель, который никогда в жизни не бывал в Дубайях, сдал статью, в которой сообщал, что во всем эмирате не было ночной жизни. На самом же деле там есть больше трех сотен баров, и однажды я переползал из одного в другой до трех ночи.

АПО отказалось от моей тактики одновременного выпуска журнала с «Эф-эйч-эм», позволив тем самым нашим конкурентам вновь выйти вперед по продажам. В стране оставалось несколько тысяч верных читателей мужских журналов – чаще всего «Макса» или «Джи-кью», – когда им приходи,! черед выбирать себе новый журнал, они чаще всего переходили на «Эф-эйч-эм». И мне даже не требовалось смотреть на конкурирующее издание, чтобы понять почему: было достаточно взвесить его – он вырос на тридцать две страницы, в то время как «Ральф» остался прежним. Любой читатель, зайдя в магазин и обнаружив там два похожих журнала, практически в ста процентах случаев выбрал бы тот, который был на пятнадцать процентов толще.

Другой важнейшей проблемой по-прежнему оставалась Новая Зеландия. «Ральф» даже не отсылал туда столько экземпляров, сколько «Эф-эйч-эм» умудрялся продавать (мы поставляли пятнадцать тысяч, а они продавали двадцать, для этого им, вероятно, требовалось доставить туда все тридцать тысяч). Брэд взял меня на работу консультантом и пригласил на встречу с Джеем и его помощником Дэвидом Гарднером. На этом совещании я высказал предположение, что нам нужно либо поменять представителя в Новой Зеландии, либо начать выпуск специального новозеландского издания, а лучше – и то и другое. Меня попросили подумать еще, но я только и делал, что пытался найти выход из сложившейся ситуации. После встречи я отослал им по электронной почте письма, в которых признавался, что та форма, которую они избрали для общения, была мне очень неприятна. Больше Брэд никогда не приглашал меня на встречи, но мне разрешили попробовать сделать новозеландский журнал.

Брэд улетел в Лондон и оставил меня на пять недель исполняющим обязанности издателя «Ральфа», а заодно и «Пикчер» с «Пипл». Последние, как он меня заверил, могли сами о себе позаботиться, и я решил сконцентрироваться на «починке» «Ральфа». Но ни один из журналов не мог позаботиться о себе, так как в прессе началось обсуждение «единственной складки», и, улетая в Лондон, Брэд оставил меня разбираться с этой проблемой. Я даже не знал, что такая проблема существовала. Ее в действительности не было; как правило, для дизайнера не составляло труда найти изображение, на котором малые половые губы не были бы видны. Я не собирался появляться на телеэкране, потому что не хотел изображать негодование по этому поводу, а вместо себя отправил Карли. У нее хотя бы были половые губы.

Самым простым способом реанимировать журнал было поместить на обложку Анну Курникову. «Аннадзор» до сих пор оставался одним из самых популярных разделов журнала. Сотни австралийских мужчин гадали, как Анна выглядит в нижнем белье, а некоторые задумывались и о большем. Мы не могли даже рассчитывать на фотосессию с участием Анны, агенты которой, как нам казалось, должны были ненавидеть «Ральф», особенно после того как мы затеяли кампанию, чтобы отговорить ее выходить замуж за Сергея Федорова. Новое приложение «Сто одна самая сексуальная женщина мира» (на одну больше, чем у «Эф-эйч-эм») стало годовым бестселлером, поэтому я решил, что настала пора выпустить «Книгу Анны» – подборку фотографий сто одной самой сексуальной женщины мира, каждая из которых была Анной Курниковой.

Мы собрали все ее фотографии: каждый снимок из всех спортивных агентств, каждый рекламный кадр с каждым из товаров, который она рекламировала. Мы разбили их на категории и целую страницу посвятили фотографиям, где у нее была задрана юбка. Это был момент моего наивысшего взлета и моего страшнейшего падения – я служил самым низменным инстинктам самой грязной части нашей аудитории. Я понял, как много взял от Брэда.

Ни одна из фотографий не подходила по качеству для обложки. Мы купили у папарацци снимок ее лица, чем нарушили все правила издания мужских журналов (там не было плоти, спрятанной под платьем), и ретушировали его, сделав отдаленно напоминающим студийный портрет. Мы сгладили кожу, придали ей сияющий, золотистый оттенок, отбелили зубы и белки глаз, добавили цвета губам и убрали мешки из-под глаз. Мы расширили снимок книзу, чтобы получить эффект глубокого выреза, и переместили зрачки в направлении камеры (к сожалению, это удалось только с одним глазом). После того как мы усилили голубоватое свечение за спиной Анны, она больше не выглядела как человеческое существо – она превратилась в безупречную (если не считать глаз) Цифровую Анну. Наша «усовершенствованная» Курникова позднее была использована для плаката Международной социалистической партии (австралийского отделения СРП), на котором рекламировалась конференция на тему манипулирования женским телом в угоду средствам массовой информации.

С благословения Брэда я поручил отделу маркетинга скупить все доступные рекламные щиты. Впервые у нас были одновременно большая и эффективная рекламная кампания, большой продукт (журнал плюс бесплатное приложение) и большое имя на обложке. Августовский номер 2000 года по продажам как минимум в два раза превзошел все предыдущие выпуски. Вскоре стало ясно, что мы напечатали недостаточно экземпляров журнала, и мне удалось убедить нашего нового руководителя производственного отдела Марка Хакинса допечатать еще двадцать тысяч. В общей сложности мы продали сто двадцать две тысячи семьсот девяносто девять экземпляров – максимум для всех мужских журналов на тот момент.

Мне казалось, что я гений. Мне казалось, что я бог. Мне казалось, что не было задачи, с которой я не смог бы справиться. А затем, спустя пару недель после начала продаж, Аманда сказала, что с улиц убирают рекламные плакаты. Это делал по поручению Ника один из руководителей, который раньше поддерживал мнение, что уличные плакаты не работают. Нашу рекламу снимали, а на ее место клеили плакаты нового журнала «Вуманс дэй».

Я был вне себя. Я сомневался, что смогу спокойно разговаривать с тем, кто это все устроил, и поэтому отправил электронное письмо. Для начала мне сообщили, что рекламные места оказались забронированы еще четыре месяца назад, но по какой-то страшной ошибке этот факт не был отражен в нашем договоре. Мой адресат брал на себя «всю ответственность», то есть не собирался ничего делать. Меня просили подумать, «стоило ли так переживать из-за пары рекламных мест», «действительно ли они были так важны для достижения эффекта критической массы». (И все это – от людей, которые раньше вообще отрицали эффективность наружной рекламы.)

Я сказал, что считаю их поведение оскорбительным. Мне ответили, что испытывают «слабость» к теперешнему «Ральфу». Я сказал, что больше не хочу слышать о «слабостях» начальства. Плакаты «Вуманс дэй» остались, плакаты «Ральфа» сняли.

Этот эпизод изменил мое отношение к работе и к людям. Я всегда испытывал симпатию ко всем окружающим и верил, что в каком-то смысле мы все совершенно одинаковые. Но теперь я не чувствовал

себя таким же, как те, кто снял мои плакаты. Я бы так никогда не поступил. Я не мог жить с таким противоречием, но все еще считал «Ральф» своим детищем и понимал, что должен остаться. Я отбросил все сиюминутные страсти и просто решил сделать лучший мужской журнал в мире. Для истории «Ральфа» это стало небольшим эпизодом, тогда как для меня лично – настоящим землетрясением. Я никогда больше не разговаривал с Ником, и в один прекрасный день он так стремительно куда-то исчез, гонимый своими неопределенными интересами, что мы даже не успели организовать ему прощальный вечер. Тогда же в АПО вернулся Седдон, который постоянно смеялся, и стал редактором «Стрит мэшин».

Меня посадили в один кабинет с Дэном Леннардом и Гленом Смитом. Дэн, Глен и я составляли отдел специальных проектов Брэда. Моим специальным проектом был «Ральф», у Дэна – серия статей для журнала первой категории «Ред хот пипл», а Глену было поручено переделать все спортивные журналы. Вскоре мы стали друзьями и часто вместе ходили в паб.

Я официально стал главным редактором «Ральфа» и отпраздновал свое назначение покупкой нового костюма. Всем казалось, что этот костюм совершенно не шел мне. В пабе я смотрелся как брокер в компании скейтбордистов. Где бы я ни появлялся, люди думали, что я вышибала. Однажды, когда я стоял перед входом в бар гостиницы «Эдинбург-палас отель», ко мне выстроилась очередь, и человек, стоявший первым, робким голосом интересовался, можно ли им всем зайти. Хороший костюм требовал регулярного ухода. Он часто бывал в химчистках, вместе с ним туда регулярно наведывались белые рубашки, большинство из которых осталось у меня еще от второго номера журнала «Австралийское финансовое обозрение».

Однажды утром я пришел в кабинет и захотел повесить рубашки на заднюю поверхность двери, но так и остался стоять в пустом дверном проеме, тыкая руками во все стороны, как несмешной мим (то есть как любой человек, зарабатывающий себе на жизнь пантомимой). Сначала я понял, что меня лишили дверной ручки, затем – что вместе с ней исчезла и дверь. Брэд отдал ее Джеки, женщине из производственного отдела, которая пожаловалась, что люди постоянно путают ее кабинет с коридором, потому что у нее нет двери. Это казалось маловероятным, потому что каждый, кто сделал бы такую ошибку, скорее всего, закончил бы жизнь, шагнув из окна и став таким образом жертвой негласной политики АПО по увеличению числа самоубийств среди служащих. Джеки попросил Брэда организовать ей дверь, а поскольку я никогда не высказывался ни за, ни против дверей вообще, Брэд решил, что я смогу обойтись без них. Потеря двери еще больше усилила ощущение, что все в этой жизни преходяще и однажды утром я могу прийти на работу и не найти своего компьютера, стола или коврового покрытия. Невольно я стал нахваливать свою мебель, чтобы все поняли, как я ею дорожу. Время от времени я ходил повидаться со своей старой дверкой в кабинет Джеки и однажды даже повесил на нее свои рубашки, как в старые добрые времена.

Владения Брэда были островом благоразумия в океане брызжущей слюны психопатов. Мы наняли собственного маркетолога и делали все, чтобы он не общался со своими коллегами и не преследовал таким образом профессиональных интересов. Мы работали с собственным великолепным агентом по распространению. На собраниях внедрялось новое кредо – честность и эффективность, что считалось минимально достаточным для работы – вместе с клубникой и крошечными симпатичными фруктовыми маффинами (такие наверняка любят эльфы).

Для начала мы решили увеличить объем «Ральфа». Как правило, журнал увеличивается в размере, если в нем появляется больше рекламы. Они закономерно толстеют к концу года, потому что рекламодатели начинают к Рождеству более интенсивную рекламную кампанию. Средний «Эф-эйч-эм» в это время был равен по толщине рождественскому «Ральфу». И наш журнал начал расти, как грудь модели в руках компьютерного дизайнера.

Многие в компании считали, что австралийский рынок хуже принимает мужские журналы, чем американский или английский. Такое мнение во многом было связано с желанием этих личностей показать свою осведомленность о проблемах австралийского журнального рынка, но факт оставался фактом – английский «Эф-эйч-эм» был триста страниц толщиной. Если бы «Ральф» смог приблизиться к этой цифре, то мы удвоили бы свои продажи. Однако в корпоративном мире Австралии подобные идиотские инициативы по-прежнему считались прерогативой руководителей-клептократов. Кому могло прийти в голову увеличивать доход путем улучшения качества продукта? Но Брэд дал мне еще шестнадцать страниц. Затем еще тридцать две.

Тем временем кое-кто делал вид, что крайне недоволен «Ральфом». Организация «Самоубийство Австралии» (название звучало как призыв ко всем людям доброй воли свести счеты с жизнью) подала жалобу на наш рекламный снимок, на котором мужчина, одетый в дорогой костюм, прыгал с небоскреба. Идея снимка заключалась в пародии на мультяшный образ финансового магната, кончающего жизнь самоубийством после финансового краха, но «Самоубийство Австралии» увидело здесь попытку популяризации самоубийства среди молодежи. Организация требовала публичного опровержения и чтобы мы написали статью, в которой порицали бы самоубийство. Они грозились позвонить нашим рекламодателям и запретить им покупать у нас рекламное пространство, указав на то, что в противном случае все их потенциальные клиенты покончат с собой. К письму прилагалось послание от южноавстралийского депутата парламента, который поддерживал «Самоубийство Австралии» и называл «Ральф» поверхностным, грубым и, возможно, смертельно опасным журналом.

Я был знаком с самоубийством, как с близким другом. Когда мы были молоды, Мерв умер от передозировки, а Дэйв выбросился из окна многоэтажки. Еще один мой приятель повесился пару лет назад. Не так давно приятель моей сестры отравился выхлопными газами собственной машины. Очень часто я просыпался с единственной мыслью – приставить пистолет к виску, провести ножом по венам или прыгнуть – да, именно прыгнуть – с крыши небоскреба и умереть до падения на землю.

Фотографии в журнале не стимулировали меня к этому. Сама идея обвинения была абсурдной, надменной и просто ненормальной, как родители, которые обвиняют «Блэк саббат» в смерти своих детей. Предположение, что кто-либо может купить журнал, пролистать модные страницы и подумать: «А что, выглядит клево. Пожалуй, попробую-ка и я то же самое», – лишает жизнь всякого смысла и значения.

Я ответил организации и парламентарию в том духе, что они не имеют права обвинять меня в подстрекательстве к самоубийству, и поинтересовался, чьи финансовые интересы они представляют. Еще я попросил Карли написать небольшую статью в раздел новостей и принести извинения всем, кому было неприятно видеть наши фотографии, – кроме «Самоубийства Австралии», чтобы члены этой организации смогли понять, что «Ральф» не собирался идти у них на поводу. Не получив ответа от члена парламента, я написал ему, что крайне раздражен вмешательством в дела журнала, но так никогда и не узнал о его реакции. Вероятно, депутат был слишком занят проклятиями других изданий.

Когда к нам на Каслрид-роуд переехали спортивные журналы, Брэд переселил меня в одно помещение с «Еженедельным обзором регбийной лиги». Я стал исполнять обязанности главного редактора группы и занялся подготовкой пары журналистов из «Профессионального баскетбола сегодня» – больше я ничем не мог им помочь. Я ничего не знал о регбийной лиге, но разбирался в журналах. Я был настолько же полезен, как и любой другой человек, который, скажем, не разбирался в журналах, но может грамотно подбить годовой баланс.

В конце концов мне вернули мою работу, и я занял свой кабинет в «Ральфе». Я обещал Карлу, что не сделаю этого, но не сдержал слова. Карл отправился работать над «Эмердженси» – проектом, который так никогда и не вышел в свет, а я стал одновременно редактором и главным редактором «Ральфа». У нас появился новый старший помощник редактора Элизабет, она приняла на работу нового сотрудника Ивана, подчинив его и как старший помощник редактора, и как госпожа. Иван позволял ей издеваться над собой – он всем позволял издеваться над собой, – стонал от боли и получал от этого удовольствие.

Иван оказался поклонником черного юмора, улыбчивым парнем, с которым всегда было интересно. Он немного разрядил напряженность, которая воцарилась в офисе после ухода Карла. Иван был полон энтузиазма и гордости оттого, что работал в популярном мужском издании, а раньше маялся в рекламном журнале о двойном остеклении. Он относился к числу людей, чье лицо Господь Бог оставил незавершенным, поскольку в своей бесконечной мудрости знал, что родители Ивана легко сумеют закончить работу, нацепив сыну на нос очки.

«Ральф», как и любой журнал, был переполнен ошибками, поэтому я выдумал Работягу Эрика, который нес за них ответственность. Если проскакивала орфографическая ошибка, или сбивалась нумерация страниц, или под фотографией появлялась неправильная подпись, это всегда списывалось на нашего несчастного рабочего парня. Мне была нужна его фотография, и я использовал Ивана, возраст которого не мог быть определен сколь-либо точно. В первом выпуске он появился в своих очках, но потом начал фотографироваться с контактными линзами, отчего стал сильно напоминать полевую мышь и вообще выглядел несолидно. Я попросил художника пририсовать к его портрету очки в стиле оскверненных рисунков из школьных учебников. После этого Иван изображался только в массивных рисованных очках.

Как всегда, я так увлекся, что начал пририсовывать очки моделям, Шаверме и всем, кто попадался мне под руку. Мы разработали новый шрифт «Эрик Неаккуратный» и использовали его для описания похождений героя. «Эф-эйч-эм» считал, что Эрик был смешным, но никто не мог понять, зачем мы тратим место в мужском журнале на каракули какого-то идиота вместо того, чтобы сообщать читателям, что музыка «Ю-эм-ай» испытала на себе сильнейшее влияние «Клэш», «Колд чизл», «Джэм» и «Спорте» или праздновать очередной кинематографический прорыв Фрэнсиса Форда Копполы. Но зато это очень хорошо понимали наши читатели. Понимали пацаны-подростки. Мы будто говорили им: «Посмотрите, мы такие же, как и вы. Мы думаем, что нарисовать член во рту у Исаака Ньютона в учебнике по физике – это прикольно».

И снова я был полностью заворожен журналом, работавшими в нем людьми и той энергией, которая при этом рождалась на свет. Мне больше нравилось на работе, чем дома, где я не мог заниматься ничем, кроме составления несбыточных списков безотлагательных дел и разработки планов убийств моих корпоративных противников. (Интересно, можно ли сделать так, чтобы это выглядело как самоубийство? А может быть, я смогу обманом заставить одного из них убить другого…)

Я находил предлоги, чтобы отправиться в издательство в выходные. Я садился за стол и отвечал на письма, пришедшие по электронной почте. Я редко бывал в одиночестве. Дом работал семь дней в неделю. Аманда упаковывала посылки в отделе моды, а Элизабет часто приходилось приезжать в издательство на своем безумном переделанном велосипеде, чтобы закончить корректуру, которую она не успела посмотреть на неделе из-за того, что слишком много времени тратила на истязание Ивана. Часто я видел своих сотрудников семь дней в неделю, включая и выходные с праздниками. Поэтому, когда в августе все ушли в отпуск, я отправился вместе с ними.

Крис, его подружка Фи, Клэр, Эш и я в компании с парой фотографов, похитительницей дверей Джеки и ее приятелем отправились на Фол-Крик, чтобы провести неделю в снегах.

Мы жили в одном большом номере, вместе готовили пищу, пили, вместе смотрели видеозаписи выступлений скейтбордистов и старались не говорить о «Ральфе».

Я был единственным, кто не умел кататься на лыжах. На спуск я оправился в компании Клэр и Фи, они заставили меня встать на лыжи и скатиться вниз со склона. Упав в восьмой раз за первые двадцать пять минут, я понял, что лыжи – это не мое. Я падал вперед, назад и вбок, при этом приземлялся на кисти рук, предплечья, колени, бедра и плечи, а испробовав все, спросил Фи, что мне сделать, чтобы довести свою технику до совершенства. Она порекомендовала перестать врезаться в объекты живой и неживой природы.

Я сражался с «Тропой вомбата» – простым маршрутом для начинающих, который заканчивался как раз у нашего шале. Компании пятилеток проносились мимо меня, когда я лежал и беспомощно барахтался, как таракан, отведавший дуста. Я сдался, взял лыжи под мышку, уронил, поднял, снова уронил, выругался и побрел домой. Едва не лишив японского туриста зрения, я сел на фуникулер, отправился к началу «Тропы вомбата» и записался в школу лыжников.

Я брал уроки у персонального тренера, ее звали Пич, она была родом из Брисбена. («Это к северу от Сиднея», – любезно просветила она меня.) Я ни разу не видел ее волос (их надежно скрывала шапка) и глаз (их защищали очки), но мне кажется, что Пич была блондинкой с голубыми глазами и ей было чуть больше двадцати лет. Сначала ее несколько удивило то, что можно дожить до тридцати семи лет и сохранить при этом двигательные навыки новорожденного осленка, но потом она быстро объяснила мне, что к чему.

Первый урок обернулся настоящей трагедией. Основное различие между ездой вниз по склону и бесконтрольным скольжением в том же направлении заключается в умении тормозить. Вы ставите лыжи в положение буквы «V», вершина которой обращена в сторону движения. Если вы не можете сделать этого, то никогда не затормозите. Я обнаружил, что совершенно не способен поставить ноги под правильным углом, а когда наконец-то мне удалось сделать из лыж букву «V», она оказалась настолько широкой, что я не мог свести ноги обратно. Пич достала из кармана резиновую ленту с зажимами на концах. Когда она сказала, что это упражнение называется «острый клинышек», я понял, что его вряд ли часто используют при обучении взрослых людей. Пич соединила концы моих лыж резиновой лентой, но я по-прежнему не мог сделать букву «V». Инструкторша пыталась удерживать мои лыжи руками, но и это не помогало. Мои успехи грозили стать пятном на репутации всей лыжной школы. Я бросил все и пил в баре пиво до двух ночи, а наутро проснулся с таким ощущением, как будто из меня сделали анатомический препарат. Каждое сухожилие пульсировало индивидуально, каждый сустав болел по-особенному.

На следующий день состоялось мое второе занятие с Пич. Она была поражена – я делал успехи.

– Вам следует чаще напиваться, – порекомендовала она.

Я ответил, что чаще некуда. Существует десять правил Горнолыжного Кодекса Чести. Правило девять гласит: «Не катайся на лыжах… вообще ничего не делай в горах, если находишься под воздействием алкоголя или наркотиков». Ко мне этот закон отношения не имел.

Пич похвасталась мне тем, как весело провела вечер в своем шале, рассказывая свекрови, что использовала «острый клинышек» на взрослом и что это не помогло. После этого она перешла к объяснению на языке дошкольников техники поворота: скрести по снегу, как будто я размазываю арахисовое масло по тосту – чего я никогда в жизни не делал, – и ставить ногу на землю, как будто давишь паука. Стало очевидно, что я для нее – ребенок, едва начавший ходить. Когда выяснилось, что мне легче поворачивать налево, чем направо, она сказала, что у меня «одна нога – кретинка». К концу второго дня занятий я проехал всю «Тропу вомбата» за двадцать минут и упал только один раз – когда наехал на участок земли, не покрытый снегом.

Все горнолыжные маршруты называются в честь людей, с которыми на них происходили ужасные несчастные случаи. Если съезд называется «Привал Гарри», то это вовсе не означает, что некий Гарри останавливался где-то неподалеку перекурить, – как правило, выясняется, что Гарри погиб на этом склоне, и чаше всего – когда еще ходил в горнолыжную школу. Участок земли стал называться «Поворот Дэпина» и занял достойное место в ряду местных достопримечательностей «Глупость Дэпина» – «Падение Дэпина» – «Прыжок Дэпина».

На Фол-Крик каждый этап подготовки юных лыжников назывался в честь какого-нибудь эндемичного животного, из которых ни одно ни разу не было замечено в районе заснеженных гор. Совершенные новички называются «коалами» (думаю, коала немедленно умрет, если снять ее с эвкалипта и пустить катиться вниз по склону). Далее идет «утконос» (он может жить только на берегу реки). Я был поражен, когда к концу дня достиг уровня «опоссума», потому что он действительно может выживать в горной местности.

Пич учила меня кататься, как будто кормила маленького ребенка – разделяя все навыки на небольшие, легко усваиваемые кусочки и медленно поднося их мне на ложечке. Я понял, что она все еще держала меня за дошкольника, когда выполнял поворот, а она закричала:

– Следите за ножками!

У меня волосатые, мускулистые ноги с татуировками. Никто уже очень давно не называет их ножками.

Обучение было захватывающим и утомительным – в частности потому, что ни один из нас не надеялся на особенный успех. Спустя три дня я попытался порадовать Пич и сказал, что не сбил никого во время спуска. Она попыталась опустить меня на землю:

– Вам просто повезло.

Но на самом деле я уже освоил лыжи настолько, что мог поворачивать их в любом направлении. В тот день я проснулся «опоссумом» и лег спать «голубым опоссумом». «Голубой опоссум» обладает всеми навыками обычного «опоссума», но может продемонстрировать их на Голубом (среднем по сложности) склоне.

Уже будучи «голубым опоссумом», я понял, что слишком сильно затягивал ботинки, и ослабил их застежки. После этого все стало гораздо проще, я обнаружил, что могу преодолевать сложности Голубого склона с уверенностью и фацией умеренно напуганного сумчатого.

Мы приступили к параллельным поворотам – следующей стадии моего курса обучения. Пич, которая не могла открыть рот, не сказав при этом правды, заявила:

– Не могу поверить, что мы с вами обсуждаем эти технические детали… Я думала, мы все время проговорим о пицце или еще о чем-нибудь.

Я тоже не мог в это поверить. Я глядел на Пич с восторгом ребенка, она как будто возвышалась надо мной, оставаясь при этом где-то на двадцать сантиметров ниже.

К последнему дню занятий я достиг уровня «какаду», дальнейшее мое стремление к вершинам вомбатского мастерства было остановлено неблагоприятными погодными условиями, из-за которых остановили подъемники.

В горах я узнал несколько новых вещей о своих сотрудниках. Оказалось, что Эш может кинуть снежок на тридцать метров с меткостью современной ракетной установки, а Крис умеет готовить фахитас (если ему поможет Фи). Но главным своим достижением я считал вновь открывшийся во мне талант к переключению передач в машине. Эш настоял, чтобы мы с ним поехали прокатиться. Сначала я подумал, что он делал это ради развлечения, так же как некоторые учат свою собаку лаять национальный гимн.

Около двух часов мы кружили вокруг автомобильной стоянки Фол-Крик, затем отправились в гору и обратно. По сравнению с катанием на лыжах езда на машине показалась мне удивительно легким занятием, и я чувствовал себя довольно неплохо, пока по дороге к стоянке не выехал на полосу встречного движения.

Это стимулировало мое желание научиться водить как следует, и, вернувшись домой, я снова стал ходить на уроки автовождения, на сей раз на машине с автоматической коробкой. Я совершил типичную ошибку – обзвонил все окрестные автошколы и нашел самого дешевого преподавателя. С тем же успехом я мог снова отправиться на Фиджи.

Моим новым инструктором оказался азиатский парень. Мне было довольно сложно понять его английский (притом, что чаще всего он кричал «Тормоз!» или «Не-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-ет!!!»), кроме того, он постоянно был на взводе, так как пытался бросить курить.

Наш первый урок состоялся вечером. После получаса езды по встречной полосе инструктор достал сигарету и закурил.

– Это моя первая сегодня, – сказал он.

Наш следующий урок был утром, он сразу же зажег сигарету и опять сообщил, что это первая за день.

Каждый раз, когда он видел меня, его рука инстинктивно тянулась к пачке. Я накатывал положенные пятнадцать часов на старенькой машине Клэр. Она была искренне поражена, когда узнала, что я понятия не имею о значении прерывистой белой линии («возможно, они хотели сэкономить на краске») или о том, почему иногда посередине улицы появлялась линия в виде зигзага («наверное, кто-то напился»). Она истошно вопила, когда я пытался обогнать поворачивающий автобус, неправильно перестроившись из ряда в ряд, и все это с единственной целью – снова выехать на полосу встречного движения. Такую же реакцию продемонстрировал мой инструктор, когда, меняя ряды, вместо того чтобы добавить газу, я давил на тормоз.

Он зажег сигарету:

– Это моя первая сегодня.

Мне было интересно, на сколько у него еще хватит терпения.

Однажды ночью нас разбудила пожарная сирена. На улице было полно соседей, и все они куда-то напряженно всматривались. Клэр спросила, не кажется ли мне, что нам тоже было бы лучше выйти на улицу. Но мне никогда не казалось, что следует выходить на улицу в четыре часа утра. Возможно, я был не прав, потому что рядом горело здание.

По дороге на работу я обратил внимание, что сгорела подземная парковка. Кто-то поджег «форд» Клэр. От него почти ничего не осталось, кроме скелета и противоугонного устройства, которое иронично висело на бесполезном рулевом колесе.

Я хотел надеяться, что это просто чьи-нибудь детские шалости, а не намерение допустить меня на дорогу. Элизабет рассказала, что в Стенморе появился маньяк, уничтожающий «форды». Вероятно, мы стали его жертвой. Как бы то ни было, не оставалось никаких сомнений, что Провидению не было угодно, чтобы я научился водить.

Каникулы на горнолыжном курорте стали единственным спортмассовым мероприятием нашего коллектива, но его периодически охватывала страсть к менее изощренным способам поддержания себя в спортивной форме. Одну неделю все девочки прозанимались йогой, следующую неделю мужская часть издательства (кроме Джеймса) поднимала тяжести. Сквош пережил несколько взлетов и падений, рьяным его поклонником был Брэд, который и там проявил себя как отменный стратег.

Каждый год Брэд занимался немного с местной футбольной командой. Естественно, она регулярно выигрывала соревнования. Мода на бокс приходила и уходила. Некоторые посещали боксерский зал, который открылся прямо в нашем здании. Карли пыталась вместе со мной поднимать тяжести, но, так же как и я, она не смогла увлечься этим занятием. Однажды Дом и Дез играли в четвертом дивизионе австралийской регбийной лиги.

Люди часто приходили на работу с желанием отправиться на пробежку в обеденное время, но чаше всего убегали не дальше паба. Однажды Эш взял с собой на пробежку Карли и Элизабет. Вернувшись, он признался, что девушки бежали так медленно, что ему приходилось постоянно смотреть на свои ноги, чтобы убедиться, что они движутся.

Спортивный зал то становился популярным, то предавался забвению. Один год все прозанимались в «Гайд-Парке», на следующий дружно перешли в «Спортивный зал Католического клуба» (кажется, я был единственным евреем среди его членов). Я чувствовал, что даже спортивные тренажеры наслаждаются своей популярностью.

Все сидели на каких-то странных диетах. Эш не ел ничего, кроме суши и тунца. Дез жил только на китайской лапше быстрого приготовления, потому что она была дешевая. Диета Криса состояла из равных частей пива и кислорода. У Элизабет появилось необычное аллергическое заболевание: ее губы раздувались, как будто в них ввели изрядную дозу ботекса, а веки превращались в шарики для пинг-понга, если она съедала что-нибудь кроме курицы и картошки. Особенно ярко ее ужасающаяся трансформация происходила под влиянием шоколада, и я иногда оставлял шоколадные плитки на ее столе, надеясь посмотреть, как ее голова в конце концов взорвется.

Я начал тренироваться в боксерском зале и понял, что забыл все, чему меня учили, кроме врожденного навыка потеть. Единственным доступным для меня упражнением оставались прогулки к бару гостиницы «Виндзор». Мой живот не мог не отреагировать на это и стал раздуваться, как лицо Элизабет. Я поправился на десять килограммов, избыточная масса моего тела состояла исключительно из пузырьков, которые возникают в результате уникальной химической реакции, когда карри соединяется с пивом.

Я решил худеть вместе со знаменитостями – избавиться от лишнего жира, как Калиста Флокхарт, или голодать, пока не приближусь к формам Джери Халиуэлл. Из «Вуманс дэй» я узнал, что главной идеей диет всех знаменитостей было ограничение потребляемых сложных углеводов. Их много в рисе, хлебе, картошке и макаронах – словом, во всем, от чего ты можешь почувствовать себя сытым. Если не считать пива.

По совету Эша я стал придерживаться правила: никаких сложных углеводов после трех часов дня. В течение шести недель каждый вечер я ел жареное мясо и овощи и постоянно ходил голодным. Я пытался заполнить пустоту своего тела минеральной водой, но от этого лучше не становилось, тогда я переключился на пиво. Для того чтобы превратить куриные грудки с салатом в человеческую пищу, мне требовалась пара бутылочек пива, восемь бутылок превращали ужин в пиршество.

На протяжении всей диеты я почти постоянно пил, но через день ходил в «Католический спортивный зал» и каждое утро делал по несколько сотен приседаний, в результате чего через полтора месяца похудел на четыре килограмма. Я стал читать книги о здоровом питании и изводил всех знакомых разговорами о том, как неправильно они питаются. Я понял, что мне была нужна совсем не диета, а, скорее, определенный режим. Я любил формальные правила, которые нужно выполнять, чтобы добиться какой-либо формальной цели. Это было что-то вроде профессиональной спортивной подготовки.

Особенно меня потрясла Лиза, похудевшая за два месяца на десять килограммов, чтобы влезть в свое свадебное платье. Она использовала диету Аткинса (так же как и Дженнифер Анистон), вообще исключавшую из рациона сложные углеводы. Первые две недели вам разрешалось есть столько мяса, птицы, рыбы, масла и сыра, сколько в вас помещалось, плюс две кружки салата, стручкового перца и оливок. И все. Целью такого подхода было создание искусственного кетоза – как при голодании. Тело «думает», что ему не хватает энергетических веществ, и начинает сжигать собственные жировые запасы. По сути, человек, придерживающийся такой диеты, съедает сам себя. С сыром. На вводной стадии запрещен алкоголь и кофеин (и, возможно, танцы, песни и совместное загорание на солнце).

Первоначальная реакция была просто удивительной: я стал сходить с ума. Мои сотрудники назвали это «куриным бешенством» – состояние постоянного, необоснованного, жесткого разочарования, вызванного тем, что в течение всего дня ты не ешь ничего, кроме курицы. Я не мог ни на чем сконцентрироваться. Мне казалось, что все вокруг подделывают финансовые отчеты и планируют против меня заговор. Я испытал паранойю и беспокойство, которые переносит человек, желающий бросить курить. Я заказал билет на самолет, рассчитав, что уйду из дома еще до того, как приду туда, а потом взбесился, когда агент не смог доставить мне его вовремя. Элизабет подчас приходилось физически сдерживать меня, чтобы я не причинил увечий производственному редактору. Может быть, это происходило из-за алкогольной абстиненции, может быть, сложные углеводы помогали телу вырабатывать серотонин, может быть, куриное мясо всасывало в себя все гормоны. В конце концов все прошло, и на вторую неделю диеты по Аткинсу я почувствовал себя свежим и здоровым. Чтобы убедиться, что вы достигли желаемого кетоза, можно использовать специальные домашние тест-полоски на кетоновые тела, которые обычно применяются диабетиками. Ты просто писаешь на полоску и надеешься, что она станет фиолетовой.

– Какой псих пойдет на это? – смеясь, спросила у Лизы ее подруга.

Я. Я делал это каждое утро, и мне нравилось. Лучше строгого режима может быть только строгий режим с дополнительным техническим оснащением.

К третьему дню я перешел в состояние умеренного кетоза и постепенно поедал сам себя. Потом я похудел еще на четыре килограмма – это был сложный рубеж, но я преодолел его. В общей сложности за восемь недель я похудел на восемь килограммов и потерял пять сантиметров в талии.

Пока я сидел на своей диете, внештатный автор по имени Рич Пелли вызвался в течение трех месяцев не есть ничего, кроме пищи из «Макдоналдса». (Думаю, что при этом он существенно ограничил себя в потреблении полезных веществ.) Его кожа пожелтела, а глаза стали красными – прямо как логотип «Макдоналдса», – но он похудел на три с половиной килограмма.

Последней диету Аткинса попробовала Карли, которая во время своего двухмесячного отпуска поправлялась на полкилограмма каждую неделю. Она продержалась полтора дня. Обычно в нашем офисе люди на такой срок отказывались от алкоголя – также популярное веяние среди сотрудников. Очень часто можно было слышать приблизительно такой диалог:

– Как насчет дернуть пивка сегодня вечером?

– Нет, старик, я завязал. Минимум на месяц…

Месяц редко продолжался больше четырех дней. Иногда мне казалось, что мы стали измерять время собачьими мерками. Чудище планировал бросить пить на пятьдесят дней, но продержался только пять и проспорил Крису пять долларов. Я бросил пить на весь январь, но в результате мне пришлось использовать полномочия редактора и главного редактора в одном лице и объявить, что февраль в этом году наступает восьмого января.

Не было никаких сомнений, что этот мой поступок стал самым огульным, своенравным и сюрреалистическим превышением служебных полномочий в истории АПО. После установки внутренней локальной сети на нас посыпались новые распоряжения руководства – ни одно из них не сделало труд моих подчиненных легче и не способствовало улучшению журнала. Все приказы исходили от начальников, пытавшихся внедрять идиотские принципы работы, которые могли быть легко применены к их никчемным отделам, но в нормальной рабочей обстановке казались иррациональными, неподходящими или тупыми.

Отдел кадров гнул свою линию: они запретили в течение года после увольнения принимать на временную работу людей, ушедших из АПО. Это было сделано, чтобы помешать получению огромного выходного пособия с последующим возвращением в качестве внештатного советника – что логично в мире специалистов по кадрам, но звучит как нонсенс в мире журналистики. Они применили совершенно неуместную модель кадровой политики к процессу, в котором ничего не понимали. Нововведение больно ударило по дизайнерам и помощникам редактора, которые увольнялись из журнала в надежде стать рок-звездами или заправскими алкашами. Они лучше всего подходили для временной замены своих бывших коллег, которые уходили в отпуск, поскольку имели представление о функционировании издательства, особенностях работы нашего коллектива и АПО. Они всегда возвращались в поисках временной работенки после того, как «И-эм-ай» присылала им обратно отправленные демозаписи или паб прекращал наливать в кредит. Отдел кадров полагал, что лучше всего было бы брать на работу неподготовленных сотрудников, которые и слыхом не слыхивали, как работает наш журнал или любой другой журнал АПО.

Решение о временном сокращении штатов было принято в результате детального, усердного и бессмысленного обсуждения. Как у большинства других постановлений, продолжительность его жизни составила не больше двух недель, после чего от принятого решения отказались как от неактуального. Позднее я сам дважды становился внештатным консультантом – вопреки этим принципам.

Большинство обычаев, возникавших в нашем офисе, были защитной реакцией на разгул «корпоративной этики», поэтому я тоже решил определить провинности и упорядочить наказания за них. Я объявил, что «долбежка по клавишам» стала правонарушением, заключающимся в использовании клавиатуры вместо мыши, из-за чего клавиатура слишком быстро изнашивается. Затем я стал решительно бороться с «насилием над мышью», которую по закону следовало оставлять исключительно по центру коврика. И наконец, я обвинил Джеймса в том, что он мочится стоя.

Брэд всегда строго придерживался каждого нового распоряжения. Он был талантливым юристом и никому не позволял перехитрить себя в вопросах процедур и резолюций. Обычно он советовал мне исполнять распоряжение, а через какое-то время мне звонили из финансового отдела и сообщали, что мы можем жить по-старому.

Было издано постановление, которое запрещало помощникам редактора зарабатывать дополнительные деньги, работая над журналом по выходным. Оно, как и все прочие, продержалось свой медовый месяц, после чего все решили, что хватит долбаной романтики, и забыли про него. Я отправил Ивана и его alter ego Работягу Эрика на соревнования по выживанию в пустыне, велев непременно питаться только личинками или муравьями, а в перерывах между поисками корма записывать свои ощущения. Когда я попытался оплатить его труд, Брэд отказался подписывать документы.

Я заплатил Ивану из своего собственного кармана, потому что у компании не было денег. При этом я испытал забавное ощущение, надеюсь, что больше со мной такого не повторится. Я полагал, что стану героем Ивана и остаток своей жизни он проведет, восхваляя меня и мою невероятную щедрость. Я уже представлял, как буду смущенно отнекиваться перед толпой очарованных и пораженных слушателей: «Иван, только не эту старую историю…»

Но он ни разу не вспомнил о том случае.

Глава 13,

в которой у Эрика не получается потерять девственность с Ивонной, а я теряю терпение из-за Новой Зеландии

Существует Десять Непреложных Правил Издания Журналов, правило номер девять гласит: «Авторы, которые соглашаются на существование своего alter ego, в результате становятся им». Иван быстро стал Эриком, так считали все и даже он сам. Несмотря на то что он был сообразительным, серьезным, талантливым работником, я начал думать, что он безнадежно некомпетентен. Брэд всегда называл его только «Работяга Эрик», и мне было все труднее и труднее думать о нем как о Иване. Иногда меня раздражало, что он не носит нарисованных очков в реальной жизни.

Читателям очень нравился Эрик. Они любили хихикать, подтрунивать и дразнить его и сами предлагали, в чем еще можно его обвинить (например, в их собственных проблемах с работой). В глубине своих ребяческих душ наши читатели были бы рады затащить его в школьный туалет и показать, где раки зимуют.

Но настоящей их любовью была Ивонна Фирмин. Они мечтали о том, как возьмут ее за руку, пойдут вместе на стоянку велосипедов и смогут запустить пальцы под ее блузку. Ивонна была последней из небольшого списка женщин, которые писали в «Ральфе» о сексе. Первой была образованная феминистка Катерина Ламби, которая написала несколько остроумных, забавных статеек, нацеленных на то, чтобы дать мужчинам понять, что женщины могут думать о драках, оральном сексе и исследовании мужского тела. Катерина находилась в необычном положении в том смысле, что была серьезным писателем и думающим человеком, но читателей интересовало, когда она сама в последний раз делала минет и проглатывала ли при этом. Катерина была готова идти на этот риск, но я почти уверен, что, когда ей предложили место в «Бюллетене», она была просто счастлива. После Катерины за колонку взялась моя хорошая знакомая Маделина. Я попросил ее сделать статьи дневником ее собственной половой жизни. К сожалению, у Маделины не было собственной половой жизни, поэтому ее статьи очень быстро превратились в грустное, заигрывающее нытье, а каждый половой акт прерывался еще до начала. Пока я был в отъезде, Карл отыскал женщину, которая писала под псевдонимом Ивонна. Получилось так, что Ивонна очень быстро стала девушкой мечты всех наших читателей. Она любила машины, водила старенький «крайслер-валиант», и у нее на теле была татуировка с его логотипом. Ивонна ездила на соревнования каскадеров-мотоциклистов, любила рок-музыку и имела большую коллекцию дисков, чем у кого-либо из нас (разумеется, кроме Карла). Она предпочитала рабочих мужиков мальчикам из колледжей и немного поработала в порноиндустрии (в «Пентхаусе» под чутким руководством Фила Абрахама).

Настоящая Ивонна хорошо разбиралась в литературе – от Альберто Мангеля через Карсона Маккаллерса и до Малькольма Лоури (Ивонна Фирмин – имя героини романа Лоури «У подножия вулкана»). Эта часть ее натуры не передалась Ивонне-персонажу, которая была слишком занята своей половой жизнью, чтобы читать что-либо, кроме инструкции на обороте презерватива (которую она и так знала наизусть). Самые первые заметки Ивонны породили противоречивые ожидания. Карл хотел, чтобы они были смешными, Брэд – информативными. Я был совершенно уверен, что в эпоху Бриджит Джонс они должны быть оформлены в виде дневника. Ивонне предстояло стать настоящей «плохой девчонкой» – бисексуальной блондинкой с множественными беспорядочными половыми связями, хорошей фигурой и бритым лобком, которая в свои двадцать три года и не думала о замужестве.

Если у Ивонны появлялся постоянный парень, то она писала о своей жизни, если у нее никого не было – как случалось чаще всего, – то она писала о том, что когда-то делала сама или о чем слышала раньше. Ее стиль был смесью журналистики, читательских писем и разговора с лучшей подружкой. Узнав ее поближе, читатели стали обращаться к ней с вопросами о сексе и человеческих отношениях. Все послания можно было разбить на три главные категории: 1) Достаточно ли большого размера мой член? 2) Не слишком ли быстро я кончаю? 3) Что нужно сделать, чтобы женщина кончила? Кроме того, всех интересовали вопросы, как сделать подружку любовницей и что делать после того, как это произошло?

Будучи сильной, независимой женщиной, Ивонна могла разговаривать на грязные темы, чем возбуждала в читателях звериные инстинкты, но после того, как персонаж стал более реальным, с болевыми точками и сожалениями, читатели были рады утешить ее у себя на груди. Они писали длинные эмоциональные письма о том, что сами только что развелись, но уже нашли себе нового человека и теперь переживали, не скажется ли такая драма на их детях. Они любили ее и доверяли ей. Сперва Ивонна отвечала им искренне и сердечно, но потом это стало невозможно. После того как мы опубликовали электронный почтовый адрес Ивонны, она стала получать по три сотни писем за ночь, из-за чего компьютер вышел из строя. Когда она была вынуждена отвечать на несколько писем сразу, то в ответ получала тонны «Да пошла ты, я знал, что тебя на самом деле нет». С самого начала я хотел, чтобы Ивонна стала штатным сотрудником. В списке тех, кто работал над выпуском, она значилась как «сексуальный редактор» (должность Эрика называлась «девственник»). Она писала статьи о технике секса и в конце рекомендовала свои собственные «Сто лучших сексуальных позиций». На какой-то момент всем показалось, что она поможет Эрику стать мужчиной (мы знали, что Эрику этого очень хотелось).

Во второй половине 2000 года «Ральф» начал очень быстро меняться. Мы стали снимать больше обычных австралиек и предпринимали неумелые попытки разговорить их. По всему журналу я распихивал их фотографии, чтобы читатели не забывали, как выглядят реальные женщины. Я вставлял девушек между интервью и обзорами кинофильмов, рассказами о пингвинах и полезными советами. Я хотел, чтобы журнал соответствовал образу мысли молодого австралийца-гетеросексуала. «Как там новая киношка? Ничего, прикольные сиськи. Как покатался на серфинге? Ничего, прикольные сиськи. Как тебе эта новая реклама? Ничего, прикольная задница». Это было неправильно, забавно и невероятно сексуально озабоченно.

Я всегда старался найти способ быть полезным, помочь нашим читателям получить то, чего им недоставало. Я запустил серию статей, в которых Дэйв Шмидт собирал советы девушек мужчинам о сексе и человеческих отношениях (разумеется, всегда сотнями). Мы стали писать о самых удобных местах Австралии, где можно было познакомиться с девушкой. Так появился «Пляж месяца» – я отправлял фотографа и журналиста на самые популярные пляжи пофотографировать девушек в бикини и поприставать к ним с глупыми вопросами, как это делают все мужчины.

Я создал колонку «Идем в отрыв». Журналиста отправляли в город или пригород с двумя сотнями долларов и заданием посетить как можно больше пабов с половины восьмого и до закрытия. От корреспондентов требовалось предоставить оценку посещенных заведений, рассказать о драках и прочих забавах, а также поведать читателю, где удалось встретить самых симпатичных девушек. Самые удивительные результаты всегда получались в самых жутких городах. Когда Карли отправилась «в отрыв» на военной базе Синглтон в Новом Южном Уэльсе, ей повстречался местный мужик, который стянул с себя штаны, показал ей задницу и спросил, не хочет ли она увидеть подливку. Наверное, именно так в Синглтоне было принято знакомиться с женщинами.

Благодаря этим историям «Ральф» сохранял правдивость. Мы не продавали людям лощеную Англию, как это делал «Эф-эйч-эм», мы предлагали им Австралию. Мы писали о барах, в которых они бывали, фотографировали девушек, которых они могли встретить, и брали интервью у вышибал, которые могли однажды отобрать у них выпивку. Каждый раз, посетив Ньюкасл, Уоллонгонг или Гилонг, мы получали немного больше доверия читателей.

Когда я только приступил к работе в «Ральфе» и нашими основными козырями были необъяснимая тяга к пингвинам и фанатичная преданность Анне Курниковой, один глупый человек обратил мое внимание на то, что у нас слишком много шуток «для посвященных» и это может отпугнуть читателей. Я понял, что нам срочно нужно сделать еще больше шуток «для посвященных», чтобы читателям приходилось размышлять. В обмен они получали возможность смеяться над тем, что было недоступно пониманию человека со стороны.

Вместе с Оуэном Томсоном мы придумали Капитана Дурацкого – последнего честного человека на Земле. Капитан Дурацкий воспринимал все буквально, верил каждому слову, написанному в газете, и реагировал на все, что читал. (До прихода в АПО я немного поработал в разделе недвижимости журнала «Сидней уикли», и один агент по недвижимости тогда разместил у нас объявление под заголовком «Не продержится долго». Я позвонил ему и предложил поменять текст, потому что из него следовало, что дом вскоре рухнет. Подобно персонажу из «Летающего цирка Монти Пайтона» мистеру Заядлому Курильщику, продавец не понял, что я имел в виду. Годы, потраченные на беспрерывное вранье, лишили его способности воспринимать значение слов.)

Когда новорожденный Капитан Дурацкий увидел объявление о том, что «на Золотом Побережье остались только квартиры с видом на море», он позвонил спросить, что же случилось с остальными. «Готов поклясться, – недоумевал он, – всего месяц назад я ездил туда, и там было все в порядке». Затем он удостоил своим вниманием рекламу пансионата «Разбитая голова» в северной части Нового Южного Уэльса и посоветовал рекламодателю лечь на спину и поднять ноги.

При помощи Капитана Дурацкого мы систематизировали наши предыдущие эксперименты с назойливыми телефонными звонками. Оуэн просматривал все частные объявления и предложения работы во всех ежедневных газетах – и особенно внимательно в «Трэйдинг пост» – в поисках опечаток или текста с двойным значением. Каждый месяц у нас появлялась новая тема. Например, однажды Дурацкий захотел вызвать на битву суперзлодея Свирепого Центуриона, который оказался всего лишь пятиметровой резиновой лодкой.

– Стыдись, меня не обманешь, назвавшись лодкой, – пригрозил Капитан Дурацкий незадачливому рекламодателю и вновь потребовал «поединка, который решит судьбу свободного мира».

– Не пойдет, – сказали нам.

– Ты хоть раз думал о том, чтобы направить свою силу на пользу добра, а не зла? – спросил Капитан.

– Приятель… уж больно ты хитрожопый, – сказал Свирепый Центурион.

Закадычный друг Капитана Дурацкого Суперкот был редким гостем на страницах «Ральфа». Он появился на свет после публикации в «Трэйдинг пост» рекламы преобразователя для спортивных машин «Суперкот». Капитан немедленно позвонил по телефону и спросил, может ли он использовать их преобразователь, чтобы преобразовать своего обычного кота в Суперкота. Когда Капитан задал вопрос о рентгеновском зрении, ему ответили, что он ошибся номером.

Суперкот был белой мягкой игрушкой, одетой в модельные трусики от бикини. Он сидел на полке в издательстве и раздражал всех, кто там работал, пока кто-нибудь не запирал его в шкафу. На белый свет его извлекали, только когда требовалось сняться вместе с Капитаном Дурацким, в роли которого выступал Оуэн в костюме супергероя, с парой очков для плаванья и шляпой с пропеллером. Однажды мы вышли из здания для уличной съемки, и к Капитану немедленно бросились подростки, собиравшие деньги в пользу жителей Восточного Тимора. Мы дали им пару долларов и пустили в народ свежий слух о том, что в день своего рождения Капитан Дурацкий спас Восточный Тимор.

Но самое потрясающее приключение Капитан пережил, когда мы открыли «Живые Камни для аквариума». Живые камни – это такая разновидность декоративного коралла, но Дурацкий был совершенно убежден, что в рекламе говорилось об открывшейся возможности перехода из мира неживой природы в мир живых существ. Он был Дон Кихотом рекламного дела. Но кроме этой почетной функции на нем лежала обязанность донимать ни в чем не повинных австралийцев, которые давали свою рекламу о продаже бывших в употреблении вещей.

Оуэн был бы настоящей находкой для любого редактора. Точно так же как Карли могла сказать что угодно, он был способен сделать любую глупость. Он был крупным мужиком атлетического телосложения, с кистедробильным рукопожатием и хорошими знаниями в области геологии.

Работая на «Ральф», он одновременно был ударником в группе «Обливиа», которая записывалась на «Би-эм-джи», выпустила четыре сингла и один альбом, объездила всю Австралию – от Перта до Сиднея, появилась в «Пепси-чарте» в «Ньюс уик», а затем распалась, чего никто и не заметил.

Но свой звездный час на сцене он пережил под личиной Гадкого Элвиса на ежегодном фестивале Элвисов в Парксе. Пока я отсутствовал, Гадкий Элвис оставался в состоянии спячки, но я не забывал о нем ни на минуту. Его возвращение состоялось, когда я объявил конкурс лучших пародий на Элвиса Пресли.

Оуэна было несложно убедить перевоплотиться в одноразового участника такого мероприятия, особенно после того как я разрешил ему прибыть туда на «кадиллаке» с симпатичными девушками в каждой руке. К сожалению, сам я не смог туда поехать – даже несмотря на то что место находилось рядом с издательством и мне совершенно нечего было делать, – но Оуэн потом рассказывал, что Гадкий Элвис получил самый теплый прием. Десятки людей скандировали его прозвище снова и снова: «Гадкий, гадкий, гадкий, гадкий!» – пока он не ушел.

Когда Оуэн предложил написать «В отрыв» про пабы Уоллонгонга, я согласился, но только с условием, что он оденется под Элвиса. Уоллонгонг – чисто мужской город, и Оуэн беспокоился, как бы ему не расквасили его солнечные очки и не оборвали стильные бачки. В лучших традициях исходного (или раннего) Элвиса Пресли он нанял охранника и отправился пить в лучших традициях местного боксера и драчуна Шеннона Тейлора. Костюм Элвиса пользовался особой популярностью среди девушек. «Одеться под Элвиса и пойти в паб» – стало одним из немногих научно обоснованных методов знакомства с девушками, открытых «Ральфом».

Даже у Гадкого Элвиса имелся свой подтекст: можно оставаться бесполезным. Вовсе не обязательно быть целеустремленной личностью с массой положительных качеств. Можно быть худшим представителем своего вида, безнадежным, обманутым неудачником, и люди все равно будут вас любить. В конце концов, глупее всех выглядели другие, самоуверенные Элвисы.

Меня утомляла банальность большинства мужских журналов. В 1999 году Брэд поручил мне написать прогноз на предстоящий футбольный сезон. Мы выполнили его задание, так же как и все остальные журналы и газеты, которые обладали гораздо большим авторитетом, чем «Ральф». Я чувствовал себя униженным, потому что журнал вышел с таким же подзаголовком, что и в «Инсайд спорт». Эта рана не давала мне покоя еще два года.

«Ральф» с Работягой Эриком, Ивонной Фирмин, Капитаном Дурацким, Гадким Элвисом, говорящими пингвинами и эпизодическими появлениями Шавермы стал жизнеописанием несуществовавших знаменитостей: могучие супергерои преследовали пригородных злодеев, а у еды были свои чувства и мысли. Мы сократили число женских сосков, которые всегда разбросаны по всем мужским журналам, как секретные послания. Вместо них мы разбрасывали фотографии Ивана в женской одежде.

Наши продажи достигли рекордного минимума, когда «Эф-эйч-эм» выпустил свое приложение «Сто самых сексуальных женщин в мире». Они были одним из самых мощных брендов планеты и за один месяц получали столько внимания, сколько у нас не было за целый год. В 2001 году мы ответили собственным «Сто пятьдесят самых сексуальных женщин Австралии и Новой Зеландии». Мы предложили вниманию читателей фотографии местных супермоделей, кинозвезд, спортсменок и певиц и попросили мужчин проголосовать. Между Татьяной Григорьевой и Машиной Наслаждения затесалась Сестра Эрика – Иван, одетый в женское белье и с отвратительными косичками. Мы сказали, что она была Работягой из «Клео», и по результатам голосования она переплюнула Элль Макферсон.

Выбор читателей заставил меня понять: 1) молодые мужчины смотрят по телевизору все подряд; 2) они делают это с тайной, но искренней надеждой на то, что с ведущей соскользнет блузка. Мы продали сто двадцать две тысячи девятьсот тридцать один экземпляр «Самых сексуальных австралиек», годом раньше за тот же месяц было продано восемьдесят тысяч девятьсот тридцать три. Когда мы печатали свой собственный список самых сексуальных женщин в мире, мы включили в него двести женщин, а не сто, как «Эф-эйч-эм». Вместо двойного отставания мы получили двойное превосходство. Каждый третий выпуск бил рекорды продаж. Чем более странным становился «Ральф», чем больше он отличался от других журналов, тем охотнее его покупали.

Я поменял наш стиль – журналисты стали писать только о том, в чем участвовали сами – например, о прыжках с самолета или прыжках через обруч. Обычный человек может рассказать свою историю гораздо лучше, чем большинство журналистов. Он использует более богатый и острый, менее формальный язык. Он не рассматривает свою жизнь через призму убогих или удобных для использования клише.

Каждая статья в «Ральфе» писалась от первого лица: журналист пересказывал слова героя и немного редактировал их, но не придумывал отсебятины и не давал анализа. В журнале появлялись заключенные, герои войны, наркоторговцы, рок-звезды и люди, выжившие после стихийных бедствий – и все они разговаривали непосредственно с нашими читателями. Мы приглашали старых солдат в бар, покупали им выпить и слушали их байки.

У меня оставались всего две проблемы: реклама и Новая Зеландия. Отдел рекламы работал, постоянно превышая запланированную прибыль. Но так получалось главным образом потому, что их задачи определялись исходя из прошлогодних показателей. Мы били конкурентов по всем параметрам, а наши рекламные агенты до сих пор продавали всего три четверти того, что удавалось сбыть парням из «Эф-эйч-эм». АПО теряло терпение, когда я сообщал, сколько еще денег хотел бы вложить в «продукт», но даже они не могли отрицать, что наше финансирование было недостаточным из-за низких доходов.

Я постоянно сражался с начальником отдела рекламы Скоттом, но именно его я уважал больше всех прочих своих корпоративных оппонентов. Он, по крайней мере, делал свое дело. Между старшими сотрудниками рекламного отдела шла скрытая борьба, и новый работник сразу же проникался симпатией к Скотту и его подружке. Они входили в элиту рекламной индустрии, их чаще всех приглашали на тренинги, в которых они участвовали в качестве ролевых моделей для всех рекламных служб АПО. Отдел кадров заставил их заполнить личностный вопросник. Предполагалось, что раз они идеально подходят для своей профессии, то и новых сотрудников следует набирать на основании результатов тестирования, максимально близких к их показателям.

Скотт хотел продавать страницы рекламы по самой высокой цене. Его священной коровой был процентный доход. Но, к сожалению, боги были не на нашей стороне. «Ральф» нуждался в модной рекламе, но ее потенциальные покупатели не торопились платить нашу цену.

«Эф-эйч-эм» продавал модную рекламу на разворотах, потому что там понимали то, чего в АПО никак не могли взять в толк: когда рекламные агентства просматривают журнал, они не читают статьи, они смотрят на рекламу. Когда они видят много рекламы модной одежды, то считают это «подходящим окружением» для всех прочих товаров – от элитных часов до мужской парфюмерии.

Английские мужские журналы издают сезонные модные приложения. Они печатаются только ради рекламы, в них всегда много качественных продуктов, они блестят, переливаются, и их покупают только те, кто готов платить за рекламу. Их основная задача – привлечение в ряды читателей основного издания людей, интересующихся модой, а не только порнухой.

В 1999 году я начал работу над «Ральф стайл» – универсальным модным журналом, который должен был выходить два раза в год и, как я надеялся, понравился бы шмоточникам, после чего они стали бы лояльнее относиться к «Ральфу». Моим рекламщикам эта затея не понравилась, и у них имелась на то причина. Было невероятно трудно продавать рекламу одежды в «Ральфе». Никто не хотел тратить время на привлечение низкодоходных, придирчивых клиентов, которым к тому же не нравился наш журнал, когда можно было продавать дорогую рекламу дезодорантов и кремов от запаха ног, которая и приносила основной доход.

Они уперлись, распускали слухи и оттягивали решение как могли. Я пытался ввести должность менеджера по продаже модной рекламы, который занимался бы тем же, чем в «Эф-эйч-эм» занималась женщина, принятая туда на работу еще в 1997 году. После серии бесконечных, опустошающих, разочаровывающих и идиотских совещаний со старшими рекламщикам, которые мешали развитию проекта на основании того, что он еще не существовал, на работу была принята Натали. Она должна была начать выпуск «Ральф стайл» и занималась бы модной рекламой в основном издании. Она проработала пару месяцев, пока рекламный отдел не заключил секретное (от меня) соглашение с Брэдом и ей не приказали продавать любую рекламу, после чего работа Натали стала бессмысленной.

Выход первого номера «Ральф стайл» совпадал с очередным выпуском «Эф-эйч-эм коллекшнз». Это сделало бы задачу моих рекламных агентов еще более сложной, если бы они на самом деле продавали журнал. Но они не утруждали себя этим. «Эф-эйч-эм коллекшнз» ничем не отличался от «Ральф стайл», если не считать того, что первый содержал сорок страниц рекламы, из которых тридцать пять были рекламой модных изделий, тогда как во втором рекламой были заняты восемнадцать страниц, из которых моде были посвящены шесть, а оплачены – только четыре страницы.

Мои рекламщики не собирались продавать рекламу модных товаров для «Ральфа», поэтому мне пришлось уволить их шефа. Сначала я отказывался разговаривать с ним о чем-либо, кроме моды. Раньше мы разговаривали или встречались несколько раз в неделю, но теперь с этим было покончено. Он стал присылать вместо себя своего заместителя Дэйва, но и ему я сказал, что готов беседовать только о моде. Я перестал разговаривать с отделом рекламы по-английски. На любые их вопросы я отвечал только по-испански. Типичный диалог выглядел следующим образом:

– Звонят из «Герперакса», они хотят две страницы тематического материала в следующем номере. Мы можем им это устроить? Им нужен ответ прямо сейчас.

– Discupla. No puedo hablar inglés.

– Ну пожалуйста, это очень важно. Мы можем дать им страницы?

– Tinea no es una гора. Quiero las ropas.en mi revista. Ropas. Entiendes?

– Ради Бога, Марк, я не говорю по-итальянски…

– No es mi problema.

Когда стало понятно, что я скорее уволюсь, чем откажусь от своего, Скотта перевели в бухгалтерию. Таким был мой первый опыт безжалостности. Он окончился убедительной победой и придал мне ложное чувство уверенности в собственных силах. Мне было жалко начальника отдела рекламы, потому что он хорошо делал свое дело, никто не мог с ним сравниться в этом, но для меня на первом месте были интересы журнала, поэтому победил именно «Ральф».

Должность главного рекламщика перешла к образованному, кипящему энергией Дэйву. Не спросив моего согласия, он нанял величавую Николя на должность своего заместителя по моде. После этого стало понятно, что я совершенно не разбираюсь в людях. Николя была настоящим гением модной рекламы. Ее длинные ноги, большие глаза, неуемная энергия и модные вещи, которые она носила сама, немедленно подняли наши доходы от рекламы тряпья. Через полтора года четверть доходов от рекламы «Ральфа» поступала от клиентов, продававших одежду и мужскую парфюмерию, что было сравнимо с показателями ведущих мужских журналов западных стран.

Аманда, которая в одночасье из ассистентки превратилась в заведующую отделом моды, просто потому что других кандидатур у нас не было, также проявила себя с самой лучшей стороны. Она сразу же поняла, что мне было нужно: модели-мужчины, которые не складывали губки бантиком, как будто они готовы сделать минет, и модели-женщины, которые складывали губки бантиком, как будто были готовы сделать минет. Аманда сделала снимки более яркими, реалистичными, но не обыкновенными. Но что еще важнее, она не ограничила свой выбор кожей и джинсами, как я в свое время. «Ральф» сделал очень много для продвижения одежды для скейтбордистов на широкий рынок. Небольшие подпольные фирмы не могли понять, почему нас интересовала их одежда – ведь у них совершенно не было денег на рекламу или желания добиваться широкого распространения своего товара. Когда читатели видели одежду, она им нравилась, они доверяли «Ральфу», поэтому шли и покупали ее. Со временем производители одежды для скейтборда смогли существенно расширить свой бизнес и начали платить «Ральфу» за свою рекламу.

Нам пришлось отказаться от идеи фотографировать обычных людей для рекламы одежды, потому что она на них плохо сидела. Я хотел фотографировать коротышек, толстяков, качков и вешалки для пальто, но образцы моделей следующего сезона всегда были доступны только в очень небольшом диапазоне размеров: мужские брюки с талией восемьдесят шесть сантиметров и ботинки восьмого размера. Странно, но у большинства моделей ноги не восьмого размера, и иногда нам приходилось обрезать фотографии мужчин в костюмах, чтобы не было видно, что они стоят босиком. Каждому парламентарию, который возьмется обвинять журналы в пропаганде образов исключительно стройных женщин, можно предложить поискать двенадцатый размер новой модели юбки на следующий сезон.

Раньше была такая организация – Австралийское общество редакторов журналов, куда входили редакторы общедоступных журналов и приложений к газетам. Общество присуждало премии за лучшую работу, большинство из которых доставались газетным приложениям вроде «Гуд уикенд».

Редакторы журналов посчитали, что они находятся в невыгодном положении, самоустранились от работы общества и основали свою собственную Ассоциацию издателей журналов, которая выдавала титулы за коммерческую успешность и – да поможет нам Бог – грамотный маркетинг. Я не собирался участвовать в этих соревнованиях – какой смысл становиться лучшим среди худших журналов? – но их поддерживала наша компания. Мы выдвинулись на целый ряд номинаций, и Брэд прислал мне письмо с просьбой отправить ему список пятерых сотрудников, которых я хотел бы пригласить на церемонию награждения.

И снова я заявил, что никуда не пойду, если со мной не пойдут все. Он сказал, что все журналы АПО были ограничены в той же степени, на что я ответил, что он может сам выбрать пятерых моих подчиненных, но я не стану одним из них. Они так и не смогли понять, что члены коллектива не просто «готовят продукт к выпуску», они уверены, что они и есть этот самый продукт. Они пишут слова, подбирают снимки, формируют страницы, выкладывают на них свои имена и души. Именно так полагали все: от координатора до главного редактора. Оставить хоть одного за бортом было бы равносильно словам корпоративного служащего: «Мы не можем в достаточной степени оценить ваши усилия» или словам нормального человека: «Ты просто бесполезный кусок дерьма».

Праздничный ужин обошелся компании в сто восемьдесят долларов с человека. Брэд пошел к Джею, сказал ему, что мы еще не отпраздновали резкий взлет объемов продаж, и получил его разрешение на присутствие всех сотрудников «Ральфа» на торжественной церемонии. Но Брэд не хотел платить за Эша, который был оформлен как внештатный сотрудник. Я пустил шапку по кругу, и мы скинулись по десять баксов на билет для него.

Одна церемония награждения сплотила «Ральф» посильней, чем целый сезон альпинистских приключений и езды с препятствиями. Мы были чем-то вроде армии, такой неряшливой, недисциплинированной армии, которая не очень хорошо вела себя в бою (например, как армия Голландии). Мы ничего не выиграли, но гордо прошлись из обеденного зала в ночной клуб на Оксфорд-стрит, где и продолжили пить до четырех утра. Эш потратил не меньше ста восьмидесяти долларов, угощая всех пивом.

На том ужине я повстречал Филиппа Томаса. Он никак не мог понять, почему АПО не хотело отнестись к «Ральфу» посерьезней. Я сказал, что всему виной был я сам: это я начал необъявленную войну, не давал повысить цены, когда «Эф-эйч-эм» дорожал, менял дату выхода номера в свет, увеличивал размер журнала и настаивал на выпуске модного приложения. Это все делал только я один.

Несколько месяцев спустя после того, как АПО отказалось оплатить всем журналистам и дизайнерам поход на вручение премий, компания провела выездную конференцию для руководящих работников. Мы сели в самолет и полетели бизнес-классом на пятизвездочный курорт в Виктории, где провели пару полушутливых совещаний, поиграли в гольф и вдоволь наелись на банкетах под выступление «АББА».

Брэду многое приходилось терпеть, но в конце концов мы с ним разругались из-за очередной бессмысленной директивы бухгалтеров, которые никогда не работали в журналах. Редакторам было сказано, что если они хотят просмотреть какой-либо журнал, то им следует сперва оформить на него подписку. Так предполагалось экономить деньги. Эта затея напомнила мне попытки Клэр использовать соковыжималку, чтобы быстрее получать апельсиновый сок. Крайне редко мне хотелось купить выпуск, например, небольшого импортного мужского журнала. Раз в несколько месяцев там могла появиться обложка, которая мне понравилась бы. Вместо того чтобы заплатить восемь долларов за тот номер, мне теперь пришлось бы искать восемьдесят, чтобы оформить годовую подписку. Если на рынке появлялся новый журнал, то дело было еще хуже: я мог читать его только со второго номера или после того, как будет оформлена подписка.

Я надеялся, что это проявление слабоумия, граничащего с дебильностью, будет игнорироваться так же, как и многие другие, и купил последний выпуск «Инсайд спорт», но мне отказались оплатить его. Я попытался получить с отдела рекламы свои семь долларов девяносто пять центов, у которого был практически неограниченный бюджет на «развлечения», но даже там не могли противодействовать директиве (разумеется, только поначалу, спустя пару месяцев все о ней благополучно забыли).

Я был вне себя от злости и половину времени на совещаниях проводил, требуя отмщения. Брэд предложил пойти к Джею и попросить сделать для меня исключение – как будто это было бы знаком позора, как белое перо или желтая звезда. Я не возражал. Брэд добился возмещения моих расходов и попытался превратить их в мое проклятие. Он сообщил другим редакторам, что они больше не могут получать деньги за купленные ими журналы, но такая возможность есть у меня, и они могут нести свои заказы мне, а я буду возвращать им деньги. На меня повалились заказы на покупку жесткого порно, я стал известен как покупатель журнала «Знаменитая плоть» и изданий для любителей очень полных женщин.

Все они забывали получать свои деньги, поэтому я заработал около тридцати баксов. Брэд считал – не совсем безосновательно, – что я готов полезть в драку при каждом удобном случае. Он стал общаться со мной только по крайней необходимости и минимально возможное время, даже несмотря на то что я уже перешел на общение с коллегами на английском.

Но на рождественской вечеринке он сменил гнев на милость, возможно, потому что ему больше не с кем было поговорить. Он постепенно замыкался. Чем больше людей он знал, тем больше в них разочаровывался. Его всегда окружала небольшая команда проверенных сотрудников, но и эта команда постепенно сократилась до размеров сборной Эфиопии по фигурному катанию. Он не доверял никому из «Пипл» или «Пикчер». Успех делал его жестким, так же как и меня.

Иногда я отключался от работы и думал о том, чем же я занимался. Я больше не хотел тратить жизнь на то, чтобы доказать, что она – совершенно бесполезная штука. Я вкладывал в «Ральф» все свои силы, все свои слова, всю свою любовь – и мне хотелось, чтобы это что-то да значило.

Несмотря на то, что каждое слово «Ральфа» было правдой – или, как минимум, правдивым отображением чьих-то представлений, – меня беспокоило, что мы обманываем наших читателей. Большинство женщин у нас были барменшами, моделями, рекламирующими нижнее белье, проститутками или стриптизершами. Мужчины все сплошь были солдатами, бандитами, наемными убийцами и парнями, которых только что покусала акула – их объединяло насилие. Раньше я хотел, чтобы так оно и было – меня завораживали эти демоны, но они имели весьма опосредованное отношение к реальному миру. Второе название «Ральфа» – «Библия австралийских парней» – было навязано нам читателями. Каждый месяц я получал все больше писем со словами: «Ваш журнал – моя Библия».

Поначалу меня это пугало. Мне казалось, что газеты и журналы – чистой воды мошенничество, двигатель реакционной идеологии, культурное оружие правящего класса. Я думал, что люди верят всему, что читают, и действуют, соответственно, как полчища Капитанов Дурацких. Я не наделял воображаемого читателя своей собственной способностью к интеллектуальной деятельности, по-моему, все они читали «Ральф» ради развлечения, грубого, надуманного веселья на один час в месяц. Отложив журнал в сторону, они могли увидеть, что их город вовсе не переполнен грудастыми, бисексуально ориентированными барменшами в бикини, ищущими возможности предаться групповому сексу, ничуть не больше там было и говорящих пингвинов или свободно разгуливающих шаверм. Я был действительно встревожен, когда получил письмо от одного школьника, который писал, что ждет не дождется, когда вырастет и сможет пить пиво в барах, гулять с девушками и держать дома пингвинов.

Я присоединился к маршу на Харбор-Бридж, участники которого шли под знаменами «Трансвеститы за примирение» и намеревались извиниться перед аборигенами. Я стал членом «Международной амнистии» только из-за того, что прочитал в одной латиноамериканской газете, как юристы этой общественной организации гонят по всему белу свету убийцу миллионов Пиночета. Пытаясь ограничить влияние моих собственных предрассудков на содержание «Ральфа», я одевал моделей в патронташи и беретки и заворачивал пингвинов в красные флаги – наверное, я напрасно сделал журнал таким аполитичным. Карл успел написать две сильные статьи – о влиянии ядерных испытаний на австралийских солдат из Миралинги и о беженце из Афганистана, – которые я не был готов опубликовать из-за их тем. Но я сохранил второй рассказ и напечатал его, когда американцы вторглись в Афганистан в 2001 году. Двое читателей прислали нам письма с благодарностью зато, что мы показали всем, что беженцы – отчаявшиеся создания, которые бегут от преследований и неминуемой гибели, а не жадные до денег миллионеры, не желающие стоять в очереди.

Я не написал ни слова, когда правительство превратило Австралию девяностых в Англию восьмидесятых, купив целое поколение на дивиденды от приватизации и не давая им повода задуматься о том, что наследие, которым они так активно торговали, не принадлежало им. Я видел все тех же недальновидных, ограниченных и циничных городских политиков, эксплуатирующих расовую нетерпимость, чтобы заполучить голоса дураков и еще больше унизить бедных в угоду богатым. Но в 2001 году Джон Говард отбросил страну в тридцатые, когда Великобритания отправляла целые корабли еврейских беженцев на верную погибель в Германию, и я почувствовал, что настала пора мне заговорить. (Страна катилась назад с пугающей скоростью, если бы я оставил эту проблему без внимания, к 2006 году мы опустились бы до уровня средневековой Англии.) Я связался с «Международной амнистией» и предложил им услуги чудаковатого, татуированного и пользующегося доверием аполитичных масс редактора мужского журнала «Ральф» в качестве пресс-атташе. Свою миниатюрную коллегу Мию Фридман я предложил в роли напарницы, хотя и не спросил при этом ее согласия. Но из «Амнистии» мне так и не перезвонили. Тем не менее мои усилия не прошли даром, и к 2004 году мы успели скатиться всего лишь до уровня Англии начала двадцатого века, когда там догадались создавать в Южной Африке концентрационные лагеря для буров.

Кризис 2000 года во Флориде напомнил мне о том, что были вещи и поважнее «Ральфа» – мысль, которая доставляла мне некоторое беспокойство.

Вечером в пятницу я обычно выпивал в «Глоуб», с удовольствием ругаясь с бывшим редактором «Австралийского женского форума» Хелен Внук, которая успела поработать во многих журналах АПО и была уверена, что я выпускаю порнографический журнал. Я был готов согласиться, что в «Ральфе» присутствовали некоторые элементы порнографии, в той же степени, что и в «Космополитен» или «Клео», но мне казалось, что в нашем журнале было и нечто большее. Даже если бы мне было поменьше лет и я купил бы «Ральф», то не стал бы мастурбировать над его страницами (что я считал обязательным признаком порнографии). При этом в своей книге «Оторванные» Хелен использовала определение порнографии как «откровенного описания или демонстрации действий сексуального характера», по которому «Ральф» мог считаться порнографическим изданием только с учетом мнения меньшинства цензоров по поводу черного круга, который появился в журнале в феврале 1999 года.

Я сказал Хелен, что порнография не причиняла никакого вреда ее потребителям, скорее, она разрушала души исполнителей. Ни одна женщина, когда-либо позировавшая для «Ральфа», не опустилась до секса с собаками, как стриптизерша из фильма Андре Дворкина.

Хелен, которая когда-то писала рецензию на «Собачью жизнь», спросила меня, много ли я знал стриптизерш, занимавшихся сексом с собаками. Тогда я впервые задумался над этим вопросом. Может быть, просто об этом не принято говорить, а может быть, не так много женщин в действительности развлекаются сексом с собаками или заставляют своих детей проделывать это со змеями. Порнофафия – по крайней мере в Австралии – оказалась не совсем тем, с чем боролись ее противники.

Женщины часто обижаются на мужские журналы. Я не раз слышал, что журналы пропагандируют только один-единственный тип телосложения. Это было правдой – мы наращивали груди и подрезали полные бедра, превращая реальных женщин в подобие Джессики Рэббит. Но, в отличие от женских журналов, мы не пытались сказать женщинам: «Вот как надо!» Мы и не думали говорить мужчинам: «Вот то, о чем нужно мечтать!» Мы говорили им: «Да вы только посмотрите на нее!» или «Эмма-а-а-а-а-а-а-а!» – и этого было достаточно, чтобы обидеть кого-то.

Чтобы получить представление о типах женского телосложения, которые пользовались популярностью у мужчин, достаточно было просмотреть любимое детище Брэда «Домашние девочки» – журнал первой категории, который выходил один раз в месяц. Там печатались фотографии стоящих на голове толстых женщин с бритыми лобками, и многие дальнобойщики использовали его для мастурбации.

Дез сменил Джеймса на посту редактора отдела фотоинформации и быстро стал новым духовным лидером коллектива. Он любил согласовывать сделки, добиваться скидок, бить по рукам и выходить победителем. Он был счастлив, когда ему удавалось сэкономить для нас тысячу долларов на одном снимке, но с тем же удовольствием он экономил двадцать центов на баночке кока-колы. Когда я вернулся из Южной Америки, он имел небольшой бизнес, продавая газировку по семьдесят центов за банку, в то время как в автомате ее можно было купить за доллар. Дез надеялся таким образом заработать на пятничное пиво, но чаще всего сам употреблял весь свой товар. Со временем он расширил ассортимент и стал продавать шоколад (его конкурентом была подарена нам коробка шоколада) и китайскую лапшу быстрого приготовления (всего было продано две упаковки).

Дез очень хорошо вел дела с фотомоделями, но мы наняли Мэдисон, бывшую модель, чтобы она помогала ему знакомиться с новыми девушками. Настоящей находкой для «Ральфа» оказались реалити-шоу. Совершенно неожиданно мужчины стали мечтать об обычных женщинах. Первое шоу «Большой брат» шло очень долго, благодаря ему на свет появились Джемма Гонид и Кристина Дэвис. Читатели пристально следили за каждым их движением, не засыпали всю ночь ради возможности хоть на мгновение увидеть их нижнее белье.

Джемма снялась в нашем специальном летнем выпуске: я так часто смещал даты выхода журналов, что в результате пришлось издать тринадцатый номер, чтобы вернуться в колею. Я хотел, чтобы этот номер стал лучшим «Ральфом» в истории, настоящим учебником жизни, без единого упоминания о личных пристрастиях журналистов. Мы включили в него сто поз для секса от Ивонны, сто ударов от Дома и сто футболок от Аманды. Журнал предоставлял исчерпывающие сведения о том, как следует трахаться, драться и одеваться. Там были двадцать полноформатных фотографий самых красивых девушек в Новой Зеландии и Австралии и настольная игра про Капитана Дурацкого. Было продано сто пятьдесят шесть тысяч двести двадцать девять экземпляров – абсолютный рекорд для всех мужских журналов мира на тот момент.

Читатели были в восторге, они понимали, как сильно мы старались, и знали, что мы старались для них.

Оставалась неоконченной всего одна битва – за Новую Зеландию.

Вскоре после того как Джей и Гарднер разрешили мне запустить новозеландскую версию «Ральфа», я встретился с человеком из «АПО – Новая Зеландия». Я четко объяснил, чего хочу: в каждом номере журнала будет несколько специальных страниц, посвященных Новой Зеландии, оплата дополнительной работы будет осуществляться за счет продажи примерно двадцати дополнительных страниц новозеландской рекламы. Мне не нужны были никакие дополнительные сотрудники, кроме менеджера по рекламе. Я планировал писать все тексты прямо в своем издательстве и сотрудничать с несколькими новозеландскими внештатными авторами.

Представитель АПО со всем согласился, но ничего так и не было сделано: именно так чаще всего поступают корпоративные служащие в любом уголке мира. Я попросил активнее работать с дистрибьюторами, чтобы те брали больше австралийских экземпляров. Они ответили, что натолкнулись на «явное отсутствие заинтересованности». Тогда я потребовал, чтобы АПО прямо признало, что не хочет издавать новозеландский «Ральф», но получил отказ. Поползли слухи, что «Эф-эйч-эм» планирует запуск своего новозеландского издания, тогда я получил электронное письмо, где было сказано: «Наш директор по продажам вчера получил два заказа на рекламу для «Ральфа». К концу недели я ожидаю от него бизнес-план».

Мы так и не получили ни заказ на рекламу, ни бизнес-план.

Мы решили запустить «Ральф – Новая Зеландия» самостоятельно, без рекламы, без увеличения тиража и без поддержки со стороны новозеландского офиса АПО. Нам был нужен человек, способный решать формальные вопросы, но когда люди из новозеландского АПО услышали, что я провел несколько консультаций с их отделом маркетинга, они пригрозили, что запретят своим служащим сотрудничать с нами. Мне очень хотелось нанять бандитов маори, чтобы убить их всех.

Мы все же заставили их взять у нас тридцать пять тысяч экземпляров специального выпуска с Джеммой, из них было продано двадцать семь тысяч восемьсот восемьдесят восемь. Двадцать процентов в остатке – это было неплохо. Чем больше экземпляров журнала доставляется, тем больше и продается. При остатке в восемнадцать процентов продажа считается полной. Моей целью было снизить возврат до двадцати восьми – тридцати процентов. Если бы тогда у нас взяли еще пять тысяч экземпляров, то продали бы еще не меньше двух тысяч. Для Новой Зеландии мы сделали другую обложку: с моделью Ники Уотсон, тогдашней подружкой владельца «Оклендских воинов». Продажи подтвердили истину, что хорошее местное издание вместе с хорошей местной девушкой могут побить «Эф-эйч-эм».

Выход на рынок Новой Зеландии в итоге оказался проще, чем мы ожидали. Там не было никакого предпочтения английским журналам. Не было никаких проблем с распространением: дистрибьюторская фирма «Гордон и Готч» предложила нам доставлять «Ральф» в те же киоски, где продавался «Эф-эйч-эм», но АПО отказалось.

Я становился более деспотичным и менее информированным и принимал все слишком близко к сердцу. Раньше, когда люди не делали свою работу, мне это казалось смешным. Они пеняли на общество, которое тратило их таланты на бессмысленный труд, отстаивали собственные права и не признавали поражения. Теперь я мыслил категориями Брэда и считал таких людей пустомелями или «бесполезными пожирателями кислорода». Мне хотелось собрать вместе всех писателей, которые не умели писать, фотографов, которые не умели фотографировать, распространителей, которые не умели распространять, и счетоводов, которые не умели считать деньги, погрузить их всех в вагоны для перевозки скота и отправить в лагерь производить что-нибудь полезное, вроде абажуров или мыла. Я стал настоящим идиотом-нацистом.

Я постоянно находился на грани срыва, все время оставаясь во власти «куриного бешенства». Я стучал по столам и пинал двери. Чем лучше работал «Ральф», тем злее я становился. Любая оплошность выводила меня из себя. Я не мог разговаривать без мата. Жизнь в издательстве стала очень нервной, все стало каким-то яростным, материальным, как будто приближалась кровавая развязка.

Однажды вечером один из сотрудников случайно рассыпал по полу чипсы. Решив стать человеком-пылесосом, виновник попросил Элизабет подержать его за ноги, пока он будет собирать чипсы ртом с пола. Но при этом случайно пнул Элизабет по голове. В другой раз тот же человек пнул ее по лицу, когда танцевал брейк, стоя на голове. Однажды я застал его лежащим на полу, извивающимся и хлопающим руками – он изображал бразильцев, занимающихся любовью. Когда Иван решил посмотреть, что было в пустой картонной коробке, здоровяк Эш повалил его в нее и захлопнул крышку.

Некоторые люди приходили в мой кабинет, закрывали за собой дверь и пускались в слезы. Каждый хотел прибавки к зарплате, повышения в должности или увеличения штата своего отдела. Когда Ивану случалось вылезать из картонной коробки, он занимался сексом по телефону со своей подружкой, которая жила за границей. Аманда была слишком занята бурно растущей модной секцией «Ральфа» и нашим модным журналом «Ральф стайл». Я не ходил на совещания и никому не хотел ничего поручать, я сам писал практически все статьи, диктовал вопросы для всех интервью, сочинял тексты для обложек и работал с Дэйвом над презентациями. Вновь я ощутил себя непогрешимым всевластным Богом. (Не я ли, в конце концов, сделал январь февралем?) Я наделал множество ошибок и мог работать даже во сне – и часто пользовался этой возможностью. Я просыпался и записывал статьи, которые придумал ночью.

Я много размышлял о Новой Зеландии и вынашивал план мести. Я видел себя под красным знаменем, со стиснутыми кулаками, поднятыми в воздух, поющим «Интернационал» над братской могилой всех руководящих работников. Из-за этого Клэр сначала грустила, а потом начала злиться. Ей очень не нравилось, что я снова стал одержим «Ральфом», считал Новую Зеландию новым приоритетным направлением и что мне постоянно был нужен враг. Ей изредка хотелось поговорить о том, что происходило в ее жизни, но меня это интересовало в последнюю очередь.

Я принял на работу еще одного редактора, который собирал журнал по частям, пока я угрюмо сопел в углу. У нас постоянно появлялись новые фотографии новозеландских девушек, но каждый раз, когда я слышал хотя бы слово об их родине, бешенство охватывало меня. В итоге мне пришлось запретить людям произносить в офисе словосочетание «Новая Зеландия», и Новую Зеландию стали называть Голландией или Тайванем.

Мы старались раскручивать наших новозеландских моделей через другие журналы «АПО – Новая Зеландия». Однажды мы по ошибке отослали им фотографии на несколько недель раньше срока. У нас попросили разрешения сразу опубликовать их, но для журнала это было бы крайне невыгодно, поэтому я ответил отказом. Однако они сделали по-своему.

Узнав об этом, я разбил свое кресло, молнией выбежал из кабинета и помчался в боксерский зал Католического клуба на Кастрид-стрит. Я дал груше имя, представил себе выражение ее лица и стал яростно избивать. Я бил ее, как не бил никого и никогда – резкий удар голым кулаком, апперкот без защиты. Правым косым я повредил руку, но не остановился. Прыгая вокруг груши, я продолжал наносить удар за ударом, уставая все больше и сдирая остатки кожи с кулаков. Я бил, пока обе руки не покрылись кровью, а груша не пропиталась моим потом и не повалилась на пол. Потом я отправился домой и не выходил на работу два дня.

Я снова подал заявление об увольнении. Мне предложили повышение, на сей раз до первого помощника издателя, но я уже порядком устал от журналистики. Мне предложили поднять зарплату, но я уже получал огромную сумму денег, которые был не в силах потратить. В последнюю неделю меня пригласили, чтобы я объяснил новому руководителю «формулу» «Ральфа». Я сказал, что никакой формулы нет и в помине: чтобы выжить, нужно постоянно меняться. Журнал всегда должен быть интересным, молодым и свежим, как девятнадцатилетние девушки, которых он обожествляет, должен быть стильным и модным, должен отражать последние направления и течения. Необходимо постоянно создавать новые знаменитости, выдумывать новых персонажей. Любые попытки свести журнал к формуле приведут к его ригидности и гибели.

– Понимаю, – услышал я в ответ. – Так как насчет вашей формулы?

Готовился выпуск очередного номера. Несмотря на это, новый руководитель попросил, чтобы я созвал всех сотрудников на собрание и чтобы все они принесли картинку, которая, по их мнению, могла отображать «Ральф», и описали бы характер журнала. Я отказался.

Я оставил «Ральф» и отправился в Антигуа, нашел там школу испанского языка и продолжил обучение в еще одном колониальном городке. Когда появились данные аудита, мне переслали их по электронной почте. Мы побили «Эф-эйч-эм» в Австралии, они одержали верх в Новой Зеландии, но в общей сложности мы были первыми. Мы отшлепали их. Мы их раздавили, как щенков. Мы победили. Я победил. Брэд победил. Керри Пэкер победил. (Джеймс исчез давным-давно.) Даже Работяга Эрик – и тот победил.

Существуют Десять Непреложных Правил Издания Журналов, правило номер десять гласит: «Если имеются два журнала одинакового размера, издающиеся одинаковыми тиражами, с одинаковыми расходами на маркетинг, то Лучший Журнал будет продаваться лучше».

«Пентхаус» раздавил «Плейбой», потому что он был более откровенным и его статьи были лучше. «Пикчер» победил «Пипл», потому что был смешнее и откровеннее. «Инсайд спорт» выиграл у своего слабосильного соперника «Тотал спорт», потому что был несравнимо более изысканным. Мы сделали «Эф-эйч-эм», потому что «Ральф» был смешнее, сексуальнее и полезнее.

«Ральф» был назван журналом года. К тому моменту он был единственным модным мужским журналом, которому удалось победить «Эф-эйч-эм» в условиях уже действующей конкуренции. Я послал сообщение новозеландскому представительству АПО: «От имени австралийского представительства «Эф-эйч-эм» разрешите поблагодарить вас за те усилия, которые были предприняты вами для защиты интересов их издания как самого популярного австралийского мужского журнала в Новой Зеландии. Идите к черту».

Эпилог

Над Антигуа возвышаются три вулкана: Агуа, Фуэго и Атакенанго. Жидкая лава медленно спускается по склонам Фуэго, окрашивая ночное небо в цвета доисторического рассвета.

Все свое время я проводил в школе испанского языка. Моей первой учительницей оказалась местная фашистка, поддерживавшая геноцид индейцев майя. Я быстро сменил ее на Бартоломе, который был наполовину майя.

Я рассказал ему по-испански историю «Ральфа». В свою очередь он поведал мне страшные истории о городе. У Бартоломе был цветной телевизор и адрес электронной почты, он любил рок-музыку восьмидесятых и носил футболку Всемирной федерации реслинга, но при этом был из крестьянской семьи и считал, что реслинг – это вид спорта, и ему отчаянно хотелось верить в духов.

– Я хотел бы поговорить с ними, – говорил он. – Но я не могу и не знаю почему.

В нескольких часах езды от Антигуа была захолустная деревенька Сан-Андре-Ицапа, где люди все еще поклонялись старым богам, обращая свои молитвы к полубогу-полусвятому Максимону. По обеим сторонам дороги от автобусной остановки к часовне Максимона выстроились дешевые пыльные лавки. Там торговали различными изображениями Максимона – в зеленом клубном пиджаке и в виде веселого мексиканца. У него во рту часто была сигара, а в руках, как правило, магнум или золотая монета. Он был единственным божеством, которого я видел в очках. Прямо на улицах стояли алтари Максимона, заваленные дешевыми сигаретами, украшенные свежими цветами и бутылками местного рома. Некоторые алтари были общими для Максимона и Будды.

Бартоломе поведал мне, что Максимой был индейцем майя, который заботился о своих соплеменниках во времена конквистадоров. Крещеные майя убедили испанцев, что он был апостолом – святым Симоном. Когда священники поняли, что «Сан Симон» – собирательный образ старых богов, они провозгласили, что поклонение Максимону приравнивается к молитвам Иуде Искариоту. Именно поэтому Гватемала единственная страна в мире, где молятся святому Иуде.

Часовня Максимона оказалась большим обшарпанным зданием. Помещение со всех сторон было заставлено полками с горящими свечами. Из стеклянного шкафа на входивших смотрел Максимой, выполненный в полный рост. В черном костюме, желтой рубашке, мягкой шляпе и с прогулочной тростью он выглядел довольно изысканно, но весь образ несколько портило пляжное полотенце с Винни-Пухом, повязанное вокруг его колен.

– Когда я видел его в последний раз, на нем был шарф с героями «Луни-Тьюнз», – сказал мне Бартоломе.

Ниже статуи Максимона было изображение Девы Марии, рядом с ними – пластмассовая статуэтка Иуды Искариота. На церковном дворе священник майя сжигал приношения довольному божеству Ладинос, пока пьяницы, дети и тощие собаки апатично прогуливались между огнями, а одна крайне упитанная дама с мобильным телефоном очищала свою ауру при помощи куриного яйца.

В Сан-Андре я отснял целую пленку. Я фотографировал Максимона в магазинах, на его алтарях и в его часовне. Я пользовался своей обычной камерой, но когда пленку проявили и напечатали фотографии, произошло нечто неожиданное – все изображения оказались не в фокусе. Такого никогда не случалось ни раньше, ни после того.

Бартоломе, взращенному на гнусной политике гватемальского руководства, во всем мерещился скрытый смысл. Недавно открывшийся в Антигуа Музей повседневной одежды казался ему входом в приемную шамана, потому что под выставленными там манекенами не было пояснительных подписей, а в задней комнате стоял алтарь Максимона.

Оказалось, что он был прав. Шаманом был искренний, душевный индеец майя, который основал музей, чтобы помочь посетителям перенять его представление об устройстве мира. В понимании майя существует десять нагуалов, или путеводных духов. Каждый из них обозначается определенным животным. Меня никогда не удовлетворяли ни западная астрология – по знаку зодиака я Дева, или Дурачок,

[11]

– ни китайский гороскоп, по которому я родился в год Кролика (а он хоть и сексуально активен, но не очень-то крут). Я хотел бы, чтобы моим животным-проводником оказалась пантера или хотя бы пума.

Шаман проверил мой день рождения по своей книге: «Твой дух – conejo». Великолепно. Кролик.

Шаман спросил, чем он может помочь нам. Я сказал, что хочу лицезреть истинную силу Максимона.

Следующие несколько минут вспоминаются мне как какофония быстрой испанской речи. Она каким-то образом окончилась тем, что мне вручили шесть разноцветных свечей, а сам я очнулся под деревянной доской ползущим в направлении алтаря. Шаман предупредил, чтобы я не пугался, если неожиданно почувствую холод – возможно, это как раз и будет энергия Максимона.

Я зажег свечи и поставил их на чурбан – это кажется простым, пока сам не попробуешь, – тем временем шаман взывал к священному пламени на кахиквель, древнем языке индейцев майя.

Неизвестно, что духи ответили ему, но он выглядел возбужденным. В какой-то момент показалось, что он ссорится со священным пламенем.

Шаман перескакивал с кахиквель на испанский, обращаясь то к Максимону, то ко мне. Он сказал:

– Должно быть, люди причиняли тебе много страданий. В том числе женщины. Так?

А, это, должно быть, про Ди.

– Но есть и священное правосудие, – добавил он торжественно. – Хотя с этим не так-то просто справиться.

Как он был прав!

– Быстро от этого не избавиться. Этих свечей недостаточно.

Он зажег еще семь свечей и продолжил оживленную беседу с ними.

– Была смерть, – заключил он.

Дэйв. Мерв. Мой отец. Мой дед.

– Ты весь изломан внутри, твоя жизнь лишена смысла. Она просто движется по бессмысленной спирали.

Потише, приятель.

Должно быть, я выглядел немного мрачновато, потому что шаман быстро добавил:

– Это не я – это говорит священное пламя. – Он указал на чурбан, где четыре из моих свечей уже упали: – Смотри, Максимой отвергает твои свечи.

Шаман назначил для меня церемонию полного очищения спустя неделю – в мой день рождения по календарю майя. В оставшееся время он порекомендовал мне просить прощения у бога, семьи, моих предков и моего нагуала.

По дороге домой я пересказал свою беседу с шаманом Бартоломе, чтобы удостовериться, что правильно все понял.

В испанском языке очень легко перепутать подлежащее и дополнение. Если верить Бартоломе, то шаман на самом деле сказал, что это я причинил многим людям, среди которых были и женщины, очень тяжелые страдания, и очиститься от этого было не так-то просто.

Когда я выходил в туалет, шаман сказал ему: «У него очень большие проблемы со смертью». Иными словами, он думал, что я пришел к нему, потому что убил кого-то.

– И женщина, – радостно добавил Бартоломе, – похоже, ты ее изнасиловал.

Таким образом, мне следовало молить бога, дедушку и кролика о прощении, потому что я был насильником и убийцей.

Перед очищением я сходил к астрологу майя, просто чтобы убедиться, что в моем гороскопе не будет сказано: «Ни в коем случае не принимайте участие в обрядах очищения».

Я нашел шаманку из La Casa de Nahuales (Дом духов), которая составляла карты души. Она носила длинную черную одежду и по одному кольцу на каждом пальце. Она сообщила, что с радостью окажет мне эту услугу за двадцать пять долларов, потому что составление карты – длительный процесс, «хотя теперь, когда есть компьютеры, это несколько легче».

Компьютеры?

На следующий день я обедал в ресторанчике «У Фриды» в окружении репродукций Фриды Кало, и ко мне подошла американка. Она сразу же задала мне вопрос по-английски, я ответил на него тоже по-английски, и только после этого она спросила по-испански, говорю ли я по-английски.

Сперва я проигнорировал ее, приняв за часть всемирной чумы в виде католиков-евангелистов, которые повсюду преследуют людей, кушающих в одиночестве. Но вскоре она рассказала, что она еврейка, а ее муж, доктор, работает на какую-то благотворительную организацию в Гватемале.

Я уже две недели не разговаривал по-английски, поэтому сразу же выложил ей все, что происходило со мной.

К моему глубочайшему изумлению, она быстро приняла сторону шамана и сказала, что я и впрямь, наверное, убил кого-нибудь, но в другой жизни.

Я рассказал ей о своем нагуале.

– Кролик? – переспросила она и уточнила: – А какого он цвета?

Мне вручили длинный список приношений, которые были совершенно необходимы для церемонии. Максимой и его нагуалы – а нам предстояло общаться именно с ними – очень любили ром и сигары, шоколад, сахар, свечи (не меньше сотни), разнообразные местные травы и растения.

Целое утро мы бродили по рынкам, пытаясь найти cuilcos, о которых Бартоломе никогда не слышал («Мы просто попросим продать их нам и посмотрим, что достанет сеньорита»). Беззубые старухи, заправлявшие магазинами, куда мы заходили, смотрели на нас так, как будто знали, что я был убийцей.

Вместе с Бартоломе мы пережили момент трогательного единения. После того как шаман сказал, что Максимой может прийти ко мне во сне, примерно неделю я не очень хорошо себя чувствовал.

– Тебе страшно? – спросил Бартоломе.

– Немного, – соврал я. – А тебе?

– Есть чуть-чуть, – соврал он. – Но это нормально.

– Точно, нормально, – согласился я.

Через несколько минут рядом с нами взорвались несколько петард. Бартоломе подпрыгнул в воздух на полметра.

Мне нравилась идея очищения. Годом раньше мне пришлось пожать руку человеку, который всегда обманывал меня, с этого момента мне постоянно казалось, что моя рука пахнет дерьмом. В день церемонии мы прибыли к музею с тремя мешками, полными приношений. Бартоломе, которого обеспокоило недопонимание, имевшее место во время нашего прошлого визита, попросил шамана говорить помедленнее.

– И духам тоже придется говорить медленнее, – добавил он.

Шаман рассыпал сахар в виде круга и внутри него нарисовал крест майя. На его окончания он положил четыре огромных плитки шоколада, а из сигар и мистических принадлежностей устроил костер, который запалил при помощи рома.

Пахло приторно-сладко, как в католической церкви. Из-за горевшего табака создавалось ошущение, что я попал в толпу курильщиков. Я преклонил колена перед огнем, и шаман начал вызывать духов.

Мои нагуалы были расстроены, потому что я так и не осознал затруднительного положения, в котором находился. Ничего из того, что я сказал, не убедило их в том, что я не был убийцей. Первые три духа потребовали, чтобы я достиг примирения со своими жертвами.

Я подбросил пригоршню cuilcos, которые оказались частичками древесной смолы, в огонь.

Шаман обратился к духам с просьбой присоединиться к нам, позволить почувствовать их силу. Мне было жарко, но я должен был опуститься на колени перед открытым огнем. Каме – нагуал смерти – все еще дулся на меня, зато орел Тизикин был счастлив, потому что мне было суждено получить от жизни все деньги, богатства и путешествия, которые я только захотел бы. Мне кажется, что Тизикин мог радоваться каждый раз, когда видел перед собой иностранца.

Различным нагуалам требовались свечи различных цветов – их следовало не поджигать, а бросать прямо в открытое пламя. Красная свеча расплавилась, и ее воск потек во двор, как потоки лавы вулкана Фуэго. В пламени плясали духи – их мог видеть кто угодно. Они меняли форму и танцевали, маня меня в огонь.

Шаман приказал сжечь розовую свечу и молить о прошении нагуала, который отвечал за женщин.

Я вспомнил все ужасные поступки, которые совершил в жизни, и готов поклясться, на какой-то момент даже ощутил в воздухе запах духов моей бывшей жены. Бартоломе стоял за моей спиной с фотоаппаратом наготове, чтобы начать фотографировать духов, как только те появятся, и мне хотелось верить в это так же истово.

Шаман завершил мое очищение, обмахнув меня с головы до ног пятью священными листьями, а затем набрал полный рот agua florida – что-то вроде лечебного состава – и выплюнул ее на меня.

На всю церемонию у нас ушел час и сорок пять минут. По совету шамана я обежал вокруг пламени три раза, еще пять раз, еще тринадцать – но все еще не видел и не слышал никаких духов.

У меня закружилась голова, я дышал чистым ладаном, мои ноги горели. Интересно, можно ли было считать это душевным переживанием? Возможно. Бартоломе тоже ничего не почувствовал. Он был разочарован, но настроен философски.

– Многие люди обладают способностью чувствовать присутствие духов, – сказал он, – может быть, это особый дар, а может быть – проклятие.

В Гватемале я все еще продолжал беситься, частично из-за новозеландского отделения АПО, частично – из-за того, что отказался от сложных углеводов и алкоголя. У меня снова развилось «куриное бешенство», но мне удалось направить его в нужное русло. Целыми днями я говорил по-испански, а по вечерам смотрел испанское телевидение. Я даже пытался думать по-испански, но в таких случаях мои мысли были бы ограничены сентенциями вроде «Эта муха очень наглая» или «Твой нагуал требует раскаяния», поэтому для внутреннего употребления я решил оставить английский.

Я планировал встретиться с Клэр в Лондоне и вместе отправиться в Испанию, где я, как Хемингуэй, разговаривал бы с тореадорами и владельцами баров и делал бы правильные заказы в ресторанах. После месяца занятий с Бартоломе моих познаний в испанском языке оказалось достаточно для трехчасовой беседы с гватемальской женщиной во время полета в Лос-Анджелес. Даже таможенник сделал мне комплимент.

В Лос-Анджелесе я пересел на самолет до Лондона через Франкфурт, немного выпил и тут же заснул, а проснулся, когда самолет заходил на посадку. У меня заложило уши, и я постарался выровнять давление, выдыхая через зажатый нос. Левое ухо открылось, а правое осталось заложенным. Навсегда.

Приземлившись в Лондоне, я почувствовал, что у меня дрожат колени, цепенеют ноги, а голова словно ушла под воду. К тому моменту, когда я добрался до гостиницы, я не мог стоять. Я попробовал въехать в гостиницу, не вылезая из такси, но даже в тех пабах, куда я часто заглядывал, подобная попытка вызвала бы всеобщее недоумение.

Тогда все опасались тромбоза глубоких вен ног, и сотрудники гостиницы, убежденные, что у меня был «синдром экономического класса», вызвали скорую помощь. Две симпатяшки-медсестры отвезли меня в Паддингтонскую районную больницу. («Австралия? У меня там живет племянница. Там расчудесно!»)

Передо мною было еще где-то четыреста человек, ожидавших приема врача («Приятель, тебе просто повезло. В это время суток здесь всегда гораздо больше народа»), поэтому я тихо улизнул, сел в такси и вернулся в гостиницу.

На следующий день я практически оглох. Ко мне пришел доктор, сделал укол, от которого меня вырвало, и отправил на консультацию к специалисту. Тот предупредил, что у меня может быть опухоль мозга, и записал меня на компьютерную томографию. Также он опасался, что у меня может быть структурная аномалия черепа, из-за которой я никогда больше не смогу летать на самолетах. Я мысленно представил себе запутанный, невероятно дорогой, но очень приятный путь домой в Австралию через Европу, Азию и Тихий океан.

В моем черепе не нашлось никаких особых изменений, не было у меня и опухолей (или «перегибов»), и даже барабанная перепонка не разорвалась. У меня нашли «полную кохлеарную недостаточность» и стопроцентную утрату слуха на правое ухо, примерно десять процентов нормального слуха слева и дикий звон где-то посередине.

Специалист не знал, как сформулировать мой диагноз, и произнес фразу «такое случается».

Вместе с Клэр я полетел в Барселону, откуда мы направились на юг, в Андалусию. Где бы мы ни оказывались, мне было очень трудно общаться с местными жителями, потому что я едва их слышал.

Мы взяли напрокат машину на одиннадцать недель и поехали вокруг всей Франции. Когда люди спрашивают меня: «Были ли у вас какие-нибудь проблемы с ездой по дорогам Франции?» – я с уверенностью отвечаю им: «Вовсе нет». Но только потому, что я вообще не мог вести там машину.

Но как французский пассажир я испытал несколько совершенно неожиданных сложностей. Пока Клэр лениво подчинялась своим вялым рефлексам автомобилиста, мне приходилось делать одновременно массу сложнейших вещей: переставлять кассеты одной рукой, раскладывать автомобильный атлас другой, наугад переводить французские указатели и дорожные знаки и давать бесценные советы вроде «Кажется, нужно было повернуть там».

И кто это все оценил?

Мои способности навигатора были поставлены под сомнение после того, как я проложил маршрут от Тулузы до Вердена. Каждую гневную реплику моего водителя я воспринимал как героическое доказательство того, что история отомстит за меня. В эпоху великих открытий штурман был королем. Имя Васко да Гама живет и по сей день, но кто помнит имя путешественника, который вел его корабли?

Зануды могут заметить, что Васко да Гама умел пользоваться картой – и в этом, а также в огромной шляпе и заключается основное различие между мной и этим великим человеком. Я мог долго наслаждаться причудливым узором дорожной карты, где пути сливались и расходились, создавая при этом затейливый рисунок, подобный орнаменту на куполе мечети (только с символами ресторанов «Макдоналдс» и сервисных центров). Но я совершенно не мог соотнести рисунок на карте с объектами и дорогами реального мира.

Сперва это все не имело особого значения, потому что Клэр не могла справиться с машиной. Мы пересекли испанскую границу возле Андорры и взяли напрокат «Пежо-406» возле аэропорта Тулузы.

Я подошел к лоснящейся женщине у стойки аэропорта и заявил на корявом французском:

– Машина здесь, о владелица публичного дома. Для нас.

К счастью, она говорила по-английски.

Когда мы наконец нашли наш «пежо» на стоянке, Клэр не смогла снять ручной тормоз. Она толкала, нажимала, пробовала разные кнопки. Рычала, вздыхала и почти плакала. Она протянула мне инструкцию и спросила, в чем дело.

– Понятия не имею, – ответил я, – я не умею читать по-французски.

Наконец ручной тормоз каким-то волшебным образом удалось снять, и он сразу же сломался, поэтому с ним у нас проблем больше не было.

– Напомни, чтобы я ехала по правой стороне, – умоляла Клэр.

Выехав с парковки, она сразу же повернула налево. Клэр попробовала включить поворот, но вместо этого заработали дворники. Подобное повторялось каждый день в течение нескольких месяцев.

Сперва мы ехали по непередаваемо прекрасной местности Лангедок-Руссильон к средневековому городу Каркасону, обнесенному древней кирпичной стеной. Моей задачей было переводить дорожные знаки и постоянно успокаивать Клэр.

Предупреждающие французские знаки наполнены драмой, энергией и эмоциями. Табличка на мосту неподалеку от Шамони выражала довольно сложное послание, что-то вроде «Не-бросайте-бутылки-с-горы-потому-что-они-могут-упасть-на-кого-нибудь-кто-убирает-снег». Ниже был изображен дворник, задравший руки вверх в бессильном ужасе от вида приближающегося к нему сверху стеклянного сосуда.

Знак «Не-прикасайтесь-или-вас-убьет-током», который мы увидели возле Кот-д

’

Азур, сочетал в себе комизм поп-арта с ужасающим воем немецкого экспрессионизма. Поразительно детализированная фигура человека-который-не-послушался-и-прикоснулся танцевала и извивалась на фоне шаровой молнии. На смельчаке были костюм «зут»

[12]

и ботинки на плоской подошве. Смысл послания был очевиден – смельчака приговорили к смерти за неумение прилично одеваться.

Я часто отвлекался, так же как и Клэр, которая иногда забывала следовать моим указаниям. Мы ехали по извилистым дорогам к крепости Пейперетьюз. «Пежо» с трудом забирался на холмы, хрипел и скрипел, но мы постепенно продвигались вперед. Когда добрались до автомобильной стоянки замка, из-под капота валил пар, а двигатель был готов вот-вот взорваться. Мы попытались открыть крышку капота, но не нашли в салоне соответствующего рычага. Я снова обратился к инструкции, но она была написана по-французски.

От меня вообще-то было не очень много пользы – я не мог вести машину и не умел читать по-французски.

Я попытался найти в своем карманном французско-английском словаре, как по-французски будет «кнопка открывания капота», а Клэр осматривала машину изнутри. Наконец ей улыбнулась удача, и она нашла рычаг под педалями, но когда мы открыли капот, пар уже исчез.

Типичный сгущающий краски французский знак предупредил нас: не оставляйте ничего внутри машины. На нем была изображена огромная рука, тянущаяся через разбитое окно к фотокамере, лежащей внутри машины. Мы набили доверху наши рюкзаки и потащили их под палящим полуденным солнцем к развалинам. В моей сумке были ноутбук, аккумулятор к нему, магнитофон, кассеты и си-ди-плеер. Вместе все это весило около шести килограммов (что приравнивается к десяти килограммам, если ты поднимаешься по лестнице).

В первый день пребывания в Тулузе я встретил человека в берете. В этот и во все последующие разы, когда я видел человека в берете или женщину, несущую багет, мое сердце начинало биться сильнее от переполнявшего его чувства простого счастья. А поскольку между семью и одиннадцатью утра многие люди, особенно в Провансе, несут багеты, то все мои дни были доверху наполнены щенячьим восторгом. Мое счастье утраивалось, если я встречал человека в берете с багетом.

На самом деле я ни разу не встретил такого оригинального прохожего, равно как не видел напомаженных усов, висящих в воздухе и радующихся тому, что они принадлежат какому-нибудь французу – эти образы были почерпнуты мною с обложки кассеты «Французский прямо сейчас!». Толку от нее было немного, но мы слушали ее часами в первые дни своего путешествия, потому что у нас не было других.

Мне удалось убедить Клэр, что все современные машины «в обязательном порядке» оборудуются проигрывателями компакт-дисков, и я купил четырнадцать новых дисков, чтобы слушать их на несуществующем проигрывателе нашего «пежо». Нам пришлось слушать «Французский прямо сейчас!», благодаря чему мы обогатились совершенно бесполезными фразами вроде «Он исчез десять лет назад», на случай если кто-то спросит нас, например, о судьбе наборщика Боба.

Даже без музыкального сопровождения Прованс был великолепен. В небе Прованса краски кажутся ярче, еда с его полей – вкуснее, помидоры – краснее, горох – слаще, а клубника – спелее, виноград вырастает до размера мячей для гольфа, оливки пахнут как финики.

Но салат был все тем же отвратительным барахлом.

Проигрыватель для компакт-дисков мы нашли, только когда уже добрались до Кот-д’Азур. Он был спрятан в багажнике, в безопасности от огромной бестелесной черной лапы, которая угрожала всем припаркованным автомобилям во Франции.

В Экс-ан-Провансе я впервые воспользовался исключительной привилегией пассажира выпить за обедом, но, к сожалению, забыл об обязанности запомнить название или адрес гостиницы, где мы остановились.

Как и всякий город во Франции, Экс (как его называют лишь некоторые посвященные лица) защищен от туристов огромной кольцевой дорогой, которая оберегает его центр от большинства посетителей, за исключением самых настырных. Мы пропустили свою остановку, и пришлось снова ехать по кругу, чтобы вернуться к ней. А потом мы поняли, что следовали по ложному пути и что это была не наша остановка, и снова пришлось проехаться по всему городу.

Я не мог вспомнить название гостиницы, как ни старался – и до сих пор не могу, – я мог только сесть и напиться, поминутно повторяя: «Я не могу вести машину. Я не могу читать по-французски», – но даже мне было понятно, что таким образом мы не скоро попадем в гостиницу.

Наконец совершенно случайно мы вышли к нашей гостинице, которая оказалась всего в пяти минутах ходьбы от бара, где я напился. Чтобы добраться туда, нам потребовалось полтора часа. Это стало очередным подтверждением того, что от путешествий во времени можно отказаться, если иметь под рукой обычный транспорт.

Чтобы усилить влияние французской культуры, мы купили несколько книг о французской жизни. Я очень хотел прочесть «Лолиту», ошибочно полагая, что ее действие разворачивалось в Париже. Клэр и я пересекали Францию, как Гумберт Гумберт и Лолита, останавливаясь в мотелях, хотя у нас и не было столько секса, сколько у них.

Чем дальше мы ехали, тем больше вещей скапливалось в нашем багажнике. Кроме книг мы приобретали одежду, сувениры, диски и горы туристических брошюр. Разумеется, Лолита покупала обувь.

В какой-то момент у нее оказалось пять пар туфель. Я не возражал против того, чтобы устроить ее ногам праздник, но зачем, спрашивается, нужно было оставлять пустые коробки. Я открыл одну из них и увидел, что она заполнена полиэтиленовыми пакетами. Очаровательно одомашненная Клэр воссоздала уют нашей кухни, используя очень ограниченные резервы багажника.

К тому моменту как мы добрались до Парижа, моя должность штурмана стала чистой формальностью. Клэр отыскала в Интернете сайт компании «Мишлен», где можно было указать пункт отправления и пункт назначения, и тебе выдавали самый быстрый, самый живописный или самый дешевый маршрут для проезда. Его указания были прямо-таки ненормальной точности: «Надо проехать 180 метров (0,2 минуты) на СЗ, затем 335 метров (0,33 минуты) на ССЗ», чего нельзя было сказать о моих «Поверни здесь! Нет, здесь! То есть здесь! То есть вон там, где мы только что проехали».

Я почувствовал себя бесполезным, как пепельница, стоящая на скейтборде, центр по обучению персонала или ящик с полиэтиленовыми пакетами в багажнике автомобиля.

Мы встретились с моим братом. Он удивился, что я, оказывается, не умею бегло говорить по-французски. Неужели я не учил его в школе?

– Ouvrez le chien, – напомнил он мне.

Открой собаку.

Мы встретились впервые с того времени, как он стал жить вместе с Джо, но нам удалось не вспоминать об этом примечательном факте. Вместо этого мы напились и стали петь старые песни, рассказывать старые байки, как два актера, которые по-прежнему играют старые роли, даже несмотря на то что декорации уже полностью поменяли.

В машине мой брат оказался незаменимым человеком, потому что он умел читать по-французски и разбирался в картах, поэтому он занял мое место штурмана. Наблюдая за его работой, за тем, как он попадает в те же ловушки, что и я до него, я сформулировал Пять Непреложных Правил Штурмана, которые очень напоминают Десять Непреложных Правил Издания Журналов:

1) Никогда не извиняйся, никогда ничего не объясняй.

Нет правильного ответа на вопрос, который начинается со слов: «Почему ты не…?» Кроме, разумеется: «Потому что я недоумок».

2) Никогда не сдавайся.

Как только ты уже готов отбросить карту и закричать: «Сейчас я скажу вам, где мы! Мы, мать вашу, в какой-то чертовой дыре!» – водитель спокойно повернет за угол, и вы сразу же окажетесь на Елисейских Полях.

3) Никогда не перекладывай вину на карту.

Карта не может ошибаться, а вот ты – запросто.

4) Никогда не волнуйся.

Когда водитель орет: «Налево или направо? Налево или направо? Налево или направо?» – тебе придется выбрать какой-нибудь ответ. Его раздражает твоя нерешительность.

5) Никогда не пытайся переложить на водителя вину за то, что ты не разобрался в карте.

Не стоит задавать вопрос: «Неужели я не прав?» – потому что ты действительно можешь быть не прав. Всегда прав только геодезист, который составлял карту. Кроме того, она целый день вела машину, очень устала и вообще задала тебе сегодня один-единственный вопрос, а раз ты не хочешь на него ответить по-человечески…

Послесловие

Я делал очень хорошие мужские журналы. Мне это кажется очень странным, потому что ничего другого у меня никогда не получалось. Я не могу сказать, что для того, чтобы стать хорошим редактором мужского журнала, необходимо, чтобы тебя избили и оставили валяться полуголым в парке – хотя точно знаю, что паре руководителей это приключение пошло бы на пользу. Я никому не посоветую отправить своего сына в школу для мальчиков, но там легче всего усвоить ценности мужского сообщества: необходимость постоянного насилия, символических бунтов и, непременно, юмора. Никто – кроме солдат – не должен расти в гарнизонном городке, но в какой-то момент и он может стать таким же роскошным, как Нью-Йорк. Я видел, как военные расхаживают с важным видом и насмешливо улыбаются, но боятся города, женщин и друг друга. Я понял самое главное. Мужчины никогда не взрослеют в чисто мужских сообществах. Школьники, которые никогда не общались с женщинами, никогда не станут мужчинами. Вооруженные силы – всего лишь кучка подростков, все еще живущих по правилам песочницы. Заключенные останавливаются в развитии, звереют и становятся неполноценными.

Я делал журналы для молодых, потому что мое воспитание отличалось от воспитания большинства моих сверстников. Мой приемный отец был всего на десять лет старше меня, он читал те же прикольные книги и любил проводить время так же, как родители читателей «Ральфа». Я чувствовал, что являюсь частью их поколения. Когда мои школьные товарищи женились, я был в университете с компанией приятелей. Когда мои школьные товарищи рожали детей, я колесил по свету с компанией друзей. Когда мои университетские приятели женились и рожали детей, я был в Австралии с компанией друзей. И вот теперь, когда мои университетские приятели развелись и судятся за своих детей, я встречаюсь с девушкой, которая на двадцать лет моложе меня.

У меня получалось делать очень хорошие мужские журналы, но была ли от этого хоть какая-то польза?

Серьезная пресса презрительно хмыкнула, когда появились различные категории журналов, но в последние годы все издания все больше и больше напоминают именно мужские журналы. Слухи и сплетни разбросаны по страницам желтой прессы, шутки появляются там, где их никогда не было. Раньше интервью были торжественными и респектабельными, а теперь в любом из них можно встретить вопросы-сюрпризы. Наше влияние распространилось даже на газеты. Приложения к «Сиднейскому утреннему вестнику», ориентированные на молодежь – «Радар» и «Сорок восемь часов», – полностью переняли стиль мужских журналов: начиная от нестандартного подхода к стандартным вопросам и заканчивая малоинформативными «как сделать/ как это работает/ как это чувствуется» от первого лица. Смешные подписи к фотографиям (или, как их назвал один наш читатель, «эти маленькие рассказы, которые вы печатаете в углах фотографий») стали настолько привычными, что теперь сложно понять, что же происходит на фотографии на самом деле.

Мужские журналы менялись, теряли читателей, становились хуже. «Лоудид» стал пародией на матовый, прекрасно прошитый «Ньюс оф зе уолд». Журналисты мужских изданий, как и все мы, утратили свои принципы. Джеймс Браун из «Лоудид» на непродолжительное время возглавил английский «Джи-кью» и включил нацистов в список самых стильных мужчин двадцатого века, что привело к немедленному разрыву отношений с издательством. В США недосягаемым лидером остается «Максим» – блестящий, великолепно сработанный продукт, у которого, даже по словам его создателя Феликса Дениса, нет души. А у «Ральфа» она была. Я никогда не перестану улыбаться рассказам о Капитане Дурацком, хихикать над картинкой Шавермы, тыкать пальцем в фотографию Ивана в очках (или без) или смеяться над нестандартными объяснениями, которые придумывали мои подчиненные, когда не выполняли данного им задания.

Первые слова об отношениях полов, которые я услышал, были разговором двух старших пацанов: «Когда мужчина действительно нравится женщине, она берет его яйца в рот». Тогда я этому не поверил, в последующем не произошло ничего, что могло бы заставить меня поменять точку зрения, но я помню, с каким любопытством мы пытались представить, чем же люди занимаются в постели. Мне было интересно, получится ли это у меня и насколько хорошо. И я потел ночами, когда мне снились яркие кошмары девственника, в которых женщины оказывались не теми, кем я их представлял.

Колонкой Ивонны, «Плохими девчонками», советами девочек мальчикам «Ральф» пытался помочь всем невежественным, туповатым девственникам, которым приходится ходить с важным видом. Мы пытались заполнить пробелы. Женщины узнают об отношениях с мужчинами в результате длительного и сложного процесса, который начинается в кукольном магазине и продолжается в «Клео», «Космополитен» и «Она». Все они постоянно задают один и тот же вопрос: «Что можно считать нормальным? Что можно считать допустимым? Что можно делать на свидании/на вечеринке/в постели?»

Мужчины узнают о женщинах из вранья своих приятелей и из порнографических журналов, которые находят на скамье в парке. Порнография нужна мальчикам по многим причинам, но основная из них: они думают, что там показывается, каковы женщины на самом деле. У мальчиков нет той поддержки, которая есть у девочек в виде воображаемых подружек, которые растут вместе с ними. Повзрослев, мужчины часто возвращаются к своим юношеским журналам. Работая в «Ральфе», я старался сделать все, чтобы он стал им добрым приятелем.

Мужские журналы научили меня многому. АПО было невероятно щедрым ко мне. Но урок с платежной кассой очень важен для всей корпоративной жизни. Это не они нам платят – это мы платим им. Журналисты, фотографы, дизайнеры, редакторы и их помощники все вместе создают журнал, который остальные сотрудники компании продают. Это мы, наши сюжеты и фотографии зарабатывают деньги, на которые компания покупает машины для менеджеров, оплачивает дорогие обеды для рекламщиков и игорные фишки для Керри Пэкера.

Это мы должны быть их начальством.

Приложение

Десять непреложных правил издания мужских журналов

Правило номер один:

Журналы продают красивые женщины.

Правило номер два:

Авиакатастрофы не способствуют продажам.

Правило номер три:

Обнаженные знаменитости продают журналы.

Правило номер четыре:

Успешное издание всегда предоставляет читателю услугу.

Правило номер пять:

Нельзя называть журнал медицинскими терминами.

Правило номер шесть:

Когда кто-то утверждает, что его индустрия основана на человеческих отношениях, это значит, что он не делает ничего полезного.

Правило номер семь:

Когда сомневаешься, вспомни риторический вопрос: «Следует ли дать читателю больше того, что он хочет, или меньше?»

Правило номер восемь:

В издании журналов, как и в обычной жизни, если кто-то говорит, что ты ему нравишься, то это значит, что он хочет тебя трахнуть.

Правило номер девять:

Авторы, которые соглашаются на существование своего alter ego, в результате становятся им.

Правило номер десять:

Если имеются два журнала одинакового объема и формата, издающиеся одинаковыми тиражами, с одинаковыми расходами на маркетинг, то Лучший Журнал будет продаваться лучше.

Примечания

1

Сид Вишес – лидер панк-группы «Секс пистолз». –

Здесь и далее примеч. переводчика.

2

Королевская комиссия в странах Содружества – особый орган, назначаемый монархом из числа наиболее авторитетных лиц для изучения какой-либо проблемы и представления рекомендаций правительству по ее решению.

3

От названия съедобного гриба веселка обыкновенная (лат. Phallus impudicus, буквально – «фаллос приподнятый»), по форме напоминающего половой член.

4

Название журнала в зависимости от контекста может иметь несколько вариантов перевода: нагруженный, заряженный (об игральных костях, которые наполняются свинцом с одной стороны), некорректный (о вопросе, заданном с целью получить определенный ответ), обеспеченный, пьяный.

5

Жаргонное значение слова ralf – «рвота»

6

Мужчина

(исп.).

7

Друг

(исп.).

8

Товарищ

(исп.).

9

Брат

(исп.).

10

Альпака – дикое млекопитающее из семейства лам.

11

Англ. virgin, соответствующее буквальному переводу названия зодиакального знака, имеет и другое, разговорное, значение – наивный, неопытный человек.

12

Костюм «зут» – пиджак до колен, мешковатые брюки и шляпа; был популярен среди молодежи пятидесятых.

Мил

Миллингтон

Бытовая химия

Том Картрайт, так называемый «литературный негр», получает фантастическое предложение – написать биографический роман Джорджины Най, молодой и очаровательной звезды телесериала. В процессе создания книги Том влюбляется в красавицу актрису, да и та отвечает ему взаимностью… Что это – любовь с первого взгляда, родство душ или же элементарный взрыв гормонов, как утверждает мудріли Бог, снисходительно наблюдающий за всем со стороны?

Мил Миллингтон

Бытовая химия

I

Привет, я Бог. Да-да, понимаю, вы думали, я выше ростом. Удивительное дело, люди, я создал вас, но иногда даже я не могу в вас врубиться, если вы, конечно, понимаете, о чем я. Есть тут один шутник,

–

у него были проблемы с тормозами, и теперь он новоприбывший в раю, – так вот он стоит и разглагольствует: «Да уж, прямо-таки поверю, что ты-то и есть Бог», словно для создания вселенной или еще какой ерунды есть ограничение по росту. Ну да, я на пару сантиметров ниже него, ну и что? Я-то Бог, так что просто смирись с этим, дружочек!

Ладно, лучше не заводите меня на эту тему, я тут не для этого, а чтобы кое-что разъяснить вам. И сказать вообще-то хочу кое-что важное – типа, башню может снести, ну, понимаете, я надеюсь. Я тут подумал: лучше всего просто рассказать историю, знаете, как пример, о чем я тут повествую. Случай этот произошел с Томом Картрайтом. Ему 28 лет, он живет в Эдинбурге, в Шотландии, и он,

–

как это называется-то? Ну, вроде как пишет книги за других людей? – литературный негр, вот, вспомнил, так вот они есть этот самый литературный негр. Я хочу, чтобы вы обратили внимание… нет, пожалуй, я скажу вам позже. А пока вы просто слушайте, я сделаю так, что Том сам расскажет вам свою историю.

Ну да, а вы что думали, я и не такое умею – с легкостью проверну это дельце.

Глава 1

– Я заказывала столик на фамилию Макгрегор.

– Позвольте, я взгляну… Да, столик на двоих?

Эми кивнула, и официантка продефилировала впереди нас к столику в самом дальнем углу ресторана – около туалета.

– Я подумала, что лучше заказать столик заранее, – сказала Эми, как только мы присели. – Порой непросто найти место в зале для курящих во время обеда. – Я осмотрелся, ерзая на стуле, и обнаружил, что в ресторане хоть шаром покати, кроме сбившихся в геттообразные кучки куряг. Официантка подала нам карты меню, пепельницу и, одарив бесплатной улыбкой, собралась уходить.

– Простите… – задержала ее Эми, покачиваясь на стуле. – Нам, пожалуйста, бутылку красного и бутылку белого. – Она повернулась и вопросительно глянула на меня: – Прости, ты хочешь что-нибудь?

– Нет, спасибо.

– Тогда только две бутылки, – подтвердила она.

– Конечно, – ответила официантка и направилась к бару.

Эми вытащила сигарету из пачки, большим пальцем щелкнула зажигалкой и застыла, сосредоточившись целиком на долгой, наполненной смыслом затяжке. С легким щелчком она вынула сигарету изо рта, кисти рук упали на стол, и она замерла совершенно. Ее взгляд был расфокусирован, она не дышала и не двигалась – словно выключилась, и продолжалось это маленькую вечность. Мне не в новинку было ее поведение, но оно меня все равно нервировало. Только я потянулся, чтобы для проверки щелкнуть ее по лбу, как она расслабилась и выдохнула дым, издав резкий свистящий звук, словно открыла клапан на скороварке и выпустила мощный поток пара.

– Ну и как дела? – поинтересовалась она. Эми была моим агентом.

– Ну… сама знаешь, – ответил я.

Если Эми стала вашим агентом, назад дороги нет. И я не в плохом смысле говорю. По контракту Эми полагаются десять процентов вашей прибыли и полностью ваша душа, так что если вдруг взбрендит от нее избавиться, она будет преследовать вас безумными воплями в ночных кошмарах. Но я не об этом. Я всего лишь о том, понимаете… У меня нет посудомоечной машины, но все имеющие ее твердят одно и то же: без этого можно прожить большую часть жизни, причем вполне счастливо. Но как только вы ее покупаете, наступает конец: невозможно даже вообразить жизнь без аппарата для мытья грязных тарелок. Эми почти как посудомоечная машина.

– Я прочитала твой текст для «Работающей матери» – про то, как заполнять налоговую декларацию, – сказала она.

– Да. Я просто перефразировал сведения из брошюры о внутренних налогах, всего-то.

– Нет, ты опять прикидываешься дешевкой. Как отважно твоя героиня борется за существование и управляется с этномагазинчиком, торгующим половиками, одновременно воспитывая четырех больных экземой детей? Я действительно прониклась. А ее муж… как его там?

– Брайен.

– Да, Брайен, – вот урод! Я тебе точно говорю, меня просто слеза прошибла!

– Спасибо.

– А Хью, кстати, очень доволен тем, как продастся «Только горизонт».

Это была последняя написанная мною книга для парня по имени Джастин Ли-Харрис, пробороздившего морские и океанские просторы на маленькой яхте от Ирландии до Новой Зеландии. Кто его знает, зачем. Ли-Харрис всегда был в плаваниях. Я и видел его лишь однажды, потому что, когда все согласовали и меня ввели в курс дела, он был чуть ли не на борту другой одноместной яхты и отправлялся на очередные подвиги в Южно-Китайское море. Только когда он отчалил, я обнаружил, что батарейка в диктофоне села на середине нашей единственной беседы. Так что все, что происходило с ним после Кейптауна, я просто выдумал.

– Я увижу Хью сегодня днем.

– Правда? Ты уверен, что не хочешь выпить?

Официантка вернулась.

– Вы готовы сделать заказ? – спросила она, встав в коронную позу с ручкой и блокнотом в руках.

– Хммм… простите, – начал я, изображая, что мне жутко неудобно признаваться в своем невежестве, – я не так много знаю о кухне Ганы… что такое «фуфу»?

– Это клейкая масса из маниоки и подорожника, размолотых пестиком в деревянной ступе, – пояснила официантка, выжидающе водя карандашом по страничке блокнота.

– А маниока?

– Корень.

– А какой на вкус подорожник?

– Вроде банана.

– Правда?… Ну… мне, пожалуйста, жареного цыпленка с картофелем.

Официантка улыбнулась, закивала, накарябала нечто сомнительное в блокноте и развернулась лицом к Эми.

– А мне ничего, спасибо, – сказала она, отмахнувшись, – или нет, можно нам еще одну бутылку красного? – Повернулась ко мне: – Так зачем ты встречаешься с Хью?

– А, да просто так. Все равно я выбрался в город, чтобы увидеться с тобой, к тому же я с ним давно не виделся… – Я закончил предложение легким движением руки. – Просто зайду поздороваться.

– Мне казалось, ты был у него на прошлой неделе. Я точно помню, когда мы с ним виделись, он как раз сообщил мне, что ты заходил в офис на прошлой неделе.

– Да, точно. Теперь, когда ты упомянула об этом, я вспомнил, что наткнулся на него на прошлой неделе.

– Где?

– Ну где, в офисе.

– Вообще-то это называется «не наткнулся», правильно? «О, привет, Хью, рад тебя тут встретить. За твоим рабочим столом». Как-то больше похоже на «целенаправленный визит», так ведь?

– Ну, наверное, как скажешь.

– Ты что-то задумал?

– Я? Нет, о боже, конечно, нет. – Воображение сразу нарисовало кое-чьи грудки, и чувство вины подсказывало, что Эми видит их тоже: вот они трепещут – прямо у меня перед глазами. – Нет… а что, ты что-то слышала?

– Я ничего не слышала, – ответила Эми.

– Вот видишь, стоит доверять своим ушам.

– Ну, хорошо. Помни, не стоит слишком сближаться с издателями, ног что меня беспокоит. Ты же знаешь, что случается, когда писатель и издатель становятся друзьями.

– Эльф умирает, да, я помню об этом. Но Хью мне и вправду друг, он не просто мой издатель, Эми.

– Дружба – это хорошо, Том. Еще лучше дружить на расстоянии. Если ты слишком сближаешься с издателем, то усложняешь мою работу. Нужно держаться на достойной дистанции. Если с кем-то хочешь подружиться, скажи мне. Я же лучше умею: притворство – вот мой секрет.

Эми продолжала читать нотации, как рискованно для меня разговаривать с кем бы то ни было. За это время она выкурила почти целую пачку сигарет и выпила все вино, причем количество используемых эпитетов росло с каждой бутылкой.

– Обычная шайка высокомерных полудурков, согласен?

– Да.

– Совершенно точно, – она исступленно тушила окурок в пепельнице. – Лондонские агенты – просто гаденыши. Они думают, что я какая-то там отважная фуфайка-любительница, исключительно потому, что я не живу в Лондоне. Как только я сообщаю им о том, что живу в Эдинбурге, у них даже мимика меняется: они расправляют плечи и засовывают руки в карманы: «А, так вы здесь живете? Как мило. Я бы тоже не прочь тут пожить, моим нервам было бы полезно». Вот гады. Так бы им и врезала.

Каждый день я просыпаюсь по утрам и благодарю Бога за то, что Эми на моей стороне.

– Ну, – вздохнул я, в поисках поддержки вглядываясь в свои часы, – мне лучше поторопиться, если я хочу застать Хью.

– А, да, мне тоже уже пора.

Она нырнула рукой в сумочку, погрузившись в нее до локтя, и после недолгих поисков вынула заколку для волос. Обе руки взлетели за голову, чтобы завязать прямые каштановые волосы в жесткий узел. Она закрепила их с такой остервенелостью, что кожа на лице натянулась, а глаза превратились в узкие щелки. Это был ее боевой ритуал. Эми Макгрегор, выглядящая довольно угрожающе и в обычной жизни, со стянутыми в узел волосами напоминала участницу атаки горцев.

– А куда ты идешь, я забыл?

– На вечеринку по случаю выпуска журнала. У меня заплетается язык?

– Чуть-чуть.

– Ну и славно. Как раз впишусь в общую атмосферу.

– Может, тебе удастся что-нибудь для меня выудить? У меня нет никаких заказов, а Сара заговорила О новых коврах.

– Попробую. На какую тему? У тебя есть идеи для зарисовок?

– Да уж… конечно.

– Понятно, извини. Просто подожду, пока кто-нибудь что-нибудь вякнет, и тут же вверну: «Правда? А Том как раз недавно говорил, что у него есть пара идей для текстика по теме». И сделаю еще вот такое лицо, смотри.

– Вполне убедительно, на мой взгляд.

– Привет, Том.

Я подошел к Хью, и его лицо расплылось в мученической улыбке. Пугаться не стоило, это был его Обычный вид. Великий Мученик всегда выглядел гак, словно он только что вышел на работу после хирургической операции, о которой и вслух-то говорить неприлично.

Хью – старший редактор в шотландском представительстве издательства «Макаллистер amp; Кэмпбел». В зависимости от его настроения подающий надежды молодой писатель мог праздновать триумф, пританцовывая на кухне, или чувствовать себя совершенно раздавленным и тщетно живущим на свете существом. У многих людей на месте Хью (и я знаком с ними лично) постоянно возникала эрекция от осознания собственной власти, но сам Хью нажил лишь язву.

– Привет, Хью. Подумал, почему бы не заглянуть к тебе, проведать, как идут дела.

– Очень хорошо. Рад тебя видеть… Меня вот мучают боли в животе.

– Правда? – Великомученику Хью тридцать семь лет…

– Да, вот тут… – он озабоченно помассировал низ живота, словно намыливал себя, стоя в душе. – Меня беспокоит сердце, понимаешь, из-за сидячего образа жизни. Я все время провожу сидя. Разве тебя это не беспокоит? Ты же тоже все время сидишь.

– Нет, но мне-то пока двадцать восемь. Если бы мне было тридцать семь, я бы уже обделался со страху, понятное дело.

– Хмм… в общем, меня беспокоит сердце, поэтому в выходные я купил массажер. Он вообще должен быть полезен для здоровья всего организма.

– Понятно.

– Но пока я вытаскивал его из машины, чуть не помер.

– Да неужели?

– Я настраивал его весь день – такой стресс. Теперь пользуюсь им каждый вечер.

– И теперь у тебя…

– И теперь у меня боли в животе, да. Проблема в том, что упражнения на массажере напрягают мышцы живота. И непонятно, то ли мышцы живота болят, то ли сердце.

– Так у тебя болело что-нибудь до покупки тренажера?

– Нет, но это ничего не значит. Все равно, возможно, сердце болит. Сразу-то не поймешь, что оно барахлит, правильно? Давление, может, повысилось, а то, что я купил тренажер именно сейчас, вполне может оказаться просто совпадением. Вот купил я тренажер, а сердце мое уже давно затухает.

– У тебя остался чек?

Я знаком с Хью вот уже шесть лет и точно могу сказать, что сегодня он был явно в более оптимистическом расположении духа, чем обычно.

Наше знакомство произошло случайно, так же случайно, как я стал писателем. Приехал в Эдинбург изучать английский в университете. Сразу вношу ясность, меня не снедала страсть к литературе. Ну ведь нужно же что-то изучать, правильно? Однажды, когда мне было десять, моя школьная учительница мисс Бертсон сказала, что у меня вовсе не плохо О правописанием, вот я и решил плыть по течению последующие десять лет. Мои успехи в учебе были крайне малы: я тихонько сидел на лекциях и так прилежно занимался, что вызывал всеобщее умиление. Самая серая посредственность в Эдинбурге должна ежегодно награждаться студенческой премией Тома Картрайта, или более подходящее название – «премия никого».

Короче, за университетские годы у меня появились друзья, и после его окончания возвращаться в родные пенаты не было смысла. Что там было делать – дома (маленькая деревушка, затерявшаяся в Кенте в XVII веке), а от возможности переезда в Лондон, чтобы добиться успеха, по коже бежали мурашки. Так я остался в Эринбурге и вскоре уже работал в рекламной газетенке. Я писал всякую чушь: о плохо проложенной дорожке для велосипедистов или благотворительной деятельности пенсионеров. Полета мысли и вдохновения не требовалось, я грамотно писал и быстро работал, а чтобы преуспеть в журналистике, достаточно хотя бы одного из двух качеств. Все было просто замечательно, пока одну мою знакомую не спросили, не думала ли она когда-нибудь о написании книги?

Моя приятельница Джанин была владелицей магазина, где торговала всякой всячиной: таблицами звездного неба, картами Таро, пособиями по искусству фэн-шуй, фарфоровыми статуэтками с кристаллами в руках, блестящими металлическими шариками в черных бархатных шкатулках, в общем, в ее запасе был целый арсенал совершенно бесполезных вещиц. Однако главным ее увлечением была ароматерапия. Она не только продавала масла, книги и китайские палочки, но и за скромное вознаграждение работала консультантом. Приступ паники? Кризис в личной жизни? Один телефонный звонок, и Джанин бодро летела к клиенту, окуривая его душистым маслом. Сложилась щекотливая ситуация на работе, и вам нужно вызвать расположение коллег? Пара купюр для Джанин, и с ее помощью вы будете благоухать розами, причем в буквальном смысле слова. Неизбежно – как и следовало ожидать, правильно? – кое-кто из клиентов Джанин занимались издательским бизнесом. Однажды один издатель отметил, что на рынке всегда есть спрос на книги о такой «фигне» (т. е. об ароматерапии, я перефразировал), и не думала ли когда-либо Джанин о том, чтобы взять и самой написать такую книжицу?

Джанин очень увлеклась предложением, но чувствовала, что не готова сама изложить свои мысли на бумаге. Зная, что я вполне уважаемый наемный «кузнец слова», попросила меня написать за нее книгу. Она расскажет мне суть, а я напишу текст. Я ответил, что если мы назовем творение «Ароматерапия», я выполню ее просьбу за фиксированную сумму. Если название будет «Душевная ароматерапия», то я готов создать ее за процент от продаж. Она решилась на второе, что было для меня истинной благодатью (обычно литературные негры не получают процент от продаж, а только оговоренную сумму денег и точка, как бы успешно их произведение ни продавалось). Книга вышил и очень удачный момент, как раз когда ароматерапия была названа СМИ самой модной тенденцией (я бы сказал, «писком моды», но не думаю, что прощу себе такую вульгарность). Книга просто улетела с прилавка. Мы умудрились издать продолжение под названием «Ароматерапия для тела и души», которая, конечно, и близко не достигла уровня продаж первой, но все равно проданного количества экземпляров с лихвой хватало для того, чтобы убедиться в том, что в мире еще хватает расстройств души и тела. Гораздо важнее, что за время написания двух книг я познакомился с Хью (занимающим скромную должность и к книгам по ароматерапии не имеющим отношения) и Эми. Из-за случайно перепавшей поддержки первого и свирепой цепкости второй спустя год я стал вполне обеспеченным и мог уйти из газеты, чтобы писать книги за других. Я подрабатывал журнальными статьями на темы: как справиться с менопаузой; что делать, если твой любовник – твой стоматолог? Но статьи перепадали редко и не приносили серьезной прибыли, зато полгода я был свободен и делал, что хотел. Согласитесь, отличные условия работы.

Хью тяжело вздохнул.

– Мысли о смерти заставляют целиком переоценить свою жизнь, понимаешь?

– Правда?

– Само собой. Когда ты ребенок, ты весь в мечтах. Воображаешь, как станешь настоящей звездой. И Паркинсон будет приглашать тебя в качестве гостя в его ток-шоу, причем в качестве основного гостя, а не на разогрев вроде: «А сначала в нашей студии…» И вот ты уже знаменит. Но, взрослея, решаешь остепениться. Главной заботой становится то, как вынуть пакет с мусором из ведра и вынести его из кухни до того, как порвется полиэтилен. И вот уже тридцать семь, и ты совсем одомашненный и понимаешь, что все позади. Никогда не станешь мега-звездой вроде Элвиса Пресли и даже маленькой звездочкой вроде того недалёкого лысого придурка из Бенни Хил… господи.

Он упал головой на письменный стол.

– Продвигается работа над книгой? – спросил я.

– Ну да. Но книжка дерьмо. Настоящее дерьмо.

– Ну, знаешь, может, продать ее другому издателю?… Мне на ум приходят сразу два имени.

Я увидел Фиону. Она вышла из кабинета и остановилась налить себе воды.

– Ох, не надо, Том. Для тебя все так просто, а вот если бы ты решил написать роман…

– Не заводи шарманку.

– Ну…

– Извини, одну минуту… – я нацелил палец, показывая на Фиону. – Я просто хотел перемолвиться парой…

Хью еще раз тяжко вздохнул вместо ответа. Я принял это как знак согласия, поднялся и быстро подошел к тому месту, где она стояла.

– Фиона! – воскликнул я, усмехнувшись. Я хотел, чтобы мои слова прозвучали дружески и открыто. Получилось просто громко. Она повернулась и обозрела меня: так смотрят на человека, подкравшегося к кому-то в тихом офисе и прооравшего его имя прямо в ухо.

Она сделала глоток воды из бумажного стаканчика и ответила:

– Том.

– Я просто сидел там… – ткнул пальцем в сторону стола Хью, – и потом увидел тебя.

Она лениво посмотрела в том направлении.

– Правда, что ли? Почти полметра… какая зоркость, не забудь завещать свою сетчатку ученым.

– Ха-ха, неплохо.

Фиона Лаури. Ей за двадцать. Ростом около 165 см (без каблуков). Звезда отдела паблисити в «Макаллистер amp; Кэмпбелл». Глаза светлые, волосы русые и короткие, такая «раскраска» свойственна синему чулку, но она колдовским образом превратила бесцветность и особый стиль. Фиона, как и я, англичанка. Она родилась в Гемпшире, как мне помнится, и работала на «Макаллистер amp; Кэмпбелл» всего пару лет, а раньше сидела в лондонском офисе. По слухам, ее послали сюда, потому что она являлась молодым сотрудником и ее нельзя было так сразу поднять по служебной лестнице и громко хвалить. На прежней работе в Лондоне ей уже нечего было делать, и она переехала в Эдинбург. Так в прошлые времена любимый сын Империи перемещался в доверенную ему на правление Канаду на некоторое время, пока не дорастет до министра внутренних дел Великобритании.

Но мне до этого не было дела. Больше всего в Фионе меня впечатляет ее безукоризненное превосходство. Почему ее белки такие белые? Почему ее одежда не мнется? Я никогда не видел, чтобы она выглядела иначе, чем испепеляюще совершенно: глянцевой или матовой там, где нужно. Передвигается она медленно, привлекая внимание, ведь так? Куда бы она ни направлялась, у нее всегда был такой вид, словно она может пойти туда и никуда иначе. Фиона невозмутима. Даже надменна.

Безукоризненная внешность и легкая сдержанность – очень соблазнительны и производят неизгладимое впечатление. Ну и еще у нее потрясающие сиськи. На самом деле офигенные сиськи. Сиськи-классика. Каждая грудка могла бы уместиться в сложенной чашечкой ладони, твердая, как свежий фрукт. Кажется, именно для ее сосков и изобрели тонкие белые хлопчатобумажные кофточки.

В последнее время меня посещают мысли, за которые мне жутко-жутко стыдно. Мысли о том, что бы я сделал с этими сиськами. Совсем на меня непохоже.

– Я… эээ… просто зашел… ну, увидеться с Хью, – улыбаясь, промямлил я.

Фиона отхлебнула из бумажного стаканчика и приподняла бровь, это быт ее ответ. Беспроигрышный жест, говорящий: «М-да? Это очень, очень интересно». Она смотрела на меня сверху вниз, используя всего лишь силу собственных бровей. Я затрепетал и – не в силах остановиться – непроизвольно опустил взгляд в вырез ее кофточки.

– Ну… – произнес я и в итоге выдавил вздох из сжатых губ, искусно и бессмысленно щелкнув языком. – Ну… мне пора вернуться к Хью. Обсудить кое-что. Ну, понимаешь, – я хлопнул в ладоши и демонстративно выпучил глаза, – дела! – Внезапно рука моя потянулась вперед, словно обезумела и перестала мне подчиняться. Я чуть ли не похлопал Фиону нежно по плечу. Однако вовремя спохватился и умудрился изменить жест, стиснув в кулак и выставив вперед большой палец.

Ситуация была спасена, решив, что большего сегодня достичь не удастся, ретировался в сторону кабинета Хью.

– Пока.

– Счастливо, – ответила Фиона, ровно глядя на меня, пока я отступал. – Рада, что мы пообщались.

– Какая рука должна болеть при сердечном приступе? – вопросил Хью, когда я плюхнулся на стул рядом.

– Левая, по-моему.

– Хмм… – Хью задумчиво потер правую руку. – А если болит правая? Что это значит? Медицине известно, что это значит?

– Подозреваю, что существует философская школа, связывающая боль в правой руке с неразумным использованием массажеров, но доказательств пока нет.

– Понятно, – с сомнением кивнул Хью.

– Ну, у нас есть пара минут перед тем, как за тобой придет старуха-смерть, так что скажи мне: может, у тебя найдется что-нибудь для меня? Какая-нибудь работа на горизонте? Говори быстро и оперируй только фактами.

– Нет… ну, вернее, да… То есть, может быть. Я предпочел бы пока не говорить, Том.

– Предпочел бы пока не говорить? В смысле?

– Ну, есть кое-что на подходе. Но большое дело, – очень большое дело, – и я бы не хотел тебя зря обнадеживать.

– Ох, ну скажи же, хватит меня дразнить. Я почти банкрот, черт возьми, подбрось мне хоть мелкую работенку.

– Ты же понимаешь, тут не я принимаю решение, Том. Я могу внести предложение, замолвить за тебя словечко, и все. Речь идет о первоклассной книге, и я не хочу, чтобы ты воспламенился, а потом ничего не получил. Не хочу, чтобы ты мысленно растратил те деньги, которые можешь и не получить.

– А речь идет о большой сумме денег?

– О, да. О большой.

– Ну так скажи мне. Я обещаю, что буду петь хвалы на твоих похоронах.

– Нет, подробности будут известны где-то послезавтра. Я все передам Эми.

– Ладно.

Хью снова принялся за свое.

– Знаешь, мне кажется, теперь у меня болят еще и ноги. Ноги? Что значат боли в ногах?

Глава 2

– Том? Это ты? – окликнула Сара из гостиной. Мы жили вместе вот уже пять лет, никого, кроме нас, не было в этом доме, никто не имел ключей, и все равно каждый раз, когда я приходил домой, Сара спрашивала, я это или нет.

– Нет, – крикнул я в ответ, – это твой любовник!

– Хорошо! Но Том скоро вернется, так что у нас мало времени. Давай прямо на полу в гостиной. Носки можешь не снимать.

Я неспешно прошел в гостиную. Сара смотрела телевизор, свернувшись калачиком на диване.

– А некоторые мужчины снимают носки перед сексом? – встревожился я, чмокнул ее в макушку и присел рядом на диван.

Сара, не отрываясь от экрана, воодушевленно кивнула:

– Да. Я в кино видела… Хорошо прошел день?

– Ну, средне.

– Скажи, ты любишь меня так сильно, что мое отсутствие сдавливает тебе грудь?

– Конечно.

– Вот и молодец.

Она досмотрела до конца рекламу маргарина, потом повернулась, чтобы взглянуть на меня. Ее глаза обежали мое лицо. Вроде бы она всегда встречала меня таким взглядом, если мы расставались на короткое время. Но только в последнее время я стал обращать на это внимание.

– Так что ты делал?

– Я пообедал с Эми, потом зашел увидеться с Хью.

– Получил какой-нибудь заказ?

– Нет. Хью сказал мне, что близится большой заказ, но он пока не уверен, что я получу его, поэтому ничего не рассказывает.

– Да, неплохо бы сменить ковры.

– Так я и сказал Эми.

– Да ты что?… Правда?

– Шучу.

– Или все же сказал?

– Конечно, сказал.

– Ну ты даешь!

Сара ущипнула меня за живот.

– Ох… она собирается раздавать листовки с моей фотографией и надписью «Готов работать за копейки»… Ну, а как твой день прошел?

– Короткое замыкание случилось в морозильнике в рыбном отделе. Никто не заметил, и мы потеряли много пикши.

– Понятно. А что на ужин?

– Пикша.

Сара становилась невнимательной, потому что реклама закончилась и на экране появилась ее любимая мыльная опера под названием «Устье». Драма разыгрывалась в несуществующем приморском городке и повествовала обо всех подробностях жизни его обитателей. Каждый год обязательно была свадьба, а каждые два – трагическая смерть: все, как по часам. А между делом – семейные междоусобицы, соперничество, любовные связи и истории, привлекающие повышенное внимание прессы за «решение острых социальных проблем» и «помощь в установлении взаимопонимания». Например, кто-то из персонажей внезапно заболевал неизлечимой болезнью, или в сериале обсуждалось, какое влияние имеет родитель-каннибал на остальную часть семьи. Этот сериал идет уже миллион лет.

– Пикша, значит?

– Ну да, – ответила она рассеянно, словно под гипнозом. – Омлет из пикши с подливой из цыпленка… и еще есть спагетти…

Сара не особо задумывается о том, что есть, она совмещает несовместимое. Ей не все нравится («Оливки – гадость!», например), но если уж что-то понравилось, то составляющее будет везде. Любит она мороженое и яйца, и если кроме них в холодильнике ничего нет, то, скорее всего, на обед будет яичница с мороженым. Как человек пишущий, хотя и за других, размышляющий над связью явлений (когда грущу), я подозреваю, что ее особенность имеет профессиональные корни. Сара заведует отделом в продуктовом магазине. «Полар Сити» – супермаркет, где много дешевых замороженных продуктов. Будь Сара героем моей книги, а не моей девушкой, я бы сказал, что для нее еда – это сплошной проход от корзин у входа в магазин и до касс у выхода. Продукты хранятся в разных отделах только для удобства, все равно в итоге они попадут в продовольственные сумки. Вот так бы я описал ее видение. Как складно вышло. Но дело в том, что если взять настоящую, а не придуманную Сару, то весь мой анализ пойдет прахом. Сара так питалась еще до того, как устроилась на работу в «Полар Сити». Она была такой с самого начала нашего знакомства.

Тогда Сара работала в круглосуточном винном магазинчике. Он был напротив дома, и я встречал ее за прилавком каждый раз, когда заходил за пачкой сигарет или парой банок пива. Она сразу показалась мне милашкой. Что неудивительно: до нее там работал угрюмый тип из Глазго с птичьими глазенками, он всегда прятал руку в карман и подозрительным образом шевелил внутри него пальцами. Но она бы понравилась мне всяко. Она не была красавицей со страниц глянцевых журналов, но в ней было (кроме шуток) нечто очаровательное. На голове бурлил напоминающий Золотую Орду водопад – копна рыжих волос, да-да, именно рыжих. И я не собираюсь приукрашивать. Я вовсе не намерен стыдливо опускать глаза и мямлить, что Сара – рыжик или огневолосая. Она просто рыжая. И примите это к сведению. В любом случае, ее волосы не были так уж заметны. Во-первых, мне было всего двадцать два, а в этом возрасте вы не задумываетесь о том, что она рыжая и вам предстоит иметь с ней детей. К тому же, живя в Шотландии, не воспринимаешь рыжеволосых как нечто особенно, они здесь повсюду. Кожа у Сары бледная (немного веснушек, но ничего страшного), почти цвета слоновой кости, а тело худенькое, как у героиновой девушки. Вообще-то, как мне теперь кажется, она была субтильной, но что-то подсказывает изнутри, что такая внешность и привлекает меня. Я – Романтик (с большой буквы). Но глаза ее были – нечто особенное. Светло-голубые, чистые и блестящие, как бокал в рекламе моющего средства, с маленькими морщинками по краям из-за улыбки. Улыбалась Сара постоянно. Мне, входящему туда, ставящему пивные банки на прилавок, прощающемуся, выходя прочь. Причем такой хитрой улыбкой. Улыбалось ее лицо, а глаза смотрели на меня взглядом, говорящим, что ей все известно. Когда я протягивал Саре деньги, она улыбалась, а глаза ее насмешливо говорили: «Я знаю, что пока я тянулась к полке за пачкой «Мальборо», ты пялился на мою попку. Ты пялился на контуры моего тонкого мягкого платья и раздумывал, стринги на мне или просто трусики впились в попу, но, в общем, будь оно так или иначе, тебе вполне нравились оба варианта. Я знаю, что ты думал именно об этом. И знаешь что? Все в порядке. Меня это не напрягает. Мне даже приятно в каком-то смысле, так по-школьному мило. Что скажешь на это, а?» Сильное ощущение, когда взглядом тебя ловят на месте преступления.

Поначалу я защищался. Психологический перенос, кажется, так это называется? Сара у меня ассоциировалась с пивом и сигаретами, и поэтому мое сердце так билось, а рот безвольно расплывался в улыбке каждый раз, когда я думал о ней. Влюбиться в женщину из магазина спиртных напитков? Что может быть печальнее… Хуже, чем в классических учебниках по психологии, почти как влюбиться в собственную няньку или мать. Нет-нет, подождите… только не мать. Ну, неважно, надеюсь, понятно, я хочу сказать. Но ощущения не проходили. Я обнаружил, что стал «забывать» купить в магазине какую-нибудь мелочь. Например, коробок спичек, и мне приходилось возвращаться второй раз. В 10.30 вечера меня навещала мысль, что нужно сгонять в магазин за упаковкой чипсов. Не из-за Сары, конечно. Просто до смерти захотелось «посолиться». Сумасшествие продолжалось недолго. Однажды, стоя у прилавка с бутылкой сухого белого вина, я обнаружил, что ситуация совершенно сошла с катушек.

Когда Сара появилась в магазине, я забегал туда за упаковкой четырех банок пива какой-нибудь неизвестной фирмы с этикеткой вроде «Вайнермастер: сварено без прав в одном из сараев Донкастера». Быстро пробегал глазами весь ассортимент, не замечая ничего, кроме иены и содержания алкоголя. Попросту делил цену на процент содержания алкоголя, вычислял сокрытые в каждой бутылке возможности опьянения и брал то, что было по вкусу. Но однажды вечером, потянувшись к баночному пиву, на которое как раз на той неделе были скидки, я случайно взглянул на Сару, и она, конечно же, улыбнулась. Я неуверенно пошарил по банкам и отвел руку. Я притворно потирал подбородок, словно размышлял над выбором, исходя из более впечатляющих критериев. «Хммм, так что же все-таки лучше всего подойдет к моему ужину – кролику под горчичным соусом?…» И я взял четыре банки «Карлсберга».

Так я переступил грань.

В следующий раз купил «Макэванс Экспорт». Потом «Кроненбург 1664», за ним две банки светлого пива и бутылку (бутылку, заметьте, какое изящество) «Гиннеса», а потом… в общем, в конце концов, вот он я – стою у кассы с бутылкой белого сухого, – мать его разэтак, – вина. Выбор алкоголя должен был убедить работающую в магазине женщину, что я настоящий урбанист с широкими взглядами на жизнь.

Затем наступило фиаско: я онемел. Ну и ладно, подумаете вы, о чем там особо беседовать: нет ли у вас этого вина в графине? Но, что печально, я не просто потерял дар речи, скорее, потерял слова, издавая невнятные звуки.

Понимаете, у меня есть одна беда. Я неплохо владею языком. Я, конечно, не великий рассказчик, но вполне способен складывать звуки для слововыражений. Мне ничего не стоит общаться с женщинами, разговаривать с ними, не испытывая неловкости и не попадая впросак самым нелепым образом: все-таки я учился не в общеобразовательной школе. Даже привлекательные женщины не мешают использовать средства коммуникации (я вполне освоил навык общения с высунутым языком). Но если женщина кажется не просто привлекательной, а вызывает особые чувства, это еще до меня не доходит, даже если моя способность общаться с ней по-взрослому стремительно пикирует до нуля.

Покупая бутылку освежающего «Шабли», пачку «Мальборо» и упаковку свиных обрезков, испытывая дьявольское искушение к Саре, решил что нет мне дела до английского языка. Я явственно ощущал, как слова шагают по мне и беспомощно падают на пол, летят кубарем, споткнувшись о мои ботинки, разбегаются врассыпную прочь от прилавка, отскакивая от магазинного пола как крохотные мячики. Вместо того чтобы лишь произнести: «Нет, спасибо» (ответ на обычный вопрос «Что-нибудь еще?»), потому что ничего больше не требовалось, а потом: «Спасибо, счастливо», всего-то господи! Но едва я пытался уцепиться за предложение, слова словно сдувало ветром, и я не мог их поймать. Будто вы ловите пух чертополоха, и само движение вашей руки в воздухе мгновенно срывает неуловимую пушинку за пушинкой, вы открываете сжатую ладонь, а там пусто. Я просто стоял, уставившись на нее, мне казалось, это длилось лет десять (все девяностые) с бессмысленной дикарской усмешкой на лице. Потом собрался и, приложив все усилия, издал странный звук, напоминающий смех Гуфи в мультфильме, и вышел из магазина. Я пришел домой, за десять минут выпил «Шабли» и на следующее утро проснулся на ступенях лестницы со спущенными штанами (хочется верить, что я все-таки старался добраться до кровати).

Все могло брести таким презабавным образом по накатанной дорожке, пока бы моя печень не взорвалась, а Сара не нашла бы новую работу. Пару раз я пробовал что-нибудь сказать: «Так ты живешь поблизости?», или «А что ты делаешь после работы?», или даже «Кстати, а как тебя зовут?» При первой попытке, вот-вот собравшись произнести долгожданные слова, в магазин зашел кто-то еще, я струсил и смылся. Вторая попытка закончилась тем, что я умудрился купить коробочку с пятьюдесятью зонтиками для коктейлей. Неудача постигла меня дважды, так что я поступил так, как поступил бы на моем месте любой разумный мужчина, – ретировался в убежище в ожидании чуда.

И чудо приключилось.

Пусть не совсем чудо, но, по крайней мере, стечение обстоятельств. В то время я все еще работал в газете. После работы несколько сотрудников отправились в паб праздновать какое-то событие (не помню, по какому поводу, но, конечно, склонить группу журналистов к вечернему распитию так сложно, что повод, должно быть, был очень значительным).

Мы сидели и обсуждали насущные вопросы дня, как вдруг в бар прогулочным шагом вошла Сара, плотно окруженная друзьями. Девушка по имени Беверли только что получила окончательное решение суда о разводе, и они зашли пригубить по рюмочке перед тем, как отправиться в клуб. К тому же подружка Сары оказалась кузиной ассистента нашего выпускающего редактора. Она быстро нашла способ вогнать его в краску. Таким образом две наши компании смешались. Все шло как по маслу. Я оказался рядом с Сарой в обществе, но мне не надо было придумывать умных фраз. Я мог, не торопясь, непринужденно вставлять изредка что-нибудь вроде «Да…» или «Ха-ха…», подавая голос с периферии, что было достаточно для того, чтобы вписываться в происходящее. Я даже вычислил, что ее зовут Сара. «Запомни, дружище, – сказал я себе, – пригодится чуть позже». Когда я берусь за дело, меня уже не остановишь, правда-правда.

Девушки почесали в клуб, и некоторые из парней отправились вместе с ними. Честно говоря, клуб оказался провальной идеей. К концу пребывания в пабе дела мои шли неплохо. Я подрулил к тому месту, где стояла Сара, так что наши предплечья соприкасались, и не так уж редко. Я произнес целую фразу целиком («Я на минутку отойду в туалет»), конечно, она была адресована всей группе, но мои глаза задержались на ней. Я даже предложил ей чипсы, и – представляете – она взяла! Однако клуб погубил все наработки, и меня выбросило в душный, вонючий, содрогающийся ад. Проведи мы еще один час в пабе, и я, возможно, отважился бы и отвесил: «У тебя красивая цепочка» (в этот момент мы бы уже, как полагается, нетерпеливо теребили ширинки друг у друга на джинсах). Но говорить такое в клубе полный глупеж, потому что даже выдай я эту очаровательную ерунду, услышать что-либо на фоне оглушающего рева музыки было почти невозможно. В общем, все, что не укладывалось в пять слогов, произносить не имело смысла: фраза сразу же тонула в звуковом хаосе, к тому же приходилось слишком громко орать. Еще можно добавить, что танцую я в идиотическом стиле столетней давности. Просто катастрофа. Стоя в очереди у барной стойки, я случайно столкнулся с какой-то компашкой, и один завопил: «Ты тут поаккуратней, дедок!» Дедок. А мне, я повторюсь, было всего-то двадцать два.

Безумие продолжалось и продолжалось. Часами. Я наблюдал, как Сара танцует, и так нажрался, что, наоборот, протрезвел. Время от времени кто-нибудь из наших прекращал танцевать и устраивал пьяный дебош: подходил к стойке и кричал мне «Уаааа!» (а я кричал «Уаааа!» в ответ), заливал в глотку напиток и спешил вернуться на танцпол, чтобы двигаться там чуть не ползком! Когда наступило раннее утро, групповое сознание нашей компании наконец решило, что пора остепениться, и мы, как куча мала, вывалились на улицу, хихикая и спотыкаясь. Охрипшие, мы жадно глотали приятный прохладный кислород. Мы разбились на группы, чтобы ловить такси, и так как все еще считали, что на дворе ночь, то отправились продолжать веселье «в ночное убежище». Им оказалась квартира, которую снимала Сара с двумя подругами.

И я переспал с ней.

Как она была пьяна, даже господу не снилось в страшном сне. Сара была в бесчувственном состоянии и, казалось, может вырубиться каждую секунду. Во мне боролись чувства: передо мной – женщина, пригласившая меня в свою постель, но ее разум спит под воздействием алкоголя, вот такие дела. Какими принципами руководствоваться – исключительно ваше личное дело. Так что не мне кого-либо судить за сделанный выбор. Ситуация откровенна донельзя: вы желаете заняться с ней сексом, но в то же время мысль о том, что ее стошнит, сами понимаете – на кого, не особо прельщает. Я подумал, что лучше всего будет просто заняться друг с другом сексом, чем быстрее, тем лучше, что вполне предусмотрительно. Пока она ничего не соображает, ей и волноваться будет нечего, даже если ей потом станет плохо.

Все началось на кухне. Сара вошла туда, чтобы попить, и я оказался там же, потому что следовал за ней по пятам. Я был диво как остер на язык: «Хочется пить, да?» – спросил. Ухохочешься, потому что в этот момент она пила воду из графина, понимаете? Мы мямлили несуразицу, но не прошло и пары секунд, как вдруг начали целоваться. Насколько мне помнится, Сара сделала первый шаг, а не наоборот, и так будет занесено в историю, потому что она не помнит ни йоты из того, что происходило в течение всего вечера. После на самом деле прекрасных обниманий-целований она предложила мне отправиться в ее комнату. Оказавшись там, молча начала снимать платье – тонкую полотняную чуть хипповскую вещицу как раз в ее стиле. Сара схватила его за ворот и дернула через голову, выворачивая его наизнанку. Она отчаянно качалась, и платье застряло у нее на носу. В одежке запуталось не только лицо, но и поднятые вверх руки. Пытаясь высвободиться, она кружила по комнате и размахивала застрявшим на голове платьем. Воистину это был танец огромной каракатицы. Наконец она умудрилась освободить голову и, стащив платье, швырнула его в дальний угол комнаты с победным кличем: «Вот так тебе, сучка!» На ней не было лифчика, что сэкономило нам, по крайней мере, десять минут времени и предотвратило плечевые вывихи. Девушка упала навзничь на кровать и, извиваясь, стащила с себя трусики. И вот она лежала передо мной совершенно обнаженная.

Посмотрев на нее сверху, я понял, что могу сделать все вдвое быстрее, чем предполагал.

Чаще прочего, проснувшись утром в подобной ситуации, любители смены партнеров (вы не из таких?) начинают вспоминать былые подвиги и просто не могут остановиться (они ничем не хвастаются, конечно, просто сокрушаются, слегка подтрунивая над собой: «Ох, как это ужасно», «Вот так всегда»). Иной раз вы просыпаетесь и не можете вспомнить имени человека рядом с вами, понимая, что это поп-звезда, чья песенка на четвертом месте в хит-парадах, но вы ее ненавидите, или что вы переспали с чьей-то близняшкой. Но тем утром все было иначе. Не было стыдной неловкости или желания отступить. Теперь я мог говорить связно, как нормальный человек. Забавно, конечно: моя немота сразу исчезла после секса с нравившейся мне женщиной (за исключением тех случаев, когда ситуация разрешалась менее драматическим образом и я переключался на другую особу). Сара проснулась бойкой и улыбающейся.

– Обычно я не ложусь в постель с едва знакомыми мужчинами, даже если они частые посетители магазина, – прощебетала она в самой обычной манере.

Сара сказала это просто: ни беспокойства, ни страданий, но мне хотелось успокоить ее.

– Ну, конечно же, нет, – ответил я. – Я не думаю, что ты какая-то блудная девица. Просто ты была очень пьяна.

– Спасибо, – ответила она, и после того, как все возможные недомолвки рассеялись, мы решили встать и позавтракать. Я быстро принял душ, и когда вышел, Сара уже приготовила кашу с маринованными помидорами и грейпфрутом. Все водной миске. Вот так.

Короче, у нее всегда были странные отношения с едой. Именно об этом, если помните, я вам и рассказывал.

– Что ты делаешь завтра? – спросила Сара, сидя на кровати и втирая крем в ступни.

– Наверное, пойду в издательство и еще немного помучаю Хью, может, он проговорится и выдаст информацию о намечающемся «сытном дельце». Мне кажется, ему нравится, когда я захожу к нему и отвлекаю отдел. Чем больше он работает, тем больше издается книг, а масса изданных книг по определению вводит его в депрессию. Еще, наверное, переговорю с Эми. Сегодня она была на вечеринке в редакции какого-то журнала, так что, может быть, подкинет немного работенки… А почему тебя это интересует?

– Ох (до сих пор не верится, что живу с женщиной, которая постоянно охает), просто так… просто хотела попросить тебя напомнить Хью про тот видеорепортаж…

У Хью есть спутниковое телевидение с восемьюста спортивными каналами, и она попросила его записать для нее велогонки. Сара старалась преподнести это как вполне обычную вещь. Непростительная ошибка.

Я решил поиграть с ней.

– Что за репортаж? – спросил я очень заинтересованно.

– Ну, ты же знаешь… – Она быстро закончила смазывать ступни, положила часы на туалетный столик и увильнула под плед, не глядя мне в глаза. – Четыре дня в Данкирке… велогонки.

– Ааа… Велогонки, – сказал я. И я насмешливо улыбнулся.

Она наконец-то повернулась, чтобы взглянуть на меня, и я склонился над ней, еще больше улыбаясь. Она легонько ткнула меня в лицо подушкой.

– Вот ведь змий!

Тайная страсть Сары – следить за велосипедистами. Неизвестно, что уж так ее увлекало и на чем был основан ее интерес? Может быть, все дело было в велосипедных штанишках или ритмичном дыхании, или ее завораживали упругие попки в движении: на самых трудных горных подъемах они навязчиво лезли в кадр следующей за ними камеры. Возможно, остались воспоминания юности: безумная романтическая сцена за навесами для велосипедов или ее тайное открытие, каким занимательным образом шотландская девушка может использовать хорошо поставленное седло для познания мощеных улиц Эдинбурга. Впрочем, я ни в чем не уверен, потому что Сара самым нелепым образом скрывала корни своих пристрастий. Она настаивала, что всею лишь проявляет здоровый интерес к такому сложному и увлекательному виду спорта, как велогонки.

– Что? – спросил я, когда подушка упала и мое лицо было снова открыто. Я сделал вид, что крайне удивлен. А вопрос мой крайне невинен.

– Сам знаешь что. Я бы хотела посмотреть эту запись – очень важное событие в спортивном календаре и серьезный показатель того, в какой форме…

Я прыснул.

Сара снова запустила в меня подушкой.

– Ох, просто спроси у него, ладно?

– Да, – сказал я, притягивая ее к груди, – я непременно спрошу его.

Сара нежно укусила меня.

– Ты любишь меня на столько процентов, сколько есть звезд на небе?

– Да… конечно, – ответил я. И, в общем-то, так оно и было.

Глава 3

– Фио… на! – Я хотел протянуть руку и дотронуться до ее локтя, но потом решил, что лучше не стоит. – Я только вошел.

Она приподняла бровь на четверть миллиметра. Уничтожающий жест.

– Ну, в смысле… я… понимаешь, только пришел… сюда. Вот только что. Вошел, через дверь. – Я изобразил, что открываю дверь. – Ха-ха… Да, ну неважно. Я пришел увидеться с Хью… Хью-хью, ха-ха-ха!.. Да… Ну, наверное, я лучше… мне лучше… ну понимаешь… Меня ждет Хью. Ха-ха-ха! – Что за ахинею я нес? – Да, в общем. Я, пожалуй, пойду и… вот я уже иду. Пока, в общем, приятно тебя видеть.

– Том.

Я направился к кабинету Хью. Или нет, подождите, если уж честно, я, пританцовывая, прошелся к кабинету Хью. Казалось, внезапно мои нервные импульсы отказали и я потерял способность испытывать чувство стыда.

Хью просматривал номер вчерашнего впуска «Вечерних новостей». Склонившись над газетой, он туда-сюда вращал пустую кофейную чашку. Погруженный в процесс, не заметил моего появления и глянул на меня только когда я заговорил.

– О, привет, Том, – ответил он, искривив губы и выжав слабую улыбку. Улыбки некоторых способны осветить комнату, улыбка Хью способна потушить в ней свет.

– Что ты тут делаешь?

– Я пришел проведать тебя, само собой, зачем еще я могу сюда прийти?

– Я не…

– Вот видишь. А что ты читаешь?

– Что? А… да я просто просматриваю колонку некрологов.

– Ты кого-то ищешь?

– Ну… так, для себя. «Мужчина, умер тридцати семи лет от роду…» Я соизмеряю себя с общей картиной мира. Понимаешь, стараюсь освоить жанр. Если я вижу, что кто-то умер в тридцать пять, то думаю: вот хорошо. Мои дела не так уж плохи. Если бы я был тем бедным парнишей, то вот уже два года лежал бы в могиле. Вот за что стоит благодарить Бога.

– И что, благодаришь?

– Нет. Не благодарю. Господи! Люди умирают совсем молодыми. Должно быть, мне страшно повезло и такая удача не может сопутствовать мне слишком долго.

– Неплохая мысль. Хочешь, я позвоню Сатане, и заключишь сделку? Прямо сейчас.

– Это как на кладбище. Знаешь, когда ты там? Когда присутствуешь на венчании или просто бродишь у какой-нибудь церквушки поблизости с кладбищем…

– Понимаю.

– И начинаешь прочитывать надгробные надписи просто из любопытства или чтобы убить время?

– Да.

– И вычитаешь из года смерти усопшего его год рождения, чтобы узнать, сколько ему было лет, когда он умер, и сравниваешь с собственным возрастом?

– Я так не делаю.

– Ну, а со мной так бывает. Если покойники моложе, это жутко. Если им столько же лет, тогда это столкновение со смертью лицом к лицу, правда ведь? Так что это тоже жутко. А если они старше, то это…

– Жутко?

– Правильно. Если умершему, например, сорок два, ты думаешь: осталось всего-то пять лет. Еще пять лет: смогу ли я достигнуть всего, чего хочу, за пять лет? Учитывая, что я старался достичь хоть чего-либо за тридцать семь лет и не сумел… Я вчера еще чуть-чуть поработал над своей книгой, кстати.

– Правда?

– Да… – его голова безжизненно склонилась, словно этого было вполне достаточно для объяснения.

– Знаешь… Я открываю газету, чтобы проглядывать рубрику знакомств.

– Зачем?

– Очень увлекательно. На нее можно даже подсесть. Я изучал ее на днях. Совершенно иной мир: все эти люди, отчаянно прилагающие усилия, чтобы четко описать себя в крошечном объявлении из нескольких слов: кто они, почему они тут и на что они надеются. «34-летняя мама, рост 160 см, любит чтение, спорт и движение. Ранена былой любовью, ищет заботливого Принца от 25 до 42». Крохотные новеллы в два предложения, в которых нет последних страниц.

Хью сморщился, с хрустом смял пластиковый стаканчик и, подкинув его вверх, отправил в урну.

– По-моему, звучит очень грустно.

– Ну, мне ясен твой ход мыслей, они же не мертвые, поэтому тебе неинтересно. А вообще, – согласился я сам с собой, – они настоящая противоположность мертвым.

– Да, готов поспорить, что Сара, войдя в комнату и обнаружив, что ты просматриваешь объявления, говорит: «Том! Читаешь «Знакомства», да? Какое приятное проявление жизнерадостности!»

Как и полагается, я не посвящал Сару в тайну своей новой привязанности, просто не возникало повода. Не то чтобы скрывал, понимаете, я просто переворачивал газету на другую страницу, когда она входила в комнату, чтобы подружка не поняла меня превратно.

– Вообще-то Сара тоже считает их занимательными.

– Правда?

– Да, правда. В общем, неважно. Решился вопрос с заказом?

– Я же сказал тебе, как только я буду знать что-либо определенное, то позвоню Эми.

– А когда ты узнаешь?

– Трудно сказать.

– А когда ты узнаешь, когда это узнаешь?

– Господи, какая зануда! Даже для автора это уж слишком. Послушай, сегодня у меня будет встреча. Если она пройдет хорошо, я передам информацию Эми, и она сразу с тобой свяжется.

– А если встреча пройдет плохо?

– Тогда

я

переоденусь в лохмотья старой мексиканки и сбегу через кухню, и ты никогда больше меня не отыщешь.

Он явно был не намерен посвящать меня в свои дела (просто ненавижу таких осторожных кадров), так что я напомнил ему о видеокассете для Сары и отправился поболтаться по городу. Был теплый весенний день, и на улицах, как обычно, толпились продавцы-частники, туристы и бездомные. Я собрал целую кипу из 15 листовок с рекламой экскурсий, мероприятий, особых предложений по покупке мобильных телефонов, которые всегда сопровождались громкими эпитетами «невероятно» или «сногсшибательно». Они мне были совсем ни к чему, конечно, просто мне доставляет удовольствие радовать раздающих, внушать им чувство, что они чего-то достигли. Проше простого пасть духом, если стоять посередине улицы весь день с приклеенной к лицу улыбкой, изо всех сил раздавая бумажки людям, которые либо с презрением отводят их руками, либо берут, чтобы, скомкав, кинуть на следующем же шагу. Я всегда беру листовки. Мне нравится думать, что так я доставляю радость раздающим их людям: они приходят домой – утомленные, замерзшие, пропахшие пылью и выхлопными газами, – устало вешают куртку с логотипом фирмы на спинку стула, но потом вспоминают обо мне и, улыбаясь, говорят мужу или жене: «Сегодня… я чуть-чуть изменил мир к лучшему».

В наличии было всего-то двенадцать фунтов, и они прожигали мне карман. Я слонялся по городу, стараясь выкинуть из головы крепкую грудь Фионы, и прошелся по магазинам. Я решил устроить праздничный ужин и купил немного еды. Привыкнув к особенностям Сариной кухни, иногда я хотел чего-нибудь не столь экзотического. Я купил замороженную пиццу и салат из овощей – спелых и упругих, что соответствовало ходу моих мыслей. В сумерки я вернулся домой, сел за ноутбук на верхнем этаже в своем логове и написал статью для журнала из четырехсот слов. Тема: «Романтические круизы». В жизни не катался на моторных лодках, не говоря о кораблях, но пусть все мельчайшие детали кругосветных радостей описывают писатели, имеющие дома новые ковры.

Начало статьи выходило неплохо, и я продолжал беспечно стучать пальцами по клавиатуре, как вдруг зазвонил мой мобильный. Я цапнул его со стола. Помните, что у меня реноме прилежного мальчика, никогда никого не подводящего, что довольно мрачно, признаюсь честно, но это вовсе не потому, что я цепляюсь за каждую работенку. Для писателя я на редкость самодисциплинирован и исполнителен, но все-таки не полный маразматик. Я всегда готов отвлечься, если есть на то возможность. Но если отвлекает меня телефон, я готов на все: к телефону у меня особое отношение. Не к собственному аппарату конкретно, что было бы, кстати, более понятно. Нет, у меня не самый первоклассный телефон, и, когда я его покупал, логика гуляла в другом месте. Но я все-таки попытался оправдать потраченные деньги, сказав Саре: «…А ты можешь взять мой старый мобильник!» Правда, у Сары уже был свой и она не желала с ним расставаться.

Мой телефон потрясающе изящен и легок, словно сделан из безе: тонкий, с серебристой панелью и чувственной формой, ласкающий взгляд и приятный на ощупь. Когда он включен, то мигает крохотный светодиод, иначе говоря, кокетливо подмигивает мне. Одно нажатие клавиши, и экран озаряется чистым голубым сиянием, а все кнопочки загораются зеленой подсветкой. Он необычен, обладает памятью как в самом телефоне, так и на сим-карте – намек на многомерность его отношений, пусть даже немного порочную. Он дразнит меня голосовым набором. Я могу позвонить любому, чей номер записан в телефонной книжке, нажав одну-единственную боковую клавишу и назвав имя. Понятно, что я никогда не пользуюсь голосовым набором на людях, с таким же успехом можно носить кепку с надписью «Дебил». Но в одиночестве, дома, я часто ласкаю резиновый сосок сбоку и приказываю: «Эми». После короткой паузы на экране появляется надпись «Соединение с Эми…», и я чувствую себя капитаном Пикардом на мостике корабля «Энтерпрайз». А вибрации телефона – его повышенная чувствительность. Еще до того, как я обнаружил эту особенность, я решил, что моя труба – живое существо, милашка по имени Наташа.

Хотя, как вы уже поняли, моя слабость к телефонам распространяется не только на мой любимый номер. Мне бы не хотелось, чтобы вы подумали, будто я помешан на своей мобильной игрушке, привязанность моя вне места и времени. Я всегда быстро хватал звонящие телефоны, словно повинуясь инстинкту. Возможно, из-за смутного ощущения, что звук этот – зов стучащейся в дверь Судьбы, Шанса, Надежды. Неизвестно, кто окажется на том конце провода и какие удивительные новости мне преподнесут. Возможно, они изменят все раз и навсегда. Не могу подобрать лучшую фразу для начала книги, чем «Раздался телефонный звонок…».

– Добрый день, это Том Картрайт?

– Да-а-а! – Звонки Эми меня всегда радуют, так как она мой агент. И это несмотря на то, что и ей в радости было не отказать, когда я брал трубку.

– Привет, Эми, как дела?

– Чудесно, как в джакузи с шампанским и с трахающимися наперебой бабуинами.

– Понимаю.

– Мне только что позвонил парень по имени Пол Дуган…

– Кто он?

– Да так, один придурок. Лондонский агент – что ты хочешь! Но мы забудем про его идиотский английский и отвратительные самодовольные ланчи в «Айви», потому что, оказывается, он агент самой Джорджины Най! – Она на секунду замолкла, чтобы усилить произведенный эффект, и потом заорала: – Джорджины мать ее Наааай!

Меня тряхануло, должен признаться. Джорджина Най… означала деньги. Она играла роль Мейган в «Устье», и Сара была далеко не единственной поклонницей сериала. По последним опросам это была самая популярная мыльная опера на телевидении (и поэтому, по нерушимым законам вселенной, лучшее современное шоу вообще), и Джорджина Най была самой яркой звездой. Никого так часто не показывали крупным планом в конце серии, когда вступает финальный аккорд, даже больше, чем всех остальных актеров, вместе взятых. Я знал, потому что часто сидел рядом с Сарой на диване, пока шел сериал, демонстративно погрузившись в чтение рубрики о международной политике в газете… но чертова программа затягивала настолько, что часто я даже забывал театрально ахнуть, когда шоу заканчивалось. Джорджина Най была не просто телезвездой, а любимицей Великобритании. Более того, ее героиня была независимой, боровшейся за права женщин на заводе, и Най считалась иконой рабочего класса и феминизма в постмодернистском исполнении – даже в афишах (хотя они были надежно защищены английским сарказмом). Женщины-зрительницы просто обожали ее. И мужчины-зрители тоже ее обожали, во-первых, потому, что у нее была потрясающая внешность, во-вторых, потому, что актриса производила такое впечатление, что если бы ей захотелось, то она затрахала бы вас до смерти. Так что безусловная привлекательность для обоих полов. Если бы вышла книга с именем Джорджины Най на обложке, она бы отлично продавалась, кто бы сомневался, что она бы отлично продавалась, и поэтому издатели не поскупились бы на щедрый аванс. И если бы Эми и я имели к этому хоть малейшее отношение, то какая-то часть этого аванса отправилась бы прямиком нам в карман.

– Джорджина. Мать ее. Най! – повторила она.

– Что она задумала написать? Полугламурную новеллу на фоне декораций из мыльной оперы или что?

– Автобиографию.

– О, как мило, – сколько ей лет-то? Около двадцати восьми? И треть своей жизни она занималась одним и тем же, три ночи в неделю.

– Значит, тебе придется перейти на прилагательные, ну и что! С такими деньгами, о которых идет речь, ты сможешь купить нехилый орфографический словарь.

– Так о какой все-таки сумме идет речь?

– «Макаллистер и Кэмпбел» заплатили за эту книгу полтора миллиона фунтов. Я хочу получить десять процентов с ее агента, даже если это означает, что мне придется драться с этим уродом на парковке.

– Полтора миллиона. Боже мой.

– Совершенно верно. Были и другие издатели, предлагавшие немногим меньше. Как выяснилось, они выбрали «М amp;К» из-за их связи с Шотландией. Возможно, большая часть их лондонских бизнесменов – сукины дети, но у «М amp;К» репутация «рожденного и выращенного» в Эдинбурге издательства, к тому же у «М amp;К» здесь настоящий офис. По плану они собираются продвигать Джорджину Най как шотландку, понимаешь. Шотландская актриса в шотландском телешоу, книга издана шотландским издательством. Они хотят, чтобы книга вышла как раз к Эдинбургскому фестивалю. Спорю, что они даже обложку сделают клетчатой. Ха! Лохи недотраханные.

– Ммм… Времени-то совсем мало, если они хотят, чтобы книга была на полках книжных магазинов к фестивалю, уже середина мая.

– Не-а. Издатель может выблевать книгу за шесть недель, если есть желание, средства и место, куда прятать трупы, сам же знаешь, Том. Но им нужен кто-то, кто определенно – и без всяких страхов и сомнений – сварганит рукопись за три недели.

Я услышал треск зажженной спички, и ее речь стала невнятной из-за воткнутой в рот сигареты.

– Это шамый пошледний шрок, инаше мы в жопе, Шом.

Всасывание сигареты. Шипящий выдох.

– Они должны быть уверены в результате наверняка, – продолжила она. – А ты как раз то, что нужно, – мистер Предусмотрительность.

– Когда мы подписываем контракт?

– Ну, подожди… эти сучки почти у нас на крючке. Джорджина Най хочет познакомиться с тобой лично, перед тем как дать добро. Сделай так, чтобы ее устраивало, что именно ты будешь рассказывать историю ее жизни. Ты должен быть таким добрым хиппи, мать твою. В общем, она остановилась тут в гостинице. Завтра в час дня у памятника Вальтеру Скотту – приходи и будь очаровашкой.

– В парке? А мы не могли бы встретиться за ланчем или что-то вроде того?

– Не я выбираю, дурень. Она сама так захотела, черт знает, что у нее в голове, она же актриса. Так что иди-ка и познакомься с ней. Вычисли, что ей нужно, и сыграй эту роль. Понятно?

– Понятно.

– Хорошо. Как только она скажет свое последнее слово, я примусь за ее сучьего агента.

– Джорджина Най? Ничего себе!

– Еще никому неизвестно, будет ли подписан контракт. Так что не торопись заказывать новую мебель на кухню.

Меня сильно потрясла такая сумма вознаграждения, и я вовсе не хотел, чтобы Сара попусту нервничала.

– Я не о деньгах, – сказала она. – Деньги тут ни при чем… Хотя если бы я знала, что ты только что получил чек на 150 тысяч фунтов, то посчитала бы тебя безумно сексуальным.

– Ха… Да ты и так считаешь меня секс-гигантом. Мы оба знаем об этом, и глупо притворяться.

– Ну да, меня тянет к тебе, но ты не тянешь на 150 тысяч фунтов. Ну, ты просто привлекательный парень стоимостью… вот что у тебя сейчас в кармане?

– Реактивный снаряд.

Сара приподняла брови и с издевкой улыбнулась.

– Ну да, снаряд, который взрывается прямо на пусковой площадке. Нет, правда, Том. Я ведь не о деньгах, я имела в виду: «Ничего себе! Сама Джорджина Най!» Как думаешь, я с ней познакомлюсь?

– Сомневаюсь. Вряд ли она будет долго возиться с этим делом. Предполагаю, встретимся разок днем, где она сообщит мне имя своего первого хомячка, даст несколько фотографий с подписями: «Вот я на пляже, мне шесть лет, и я еще ничего не подозреваю о том…», укажет, как слегка очернить парочку звезд из сериала, ну и все.

– Ох, она не заставит тебя никого очернять… Она же очень милая.

– А ты-то откуда знаешь?

– Прочла в газете.

Мы оба засмеялись. Сара откинулась на диване, сбросив туфли, одна отскочила под стол, а другая приземлилась на журнальную стойку.

– Серьезно, Том. Она поддерживает кампании в помощь работающим матерям и все такое, это правда. Она…

– Феминистская икона – я знаю. Хорошее название для главы четырнадцатой, думается мне.

– Ты циник. И в этом твоя проблема.

– Но не по природе, просто из опыта.

Я присел рядом с Сарой.

– Ничего себе… Джорджина Най… – Она рассеянно уставилась в потолок. – Меня это потрясает. – Слегка отодвинувшись, она опустила голову мне на колени, чтобы я мог гладить ее.

– Любишь ли ты меня так сильно, что даже мое имя оставляет сладкий привкус во pry? – спросила она.

– Да, как скажешь.

У меня не было уверенности, успеваю я или опаздываю. Это в порядке вещей, когда речь идет о важной встрече. Приходишь первым – показываешь свою неуверенность. Приходишь раньше – будто напрашиваешься, зато опаздывать никогда не стоит, если хочешь получить работу. Опоздать можно, если вы супер-пупер первый класс (предполагаю, что в этой роли мне выступать не доводилось), тогда можно козырнуть легким сумасшествием: «Прошу прощения, я – извините меня – уф! Просто застрял – ох, даже и не спрашивайте! Уф! Так как я выгляжу?» Но для человека, умоляющего (будем честны) дать ему работу, опоздание явно не лучший ход конем. Выход один: прийти ровно в назначенное время. Этот вариант несколько пугает. Он может сработать, если вы устраиваетесь на работу корректором или бухгалтером, но в любой другой ситуации вы выглядите почти как одержимый маньяк, даже страшно. У меня существует ряд проверенных способов, говорящих, что я человек здравомыслящий и трезвый. Так вот, нужно приехать чуть раньше и спрятаться. Я нахожу местечко где-нибудь неподалеку и затаиваюсь в ожидании, когда прибудет нужный мне человек, выжидаю секунд пятнадцать, а потом выхожу из укрытия и рассыпаюсь в извинениях за опоздание. Срабатывает безотказно. Ну, кроме тех случаев, когда оказывается, что человек, с которым назначена встреча, идет как раз за вами, пока вы, припав к земле, крадетесь вдоль низкой стены прямо напротив места вашей встречи. Если подобное случается, вам ничего не остается, кроме как изобразить, что за вами следят.

Держа все это в уме, я поймал такси и застрял в пробке.

Я отважно держался довольно долгое время, пока мы ползли по улицам города, но в конце Кокберн-стрит все: решил, что ехать дальше не имеет смысла. Я заплатил водителю и помчался на всей скорости по мосту к памятнику Вальтеру Скотту. Приблизившись с другой стороны, я мгновенно сменил безумный бег на проворную походку (вообразил, что так буду выглядеть более деловито, если вдруг Най заметит меня раньше, чем я ее).

Однако, добравшись до памятника, обнаружил – никакой Най не было и в помине. Я обогнул сидящего Вальтера Скопа раз этак одиннадцать, стараясь опознать ее среди стоящих кругом людей. Что было не очень сложно, зная, что она не мужского пола и не японка, так что при каждом обходе мне приходилось осматривать всего-то пару-тройку зрителей. Но, описывая один круг за другим, я все больше уверялся в том, что она чуть подождала меня и, убедившись, что я не пришел на встречу, гордо удалилась в припадке звездного гнева. Конечно, можно попросить Эми позвонить ее агенту со словами: «Мне ужасно неудобно, прошу прощения! Том оказался свидетелем автокатастрофы и не смог пройти мимо жертв. Он не смог позвонить, потому что делал искусственное дыхание по крайней мере одному из пострадавших». Никто бы не поверил, им просто не до того. Прошляпил я сделку! Сто пятьдесят тысяч фунтов. Как же я буду пинать себя потом, после того как меня отпинают Эми и Сара.

Я начал озираться по сторонам. Может быть, она ушла, но задержалась по дороге и сейчас рассматривает витрину магазина или читает квиток с предложением о покупке мобильного телефона. И возможно, я успею догнать ее и… ну, и упасть перед ней лбом в землю, моля о прощении.

Вообще-то я три раза ее оглядел, прежде чем меня посетила мысль, что это она. Стоя в десяти метрах и задрав голову, она разглядывала статую Ливингстона. Я только что проходил там и, должно быть, прошел мимо нее. Всегда ждешь, что супергерои будут выглядеть как автопортрет в своих самых знаменитых ролях. Даже если вы идете со звездой на ланч в ресторан быстрого питания вроде «Кентакки Фрайд Чикен», внутренне ожидаете увидеть Дэвида Боуи с нарисованной на лице молнией, в обтягивающем трико с одной штаниной. Харрисон Форд будет носиться, уворачиваясь от страшных опасностей, а Дэнни Миног придет голой. Я искал Джорджину Най, наряженную для съемок «Устья», – в рабочем комбинезоне или платье из универмага «Бритиш Хоум Сторз», со смоляно-черными волосами, стекающими по плечам. Но передо мной стояла молодая женщина в холщовых брюках и мешковатой кофте «Найк». На ней были солнечные очки, причем вовсе не от «Рэй-Бэн» и без защитных стекол по всему периметру, а самые обыкновенные, которые вы в солнечную погоду без особого желания приобретаете на заправке, проклиная тот ящик в шкафу дома, где лежит не одна пара фирменных. Но самым главным отличием было то, что ее характерные локоны (настоящий золотой прииск для производителей шампуня, если бы только участникам сериала по контракту не запрещалось сниматься в рекламе) были спрятаны под фетровой шляпой вроде той, что когда-то носил Чико из «Братьев Маркс». Я нервно подошел поближе туда, где она стояла, искоса наблюдая за ней вопрошающим взглядом: «Она или не она?» Встал рядом с ней и кашлянул:

– Ммм… Простите… вы… – Внезапно я понял, что мне неловко называть ее ни Джорджиной, ни мисс Най, а произнося полное имя «Джоржина Най», я рисковал выглядеть так, словно вот-вот попрошу автограф, так что она может просто откреститься, чтобы избежать излишнего внимания.

– Хм… Я Том Картрайт, – выдавил я. Такое непрошеное знакомство привело бы в смущение девушку, окажись она не Джорджиной Най. Но ничего более подходящего я не мог придумать, как к ней подступиться.

Слава богу.

Она взглянула на меня и просияла, обнажив бессчетное количество зубов, и ответила:

– О, привет!

Я уже сочинил душещипательную сценку: смотрю на башенные часы гостиницы через дорогу безумным взором, затем бросаю взгляд на наручные часы, прижимаю их к уху, яростно срываю с запястья и швыряю в сторону железнодорожных рельсов, извергая ругательства.

Однако ей не было никакого дела до моего опоздания. Не успел я напрячь лицевые мышцы для моего спектакля, она кивнула в сторону статуи и произнесла:

– Доктор Ливингстон, если не ошибаюсь.

Ничего более предсказуемого произнести в данной ситуации невозможно. Статуя Ливингстона, должно быть, слышит это двадцать тысяч раз за день ежедневно и ежегодно. Удивительно, что постоянное, сводящее с ума повторение этих слов не приводит к тому, что окаменевший Ливингстон не оживает, не сходит с постамента и не пинает жестоко до потери сознания того, кто произносит эту фразу.

– Ха-ха, неплохая шутка, – ответил я.

– А что у него в руках?

– Хм… книга, да ведь? Скорее всего, Библия, он же был миссионером.

– О… да.

– В общем, они обязаны держать что-то в руке.

– В смысле?

– Ну, если хочешь быть памятником в Эдинбурге… нужно обязательно что-то держать в руке. Предполагаю, что на этот счет есть особый закон.

– Правда?

– Да. Здесь все статуи держат что-то в руках.

Когда люди позировали, им, наверное, говорили: «Приходите в студию к одиннадцати и принесите что-нибудь, что можно держать в руках».

Он улыбнулась повторно и, не говоря ни слова, ринулась к памятнику Вальтеру Скотту. Я буквально прирос к земле от недоумения и затем рванул за ней.

– Неужели все? – спросила она, как только я догнал ее.

– Ну, я… да. Наверное.

Актриса остановилась и уставилась вверх, на писателя.

– Книга, – отметила она.

– Да. Вот видите. Я…

Но она уже снова неслась куда-то. К следующей статуе на краю парка, на этот раз легкой трусцой. Боже мой, актрисы! Я побежал следом.

Адам Блэк. Волосы почтительно седого цвета от немыслимого количества голубиного помета: явно любимчик всех гадящих в Принц-парке птичек, и не спрашивайте меня почему.

– А у этого что? Не могу понять.

– Свиток, я думаю… какой-то документ. Он же был членом парламента, правильно? Так что, наверное, это парламентский указ.

– Он целиком в дерьме. Посмотрите на него.

– Да, ну шотландские политики просто обречены на то, что на них гадят. – Это была выигрышная шутка, причем в нескольких смыслах, и я поздравил себя. Но потом заметил, что девушка не слышала мою тонкую остроту, потому что тут же побежала к следующей статуе.

– А вот я вас и поймала. Этот ничего не держит! – Она победно указала на Джона Уилсона. – А этот платок или что там у него на плече, не считается.

– Нет… посмотрите на его левую руку. Видите? Еще один свиток.

– Где?… А, правда. Черт… А где следующая статуя?

– Следующая…? Ну… там, внизу, на перекре…

Ее и след простыл.

Алан Рэмзи. Он тяжело глядит на обувной магазин «Барратс». И, – я снова выигрываю, – в руках у него манускрипт.

– Еще одна книга.

– Ну, это же Алан Рэмзи. У него она и должна быть. Но, в любом случае, просто город Эдинбург очень серьезно относится к книгам, – сказал я, набирая очки в свою пользу.

– Пойдем дальше.

– Пойдем.

– А что там наверху?

Я даже ответить не успел, она удрала как спринтер вверх на холм в сторону Старого Города. Я мог бы обойтись и без таких испытаний. Перед встречей я проглотил огромную миску Сариных спагетти с запеченными кусочками мяса, еда колыхалась у меня в животе, словно я проглотил живую собаку, причем огромных размеров. И холм этот, кстати, неверно называли, потому что холмы обычно плоские. Най, однако, это яснее ясного, не замечала, что горка такая крутая, что ноги сломишь, она рванула вверх, словно резвящийся грызун. Усилием воли я заставил себя догонять ее, одерживая победу над собственными мышцами и нарисовав над ее головой сто пятьдесят тысяч фунтов.

– Э… можно я просто… ты же Джорджина Най, верно? – спросил я, когда наконец-то остановился рядом, судорожно переводя дыхание.

Девушка снова улыбнулась мне.

– Хочешь сказать, что для тебя обычное дело наугад носиться за незнакомками по Эдинбургу?

– Ну, после того как вышел новый закон, я это дело оросил, – попытался я ответить, но думаю, фраза затерялась из-за одышки.

– Ммм… – она притормозила. – Винтовка. Почему?

– Это воин «Черной стражи»… Было бы странно, если бы у него в руках был торт.

– Ясно. Ну, давай продолжим. Готова поспорить, что чуть выше есть еще несколько памятников.

– Нет! – сказал я назидательным тоном. Ну, или умоляющим, ладно. – Нет! – упрашивал я. – Мы можем тут срезать угол… если уж так хочешь…

Пружинящим шагом Джорджина поднималась по аллее Лэди Стэрз.

Я указал на краткий путь мимо Музея писателей, намекая внутренне, что я тот, кто ей нужен. Но она бежала на несколько метров впереди меня. И у меня не было такой возможности, да и дыхания тоже не хватало, надо сказать.

Джорджина оглядывала улицу, когда я наконец-то приблизился к ней. У меня было всего полсекунды, чтобы собраться с мыслями до того, как она вскрикнула: «Туда!» – и заспешила к памятнику Дэвида мать его Хьюма. В руках у него оказалась какая-то дощечка, к моему огорчению: если бы его руки были свободны, все закончилось бы моим уже столь желанным проигрышем и кошмару был бы положен конец. Хреновы философы.

– Туда! – опять, и быстрее, чем раньше, она пулей помчалась через дорогу. Я был уже измотан до предела. Меня уже нельзя было назвать бегущим, идущим или вообще движущимся нормально. Знаете, так дети скачут галопом, странно перебирая ногами, так двигался Игорь по лаборатории Франкенштейна с туловищем в руках, когда они притворялись, что катаются на лошадках. Именно так я и ковылял.

Джорджина стояла и, прищурившись, внимательно рассматривала статую.

– Мне кажется, я тебя… О, мать его в задницу! – сказала она. – Этот держит пару чертовых перчаток. А где следующая статуя?

– Больше нет.

– Что?

– Больше нет. Правда, в Эдинбурге больше нет статуй, клянусь Господом-Богом… – Я грузно осел прямо на тротуар, потея, как свинья. – Больше нет.

Сердце стучало в ушах, стоял просто мерзкий звон, который, казалось, распространялся не только на мою голову и тело, но охватывал всю Шотландию. Задыхаясь, я примостился на выложенной булыжниками мостовой, мой лоб безутешно выделял слезы пота, и они извилистыми линиями стекали по носу и капали на камни. Джорджина Най облокотилась о постамент и вытащила из кармана пачку сигарет. Отлично: она курит. Она курит, и все-таки умудрилась до такой степени унизить меня. Либо у нее легкие такие же мощные, как у акулы, либо у меня не больше пяти работающих кровяных клеток во всем теле.

– Хочешь? – спросила она, наклоняя в мою сторону пачку сигарет.

– Нет, спасибо, я бросил много лет назад.

– Разумно. Как жаль, что я никак не могу бросить.

– Да… я бы воспринял сегодняшнюю пробежку, как предупредительный выстрел, будь я на твоем месте.

Она рассмеялась.

– Ну, я стараюсь пробегать по пять миль ежедневно, потому что пробежки и аэробика держат меня в форме. Попросту говоря: бег, немного аэробики и сигареты помогают мне хорошо выглядеть.

– План из трех составляющих. Может быть, по такой схеме и книгу построим?

Джорджина улыбнулась. Она была довольно дружелюбна, но я не мог понять, что она думает на самом деле. Меня слегка пошатывало, но ощущение, словно внутренности моего живота отдраили наждачной бумагой, прошло. Я поднялся на ноги.

– Мне бы хотелось посмотреть город, – сказала она, с силой выпуская сигаретный дым, о чем мои лишенные никотина легкие могли только мечтать. – Я была здесь всего однажды в четырехлетнем возрасте: все, что я помню, – это коленки людей. Думаю, можно было бы пройтись до памятника Вальтеру Скотту, тебе же это не в тягость, правда? Я потому и предложила там встретиться, хотела увидеть всю панораму города.

Я был вовсе не прочь прогуляться. Но потом совершил роковую ошибку, указав ей на особенность статуй в Эдинбурге, что и вылилось в эксперимент, от которого я чуть не умер. Уверен, что некоторое время я просто плыл, потому что ног под собой определенно не чувствовал. Поэтому сейчас мне меньше всего на свете хотелось идти обратно, к месту начала нашей эстафеты, и снова карабкаться по ступенькам, которых там около трехсот. Эта книга может принести мне огромную сумму денег, достаточных лет на четырнадцать, но зачем они мне, если я умру еще до подписания контракта?

– Но «Камера Обскура» еще выше, если тебе хочется увидеть панораму Эдинбурга, – предупредил я.

– Правда? А где она?

– Чуть вперед по этой дороге – довольно близко. Так будет лучше для Джорджины, и от меня не потребуется стольких усилий. Кажется, я нашел выход.

– Отлично. Ну, пойдем тогда.

Она снова поскакала вперед. Откуда в ней было столько энергии, как в пружинке? Это ненормально. Джорджина была похожа на женщину из рекламы тампаксов, черт побери, на ней даже были белые штаны.

Мы поднялись по дороге, заплатили за вход и вошли в здание «Камеры Обскура». На этот раз я оказался в форме и не солгу, признавшись, что добрался до обзорной площадки наверху крыши вполне живым. Мисс Най оперлась на железную оградку и закурила еще одну сигарету.

Здесь было немноголюдно: несколько человек рассматривали буклеты и живо щебетали по-итальянски. Некоторое время мы тихо стояли бок о бок и смотрели на каменные дымчатые постройки Эдинбурга, вдалеке высились словно пригвожденные к береговой линии подъемные краны. Я, конечно, хотел быстрее приступить к решению деловых вопросов, но решил, что если я безмолвно уставлюсь на крыши домов и застыну в такой позе некоторое время, то мне припишут созерцательность.

– Так ты хочешь писать мою биографию, да? – внезапно начала Джорджина.

– Да. Надеюсь, хорошо получится. У меня хватает опыта в написании книг за других, так что можешь не сомневаться, я произведу на свет нечто, чего ты не будешь стыдиться.

Тьфу! Ну и идиот. Надо было сказать: чем ты будешь непременно гордиться, это звучало бы намного более выразительно: «Сара, я только что профукал сто пятьдесят тысяч фунтов». А то… Сплошные отрицания… Ну и балда же я.

Однако мисс Най, казалось, была сосредоточена на других вещах.

– Хью Мортимер очень тебя рекомендовал.

– Приятно слышать…

– Он говорит, что ты просто замечательный писатель.

– Да, я никогда еще не срывал сроков.

– Нет, не в смысле аккуратности. Он сказал, что ты пишешь очень естественно, что ты мог бы быть писателем сам по себе.

– Конечно, будет ужасно, если я начну нахваливать себя, – ответил я с улыбкой. – Но мне хочется верить, что я смогу написать книгу, которая найдет своего читателя. У нее будет свой особый стиль.

– Я не об этом говорю. Мне интересно, почему ты сам не напишешь книгу, под собственным именем?

У нее не было сильного шотландского акцента. Он чувствовался, если прислушиваться, но обычно где-то вдали, а иногда вообще исчезал. У ее героини из сериала акцент был намного ярче – как у Сары. Я подумал, что актриса, наверное, просто подыгрывает телезрителям.

– А, не беспокойся, – улыбнулся я понимающе, – я не подведу тебя, потому что вдруг решу все бросить и засесть за написание романа века.

– Ты сознательно избегаешь ответа на вопрос?

Ей удалось произнести это совершенно обычным тоном: только легкое невинное удивление, никакого раздражения или обвинений.

– Ммм, нет… Просто хочу пояснить, что я всего лишь литературный негр. Я пишу книги за других или сочиняю статейки в журналы, где может быть указано мое имя, чужое или вообще никакого: как им заблагорассудится. Вот в чем состоит моя работа.

– И у тебя нет желания сотворить нечто свое? Никакой жажды славы?

– Слава – это ерунда.

Джорджина улыбнулась такой улыбкой, словно я только что сказал, что Папа Римский на самом деле женщина и зовут ее Трикси, а раньше она работала на верфи. Я слегка изменил курс.

– Ну… не полная ерунда, конечно. Ну, понимаешь, не то чтобы я за то, чтобы ее отменить или что-то в этом роде. Просто слава…

– Никчемна? – Мне показалось, что актриса дразнит меня.

– Скорее иллюзорна. Знаешь, почему, по моему мнению, большинство людей хотят прославиться?

– Ну… Деньги? Власть?

– Нет, не то…

– Всеобщее уважение? Снобизм? Возможность называть Дензела Вашингтона «Вашкой»?

– Нет, это не самое главное. Спроси у большинства, хотят ли они оказаться на телевидении, и они даже не спросят, заплатят им за это или нет, и уж тем более будут ли их уважать, оставят трезвыми или изнасилуют. Они просто жаждут славы, ради самой славы. И жаждут ее, потому что где-то им кажется, что она сделает их бессмертными.

– Ну и что?

– Ну, ведь это не так, правильно? Сейчас мы живем в двадцать первом веке, помним каких-то личностей из века двадцатого. А как насчет двадцать пятого столетия? Кого будут помнить тогда? Ну, может быть, Гитлера. А в четыреста семьдесят втором столетии? В исторической перспективе Элвис почти ничем не отличается от любого анонима. За миллиард лет знаменитости будут наслаиваться друг на друга, хороня под собой предыдущих. Потом Землю поглотит Солнце, и вскоре Вселенная закончит свое существование. И все будет так, словно я никогда не выступал по телику в передаче «Я и мои домашние животные».

– Ну, ты определенно любишь загадывать вперед, скажем прямо.

– Просто я предпочитаю, чтобы все эти интрижки вокруг славы обошли меня стороной, увольте. Я пишу слова, забираю деньги, покупаю новый ковер. Слава – всего лишь оберточная бумага: несколько секунд, и она уже в мусорном ведре.

– Понятно.

– Ну… конечно, если это не роскошная оберточная бумага, с которой можно содрать пленку без особых потерь. Тогда ее можно спрятать под кровать с мыслью о том, что она пригодится еще раз. Но все равно это довольно подходящая метафора.

– Понимаю.

– Особенно потому, что использовать ее второй раз обычно не удается. О ней забудут, и она просто будет пылиться там годами, пока не наступит генеральная уборка и все не будет выброшено в порыве очищения.

– Хм.

– И спорим, что уже завтра вдруг потребуется оберточная бумага, придется идти и покупать ее. Но дело не в этом. Я не имел в виду, что эту метафору можно развивать бесконечно.

– Ясно.

Я подумал, что довольно ловко и точно изложил свое мнение, поэтому замолчал.

Джорджина неотрывно смотрела на меня пару мгновений с тем непроницаемым выражением лица, смысл которого непонятен, потом отвернулась, чтобы еще раз обозреть город.

– А я всегда хотела быть знаменитой, – сказала она. Короткая пауза. – А ты женат?

– Ну, да. То есть можно сказать, что женат. Мы живем с Сарой уже пять лет.

– Она тоже пишет?

– Нет. Она работает в магазине замороженных продуктов.

– Боже, хоть у кого-то есть нормальная работа… Я хотела стать знаменитой, сколько себя помню. Прославиться, но даже не чем-то конкретным. Я не торчала перед зеркалом, представляя, что я актриса, певица или модель. Просто я мечтала о том, что у меня берут интервью. – Джорджина тут же перевоплотилась в небрежно беспечную личность и убедительно сыграла сценку интервью.

– Ну, знаешь, «Ха-ха-ха – этот вопрос мне задают чаще всего…». Интервью символизирует амбиции. Когда люди действительно хотят знать все о тебе, что ты думаешь, даже твое мнение о собственной персоне. «Или это просто удачное совпадение нездорового людского любопытства и стратегии отдела паблисити», – подумал я. Но не сказал этого вслух. Вслух согласился, но сохранил свое мнение при себе, придав сказанному «да» оттенок двусмысленности.

– Иногда интервью мне заменяют встречи с психологом, потому что это почти то же самое, и речь идет только обо мне.

Она ходит к психологу. Боже правый!

– Понятно, – ответил я, немного изменив интонацию.

– В общем, больше всего мне хотелось, то есть, нет, мне хотелось единственного, и это правда, – быть знаменитой. Чтобы у меня брали интервью. Фотографии в воскресных приложениях, на которых я блистаю на эксклюзивных вечеринках. Люди останавливают меня на улицах и говорят: «Ух ты! Вы же Джорджина Най, верно?» Знакомиться со звездами и быть тем, с кем хотят быть знакомы другие известные люди. И сейчас, будь у меня кнопочка, на которую можно было бы нажать, чтобы все испарилось – а я бы стала обычным, обыкновенным, незнаменитым человеком, – то знаешь что?

– Ты бы ее не нажала.

– Ни за что, честное слово.

И снова ее обнажающая зубы улыбка.

– Наверное, ты думаешь, что я выгляжу поверхностной? Пустой?

– Вовсе нет, – сказал, выразительно тряхнув головой. – Это мне не нужна слава, по крайней мере, мне она неинтересна… как невкусна пицца с анчоусами, но я не осуждаю людей, которые заказывают именно ее.

Джорджина потерла нос.

– Ты мне нравишься… А я тебе нравлюсь?

– Ну, я плохо тебя знаю…

Что за глупый ответ, когда находишься так близко к ста пятидесяти тысячам фунтов?! Надо было сказать «да», почему я просто не ответил «да»? Вот зачем мне нужна Эми, Эми сразу же бы выдала «да», ей даже не пришлось бы думать, чтобы дать ответ на этот вопрос, и ее «да» прозвучало бы совершенно правдиво. Но я быстро сообразил, что к чему.

– Ну, в смысле, конечно нравишься.

Джорджина повернулась, облокотилась на решетку и убрала руки в карманы.

– Я скажу Полу, что хочу, чтобы именно ты написал эту книгу.

– Отлично. «Слава богу, сдвинулись с мертвой точки!»

– Ты мне симпатичен, ты умен, а это значит, что я тоже буду выглядеть умной, и ты нормальный, а это значит, что я тоже буду выглядеть нормальной. Я не хочу показаться персоной из мира шоу-бизнеса, и мне кажется, ты как никто подходишь для этого и понимаешь, что я имею в виду.

– Я сделаю именно то, что тебе хочется видеть. Спасибо, это великолепное предложение, мисс… эээ… Най Джорджина.

– Называй меня просто Джорджи. Или – Джордж.

– Хорошо, Джордж. А ты можешь называть меня Том. Само собой.

– Том.

– Джорджи.

– Прекрасно.

Я потянулся вперед и пожал ей руку. Что было несколько по-идиотски с моей стороны, но я достаточно трезво смотрел на мир и понимал, что иначе поступить или сдержаться не мог. Если все шло по плану, то это значило, что я заполучу гонорар в десятки раз больше, чем обычно. Так что Джорджине повезло, что я всего лишь пожал ей руку, а не упал на колени с опущенной головой и слезами на глазах.

– Отлично. Что от меня требуется?

– Нужно будет обсудить все подробности: собрать все биографические данные, записать приключавшиеся с тобой забавные истории, ну и так далее. Для книги еще потребуются фотографии. Не кадры с публичных мероприятий, скорее личные фото: семейные или закулисные.

– Понятно, думаю, что я решу вопрос с фотографиями в ближайшее время. Когда ты готов начать выслушивать историю моей жизни?

– Когда тебе будет удобно.

– Завтра?

– Конечно, если тебя это устроит.

– Ну, тебе уже известно мое отношение к интервью, так что сделал дело – гуляй смело.

Она улыбнулась. Широко и обворожительно.

– Держи, вот мой номер телефона, – сказал я. – Позвони мне сегодня вечером, например, и мы договоримся на завтра.

– Ладно.

– Вот и прекрасно.

II

Привет, друзья! Бог снова с вами. Вы уже забыли, что я подсматриваю, верно? Да, так часто бывает. Ха-ха! Ну, не напрягайтесь, я просто шучу. Хочу вам сказать, что самое тяжкое в участи Бога – это то, что вас часто неверно понимают. Ясно, что я имею в виду? Вот, например, я сотворю какую-нибудь шутку, а все сразу в один голос: «А что он хотел этим сказать? Нам смеяться? Или он собирается нас покарать?» Говорю, как на духу, – я действительно расстраиваюсь, когда так происходит. А все эти ожидания! Вы и представить себе не можете, каких чудес ожидают люди, если ты Бог. Они могут метелить тебя по-черному, просто потому, что ты не оправдываешь их ожиданий. Иногда мне приходится перевоплотиться и напомнить им об их роли. «Я вижу, что вы расстроены, ничего страшного. Но давайте-ка избавьтесь от уныния, не то окажетесь в такой передряге – слышите, что говорю?» Вот, например, при смерти. Некоторые изрыгают такие проклятия. Протестуют изо всех сил. Они ропщут: «Эй, послушай, мы были приверженцами религии, Бога, а выходит, ты совсем не такой, каким тебя представляют! Почему ты молчал? А?

Представляешь, сколько мы потратили времени на ужасы и страхи по поводу каких-то дней в календаре, мучаясь над тем, что надевать, что делать и что говорить? А если мы начнем рассказывать о кошмарах поста…» Будто я в чем-то виноват. Но я всегда стараюсь их утешить, понимаете? Говорю им, что принимаю претензии, но поверьте, не я все это придумал, если честно, только часть… Я довольно долго размышлял, что никто вообще-то в эти игры не верит и правилам не следует, что все лишь притворяются, что верят в Бога, в качестве шутки. Знаете, проявляют чувство юмора. В общем, однажды я заставил их успокоиться. Довольно глупо с их стороны тратить понапрасну столько времени, хотя, скажу по секрету, они сами виноваты. Но пусть все это останется позади, и начнем по-новенькому. В результате все окажутся здесь. Тут, кстати, вовсе не nлoxo, все тип-топ, у нас теперь даже есть поле для мини-гольфа.

В общем, поговорили, вернемся к нашим делишкам, да? Я рассказываю вам историю про Тома и других ребят, чтобы показать кое-что, понимаете? Я стараюсь на примере объяснить вам, почему вещи происходят именно так, а не иначе. Речь о том, как что действует, то есть как вы действуете сами. Пытаюсь объяснить: почему вы ведете себя так или иначе и придерживаетесь определенного пути, хотя можете его перед собой и не видеть. Некоторым не по душе то, что я излагаю, но советую вам вдуматься в ситуацию. Хотя сейчас хочу, чтобы вы просто наблюдали за ними, ладно? Я знаю, что вы, друзья мои, любите покопаться в себе и других и, скажем так, порасстраиваться, верно? Глядя на то, кто чем занимается, где находитсяи все такое. На внешний вид. Вы увлекаетесь частностями и не можете разглядеть картину в целом. То есть, может быть, и можете, но не желаете этого делать, правильно? Эта история – дело вполне обычное. И на то есть свои основания, но к ним я еще вернусь. Просто не нервничайте и не смущайтесь из-за шумов сзади, договорились? Наблюдайте за людьми. Не думайте о том, кто они, а следите за тем, что они делают! Люди – всегда самое главное.

Глава 4

Я позвонил Эми на счет «четыре» после того, как попрощался с Джордж. Она была счастлива, что ситуация складывается самым благоприятным образом, и похвалила меня за навыки дипломатии.

– Урррраа! Так и надо, твареныш!

Эми сказала, что свяжется с агентом Джорджины и немедля примется за обсуждение подробностей контракта.

Сара тоже явно обрадовалась.

– И какая она?

– Очень уж проворная.

– Видишь, я же тебе говорила, что она умница.

– Нет, – ответил я, качая головой, – вообще-то я в самом прямом смысле. Она носилась по всему городу, и я чуть не умер, еле поспевая за ней. Она бодра, как чертова гончая.

– А еще что? Расскажи мне, как все было.

– Ну, нечего особо рассказывать. Я пока еще не очень понял, что она собой представляет. Джорджине определенно нравится быть знаменитостью и играть в эти игры, я предполагаю, что она лукавая хитрованка, на этом мои размышления о ней заканчиваются.

– А что на ней было надето?

– Сара, я должен предупредить, что мои рабочие отношения с ней явно усложнятся, если ты начнешь, как одержимая, следить за ней, понимаешь?

– Ох, мне просто интересно. Ты же редко работаешь с настоящими знаменитостями. Обычно это всего лишь занудные путешественники или люди, пережившие жуткие личные трагедии… а тут по-настоящему интересно – ее ведь даже по телику показывают.

– Ну, хорошо. На ней были супервыразительные полотняные штаны и очень сексуальная мешковатая спортивная рубашка.

– Ничего себе! Так это же любой может напялить. Даже я могу надеть что-то вроде этого… Ничего себе!

– Тебе принести водички?

– Тихо ты, мерзавец. – Она шутливо ущипнула меня за ухо, потом опустила голову мне на плечо и сказала почти сонно: – Наверное, будучи такой большой знаменитостью, она получает кучу подарков… ну знаешь, проявление малейшего интереса к чему-либо, и ей преподносят это на блюдце… – Сара выводила пальцами узоры на моем животе.

– Учти, я не буду пытать Джорджину о том, может ли она достать для тебя бесплатные билеты на велосипедные гонки.

Сара внезапно подняла голову с моего плеча и прямо уселась на диване.

– Кстати, об этом-то с ней можно поболтать, – подсказала она. – Ты же не знаешь, может, ей так же интересен спорт, как и мне?

– Так же интересен, как и тебе, говоришь? – усмехаясь, ответил я.

– Не знаю, что ты имеешь в виду, но ты идиот, ясно?

Я чмокнул ее в нос. Сара демонстративно вытерла его ладонью, дурачась, но снова приклонила голову мне на плечо.

– Любишь ли ты меня так сильно, что у тебя кружится голова, словно от божественного наркотика, несущегося по твоим венам?

– Ну, пожалуй.

– Хорошо… ну тогда помни о билетах, вдруг эта тема всплывет в вашем разговоре.

Джордж позвонила где-то в полдесятого. Услышав ее голос, я внезапно вскочил. Спокойно…

– Том?

– О… Джордж, я очень рад! – сказал я с таким видом, будто мне приходится проигрывать в уме еще кучу деловых контактов. – Привет, а я только… – я махнул рукой в сторону занавесок, – понимаешь… Ну, как твои дела?

– Хорошо, спасибо, я в порядке. Скажи, тебе без разницы, где мы будем делать интервью?

– Ну, разница есть. Лучше не делать его в ночном клубе, у меня диктофон плохо реагирует на громкие басы, но, в общем, главное – чтобы было потише и мы могли свободно общаться. За обедом в гостинице, например, или в тихом ресторане… – Я, само собой, надеялся, что меня накормят на халяву.

– Понятно. Ну, отлично. Думаю, что можно было бы пообщаться на «Карлтон Хил».

– Отлично.

Да уж, отлично. Ясно: я не только не смогу потрескать, но она еще и заставит меня прошагать вверх неизвестно сколько ступенек. Неужели эта женщина не может работать на уровне моря? Если так будет и дальше, мне придется позвонить Эми и попросить ее внести в список непредвиденных расходов покупку мула.

– Отлично, – повторил я.

– Хорошо, тогда увидимся там, скажем, в два. Завтра должна быть хорошая погода. Я слышала, оттуда открывается потрясающий вид.

– Да. Великолепно… И вид… С нетерпением жду нашей завтрашней встречи.

«О Боже, спаси и сохрани!»

Утром я провел небольшие раскопки в Интернете. Как и следовало ожидать, учитывая, что Джордж – борец за права женщин, я нашел довольно большую подборку фотографий, где она запечатлена обнаженной. Просмотрев около тридцати из них, понял, что все они фальшивки. Одну изучал довольно долго, но в результате сделал вывод, что тень падает как-то неестественно, к тому же вряд ли у человека может быть такое мечтательное лицо, когда он занимается тем, что изображено на фотографии. Единственной подлинной фотографией был снимок ее трусиков под юбкой, когда актриса выходила из машины, отправляясь на какую-то премьеру или что-то в этом роде. Необходимой деталью в углу общего снимка размещалось увеличенное изображение ее промежности. Как ни посмотри, на ней были трусы, причем вполне земные, скажем прямо, так что кадр мог быть интересен лишь тем, кто просто перся от того факта, что ее ноги срастаются у бедер. Да, и еще я узнал, что ей тридцать. Интернет действительно неисчерпаемый ресурс.

Я приехал в город пораньше на автобусе и поднялся на «Карлтон Хил». Я опоздал на первую встречу, поэтому мне хотелось знать наверняка, что я прибуду на вторую с запасом, но и это не главная причина. Подъем на «Карлтон Хил» довольно крутой, поэтому к моменту прихода Джордж мне хотелось быть уже на самом верху, беспечно прогуливаться вдоль перил и небрежно опираться на решетку, словно Марлон Брандо, облокотившийся на музыкальный автомат в «Дикаре». Так явно лучше, чем появиться ползущим на четвереньках, жадно хватая ртом воздух, как… скажем… Марлон Брандо, взбирающийся на «Карлтон Хил» на закате своей карьеры. Я взобрался наверх, некоторое время наслаждался тем, что жадно глотал воздух, и потом принялся за поиск удобного места. Я испробовал несколько поз: встать спиной к дорожке с обращенным к «Обсерватории» взглядом, держась одной рукой за черные металлические перила, а другой раздумчиво касаясь подбородка; наблюдать через двор на реку и замок; откинуться назад, руки глубоко в карманах, закрыть глаза и подставить лицо солнечным лучам. Наигравшись с позами, я уже решил принять последний вариант, но – увы – я слишком долго примерялся в поисках идеального положения и места, где острые выступы не врезались бы мне в спину столь брутально. Слишком много тупого топтания. Так что когда Джордж поднялась наверх, я был занят маленьким танцем: встряхивал ботинком, тер его о землю, а потом пялился на подошву. Я совершал столь непонятные действия для того, чтобы избавиться от огромного прилипшего на подошву куска собачьего дерьма цвета охры. Экскремент застрял прямо у основания каблука, как раз в том самом месте, с которого черта с два сдерешь налипшее дерьмо.

Знаете, что меня отвращает в таких запахах? Их неясное происхождение, вот что. Конечно, запах чеснока не из приятных, но уж лучше, чтобы обо мне думали: «От него воняет чесноком. Натрескался, как сапожник, и теперь от него воняет чесноком», чем «Боже ты мой, и чем это от него так несет?». По крайней мере, если люди знают, что это за вонь, они принимают ее. Ну, кроме таких вот случаев, как со мной. Но все равно понятные запахи явно лучше мистических ароматов. Я говорю обо всем этом лишь для того, чтобы пояснить, почему, когда Джордж подошла ко мне и улыбаясь сказала «привет», я выпалил: «У меня собачье говно на ботинке». Затем без промедления поднял ногу и сунул подошву чуть ли не ей в лицо.

Артистка взглянула на экскремент, расплющенный на подметке и за ее пределами, и кивнула.

Я отошел в сторону, чтобы поскрести ногой о более высокую траву, пока Джордж терпеливо дожидалась моего возвращения. На ней были те же солнечные очки, а волосы спрятаны под шляпой, как и вчера, но сегодня на ней были джинсы – явно вышедшие из моды еще во времена ее бабушки – и нечто напоминающее мужскую белую рубаху, которая была ей не по размеру, манжеты свисали до кончиков пальцев. На ней снова были кеды. Я надеялся, что сегодня это не предвещало ничего плохого.

Когда я отскреб дерьмо, насколько это было возможно, то торопливо засеменил к ней.

– Ну вот, я закончил. Пройдем…? – я указал ей на холм.

– Ничего, если мы усядемся там? – спросила она, указывая на «Национальный Монумент». Он воспроизводит Парфенон. Прообразом послужила классическая архитектура Афин, но выстроен он в британском духе: деньги иссякли, и памятник был оставлен в незаконченном виде.

– Думаю, что ничего.

Ранними вечерами на ступеньках «Монумента» часто собиралась молодежь, чтобы потусоваться. Одному богу известно, почему бы им не торчать у входа в «Макдональдс» или на автобусной остановке, как вся остальная британская молодежь. Однако сейчас никого из них еще не было. Вокруг бродили несколько туристов и фотографировали друг друга на фоне разных штуковин. Больше никто шума не производил. Мы поднялись наверх и вскарабкались на памятник, с грохотом усевшись между двумя колоннами.

– Прекрасный вид, – сказала Джорджи.

– Нуда, наверное, – ответил я, потому что так и было. Ландшафт Эдинбурга сплошь состоит из острых углов и шпилей. Минимум монументальных блоков, которыми загромождены современные города. Он выглядит скорее как усыпанное сталагмитами дно пещеры: случайным образом разбросанные остроконечные кристаллы.

– Мои глаза уже не воспринимают красоты после тех лет, что я прожил здесь, – признался я.

– А где ты живешь? – Она водила глазами в поисках указаний, в какую сторону смотреть.

– Ха! Отсюда не видно. Я живу вон там – в доме с серыми стенами, который раньше принадлежал родителям Сары. Те домики, что можно разглядеть с этого расстояния, мы просто не могли себе позволить… Может, приступим?… – Я достал из кармана диктофон и помахал им вопрошающе в воздухе. Она согласно кивнула, и я начал записывать.

– Хорошо… Подожди секунду – раз-два, раз-два… начали. Насколько я понимаю, ты не из Эдинбурга?

– Нет. Моя семья происходит из деревни в Восточном Айршире под названием «Маучлин».

– Понятно. Интересное местечко? Что-нибудь, что пригодилось бы для книги?

– Там недолго жил Роберт Берне.

– Да уж… редкое место в Шотландии не может похвастаться связью с Бернсом. А еще что-нибудь?

– Ничего интересного в голову не приходит.

– Ну, неважно. Я проведу небольшое расследование, может быть, найду что-нибудь, чем можно было бы задобрить публику.

– Я уехала, когда мне было семь лет, поэтому помню не так уж много.

– Ясно, а куда ты переехала?

– В Ковентри.

– О господи!

– Отец искал работу.

– Что-либо другое и предположить сложно.

– Он получил там место на машиностроительном заводе.

– Понимаю… и сколько ты прожила в Ковентри?

– До восемнадцати лет.

– Ага.

– Потом я переехала в Строук Ньюингтон.

– Понятно… понятненько. А где ты сейчас живешь?

– В Чизвике.

Я слегка потер нос.

– Ммм… не пойми меня превратно… но тебя с натяжкой можно назвать шотландкой, верно?

– Я родилась здесь. И каждую неделю приезжаю сюда на съемки: студия базируется в Глазго.

– Я уверен, что все будет в порядке. «Дай мне ребенка до семи лет…», как говорят иезуиты… Просто, если мы хотим развить шотландскую тему, мне нужно обыграть Маучлин, потом Ковентри и Строук Ньюингтон.

– Понятно.

У нее был извиняющийся вид, словно она чувствовала себя виноватой за то, что создала мне такую проблему. Конечно, все было разыграно – вежливое профессиональное сожаление, такое выражение лица бывает у консультанта в магазине при фразе: «Я очень сожалею, но на этот товар скидки не действуют. Просто его поставили сюда по ошибке, случайно засунули в кучу мусора, по невероятному капризу судьбы». Но мне все равно было очень приятно. Ведь Джорджи могла бы легко пожать плечами со словами: «Дорогой, не забывай, я плачу тебе за эту работенку».

– Не то чтобы обыграть Ковентри и Строук Ньюингтон будет так уж сложно… – сказал я.

– А Чизвик?

– Ммм… Давай посмотрим, сможем ли мы вообще избежать упоминания о Чизвике, попробуем так?

Я планомерно расспрашивал ее о главном: родители, братья-сестры, друзья, образование, имена, даты и прочие сведения. Она долго и сбивчиво рассказывала о том о сем, я всего лишь руководил беседой. Ей доставляло удовольствие рассказывать о себе так, что это не напоминало суровое испытание, вытягивающее из меня все соки, как порой случалось. Я мог заставить гонщика воодушевленно болтать часами о шпинделях, но как только дело доходило до его школьных лет (чтобы читатели посчитали его человечным и привлекательным, иначе как можно было заставить их интересоваться тем, какие шпиндели он использовал в своей жизни?), он отвечал нечто подобное: «Мои школьные годы? Ну, все нормально было. Как у всех». И молчание. Джордж, наоборот, была настолько откровенна, что я порой смущался. Я узнал о ее первом сексуальном опыте (глава «Первая любовь» в книге, могу вам открыть секрет), она вспоминала мельчайшие детали, хотя я всего лишь поинтересовался, что она делала после школы в Ковентри… Джорджи даже изобразила всё в лицах.

Пленка закончилась, и я прервался, чтобы перевернуть кассету. Всегда пренеприятный момент. Людям кажется, что они обязательно должны что-то сказать, когда я меняю пленку. Такая же потребность заполнить паузу возникает, когда бармен наливает вам кружку «Гиннеса» или механик разглядывает мотор вашей машины. В моем случае, учитывая, что диктофон не работает, им нужна уверенность, что их реплика будет совершенно неважной и неинтересной.

– Какой чудесный день, – сказала Джордж. Но потом она сделала нечто такое, что меня выбило из колеи. Не ожидал, но так уж случилось. Более того, еще больше меня поразило то, что я был так поражен. Она сняла шляпу, поставила ее возле себя словно чашу и, сняв солнечные очки, небрежно бросила их туда. Внезапно… она превратилась в Джорджину Най. Ее неповторимые темные волосы, бурля, вылились ей на плечи, словно кувшин абсолютно черного молока. И вот – прямо передо мной – глаза, что столько раз появлялись на экране, зафиксированные камерой с близкого расстояния, вот они смотрят куда-то вне кадра на мерзкого владельца завода, на автомобильную аварию, закончившуюся трагедией, или на случайно забеременевшую девушку. Обычно знаменитости выглядят иначе в реальной жизни. Часто они ниже ростом, чем казались, их загар странного коричневого цвета, иногда они выглядят уставшими, старыми или – как чаще всего бывает – раздражающе обыкновенными. Но в случае Джордж разочарование было самой неподходящей эмоцией: в жизни она выглядела так же, как на экране. Возможно, я был так шокирован, потому что уже привык к тому, что она прикрыта шляпой и темными очками, и с налету увидел ее целиком. И тут я осознал «это»: я понял, почему она выделяется на фоне бесчисленного количества других хорошеньких, но безработных актрис Британии. Я не мог «это» определить точно, это была неподвластная определению система деталей, обворожительно-магическое созвездие крохотных капризов. Но «это» определенно имело место быть. Я суммировал все свои мысли в одно лаконичное и невольно вырвавшееся восклицание:

– Черт!

– Что? – откликнулась Джордж. Увидев выражение моего лица, она быстро оглядела себя, по-видимому, в поисках пятен или выпавших из бюстгальтера грудей. Не обнаружив ничего подозрительного, она скосила глаза для того, чтобы оглядеть собственный нос.

– Прости. Ты только что превратилась в Джорджину Най – так неожиданно.

Она насмешливо улыбнулась мне.

– О, дорогой, как это мило… – Актриса приложила большой и средний пальцы к ладони, изобразив, что это ручка и бумага. – Не желаете автограф?

– Да, ну ладно-ладно, – я улыбнулся в ответ. – Я же не сказал, что мне нравится Джорджина Най, просто удивился, когда увидел ее.

– Конечно, притормози и сдавай на попятный. У тебя в голове есть своя теория антиславы, и вот ты сталкиваешься с… эээ… моим присутствием, и вся твоя философия летит в тартарары. – Она резким толчком достала пачку сигарет из кармана рубашки и прикурила. – Готово?

– Что?

Джорджи кивком указала на диктофон.

– А, одну секунду… Да. Поехали.

Новые биографические сведения. Смешно, но, несмотря на ее потрясающий вид, в ее рассказах не было совсем ничего выдающегося: честно говоря, мне придется всерьез покорпеть над тем, чтобы ее жизнь стала хоть чуточку пригодна для книжной истории.

Я ловил себя на том, что не могу отвести от нее глаз, постоянно уплывая куда-то мыслями. Что было совсем неуместно, тем более в ситуации, когда мне было так важно охотиться за интересненьким и вылавливать все то, что пригодно для письменного изложения. Главная проблема заключалась в том, что в ее жизни не было ни одного неприятного случая, вокруг которого можно было бы построить повесть ее жизни. Если вы пишете портрет человека, только что награжденного золотой медалью на мировом чемпионате по вращению обруча нагишом (я только что выдумал этот вид спорта, но внезапно осознал, что на самом деле это не такая уж плохая идея), то история проста: я мечтал, тренировался, соревновался и выиграл, – гип-гип, ура! Примерно так же будет выглядеть история победителя в лотерее, или успешно реабилитировавшегося после несчастного случая, или родившегося с уродливыми ушами. Но случай Джордж был иным: она фантастически популярна. А от безумно знаменитой персоны люди хотят только одного – откровений. Нечто шокирующее о приятелях-актерах или рассказ об их невинной зависимости от содержащего эфедрин «перкодана»: они прятали ее от окружающих, боролись, но смогли пересилить себя и справились, и это, «дорогие читатели, естественно, сделало их сильнее». Джорджи, напротив, рассказывала мне, как препиралась с людьми, которые вешали книжные полки в ее квартире. Я начал понимать, что мне наверняка придется подкупить кого-нибудь, чтобы вовлечь ее в контрабанду героина из Малайзии, который она якобы провезет в пластмассовой статуэтке Будды. У меня было такое ощущение, словно Джордж рассказывает все это специально, чтобы разозлить меня: ее родители никогда не отказывались от нее. Ни один из молодых людей ее не обидел, все друзья были очень милыми, а самое худшее, что с ней случалось в жизни, – ветряная оспа. Ну что за жизнь такая?! Может быть, надо прямо сейчас столкнуть ее с «Национального Монумента»? Расстояние не более двух метров, но, по крайней мере, риск сломать шею послужит хоть каким-то материалом для меня.

Внезапно я понял, что снова просто уставился на актрису и погрузился в собственные мысли.

Интервью продолжалось почти два часа, ей нужно было спешить на следующую встречу. У меня собралось достаточно информации, и я воистину насладился ее обществом, она обладала удивительной харизмой, а в ее голосе была неотталкивающая внутренняя уверенность. Она не была скучным персонажем, она оказалась потрясающе интересной, но у меня не нашлось ни единой зацепки для создания истории. Неужели чертова книга будет похожа на роман Пинтера?

– Ну, мне пора, – сообщила Джордж, постукивая пальцами по циферблату наручных часов. – Предполагаю, ты захочешь сделать еще одно интервью?

– Да… – Да уж, наверное, она расскажет мне нечто сногсшибательное, вроде того, как она подошла к кому-то на улице и коснулась его плеча, а оказалось, что это чужой человек, совсем не тот, на кого она подумала, просто прохожий. На этом и можно было бы поставить жирную точку. – Разумеется. Я поработаю кое над чем, и у меня наверняка появится несколько вопросов. Было бы здорово встретиться еще разок и обсудить детали.

– Хорошо, тогда я тебе позвоню. И буду рада снова тебя видеть, мне понравилось.

– Взаимно.

Она надела шляпу и очки, наклонилась, для порядка поцеловала меня в щеку и с легкостью спортсменки спрыгнула на траву. Я проследил, как она удаляется по направлению к городу. Перед тем как пропасть из виду, Джорджи обернулась и помахала мне. Я поднял руку в ответ. Она была интересной женщиной. Жаль, что в ее жизни не происходило ничего интересного.

– О, Хью, перестань!

Я был в офисе Хью в «Макаллистер amp; Кэмпбел» на встрече, посвященной состоянию дел компании. Я пришел пораньше, так что – чего и следовало ожидать – Хью решил с пользой провести время до того, как соберутся остальные, и рассказывал мне о своей простате.

– Нет-нет, послушай… – продолжил он. – Я информирую, чтобы ты был в курсе, когда тебе самому придется идти на осмотр.

– Но я ничего не желаю знать об этом, пока не придет время идти на осмотр, Хью. Ты лишаешь меня приятного сюрприза.

– Хотя вполне возможно, стоит проверить простату уже в твоем возрасте, понимаешь, ведь никогда нельзя быть уверенным на сто процентов, – продолжал он, не слушая меня. – Так вот, знаешь, как доктор проверяет простату? Он, ну, или она, засовывает тебе палец в задний проход.

– Отлично. Они делают то же самое, чтобы вылечить заикание, я уверен.

– Ну ладно, ты, наверное, скажешь, что ничего особенного в этом нет…

– Именно так и скажу.

– Но знаешь, что представляется мне самым ужасным?

– Нет.

– Догадайся.

– Хью, моя голова уже и так набита самыми пугающими картинками, способными преследовать человека годами. Умоляю, не заставляй меня думать об этом дальше.

– Беседа с доктором. Я вхожу в кабинет врача, снимаю штаны и наклоняюсь у стола для осмотра…

– Я уже слышал этот анекдот. И вдруг оказывается, это не кабинет врача, а продовольственный магазин, да ведь?

– …и он, или она, надевает резиновую перчатку, наносит на нее желе-смазку и потом вставляет палец. И вот тогда наступает самый ужасный момент.

– Совершенно наоборот, Хью. Это самый пик удовольствия.

– Доктор меня там ощупывает, я стою раком у стола… и понимаю, что надо бы что-нибудь сказать.

– Да, похоже на мою ситуацию с Джорджиной Най и диктофоном.

– Что?!

– Да неважно, ничего.

– Ну, так вот, я чувствую, что должен что-нибудь сказать, ну знаешь, чтобы нарушить тишину. Но, понимаешь… а что тут скажешь? Ты стоишь в полусогнутом виде, в твоей заднице – чей-то палец, и ты вдруг говоришь: «А вы смотрели футбол вчера вечером?», это все-таки странно звучит. А мне так жутко хочется заполнить эту ужасную тишину, но я просто не могу найти подходящий уровень естественного общения для такого рода ситуации.

– Знаешь, в газете «Дэйли телеграф» есть колонка по этикету. Советую тебе туда написать на эту тему.

– А весь ужас в том, что я начинаю думать об этом, стоя в очереди в кабинет. Я каменею от напряжения.

– Что явно служит препятствием в ожидающей тебя процедуре. Вот проблема-то, понимаю.

Я весь напрягаюсь, и меня охватывает паника: что же мне сказать? Я обдумываю самые разные темы. И ничего подходящего не приходит на ум. Если у меня был просто вирус, можно было бы завязать беседу о том, распространен ли он сейчас. Но вот кто-то воткнул палец вам в задницу, а вы спрашиваете его: «И часто вам приходиться делать такую процедуру?» – в этом есть что-то некорректное. И вопрос не только в том, что сказать, а какой момент выбрать. Если долго молчать, тишина станет неразрешимой, а начни говорить сразу же, и ощущаешь себя говорящей куклой, словно в заднице нажали кнопочку, и ты лопочешь…

– Вот такую Барби я не прочь иметь.

– …Так сколько времени нужно подождать после того, как его палец уже там, чтобы спросить, часто ли им дают отпуск на работе?

– Я не знаю, Хью. И я скажу тебе вот что: я бы позаботился о собственном здоровье, если бы знал ответ на твой вопрос.

Лицо Хью исказилось страданием, неясно было, относится ли оно к нашему разговору или к воспоминаниям о его последнем визите к врачу. Только он открыл рот, чтобы добавить еще что-то, как Эми ворвалась в офис, и он тут же его захлопнул.

– Привет, Том! Хью! Здорово! Гнусный урод!

– Привет, Эми. – Хью начал прибирать на столе, который и так был в идеальном состоянии.

– Отлично, – сказала Эми, – если все в сборе, значит, можно уже…

– Но Фионы еще нет, – заметил Хью.

Как будто Эми сама этого не видела.

– Фиона?… А… Фиона. – Она достала сигарету из сумочки и воткнула ее между зубов. – Может, начнем без нее?

– Извини, Эми, ты же знаешь, тут не курят.

– Я и не курю, Хью. Так что, начнем, или обязательно нужно ее дождаться… непонятно зачем? Ваша Фиона явно опаздывает. Потому что я точно пришла позже, а ее еще нет.

Хью бросил в мою сторону умоляющий взгляд. Я отвернулся и сделал вид, что разглядываю стоящие на полках книги.

– Вообще-то она глава отдела паблисити, Эми. По крайней мере, мне так кажется…

В этот самый миг Фиона показалась в дверях. Хью слегка расслабил плечи, хотя оставшегося напряжения хватило бы еще на неделю. Не то чтобы Фиона нервничала, но выглядела она немного раздраженной: она явно спешила, потому что ее отвлекли от какого-то другого дела.

– Простите, что опоздала, – сказала она, хотя внешне никакого раскаяния не было и в помине. Она закатила глаза и затрясла головой, словно говоря: «Уф! Весь мир – полное безумие, понимаете», потом снова повторила свои извинения: – Мне так жаль, наверное, я все пропустила.

– Нет, что ты, – ответила Эми утешительно. – Ты приволокла свою задницу как раз вовремя.

Фиона взглянула на Эми. Эми невинно ей улыбнулась. Фиона не спускала глаз с Эми. Наконец-то Фиона добродушно ухмыльнулась, ее усмешка шла глубоко из истоков, и сказала:

– Ха-ха-ха. – Именно так, не засмеялась, а произнесла раздельно: – Ха-ха-ха.

Она прошагала на свое место, обходя стул Эми. Поднимая уголки юбки, присела и добавила:

– Какая тонкая шутка!

Я сел за стол Хью, заняв свободное место между Эми и Фионой.

– На повестке дня… – начал Хью.

– Я очень сожалею, но здесь нельзя курить. – Фиона улыбнулась Эми.

– Я и не курю, Фиона. – Эми улыбнулась Фионе.

– Так вот, – продолжил Хью, – книга Джорджины Най. Насколько я знаю, все вопросы между вами уже улажены, правильно, Том?

– Совершенно верно, – ответила Эми. – Том уже расставляет последние точки над «і», почти все схвачено.

– Так значит вы еще не подписали контракт? – спросила Фиона.

– Все равно что подписали.

– Но на самом деле не подписали?

– На самом деле – все равно что подписали.

– Ага… – сказала Фиона, записывая что-то в блокнот, – понимаю.

Эми вынула изо рта сигарету и постучала ею по крышке стола.

– Джоджина Най, – весомо сказала она, обращаясь к Хью, – уже велела своему агенту передать права на написание книги Тому. Они встречались уже дважды, и Том выбрал отличный ракурс для ее книги… – Она сочиняла напропалую, об этом еще и речи не было, но Эми незаметно подмигнула мне, что было ее фирменным ноу-хау жестом, и я в знак согласия убедительно кивнул. – Так что тут главное – вопрос времени. А те, кто думают, что автором ее книги будет не Том, те… – она посмотрела на Фиону и помахала рукой в воздухе, как бы подыскивая нужное слово, и она жестом просила Фиону поймать его. Как только Фиона открыла рот, Эми закончила фразу: – те просто тупицы. Так что Пол Дуган, агент Джорджины Най, и я сейчас заканчиваем обсуждение тонкостей дела.

– Хорошо, – сказал Хью, – просто прекрасно.

Фиона нарочито поднесла кончик шариковой ручки к странице блокнота.

– Говоришь, ты уже нашел подходящий угол зрения, Том?

– Да, – ответил я.

– Совершенно верно, – добавила Эми, но взгляд Фионы был прикован ко мне. Мне показалось, что она выглядит утомленной. Она не смотрела так прозорливо, как прежде. Словно ее голубые ирисы глаз, скажем, всего лишь завяли, а не покрылись инеем. Может быть, она слишком много работала, что сказывалось на ее внешнем виде.

– Да, – повторил я с улыбкой.

Фиона внимательно разглядывала меня, и мгновенно на ее лице промелькнуло нечто среднее между удивлением и замешательством, но это выражение тут же исчезло. Лицо снова стало непроницаемым.

– Ну, тогда, вероятно, ты мог бы поделиться со мной тем, что это за ракурс? Потому что, – кто знает, – возможно, я посчитаю нужным упомянуть это в той крохотной рекламной кампании, что нам предстоит.

– Ее шотландское происхождение – это раз, – сказал я, оттягивая время. – Об этом будет сказано многое. Джордж – шотландская актриса, играющая в сериале «Устье». Выход книги – это большое событие, и оно совпадет по времени с Эдинбургским фестивалем. Мне ли тебе об этом рассказывать, Фиона?

– Но если уж ты все равно это делаешь, Том! И я очень благодарна тебе за это.

– Но… но! – Я вытянул вперед руку, демонстрируя указательный палец на крохотном расстоянии от большого, словно показывая точный и обманчиво маленький размер этого «но»… или что-то в этом роде… О боже, не знаю уж, что я делал. – В чем главная проблема с этим шотландским ракурсом? – Я откинулся на стуле, улыбнулся и сложил руки домиком, дав понять, что нахожусь в ожидании ее ответа, который мне просто придется повторить, потому что у меня уж точно не было ни малейшего представления о том, что надо было отвечать.

Эми снова вставила сигарету между зубов и в ожидании уставилась на Фиону.

– Хмм… ну… – Фиона посмотрела на Хью.

Хью отвернулся, делая вид, что рассматривает книги на полках собственного кабинета.

– …Ну, – продолжила Фиона нерешительно, – шотландский поворот темы вполне хорош, но он не везде сработает.

– Точно, – ответил я.

– Совершенно верно, – подтвердила Эми.

Я почувствовал, что хватит ломать комедию, наклонился вперед и, придвинувшись к Хью, поинтересовался:

– А ты будешь проверять гранки?

– О, я не… – начал Хью, но Фиона постучала ручкой по столу.

– Извините, пожалуйста, но мне кажется, я только что пропустила ту часть разговора, где ты объясняешь про выбранный ракурс. Не мог бы ты еще раз пояснить?

Эми увидела, что я мнусь, не зная, что ответить, и правильно догадалась, что сомнения эти будут терзать меня еще месяц или полтора, поэтому решила взять инициативу на себя:

– Ты кое-что упускаешь из виду, Фиона, а именно то, что Джорджина Най – женщина… – Она театрально набрала воздуха, словно собиралась продолжить фразу словами вроде: «с прекрасными волосами», или: «которая жонглирует апельсинами», или не знаю уж что, но внезапно меня озарила искра вдохновения, и я встрял:

– Жен-щи-на. Джорджина Най – женщина! – сказал я.

Фиона изобразила удивление.

– И ты добился от нее этого признания уже на второй вашей встрече, Том? Ничего себе. С такой ценной секретной информацией наши ставки настолько велики, что можно затеять целую серию сенсационных публикаций в бульварной газете.

– Я имел в виду… Фиона… – сказал я, делая ударение на ее имени, словно в знак несогласия с ней, – что сериал «Устье», как и все мыльные оперы, особенно популярен у женской части аудитории. Не только ее героиня Мейган – характерный женский персонаж, но и сама Джорджи считается лицом феминизма, что признают даже такие источники, как вполне уважаемая газета «Дэйли мейл». Если мы выберем этот ракурс, то сохраним поклонников сериала и привлечем более широкую аудиторию.

Фиона неотрывно смотрела на меня. Хью приподнял брови и вдумчиво закивал. Эми потянулась в мою сторону и потрепала меня по волосам. Фиона молчала несколько секунд.

Но через какое-то время она все-таки нашлась, что сказать.

– Ты что, болен на голову? – сказала она. – Это же автобиография звезды! Как ты думаешь, что произойдет, если мы пообещаем автобиографию звезды, а потом преподнесем незатейливую книгу? Просто нужно решить, какие откровения мы будем использовать в пресс-релизах, и выстроить вокруг них остальную часть рекламной кампании.

– А никаких откровений нет, – объяснил я, – в биографии этой женщины нет ни малейших сенсаций.

– А что ее отец?

– Приятный человек. Мягкий, неизменно преуспевающий, они до сих пор в чудесных отношениях.

– Бывшие любовники?

– По ее рассказам, их было всего-то несколько, и расставалась она со всеми вполне доброжелательно.

– Боже правый! Ты хочешь сказать, что ее никогда никто пальцем не тронул, даже чуть-чуть?

– Очень похоже на то.

Фиона с недоумением взглянула на Хью.

– А мы знали об этом, когда подписывали контракт?

– Ну… – начал Хью, но Фиона не собиралась дожидаться, пока он там что-то промямлит.

– Мазохизм? Аборты? Антидепрессанты?

– Ничего.

– Господи, что же делала эта женщина последние тридцать лет?! Да у нас ничего нет – пустое место.

– Именно так, если ты не позволишь мне вдумчиво развить феминистскую линию.

Фиона продолжала разглядывать меня в поисках признаков слабоумия, но теперь было очевидно, что при этом она определенно желала поверить в мою правоту.

– Ты предполагаешь, что сможешь справиться с этим ракурсом? – спросила она.

– Определенно. Я не собираюсь писать очередную биографию знаменитости, это будет действительно нечто особенное.

Фиона промолчала.

– Джордж действительно особенная, – продолжил я. – Нельзя терять такую великолепную возможность: подлинно добродетельная знаменитость.

– А может, у нее были проблемы с питанием? Булимия?

– Нет.

– Понятно, – сказала Фиона медленно, внутренне готовя себя к этой мысли. – Добродетель… Я могла бы построить на этом рекламную кампанию. Да, – в ее глазах и впрямь появился огонек. – Да, «не просто еще одна звездная биография». Мне нравится. «Смело. Интеллигентно. Неповторимо. Биография знаменитости в новом ключе, – такого вы еще не читали». Кстати, у меня еще остались всякие штуки с прошлой рекламной кампании, что мы делали для шепелявого игрока в крикет два года назад. Можно использовать тот же шаблон.

– А ты думаешь, Джорджина Най будет удовлетворена таким раскрытием темы? – спросил Хью.

– А почему бы и нет? – сказал я. – Ну, если мы сделаем это классно, конечно же. Кстати, она с самого начала сказала мне, что ее привлекает мысль, что в книге она будет выглядеть умной. К этому приложатся смешные истории из шоу-бизнеса и советы по моде, конечно.

– Конечно.

– Конечно.

– Совершенно верно.

Казалось, все согласились.

Эми вскинула вверх руки.

– Най будет просто счастлива. В смысле, кто же будет возражать, если его изобразят умным и социально востребованным с одной стороны, а с другой стороны выдадут за это еще и полтора миллиона фунтов?

– Откуда у тебя такие цифры? – с тревогой спросил Хью у Эми. – Мы же никому не называли конечной суммы.

– Мне так сказал Бил.

– Кто?

– Ну, Бил, парень, что приносит вам обеды.

– А, ну конечно, – кивнул Хью, – Билу видней.

Я забыл, что у Сары скоро день рождения, хорошо, что она сама поинтересовалась:

– Ты помнишь, что у меня день рождения через две недели?

– Конечно, – ответил я.

Сара обожала дни рождения. Вообще-то она любила всякие празднества, и они ее тоже: праздники явно придавали ей бодрость духа и лучезарное настроение. Сара и праздники настолько совпадали, насколько… эээ… не совпадали продукты, соединенные в приготовленных ею блюдах. Когда ей исполнилось 27, мы протанцевали всю ночь… вдвоем… дома… Ну, по крайней мере, Сара протанцевала всю ночь. Насколько я помню, дело было так: я спьяну вырубился на диване в какой-то момент, но последнее, что я помню, – ее танцующую, а когда я проснулся следующим утром, она все еще танцевала напротив меня.

Сара – совершенно ненормальная, но в самом хорошем смысле.

– И это особенный день рождения, понимаешь.

– Особенный?

– Мне исполнится двадцать девять.

– Да, я знаю. Но почему он особенный? Дата вроде бы не круглая.

– Эх ты! – Она потрясала головой, пораженная моей недогадливостью. – Двадцать девять – это последний день рождения, когда тебе еще всего-то двадцать с лишним. Особенный день! – Она вертела в руках пуговицы на древней, почти викторианской ночной сорочке, что была на ней надета, я все еще сидел за компьютером, прорабатывая вводную главу к книге Джорджи.

– А тридцать?

– Ну да, тридцать – тоже особенная дата, – согласилась Сара.

– Но не такая особенная, как тридцать один. Твой возраст не будет простым числом еще шесть лет после этого – до тридцати семи. Вот к чему нужно присматриваться в жизни.

– Нееет… присматриваться нужно к моим бедрам!

– Так что ты хочешь устроить на свой особенный день рождения?

– Что-нибудь, запоминаемое надолго.

– Например? Хорошая взбучка подойдет?

– Остроумие – это прекрасно… Но не боишься, что я сейчас подойду и отколошмачу тебя как следует, гад ты этакий?

– Не боюсь…

– Вы только посмотрите, какой он стал смелый!

– Лучше скажи мне, что ты хочешь в подарок?

– Удиви меня. Удиви меня чем-нибудь сногсшибательным.

– Да уж, тебя удивишь. Лучше скажи, что ты хочешь. Я не умею делать сюрпризы.

– Но раньше-то умел, когда мы с тобой начали встречаться.

– Это получалось случайно. Я просто делал то, что всегда делаю, но тогда ты знала меня недостаточно хорошо, поэтому тебя это удивляло.

– Да, а иногда ужасало. Ну давай же – сделай что-нибудь экстравагантное! Романтичное. Помнишь, мы смотрели недавно кино, где он…

– О нет! Даже не начинай. Ну, сколько раз мне повторять? Фильмы далеки от жизни. Романтические широкие жесты бывают только в кино. Нормальные люди не делают таких глупостей: никто не забирает свою девушку из паба в освещенном свечами вертолете, наполненном восточными сладостями. Думаешь, Хью Грант такой же в реальной жизни? Как бы не так! Готов поспорить, что для его девушки великое счастье, если она на день рождения получает от него поцелуйчик в щеку и ваучер на десять фунтов в дешевом магазинчике «Бутс».

– Ну, знаешь, тут ты не прав. Такое бывает не только в кино. Помнишь Сэйди с моей работы?

– Ту, что со странностями?

– Да, именно. Ее друг позвонил мне как-то и попросил помочь организовать ей отпуск на две недели, но так, чтобы Сэйди об этом даже не подозревала. Однажды он появился у нас на работе в понедельник утром. Она-то думала, что впереди целый рабочий день за кассой, но он вошел как раз в пять минут десятого, подошел к Сэйди и сделал предложение. Она согласилась, а он говорит: «Тогда эта касса закрывается». Они сели в такси, где лежал чемодан с ее летними вещами, тайно упакованный ее подругами, и умчались в аэропорт, он заранее купил билеты на Балеарские острова. В магазине все прослезились.

– Ерунда… – сказал я, словно был истиной в последней инстанции, – это просто выпендреж чистой воды.

– Да как ты…

– Ну, для начала подумай, сколько всего могло не срастись? Например, Сэйди могла ответить: «Вообще-то я бы предпочла выйти замуж за твоего брата», ну и так далее. Нужно быть весьма нескромного мнения о собственной персоне, чтобы выдумать нечто подобное и быть в полной уверенности, что это будет незабываемый романтический момент, а не катастрофа. И я тебе еще кое-что скажу, помни об этом. Парень, совершивший такое, сделал это для себя. Он поступил так, чтобы выставить себя в наилучшем свете. Почему он попросил подруг упаковать за нее вещи?

– Потому, что хотел быть уверен, что в чемодане есть самые необходимое, конечно же, все то, что она сама бы взяла с собой. Если бы мы отправлялись в отпуск и ты паковал мой чемодан, то в нем оказалось бы одно выбранное наобум платье, а все остальное пространство было бы заполнено чулками и подтяжками.

– Какие глупости! Он попросил их об этом исключительно затем, чтобы вовлечь как можно больше соглядатаев в эту авантюру, подразумевающую, что он настоящий герой. Он ведь не позвал ее на улицу, верно? И не сделал ей предложение наедине, чтобы девушке не было стыдно, если у нее возникнут затруднения. Нет, он сделал это на виду у всего магазина, потому что ему нужно было огромное количество зрителей для его представления. Готов поспорить, как только Сэйди начинает рассказывать эту историю на людях, он сразу оказывается подле нее, так ведь? И при этом улыбается, гаденыш.

– Знаешь что?

– Что?

Вместо ответа она задрала ночную сорочку и показала мне свою голую попу.

Скорее это гол в свои же ворота. Когда мужчины показывают голые задницы, это может быть смешно, обидно или что-то в этом духе. Но вот если женщина наклоняется и показывает вам голую попку, то, скорее всего, вы, переполненный благодарностью, с трудом сможете выдавить «спасибо». К тому же жест Сары был обречен на провал еще и потому, что попка у нее была просто потрясающей.

Она чуть-чуть покрутила ею перед моим носом, чтобы усилить якобы наносимое мне оскорбление.

«Спасибо, милая».

– Знаешь, – сказала Сара, – мне кажется, его поступок просто прекрасен, так думают и все девочки у нас на работе. Я знаю, что ты англичанин и все такое, но было бы очень мило, если бы ты сделал нечто подобное хотя бы раз. Просто, чтобы показать, что ты любишь меня.

– Но я действительно люблю тебя, ты же знаешь.

– Тихо, я знаю, что ты меня любишь.

– Так что ты тогда…

– Я сказала: показать, как ты меня любишь.

– Но если ты уже знаешь это, то…

– Чтобы показать, что ты любишь меня.

– Но ты же сказала, что сама знаешь…

– Господи, Том. – Сара улыбнулась и поцеловала меня в лоб. – Это же не наука, это искусство. Ты – прекрасный человек, потрясающий бойфренд, талантливый писатель, но при этом полоумный идиот. В общем, я пошла спать.

– Я тоже… – сказал я, выключая компьютер.

– Но ты же говорил, что тебе еще надо поработать.

– Да… ну…

– Что ну?

– Это было до того, как ты продемонстрировала мне свою попку.

– Аааа…

– У тебя под сорочкой была спрятана такая прекрасная попка, кто бы мог подумать?

Сара удалялась в спальню, выкрикивая:

– А если предположить, что я не в настроении?

– А… ну ладно. Вообще-то, у меня есть еще работа. Так что я могу…

Она появилась в дверном проеме спальни.

– Тихо! Я сказала «предположить».

Глава 5

– Тебе бы не помешало подстричься, – сказала Сара. – Она наклонилась и поцеловала меня в шею, перед тем как уйти на работу.

– Правда?

– Ну, если ты не отращиваешь волосы. Или отращиваешь?

– Мне слишком много лет, чтобы отращивать волосы.

– Это что еще значит? Думаешь, твой двадцативосьмилетний скальп не выдержит напряжения?

– Я имею в виду, что длинные волосы разрешается носить тем, кому меньше двадцати.

– Ты можешь носить длинные волосы, если хочешь.

– Люди будут смеяться надо мной.

– Пошли они в задницу!

– Да, конечно, ты права… Я начинаю говорить, как Хью. Я могу делать все, что хочу: это же мои волосы. Я не затем родился, чтобы вести себя так, как хотят другие. Пошли они в задницу.

– Хотя тебе больше идет короткая стрижка.

– Сегодня же схожу в парикмахерскую.

После того как Сара ушла, я отправился наверх в комнату и сделал пару набросков для книги. Я старался найти нужную интонацию. Что несвойственно авторам, пишущим за других, я изобретал голос, который пришелся бы мне по вкусу, – я создавал Джорджи вместо того, чтобы подражать ей. Ее голос должен был быть романтичным, но не мечтательным. Идеалистичным, но при этом с долей практичности. И сильным. И шотландским. Я продолжал рыть и рыть. Я дотронулся до клавиатуры, чтобы взглянуть, что там вышло.

Маленькой девочкой я жила в Маучлине. Я часто останавливалась на углу Лудон-стрит и смотрела на здание почты. Оно казалось мне заколдованным местом: мистические врата в другой мир. Над почтой была масонская ложа (кто знает, что за странное колдовство осуществлялось там?), но магия почты была столь своеобразна, что перекрывала ту власть, что даруется примкнувшим к масонам мужчинам, укоротившим штаны. На почту приходили посылки, и внутри этого всемогущего здания с викторианскими стенами из красного кирпича невообразимым образом письмам и бандеролям даровалось право путешествовать в любую точку земного шара. Они могли оказаться в Лаггане или Лондоне, Нью-Йорке или Нью-Дели. Я стояла перед зданием почты, под моросящим дождем, в сползших шерстяных колготках, туфлях со стертыми носами (несмотря на постоянные замечания матери, я шаркала ногами) и огромном плаще-дождевике, – сестра явно погорячилась, отдав его мне. Я не могла представить себе ничего более волшебного, чем возможность отправиться во все эти места. Теперь, конечно, я знаю, что настоящее волшебство – не те места, куда отправляешься, но та частица домашнего уюта, которую берешь с собой.

Отвратительно. Банально, слащаво, а шутка о неподтянутых колготках была невыносимо глупой и совершенно неуместной, особенно после фразы «кто знает, что за…». Голоса Джорджи-взрослой и Джорджи-ребенка уродливо смазывались. Поношенный плащ-дождевик был очарователен (я быстро проверил свои записи, чтобы еще раз проверить, действительно ли у Джорджи есть старшая сестра, – есть, фу!), но слишком уж очевиден, честно говоря. А все мои сведения о Маучлине были почерпнуты из туристического путеводителя по Шотландии 1950-х годов, отрытом на чердаке. Конечно, Джорджи не упоминала никакой почты, так что, перед тем как начать выстраивать картинку ее личности, мне было необходимо проверить более свежие данные. Было бы довольно стыдно, если бы, прочитав книгу, кто-нибудь сказал: «Э, да здание почты было стерто с лица земли еще в 1961 году… Джорджина Най, должно быть, с тоской смотрела на витрины супермаркета „Сэйфвэй”». Вот бы народ посмеялся.

Я покажу отрывок Джорджи и ее агенту и, если им понравится, продолжу в том же духе.

Зазвонил мобильный телефон, на экране высветилась надпись: «Номер неизвестен». Я отметил для себя, что начинаю писать эту книгу с телефонного звонка, причем не с обычного, а со звонка от неизвестного абонента. Я схватил трубку со стола и опасливо приложил к уху.

– Привет, Том. Это Джорджи, – она звонила из гостиницы.

– Привет, Джорджи. Как дела?

– Великолепно. Просто я хотела узнать, не нужно ли тебе еще одно интервью сегодня? Завтра я уезжаю в Глазго на съемки, а после этого отправлюсь в Лондон. Так что сегодня днем у нас последняя возможность пообщаться лично…

– А, понятно.

– Сегодня я свободна. Ты можешь прийти в гостиницу в любое время после трех.

– Да, это было бы неплохо. Я как раз хотел обсудить несколько вещей.

– Хорошо, тогда до встречи.

– Отлично.

Довольно волнующе. То есть не так, конечно. Полезно. Весьма кстати увидеть Джорджи еще раз: проверить необходимые факты, вошедшие в книгу. Я был определенно взволнован такой «полезной» возможностью.

И мне нужно было подстричься.

Лучше это сделать до встречи с Джорджи. Не дело появляться в ее гостиничном номере с плохой прической.

Я обзвонил салоны красоты, но даже в такой будничный день, как среда, записаться на стрижку оказалось сложно. Лишь в одном месте мне пообещали втиснуть меня куда-нибудь, если я приду в два часа. Что делало мое расписание довольно плотным, если я желал появиться в гостинице Джорджи в три, но других вариантов не оставалось.

– Мне подходит, – сказал я, – остается только, чтобы подошла прическа.

– …Так записать вас на два или нет?

– Да… да, пожалуйста, запишите.

К мужчине, появляющемуся в женском салоне красоты, относятся с подозрением и осторожностью. В глазах женщин я был определенно сексуальным маньяком, относиться к которому нужно со всей строгостью, чтобы я не провернул никаких непристойностей. «Да, я парикмахерша, – всем своим видом заявляла женщина, завязывающая полиэтиленовый фартук вокруг моей шеи. – Но меня голыми руками не возьмешь».

Она нажала большим пальцем педаль на моем стуле, и я со свистом опустился.

– Что вы хотите? – спросила она, уставясь на меня в зеркало, а глаза ее добавили: «Как будто я не знаю, придурок».

– Ну, не могли бы вы просто сделать поаккуратней?

Я воздел руки и проиллюстрировал желаемый результат довольно расплывчатыми жестами, словно уши мои горели и я обмахивал их ладонями. Она кивнула и принялась за работу. Будто нарочно, она не перемолвилась со мной ни единым словом, даже не спросила, будет ли у меня отпуск в этом году. Вокруг нас женщины-парикмахеры и женщины-клиентки вели бурные беседы. Одна из полусотни теток (из мелких отверстий ее резиновой шапочки торчали тонкие пряди волос, и голова была похожа на полудохлого лысеющего дикобраза) делилась проблемами, возникшими у нее с муниципалитетом по поводу страховки. Ее парикмахерша застыла со скрещенными на груди руками и, выслушивая все хитросплетения истории, потрясала головой от удивления ровно столько же времени, сколько потратила и на окраску волос клиентки. Другая посетительница была утомлена приготовлениями к свадьбе. Она просто не знала, как ей все организовать, а Джимми был конечно же никуда негоден. Я уж было увлекся историей о чьей-то сестре, но тут раздался рев сирен.

Через зеркальные витрины салона было видно, что люди на улицах застыли и на тротуар въехали полицейские машины. Пока мы все еще недоумевали, что происходит, дверь открыл офицер полиции и, облокотившись на дверной проем, произнес:

– У нас есть подозрение, что здесь заложена бомба. Необходимо, чтобы все немедленно эвакуировались. Если вы видели подозрительных людей или странные свертки, пожалуйста, дайте нам знать.

Он оторвался от дверного проема и ринулся в соседний магазинчик. В парикмахерской воцарилась тишина: пало тихое подозрение на всех и вся. Громкоговоритель снаружи принялся повторять такое же послание, что и речь офицера, и все мы приступили к решительным действиям. Всем немедленно захотелось пожаловаться – как можно быстрее и наперебой. Все вздыхали, неодобрительно восклицали и стонали по поводу того, что кому-то понадобилось заложить бомбу именно тут и именно сейчас. «Вот безобразие! И что, нам придется встать и тащиться куда-то по улице, когда прически и наполовину не закончены? Будь они прокляты, а может, тревога ложная?»

Женщина, которой уже окрасили корни волос, принялась ныть, что процесс прервали такой банальностью, как бомба, что было явно нелепо. А я должен был встречаться с Джорджиной Най, причем до встречи оставалось меньше двадцати пяти минут. Я не мог заявиться в гостиничный номер Джорджины Най с остриженной наполовину головой – я бы выглядел, как сбежавший из психушки.

– Разве мы не можем быстренько закончить? – молил я парикмахершу, уже натягивавшую пальто.

– Что?

– Разве вы не можете закончить стрижку до того, как мы уйдем отсюда?

– Вы что, не поняли: заложена бомба.

– Да, да, я знаю. Но вы, ну… посмотрите на мои волосы.

– Таня, идем же, – позвала ее стоявшая в дверях пожилая женщина, по моим предположениям, владелица салона.

– Я иду. Молодой человек хотел убедить меня, чтобы я осталась и закончила его стрижку.

Владелица покосилась на меня.

– Что у него? Стрижка на сухие волосы?

– Да, – кивнула Таня. – Я хотела сделать подлиннее на макушке.

– Хмм, тут главное не перестараться. У него не такие густые волосы.

– Понятно.

– Ну, пойдем же, пока нас не убили!

Я выскочил на улицу, застыв в дверном проеме, оказавшись ни там ни сям, и умоляюще кричал им вслед:

– Может, возьмете ножницы?

Но они спешили вверх по улице и не отвечали. Я на всех парусах метнулся за ними. Надеясь, что не все потеряно, и желая сохранить атмосферу парикмахерской, я решил оставить полиэтиленовый фартук. Пока я бежал, он шлепал меня по бокам: я был похож на Бэтмена с неудачной прической и в накидке задом наперед.

– Мы могли бы отойти на безопасное расстояние, чтобы вы закончили стрижку.

– Сожалею, – сказала владелица, даже не взглянув на меня, – но не могу позволить, чтобы Таня стригла клиента на улице, наша страховка не сможет покрыть такие расходы.

– Какая еще страховка? Это всего лишь стрижка. Ничего не может случиться… ну, разве что бомба взорвется.

– А что, если Таня отхватит вам ухо?

– А что, это вероятно?

– Как знать… Она делает последние штрихи, вдруг взрывается бомба… вас ударяет взрывной волной… – все еще не поворачиваясь ко мне лицом, парикмахерша дотронулась рукой до уха и резко отвела ее, иллюстрируя, как ушная раковина разрывается ножницами.

– Я подпишу документ, что не имею претензий.

– Фффи, – сплюнула хозяйка, – не первый раз такое слышу.

– Ну… эээ… ааа… хорошо! Да, тогда мы вот как поступим… Я сбегаю в ближайший магазин, куплю ножницы и пару зеркал, так? Я поставлю зеркала и сам себя подстригу – следуя вашим указаниям. Вы просто будете говорить мне, что делать. Согласны? Ну, пожалуйста?

Хозяйка и Таня переглянулись и покачали головами. Словно я был полным идиотом. Они даже и не думали идти на уступки.

Вот дерьмо вонючее, и что мне теперь делать? Я глянул на часы. Мать твою! Мой разум кружился белкой в колесе, я вспоминал, где поблизости есть еще парикмахерская. Где? Где? Где же? А! Вон где! Приличное расстояние пешком, но я вполне мог успеть как раз вовремя: вполне можно спасти голову и добраться в гостиницу Джорджи в назначенное время, если бежать быстро-быстро.

Я продирался сквозь небольшую толпу, стоящую в ожидании дальнейшего развития событий: либо люди вернутся на работу, либо бомба разорвется у них на глазах. Как только я пробрался сквозь ряды, вся надежда была на собственные ноги. Я помчался по улицам Эдинбурга. Чертов Эдинбург, почему не додумались построить город на равнине? Да и не только в том дело, что местность неровная, куда бы вы ни направились, кажется, что вы все время двигаетесь в гору. Наверное, город строили по эскизам Эшера. Подпрыгивая и выделывая ногами кренделя, я скакал по тротуарам между прохожими, которые, казалось, готовы были пройти лишние километры, чтобы попутаться у меня под ногами.

Еще несколько вдохов-выдохов, и я бы выплюнул на тротуар свои легкие. После пяти минут бега я навалился на дверь салона, бывшего моим последним шансом. Покачиваясь, ввалился внутрь и неуклюже прошлепал к стойке администратора. У девушки за стойкой перекосилось от испуга лицо, его выражение говорило: «Хорошо, хорошо, возьмите все, что в кассе, только не делайте мне больно».

– Нужна… стрижка… прямо… срочно…

Администраторша прикусила губу.

– Боюсь, у нас все мастера заняты… Я могу найти для вас время… ммм… в пятницу днем.

Я посмотрел на нее разбивающим сердце взглядом и оживленно ткнул пальцем в голову.

– …Срочно.

Дверь в небольшую комнатку позади стойки была открыта. Девушка слегка повернула голову в том направлении и, не спуская с меня глаз, позвала:

– Миссис Коннелли? Миссис Коннелли? Тут пришел молодой человек, говорит, что ему нужна стрижка.

– …сро…

– Срочно.

Из комнатки послышался голос, человека не было видно.

– Мы не можем взять его сегодня. Скажи ему, пусть запишется предварительно.

Я умоляюще протянул к администраторше руки.

– Видите ли, он хочет прямо сейчас, миссис Коннелли.

– Прямо сейчас? – вопросил голос с нотками раздражения.

– Да, миссис Коннелли. Прямо сейчас. Знаете… он даже пришел в собственном фартуке.

«Ах-да, а я-то и забыл. Ну что же!»

Тишина, скрип отодвигаемого стула по полу, и в дверях появилась женщина с тонной косметики на лице – больше чем у всех солисток парижского хора. Обозрев меня, она отступила на шаг назад, но потом успокоилась и подошла к стойке.

– Извините, но у нас все занято до пятницы.

К этому времени я уже обрел способность дышать и говорить, так что мог произнести нечто членораздельное.

– Да не могу я, черт побери, ждать до пятницы, – объяснил я. – Мне нужно исправить дело прямо сейчас.

Миссис Коннелли напряглась еще больше.

– Ну, мы ничем вам помочь не можем. Посмотрите – все кресла заняты. Вы же не думаете, что я попрошу встать кого-нибудь, чья стрижка еще не закончена, правильно?

Я использовал каждый мускул на лице, чтобы заверить их, что это будет вполне оправдано с финансовой точки зрения, если мы втроем возьмем вон ту старую кобылу, которой как раз ополаскивают волосы, и выкинем ее на улицу.

– Прошу прощения, – повторила миссис Коннелли, тоном явно давая понять, что это ее последние слова.

Я скривил губы. Через некоторое время из них вырвалось нечто вроде «Вы… да вы…», но злость и отчаяние блокировали мой дар речи. Я яростно фыркал и со всей силы хлопнул ладонью по крышке стойки. Баночка-образец с муссом вздрогнула. Бросив оскорбленный взгляд на обеих теток, я маршем двинулся на выход. Дернул на себя ручку, остановился в проходе и оглядел весь салон.

– Никогда больше… – объявил я, по-ленински выбросив в воздух руку, – …ноги моей здесь не будет! – Эта ошеломляющая новость, как видно, не произвела ни на кого из них впечатления и дух парикмахерш не сломила, но я постоял в этой позе пару секунд, чтобы до всех дошел смысл сказанных слов. После этого схватил свой полиэтиленовый фартук, театрально вскинул его на плечо и выскочил на улицу.

Вот жопа!

Жопа, с хреном и укропом.

Я закатал рукав и посмотрел на часы. Мой желудок провалился в задний проход. Весь разбитый, я устало потащился в сторону гостиницы Джордж, ругая свои едва волокущиеся и шаркающие ноги. Потом я взглянул на вывеску. И остановился.

И помчался изо всех сил в магазин через дорогу.

– Мне нужна шляпа.

– А какого рода шляпы вас интересуют, сэр? – спросил продавец, мужчина средних лет, с невозможно выхолощенным эдинбургским акцентом.

– Любая. Любая шляпа.

– Эээ… шляпа для повседневного использования, для официальной встречи или…

– Послушайте, я встречаюсь с женщиной в гостинице через… о, господи… две минуты, и мне нужна шляпа.

– Понимаю… сэр.

– Уффф… Вы видите мою прическу? Я был в парикмахерской, когда объявили, что в здании заложена бомба. Я бежал как лось через весь город, но у этих гадов не оказалось свободных мест до пятницы, а у меня встреча через две минуты, и мне нужна шляпа. Вы только взгляните на мои волосы, вы видите?

– Да, конечно, – кивнул мужчина. Он окинул взглядом магазин. – Возможно, фетровая шляпа? Классическая, стильная, с оттенком… – он пошевелил, словно пытался что-то поймать в воздухе, большим и указательным пальцами, – …богемности.

– Она прикроет мои уши?

Продавец посмотрел на мое правое ухо, затем на левое, его глаза оказались явно на разных уровнях, когда он сравнивал длину моих кудрей.

– Хммм… может быть, вот это? – сказал он, элегантно расплетая пальцы и указывая на большую корзину около кассы. – Насколько мне известно, изначально их прислали нам как шапочки для катания на сноуборде, но в последнее время они очень популярны среди молодых людей.

Я встал, уставившись в корзину.

– Довольно теплые, конечно же, – продолжил он, – легкие, хорошо стираются… и скрадывают уши целиком.

– Сколько?

– Двадцать девять фунтов и девяносто девять пенсов.

– Тридцать фунтов за какую-то шерстянку?

– Это не шерсть, сэр: это стопроцентный полиэстер.

– Я… нуда неважно… Я возьму.

– Отлично. Какой вы предпочтете цвет? «Солнечный оранжевый» или «пронзительный лиловый»?

– Они одинаково стоят?

– Совершенно одинаково, сэр. Это всего лишь вопрос личных предпочтений.

– А что вы посоветуете?

– Ну, в оранжевом есть энергия, жизненная сила. Наверное, она как раз подойдет для встречи с юной леди.

– Это… послушайте, она – актриса, я – писатель, и встреча у нас чисто деловая.

– А, тогда лиловая, – заключил продавец глубокомысленно.

Я начал раскопки в корзине.

– Они одного размера и подходят каждому, сэр.

Я вытащил сноубордическую шапку вопиюще лилового цвета, какие особенно популярны среди молодых людей, и напялил ее на голову поверх ушей.

– Как я выгляжу? – спросил я.

– Подходит и для давосской лыжни, и для прогулки вдоль «Королевской Мили», сэр.

Я побоялся хоть на секунду увидеть себя в зеркало: быстро сунул ему деньги и кинулся со всех ног к гостинице Джордж. Остановился только раз: чтобы выбросить в урну парикмахерский фартук, что сделал исключительной яростью.

– Ха.

– Что? – спросил я.

– О… ничего, – ответила Джордж, распахивая дверь, чтобы впустить меня внутрь. – Пожалуйста, входи.

– Прости, я немного опоздал. Полицейские объявили, что, возможно, заложена бомба, поэтому на улицах были пробки.

– Да, Партия Освобождения Животных, об этом упоминали по радио.

– Так вот кто это? – спросил я. – ПОЖ? Тварюги. Завтра проведу весь день в парке – буду пинать белок, скидывая их ногами в пруд.

Джордж остановилась в роскошном номере в шикарной гостинице: такое ощущение, что находишься в викторианской художественной мастерской. Впрочем, неверное определение. Ощущение такое, словно вы на съемочной площадке, декорированной под викторианскую художественную мастерскую. Несмотря на то что письменный стол выглядел антиквариатом, не сомневаюсь, что он – подделка: слишком рафинирован, слишком правильно поставлен. Комнату вылизывали после каждого гостя, чтобы она выглядела свежей и непорочной для следующего посетителя. В итоге атмосфера была стерильной, а комната – необжитой и нелюбимой.

– Может быть, снимешь пальто? И шапку?

– Я… эээ… нет… спасибо. Боюсь, у меня начинается озноб.

– Правда?

– Да… брррр… – Я обхватил себя руками, растирая кожу и используя все средства, чтобы продемонстрировать сказанное. В комнате было градусов двадцать пять, Джорджи была босиком, в одной футболке и обрезанных до шорт джинсах.

Она шагнула вперед и положила руку мне на лоб. Рука на лбу была прохладной, поэтому волоски у меня на шее зашевелились при ее прикосновении.

– Ничего себе, да ты горишь. У тебя, наверное, жар.

– Ну, теперь у меня не жар, а эрекция…

Да. Именно это я и сказал. Отлично. Я бы хотел думать, что слова вылетели неизвестно откуда: выскочили сами по себе после того, как инопланетяне и ведьмы имплантировали эту мысль мне в голову.

Но пугающей правдой было то, что родились они в результате долгой внутренней борьбы. Может быть, не такой долгой, если мерить скучным тиканьем часов, но в моем мозгу прошло около миллиона лет, пока я принимал решение, сказать их вслух или нет. Джорджи медленно подошла ко мне и положила руку на лоб. Ее прикосновение было настолько стремительным, что скорее походило на нежный шлепок, но я прочувствовал его так, словно он проходил в несколько этапов. Я ощутил кончики ее пальцев, они на секунду остановились, затем рука развернулась таким образом, что вся ее ладонь легла на мой лоб. Ладонь замерла там на некоторое время, но потом я почувствовал, как она переместилась чуть в сторону, словно измеряла температуру уже в другой части лба – для сравнения. Потом рука мягко оторвалась ото лба, кончики пальцев дотронулись до него первыми и оторвались последними: они словно прошлись по коже, сдвигаясь чуть в сторону лица, прежде чем полностью потерять с ним контакт. Именно в этот момент я почувствовал уплотнение в районе паха. Посмотрел на Джорджи и был очень обеспокоен тем, что всего-то несколькими сантиметрами ниже наших встретившихся взглядов мой пенис рвется на свободу. Я не смел опустить глаз, чтобы оценить размеры возникшей проблемы, в ужасе, что глаза Джорджи инстинктивно последуют за моим взглядом, но по ощущениям речь шла о длине и плотности микрофонной стойки: если бы я быстро развернулся, то уж точно выдал бы себя, одним движением смахнув со стола всякую мелочь. Я мог и просто сделать вид, что ничего не произошло, и продолжать вести себя так, словно все в порядке вещей, пока мне не пришлось бы ходить, сидеть или стоять ровно. Или попробовать сделать происходящее менее заметным и ужасным, например, крикнуть: «Посмотри-ка туда!», и пока взгляд Джорджи блуждал бы где-то вдалеке, я мог бы вступить в бой с собственным членом и заставить его принять более удобное положение. Но я тут же отказался от этой мысли: а если бы она уже перевела взгляд на меня и обнаружила, что я занят неизвестно чем? Или я мог бы разрубить все узлы, заявив о ней прямо. Иногда это самое лучшее, не так ли? Если вы появляетесь на деловой встрече с пятном на галстуке, нельзя сделать вид, что его нет, а все старания спрятать неряшливость зачастую только ухудшают ситуацию. Поэтому лучше всего сказать: «Внимание! Смотрите, я только что посадил пятно на галстуке». Признайтесь, покажите, что для вас проблемы не существует, и все забудут о ней и будут жить дальше. Так что, вы понимаете, я все взвесил прежде, чем открыл рот и обратился к Джорджине Най в ее гостиничном номере:

– Ну, теперь у меня эрекция…

Ее глаза расширились, а на лице было смешанное чувство удивления с чем-то вроде «О! Поздравляю! Я так рада за тебя!».

– …Ха-ха-ха, – добавил я в надежде на то, что, ну… господи, не знаю на что, ну, чтобы уберечь себя от того, чтобы она не закричала во всю глотку и не стала хлестать меня по лицу телефонным шнуром. Я надеялся, что мое «ха-ха-ха» поможет нам найти альтернативу такому поведению.

Внезапно на лице Джорджи появилась насмешливая улыбка.

– Прости, – пожал я плечами.

Она улыбнулась, на этот раз – ослепительно.

Однако мы все еще смотрели друг на друга. Не отводя взгляда, я всего лишь старался избежать того, что она опустит глаза и посмотрит туда, даже хотя бы на долю секунды. Моргни я, и наша связь могла бы оборваться. Будто я вел психологический бой с медведем. Наконец напряжение спало, и она уже было направилась в сторону дивана. Но – эх! – вот оно! Уже на повороте она опустила вниз глаза и быстро оглядела мое хозяйство. Мои плечи безжизненно ссутулились, такой позор! Но что еще хуже, подглядев за происходящим у меня в штанах, она слегка хрюкнула, подавляя смех. Вот так незадача: то паника, что она углядит мою внушительную плоть, а как только это происходит, она издает хрюкающий смешок, тем самым демонстрируя, что мой дух вот-вот будет сломлен. В ту же секунду, как мои уши приняли сигнал, мой пенис сник, он уменьшался поразительно быстро. Чуду подобно, что он не издавал свистящий писк сдувающегося воздушного шарика.

Джорджи уселась на диван, подогнув под себя одну ногу.

– Да… – сказала она.

– Да. – Я второпях осмотрел комнату. Было невозможно усесться на диван рядом с ней после тех знаков, что только что подавали мои гениталии, так что я схватил стоявший за письменным столом деревянный стул и поставил его прямо напротив того места, где сидела Джорджи. Она стиснула губы, пока я волочил стул, и изо всех сил старалась сдержать улыбку. Нас разделял кофейный столик, именно на него я и поставил диктофон.

– …Ну, ты готова?

– Конечно. Ты что-нибудь хочешь до того, как мы начнем?

– В смысле?

– Ты хочешь что-нибудь? Попросить, чтобы принесли кофе, или чай, или что-нибудь еще…? До того, как мы начнем?

– А, нет, спасибо. Я в порядке.

– Парацетамол, может быть?

– Что, извини?

– Ну такое лекарство. Это жаропонижающее.

– Нет, нет, все в порядке, но все равно спасибо. – Я провел рукой по лбу, чтобы вытереть испарину, и этот жест напомнил о том, что на мне сноубордическая шапочка пронзительно лилового цвета (вот так козырь) и надета она была поверх прически под названием «на временной реконструкции» (вот так).

Пытаясь спрятаться за профессионализм, я сразу засыпал ее вопросами, что возникли у меня с первого момента работы над книгой. Она с готовностью отвечала на них и даже предоставила мне массу дополнительного материала. Все биографические сведения были мне уже известны, так что Джорджи рассказала несколько действительно смешных историй и несколько закулисных сюжетов из гламурного мира шоу-бизнеса. Они вполне пригодятся для книги, надеюсь, мне удастся подделать доверительный тон, чтобы все это предстало настоящими исповедями.

Мы проговорили несколько часов. Джорджи выкурила полпачки сигарет, и порой я забывал не только то, что на мне эта дурацкая шапка, но и что я опрашиваю ее для книги: казалось, мы просто беседуем. Она интересовалась моей жизнью, писательством и издательским делом, и могло пройти четверть часа до того, как я вдруг осознавал, что не она рассказывает мне историю свой жизни, а я ей. На это не стоило тратить диктофонную пленку, я и так знал свою жизнь от и до и понимал, что книги из нее не получится. Именно из-за пленок, кстати, нам и пришлось прерваться. Когда закончилась последняя, что была у меня с собой, нашей беседе пришел конец. Во мне поднялась волна легкого раздражения, примерно такое чувство бывает в школе на письменном экзамене, когда объявляют: «А теперь все положили ручки на стол и сдали тетради». Удивительно, что именно тогда осознаешь, о чем должен был написать, и в голове появляется туча невысказанных мыслей.

Я взял диктофон со стола и щелкнул по нему.

– Ну, что же, пожалуй, на этом закончим.

– Как-то грустно даже, правда?

– Почему?

– Оказывается, всю мою жизнь можно уместить на нескольких пленках.

– Господи, нет, конечно. Во-первых, это не вся твоя жизнь. Это всего лишь та часть жизни, что…

– Пригодна для печати?

– Именно. Во-вторых, тебе всего лишь тридцать. И, наконец, должен тебе сказать, что доведись мне рассказать о всей своей жизни, она уместилась бы в сообщение на твоем автоответчике.

– Ха, никогда не поверю в это.

– Честное слово. В общем-то, самое интересное, что произошло в моей жизни, – это знакомство с тобой. – Я предполагал, что это прозвучит мягко и скромно, но, сказав вслух, осознал, что звучит это подобострастно, а если вдуматься, то даже немного оскорбительно.

– Спасибо, – ответила Джорджи с улыбкой. Очевидно, она еще явно не дошла до «оскорбительной» стадии. Но, ясное дело, она проснется ночью несколько дней спустя и прошепчет: «Вот придурок».

Я собрал записи со стола, пока Джорджи тушила в пепельнице сигарету, вкручивая ее просто насмерть. Мы поднялись, оба изобразили потягивания и отправились к выходу. Она открыла передо мной дверь, я вышел в коридор и повернулся, чтобы попрощаться.

– Как я говорил, у меня есть несколько готовых отрывков для чтения, просто чтобы ты имела представление. Я вышлю их твоему агенту, и если тебе что-то не понравится, сообщи мне, и я перепишу.

– Хорошо, – согласилась она, стоя в дверном проеме и опершись щекой о косяк.

– И чем скорее у меня будут фотографии, тем лучше, – напомнил я.

– Как только вернусь в Лондон после съемок, так что надеюсь, ты получишь их до выходных.

– Отлично.

Джорджи улыбнулась. Мы оба явственно распознали некий четкий сигнал, обозначающий конец нашей встречи, и она уже должна была закрыть дверь, а я – уйти, чтобы прощание не затянулось, стесняя нас обоих, но, как выяснилось, это было сделать довольно сложно.

– Ну, счастливо тогда, – сказал я.

– Да, пока, – эхом отозвалась она, но не сдвинулась ни на миллиметр.

– Возможно, мы увидимся снова. Чтобы обсудить черновой вариант и…

Не отвечая, она переступила порог и придвинулась ближе ко мне. Подняла руку и приложила к моему лбу.

– Жар чуть спал… это хорошо.

Я что-то ответил, неведомо что. Это определенно нельзя было назвать членораздельной речью.

– Счастливо. И обещай мне дома сразу лечь в постель, – сказала Джорджи, закрывая дверь. Она смотрела на меня через уменьшающуюся щелку, не отрывая глаз, пока дверь не закрылась.

Я замер на мгновение, потом развернулся и направился к лифту. Я решил спуститься по лестнице, но подумал, что на лифте будет проще. С моей-то эрекцией.

III

Эй вы, я знаю, что вы себе там возомнили, так что пора вмешаться – скоренько – и растолковать вам кое-что. Мне и видеть вас не надо, я и так знаю, что вы сидите и все, как один, киваете головами: «Да, понятно, что тут происходит» и начинаете достраивать все в воображении, а этого делать как раз не нужно. Пора остановиться. Я не знаю, что там Джорджи имела в виду, упоминая психолога, но я знаю наверняка, что каждый из вас изнутри уверен в том, что мог бы им быть: вам только дай друг друга поанализировать. Так что если я не встряну прямо сейчас, вы начнете пороть чушь, типа «это значит то», «он поступает так, потому что она делает то-то», решите, что все это связано с «нереализованными потребностями» и «неверным представлением о себе», дойдете до предположений вроде «стол символизирует его мать» и еще черт те чего. Неизвестно, во что вы поверите в итоге. Так что, до того как вы начнете свои рассуждения, я скажу вам только одно слово, ладненько? Так вот оно… Моноамины. Поняли? Моноамины.

Я объясню подробности позже, сейчас еще не время. Но я хочу, чтобы вы были собраны, слышите меня? Я хочу, чтобы вы придерживались моего хода мыслей, и если вдруг почувствуете, что залезаете в путаные дебри теоретизирования, просто скажите себе: «Моноамины», и вы вернетесь на исходные рельсы. Пожалуйста, попробуйте так поступить ради меня! Ну… по крайней мере постарайтесь, ладно?

Глава 6

– Это ты, Том? – вопросила Сара из кухни, когда я вошел через парадную дверь.

– Нет, убийца с топором. Проходил мимо и заглянул.

Она вышла в коридор, в руках у нее была миска с подозрительным содержимым: желе из лайма с тунцом. Сара остановилась и оглядела меня.

– Ты поздно вернулся.

Я вздохнул.

– Да, прости, зацепился в городе, – сказал я, снимая шапку и откидывая в сторону. – Сначала полиция предупредила о заложенной ПОЖ бомбе…

– О, господи прости! – вскрикнула Сара, глядя на меня и светясь от изумления. – Партия Освобождения Животных разбомбила твои волосы! – Она подошла ко мне и потрепала макушку.

– Я был в парикмахерской, как раз когда полиция всех эвакуировала, – промямлил я.

– Ох, бедный мой, а власти клялись нам, что подобные вещи в прошлом.

– Завтра пойду в парикмахерскую, надеюсь, там исправят положение.

Сара, все еще поглаживая меня по волосам, сморщила нос.

– От тебя пахнет табаком… Ты с Эми встречался?

– Ну да.

Странно. Не знаю, зачем я так ответил?

– Обсуждали книгу Джорджины Най?

– Да. Нужно было уточнить детали контракта – мелочи, но ты же знаешь, как долго тянутся такие вещи. Я провел с ней весь день, мы проверяли конечный вариант.

Сара отстраненно кивнула, в последний раз взъерошила мои волосы и отправилась в гостиную.

– В холодильнике еда, если хочешь, – сказала она, удаляясь.

– Нет, спасибо, – ответил я. – Я сыт.

Эми не выдыхала дым, пока он не обрел во рту желаемую форму, затем положила зажигалку на пачку сигарет на столе.

– Он порядочный мудиль, даже по высоким мудильным стандартам лондонских агентов, – сказала она, качая головой. – Словно общаешься с торгашами, продающими фрукты на рынке в Ист-Энде. Несмотря на то что он литературный агент, даже несмотря на то что он из мира шоу-бизнеса, Пол Дуган не просто «классический кокни-парень», но он, кажется, еще и гордится этим.

Говоря последнюю фразу, Эми попыталась изобразить акцент, какой услышишь на рыночных площадях Лондона, на самых окраинах.

Я позвонил ей накануне вечером и спросил, можем ли мы встретиться в пабе во время обеда, объяснив, что хочу обсудить книжные дела. Конечно, мне важно было встретиться и по делам, но больше всего я хотел стереть ложь, ту совершенно бесполезную ложь, которую мне взбрело в голову ляпнуть Саре. Я думал, что сотру ее, на самом деле встретившись с Эми. Ладно, пусть я не встречался с Эми, когда сказал об этом Саре, зато встреча произошла на следующий день и таким образом изменила явную ложь на тривиальное расхождение хронологических подробностей, ведь такое возможно, не правда ли? В среду? В четверг? Какая разница.

– То есть, ему не понравилось наше предложение о десяти процентах предоплаты?

– Ну, он провернул такую тему: притворился, что идея настолько невообразимая, что он находит ее даже забавной. И расхохотался в ответ на мои слова.

– Урод.

– Совершенно верно. Сказал, что у него в мыслях скорее семь процентов.

– И что ты на это ответила?

– Громко рассмеялась в ответ.

– Вот молодец!

– А потом поинтересовалась, как ему кажется, сколько они продадут книг? Дуган – мастер блефовать, но тут он просто превзошел себя: вместо того чтобы сказать хоть нечто, отдаленно напоминающее правду, он со слезами на глазах выдал, что предположительно не более семидесяти пяти тысяч.

– Ерунда какая!

– Абсолютная ерунда, верно. Но вот тут я его и поймала. Говорю: хорошо, мы согласны на семь процентов… но если получится книга, способная привлечь гораздо более широкую аудиторию, превосходящую все ваши ожидания, и вы продадите, скажем, тысяч двести, тогда мы получим тринадцать процентов. «Безусловно, Пол, – заявила ему я, – безусловно, такой хит стоит дополнительных денег».

– А он что?

– Обосрался, самым очевидным образом.

– И что дальше?

– Он начинает рассказывать мне длинную историю о всяких мудилах, да уж, с такими даже мне не удалось бы провернуть дельце. В итоге мы останавливаемся на девяти процентах, но – «Я просто в агонии, – моя мать-старушка будет вынуждена продавать спички на улице зимой, воистину», короче – одиннадцать, если мы выйдем на тираж боле двухсот тысяч.

Я нервно поелозил влажным дном пивной кружки по столу.

– А у нас получится?

– С Джорджиной Най? О, да… легко. От ее популярности будет пар валить, и от «М amp;К» тоже. Ты выдашь отличное чтиво – интересное и смешное, то, что понравится каждому, и за год мы выйдем, по меньшей мере, на двести тысяч копий. А если не получится, то мы вернемся сюда год спустя, и я просто урою тебя, прямо на этом столе, на глазах всего паба.

– Единственный агент в Эдинбурге, кто способен вписать подобный пункт в контракт. Эми, ты неподражаема!

– Ясное дело, сукин сын.

Она яростно затушила сигарету и откинулась на спинку стула.

– Да, всплыла еще одна вещь во время нашей беседы с Полом, – проговорила она, наклонившись вперед и зажигая очередную сигарету. – «М amp;К» устраивают распродажу в книжной сети в Лондоне в конце июля. Они попросили Най приехать, но она будет в Америке. Она предложила, чтобы за нее это сделал ты, так что Пол спрашивает твоего согласия.

– А ему не приходит в голову, что ничего хуже и выдумать нельзя? Я представляю лица людей, ожидающих Джорджину Най, когда вместо нее появлюсь я. И мне придется тащиться в Лондон, потом возвращаться, чтобы провести целый вечер, рассыпаясь в любезностях неизвестно перед кем.

– О, да им, похоже, до лампочки, будет там знаменитость или нет. Все они – из отделов продаж и маркетинга, выдохлись давным-давно. К тому же Пол добавил, что ты просто идеальная кандидатура для того, чтобы разъяснить им, как лучше продавать книгу. Тебе же известно ее содержание лучше любого из них. К тому же тебе оплатят гостиницу и проезд.

– А ты бы согласилась на моем месте?

– Ты шутишь, нет, конечно, что за бред?!

– Вот и я склонен с тобой согласиться.

– Хорошо. Я свяжусь с Полом позже и скажу, что мы очень польщены, что они выбрали тебя для этой роли, и ты постараешься сделать все, что в твоих силах, чтобы книга стала по-настоящему успешным проектом, но не пошли бы они оба в задницу, пусть сдохнут, подонки.

– Спасибо.

– He стоит, такая у меня работа.

Она отхлебнула из бокала, одновременно умудряясь заглатывать вино и выпускать носом сигаретный дым, – довольно впечатляющее зрелище. Я отбивал по столу костяшками пальцев ритм мелодии, доносившейся из музыкального автомата, и позвякивал ногтем по стеклу бокала некоторое время, пока Эми не закончила свой трюк.

– Ну вот, – сказала она, еще раз откинувшись на стуле, – я продержалась сколько смогла. Что у тебя за идиотская шляпа на голове?

– А… проблемы с прической – решу их позже.

Сара работала по субботам. И у нее было довольно много работы – это был самый напряженный день в магазине, – поэтому она ненавидела субботы.

Я слышал, как она исполняет Симфонию Раздражения, бурча себе под нос и хлопая дверками шкафчиков. Ворчание продолжалось, пока она не ушла на работу. Мой рабочий режим, отличающийся жесткой дисциплиной, явно не подразумевал работу по субботам, хотел я того или нет. Поэтому я вылеживался в постели до десяти тридцати, опять-таки хотел я того или нет. На свете нет большей радости, чем просыпаться утром в субботу и осознавать, что можно продолжать валяться в постели. И я не собирался отказываться от такого удовольствия, потому что я был сам себе начальник, не обязан был пахать с девяти до шести и мог, в принципе, валяться в постели хоть с утра до ночи. Над удовольствиями тоже приходится работать, понимаете, вкладывать в них силы. Если вы потратили три часа на дорогу до парка развлечений и заплатили двадцать фунтов за вход, то просто обязаны прокатиться на всех аттракционах. И неважно, холодно вам или вы устали, особенно от очередей, отстояв в каждой из них по сорок пять минут, или голова ваша раскалывается от боли, которая явно не пройдет от того, что вас засадят в какую-то клетку и будут вертеть вверх ногами на скорости шестьдесят километров в час. Нет, раз уж вы тут оказались, придется отрываться по полной, нравится вам это или нет. Так что я распластался в кровати и покорно уставился на часы, стрелка которых медленно подбиралась к десяти тридцати. Когда она наконец доползла до нужной точки, я встал, и мне не пришлось мучиться угрызениями совести оттого, что я поддался минутной слабости и урезал свое еженедельное субботнее валянье в постели.

Я вразвалку прошел на кухню, у входной двери поднял с пола доставленную утром почту. Три письма тут же отправил в мусорную корзину, даже не открывая их. Не возникало ни малейшего сомнения, что это просто какая-то рекламная ерунда, все признаки были налицо. Два письма сообщали, что я что-то выиграл, а третье гласило: «Срочно откройте: важные документы – время не терпит». Четвертое оказалось пухлым конвертом. Я включил чайник и занялся отдиранием огромного количества скотча, которым была обмотана посылка. Внутри была короткая записка: «Надеюсь, пригодится. Дай мне знать, если потребуется что-то еще. С любовью, Джорджи» и десяток фотографий. Две-три были общими – фотографии на вечеринках, где Джорджи болтает с главными мировыми звездами, но они все равно пригодятся для книги. Остальные – семейные. Она была некрасивым ребенком.

Не знаю, до скольких лет она была уродцем. Но ее превращение в знакомую Джорджину Най, до невозможности привлекательную, началось лет с восьми-девяти. На одном снимке она на пикнике с родителями и братьями-сестрами, на другом позирует с беззубой улыбкой рядом с тортом в день рождения. На этих фотографиях уже видны ее ниспадающие каскадом густые черные волосы, а в детской мордашке уже различимы задатки шикарной взрослой внешности. На обратной стороне каждого фото Джорджи оставила мне краткие пометки. Она просто обожала это платье и отказывалась его снимать даже перед сном, так что каждую ночь матери приходилось ждать, пока она уснет, и снимать его со спящей девочки. Пса звали Снежок (он был совершенно черным, так что в семье Най кто-то явно обладал особым чувством юмора), его задавил «хилман авенджер» сразу после того, как семья перебралась в Ковентри. Для юной, только что переселившейся в Ковентри Джорджины эта марка машины приобрела дьявольское значение. По ее словам, она вздохнула с облегчением, узнав, что модель сняли с производства в 1981 году. Рождественскую фотографию сделал ее брат «Полароидом», полученным в подарок. Позже они с сестрой обнаружили ворох разорванных засвеченных фотографий в мусорном ведре. По злополучному негативу они догадались, что за штучка была его подружка. Когда он все-таки умудрился уничтожить все улики, они успели изрядно поиздеваться над ним, используя ее фотографии в течение полутора лет. До сих пор они с сестрой при встрече вспоминают об этом случае с громким смехом. На другой фотографии Джорджи на пляже. Ей явно больше четырех, и она уже не строит песочные замки пластмассовым совочком. А здесь Джорджи лет девятнадцать, она выбегает из моря в сплошном черном купальнике. Ее ноги и руки блестят от воды, на лице переливаются морские капельки, а мокрые волосы облепляют торс, словно липкая глянцевитая смола. Может быть, она упала, а может быть, опрометчиво прыгнула в воду. Что бы ни случилось, казалось, она бежит мне навстречу, улыбаясь так, что в душе все перевернулось, так откровенно и счастливо, словно из рекламного ролика «Пепси-колы». Так можно улыбаться, если снимающий тебя человек – твой любовник, и вас ожидает потрясающий секс в гостинице вечером. Я почувствовал волну… ну, наверное, голода, я бы так назвал это ощущение. Так что я приготовил себе тост и налил чашку чаю, а потом прошлепал в гостиную и небрежно бросил конверт с фотографиями на стол.

День рождения Сары приближался, а я не представлял, что ей подарить. В ожидании готовности тоста я перенес ноутбук в гостиную и подключился к Интернету.

Я надкусывал тост, держа его одной рукой, а второй щелкал мышкой, перепрыгивая от одной ссылки к другой в поисках подарка Саре. Два часа спустя я все еще сидел в пижаме и не продвинулся в своих поисках ни на йоту. Зато я просмотрел плохо нарисованные картинки всех персонажей из Симпсонов в самых безумных сексуальных позах. Конечно, куда приятнее сказать, что меня вымотало бесконечное скакание от одного изображения к другому и я отключился от Интернета с измученным вздохом, коря себя за столь бессмысленную трату времени. Но, по правде говоря, я жутко захотел в туалет.

Понимаете, есть несообразность в утопическом видении мира Джона Стюарта Миллса. Он, мечтатель, верил в возможность существования идеального полезного общества, потому что люди, учитывая время и образ мысли, будут предпочитать «духовные наслаждения». Но когда иностранные державы пытаются украсть лучшие умы других государств, они подлавливают их на секс-приманки вместо обещаний хорошей жизни. Потому как люди – всего лишь люди.

Впрочем, вернувшись из туалета, я предпочел одеться и выйти проветриться, вместо того чтобы тотчас вернуться к порномультикам… знаете, чтобы не разочаровывать Д. С. Миллса.

– Мне нужно купить подарок Саре на день рождения, – проныл я в мобильный телефон.

Я шатался по городу, и мне жутко надоело это занятие. Не столько надоело, сколько оно меня раздражало. Меня все больше бесил приближающийся день рождения Сары и она вместе с ним. Как эгоистично! Вместе с Сарой я покупал подарки ее подругам и наверняка знаю, какое ей доставляло удовольствие искать их. Как можно наслаждаться ситуацией, когда у вас еще нет подарка, но он вам определенно нужен? Полная бессмыслица. Вот, например, вы пришли в кинотеатр, но не можете найти там свободного места, и при этом все равно думаете: о как прекрасно, ведь поиск свободного места и есть половина удовольствия! Бред какой-то. А Сара действительно наслаждается отсутствием результата: когда ищет что-то и не может найти. А когда все-таки находит подарок, наступает настоящая эйфория. Она платит деньги, а лицо просто расплывается в улыбке от удовлетворения. Когда я наконец-то нахожу подарок, который обязан купить другу, то кассиру я отплачиваю не чем иным, как злостью и нигилистическим отчаянием: «Ну все, хватит, нашел. Вот что они получат. С меня хватит… все, я куплю эту штуковину… и конец… а если им не нравится, то пошли они куда подальше». Более того, я раздражен тем, что потратил в два раза больше, чем предполагал, а именно так всегда и выходит из-за чувства вины, что я покупаю им какое-то дерьмо. Ну-ка, пойди разберись.

– Так вот, мне нужно сделать Саре подарок на день рождения, – промычал я замогильным голосом в мобильный телефон.

– Хммм… А ты не думал о том, чтобы подарить ей какую-нибудь штучку для спа? – спросила Эми. Как я намекал ранее, за то, что Эми получает десять процентов от всех моих заработков, она выступает в роли моей матери.

– Нет. Какие еще штучки для спа?

– Ну, когда покупаешь дневной сеанс в салоне красоты, где-нибудь за городом.

– А разве это не все равно, что намекнуть, что женщина плохо выглядит? И к тому же в чем смысл-то? Все это можно купить в «Супер-аптеке» всего за пару-тройку фунтов, и если ей хочется принять ванну, она, может принять ванну дома.

– Мне кажется, смысл в том, чтобы отключиться за городом вдали от дома.

– Зачем? Чем плох наш дом?

– Ох… Том. Учти, что я говорю это не потому, что ты англичанин, но ты, правда, совершеннейший, мать твою, тупица.

«Слишком уж жестко», – подумал я. Вообще-то я писатель, как известно. Изо дня в день я размышляю о вещах, причем с разных точек зрения, и мысли мои глубоки: такая у меня работа. Я очень даже, черт возьми, проницателен и чувствителен, и мне никуда от этого не деться, я же писатель!

– Послушай, Эми, просто скажи, что мне делать? До дня рождения Сары осталась всего неделя.

– Удиви ее. Подготовь какой-нибудь большой сюрприз – запряженную лошадьми повозку, новое платье с завернутыми в него туфлями, она может переодеться в них, пока вы едете в ложу на балет, билеты на который ты заказал втайне от нее…

– Если ты собираешься издеваться надо мной, Эми, тогда…

– Я не издеваюсь. Что в этом такого ужасного?

– Балет? Я ненавижу балет, даже и не думай. Даже и не думай, потому что и от Сары я никогда не слышал, чтобы ей нравился балет. Думаю, что она там и не была ни разу.

– Ага!

– Что?

– А то, придурок, что возьми и сделай ей сюрприз.

– А если предположить, а я в этом уверен на все сто, что ей не понравится? Я хочу подарить Саре что-то, что ей подойдет. Я не хочу рисковать и разочаровывать ее.

– Даже если ей жутко не понравится, у нее всегда будет возможность сказать: «Не нравится мне балет», и эти слова будут связаны в ее памяти с прекрасным воспоминанием о том, как она это узнала, как ты сделал ей сюрприз в день рождения, тайком увез на балет.

– Ты что…? «Тайком увез»? Что за черт? Тебе кто-то угрожает, Эми? Тебя связали и держат сейчас, да? Кашляни разок, если это так?

– Знаешь, вообще-то ты сам мне позвонил, а не я тебе.

– Да, но не для того, чтобы выслушивать твои высокохудожественные фантазии. Я никак не ожидал, что ты вдруг, – господи, изо всех моих знакомых! – именно ты вдруг превратишься в миссис Радклифф, саму романтичность! Давай спустимся на землю. Существует миллиард вещей, которые могут не совпасть с таким грандиозным планом. И к тому же Сара – современная женщина, она не хочет, чтобы ее тайно увозили. Ну, то есть, может, она и говорит иногда, что хочет, но лишь на абстрактном уровне. Прекрасная иллюзия, но в реальности не нужная: Саре нравится, когда мы вместе принимаем решения, ей будет не по себе, если я решу все за нее и ей придется следовать моему плану.

– Ты… О господи, тогда просто купи ей платье, понятно? Купи ей платье, на хрен.

– Хорошо. Ты представляешь, какой у нее размер?

Не стоило уделять особого внимания ответам Эми. Судя по всему, переговоры по контракту оказались для нее большим потрясением, чем я предполагал.

Вскоре пошел дождь. Мутный дождичек, который сваливается как проклятие в середине мая и вымачивает до нитки. Воздух сырой, а улицы пахнут мокрой джинсой. Я прошлялся по магазинам, так и не найдя для Сары ничего подходящего. Промокшая одежда прела в тепле, и потом я уже не мог различить, где по мне течет дождевая вода, а где пот. Удрученный и униженный, я сел на автобус и поехал домой.

Как только я вошел в дом, скинул промокшие насквозь шмотки и залез под душ, быстро вымылся и, выходя оттуда, попал в обычную передрягу: одна нога стояла на полу, а другая, что была еще в ванной, неожиданно поскользнулась.

– Боже! Черт! – фу, вовремя остановился, – ох, мороз по коже, – давно не чувствовал себя настолько живым!., черт, а где все полотенца?

Я взял мобильный (да-да, я беру мобильный в ванну, а что тут такого?) и отправился искать чистое полотенце в шкафчике в спальне и быстро обтерся насухо. Увидев свою мокрую, сваленную в кучу одежду на полу спальни и доверху наполненный бак грязного белья, я решил спуститься вниз и загрузить белье в стиральную машину. В надежде, что Сара заметит мой тонкий жест одомашнившегося Принца и зачтет его на следующей неделе, когда я окажусь в полном прогаре с пустыми руками и не подарю ей ничего на день рождения. Шлепая восвояси через кухню, я включил чайник и потопал в столовую, чтобы взять со стола чашку, оставленную там еще утром. Я положил мобильный рядом с ноутбуком. Ах… я, конечно, гол, но вот мобильный, ноутбук, и чай скоро подоспеет: именно такой и была задумана жизнь Человека. «Оставьте себе пустые легкомысленные радости современного общества. Вот все, что мне нужно», – подумал я. Заметив на столе конверт, я вынул из него фотографии, чтобы взглянуть еще разок. Жизнь Джорджи в коробочке. Вспомнилась сцена из фильма, где герой выходит из тюрьмы и получает конверт со всем тем, чем он являлся двадцать лет назад. Ребенок. Девочка. Подросток. Девятнадцатилетняя девушка, выходящая из моря. Я задержался взглядом именно на этой фотографии и присел на кресло. Джорджи была такой… и с годами хуже не стала. Более того…

Я положил фотографию на стол рядом с собой и включил ноутбук. Немного времени мне потребовалось, чтобы найти то, что искал. Просто для сравнения: оказалось, ее ноги на фотографии, где она в прилипшем к телу купальнике, ничем не хуже, чем на той фотографии в Интернете, где она вылезает из машины и видны ее ляжки и трусики. Интересно. Я смотрел поочередно то на одну фотографию, то на другую, размышляя над их особой способностью запечатлевать момент, запечатывать его в янтарь времени. Я думал о том, что будущие поколения без преград смогут понять суть сегодняшних явлений, у них будет возможность подглядеть за нашей жизнью. Мы же не можем заглянуть в прошлое, особенно если говорить о людях, живших до изобретения фотоаппарата. Каким особым был ход моих мыслей, но меня немного раздражало, что развить их далее мне мешал отвлекающий меня и трущийся о живот эрегированный член. Я опустил руку и подвигал его немного, стараясь найти для него менее заметное положение. Но он был непоколебим и коварен и продолжал стоять вертикально. Я не мог проиграть, и его сопротивление только сподвигло меня на то, чтобы удвоить усилия и усмирить его с помощью ручной борьбы.

Довольно быстро эта затея стала началом конца.

Время исчезло. Несмотря на отлетное состояние, я был удивительным образом собран и не потерял способности соображать. Упрямая эрекция просто отказывалась заканчиваться то ли из-за моих умственных усилий, то ли из-за попыток обойтись с ней жестко, по-полицейски и применить технику рукопашного боя – быстрого и решительного. Само собой, оставался единственный способ избавиться от этого упрямого гостя. Как только я осознал это, то начал действовать по плану, воплощая его в жизнь и применив все свои силы и упорство. Безо всяких сомнений, я был довольно близок к намеченной цели, как вдруг зазвонил телефон. Как всегда, я схватил его со стола и ответил. Привычка. Совершенно безумное движение, в котором никоим образом функции мозга не участвуют: вот гротескный пример того, что происходит, когда левая рука не знает, что делает правая.

– Алле, – сказал я. Ну ладно, выдохнул.

– Привет, Том, – ответила Джордж.

О боже! Рой самых стремительных мыслей пронесся в моей голове и спикировал в живот.

– О… Джор… хммм… привет, Джордж. Как твои? Дела?

– Все нормально. Послушай, я звоню по поводу того издательского мероприятия. Понимаешь, я как раз буду в Америке. Я знаю, что ты уже сказал, что тебе неинтересно, но была бы очень тебе благодарна, если бы ты выступил за меня.

– Ммм… Ну я не… – Я рассеянно отметил, что, несмотря на катастрофическую ситуацию, моя рука, как оказалась, все еще орудует там. Она остановилась на долю секунду, когда раздался голос Джордж, но каким-то образом умудрилась не ослабить хватку. И теперь она снова двигалась. Я, конечно, здорово ужаснулся этому факту. Я мог только предположить, что рука продолжает совершать позорные движения исключительно из-за наполнившего меня мятежного возбуждения: неужели можно вытворять такое и тебя не накажут (о господи, прости).

– Я буду у тебя в долгу, – прошептала Джорджи в трубку, одновременно одетая в дьявольский черный купальник и сверкающая божественными белыми трусиками, выходя из машины.

Это было из ряда вон. Я чернил себя. Хоть бы что-нибудь произошло! Конечно, должно же быть какое-то спасение? Печально, но в голове у меня было пусто.

– Да… ну… – ответил я, отвалясь на стуле.

– Ну, пожалуйста, Том. Даваааай… ради меня?

Жуть. Просто застрелиться и не жить.

Просто поразительно, какими скачками способен двигаться человеческий разум. И я не в том смысле, что он стремится к какому-то заключению, но просто как ему удается нестись сквозь тысячи мыслей, рисуя сотни возможностей и складывая калейдоскоп из бессчетного количества вертящихся образов? Если в мире и существовал рекорд по скорости мысли, в этот момент я точно побил его. Я – голый за столом с фотографией Джорджины Най в купальнике, передо мной – ноутбук, на его экране – «личная страница Дэйва: фотки под юбкой», на проводе – сама кинозвезда, в руке – пульсирующий эрегированный член, а у входной двери – голос Сары: «Том? Ты дома?»

– Черт!

– Что? – ответила Джорджи слегка удивленно.

– О господи, черт-черт-черт…

Ну и что дальше? Засунуть фотографию обратно в конверт? Выключить компьютер? Постараться в предсмертном состоянии зажать отвердевший член где-то между ног, чтобы он исчез? Прервать разговор с Джорджи, повесив трубку? Накинуть что-нибудь из одежды? Если ваша девушка уже за дверью и нет никакой возможности успеть сделать все сразу, нужно найти главную улику, в противном случае все ваше алиби рухнет и оставит вас безо всякой надежды на более-менее внятный ответ. Вам просто придется признаться: «Привет! Я сижу в столовой голый и дрочу на Джорджину Най». Вы скажете, что главная улика – эрекция, но пораскиньте мозгами. Если даже у вас все в полном покое, но на столе фотография женщины в купальном костюме, изображение ее трусиков, плюс вы сидите нагишом в столовой: явно Сара что-то заподозрит, она же не дурочка. Если бы у меня была всего лишь эрекция, с которой пора разобраться, я бы, по крайней мере, мог сблефовать: «А! Сара! (широкий театральный жест), я так тебя ждал!»

– Ты в порядке? – спросила Джорджи.

Я грохнул крышкой ноутбука, закрыв его.

– Да! Черт! Черт!

– Том? – вопросительно произнесла Сара. Она определенно слышала мои шебуршания. Или, возможно, до нее донеслось биение моего сердца, колотившегося так оглушительно, что еще один децибел, и из оконных рам вылетят стекла. – Том?

– Да, – ответил я Саре. Я постарался сделать это с обычной интонацией, словно говорящей: «Незачем заходить в столовую – тут нет ничего интересного».

– Что да? – спросила Джорджи.

Я неистово оглядывал комнату в поисках хоть какой-либо одежды. Хоть шаром покати, мать твою! Ну! Хотя кое-что было: чехол от моего мобильного телефона. Думаю, я мог бы напялить его на торчащий член. Входит Сара, а у меня на пенисе болтается чехол с картинками из жизни Симпсонов, тогда я выкрикну: «Та-да!», а потом внезапно скончаюсь от сердечного приступа. Лучшего плана я придумать не мог.

– Ничего, – прошептал я Джорджи. – Послушай, мне нужно идти, я…

Я уже слышал шорох вешалок для верхней одежды у передней двери.

– Том, – прокричала Сара, – со мной Линдси и Бет, я сказала, что мы присмотрим за ними часок, пока Сюзан занята переучетом товара.

Сюзан работает вместе с Сарой в магазине полуфабрикатов. У нее две дочери: Линдси шесть лет, а Бет – четыре года.

Так что мне кранты. Теперь наверняка посадят в тюрьму за развращение малолетних.

– Том? Так… ты выступишь на этом издательском вечере? – спросила Джордж.

– Что? Да, что угодно, да… – В столовой были прозрачные двери. – Как скажешь… Да.

– Здорово! Спасибо!

– Не за что. Мне нужно идти. Пока, любовь моя.

– Ха, как ты меня назвал?

– Просто… Я не… это…

– Все в порядке, – сказала Джорджи со смехом в голосе, – пока! – И повесила трубку.

Теперь пора выбраться через застекленные двери в сад. Я кинулся к дверям. О боже! Тогда я буду разгуливать нагишом по саду и не смогу иначе проникнуть в дом, кроме как голым войти обратно в столовую через те же самые застекленные двери.

Дверь распахнулась. Я нырнул на пол, утягивая со стола фотографии.

К счастью, стол стоял между нами, и меня не сразу можно было разглядеть из дверного проема. Я приподнял голову, чтобы взглянуть, что происходит.

– Привет. Линдси, – поздоровался я. – Привет, Бет, я просто уронил кое-какие бумаги со стола… и их поднимаю.

– Вам…

– Нет!.. Не нужно помогать, спасибо. Почему бы вам, девочки, не пойти в соседнюю комнату? Можете посмотреть кино.

– А какие у вас есть кассеты? – спросила Линдси.

– Ну не знаю, много разных.

– А есть детские фильмы? Мама не разрешает Бет смотреть страшилки, ей потом снятся кошмары.

«Тогда ей намного полезнее будет посмотреть любой фильм в той комнате, нежели случайно заглянуть под этот чертов стол».

– Я точно не знаю, что у нас есть. Возьми Бет и посмотрите сами.

– Хорошо.

– Вы весь мокрый, – сказала Бет.

– Да. А теперь идите, девочки.

Они ушли. А где Сара? Я навострил уши и услышал исходящее из кухни шипение жарящихся котлет. Я в столовой, слева от кухни, где находилась Сара, справа в гостиной были Линдси и Бет. Смогу ли я прокрасться через прихожую наверх по лестнице так, чтобы меня никто не заметил? Если они точно будут сидеть в комнатах, причем за закрытыми дверьми, все будет тип-топ. Я понятия не имел, закрыта ли дверь в комнату Линдси и Бет, но знал наверняка, что дверь на кухню распахнута настежь. Сара ни разу в жизни не закрывала двери, я же, наоборот, фанатично закрывал их за собой и другими, так что ее привычка просто сводила меня с ума. Знать бы, сколько у меня есть времени, чтобы воспользоваться хотя бы этой призрачной надеждой. Нужно решаться, нельзя терять ни минуты. Чтобы было чем прикрыть свое постыдное хозяйство, если случится непоправимое и Линдси и Бет застукают меня, я выключил из розетки ноутбук и прикрыл им пах.

Я не святой, спорить не буду, но всяко не сатана. Я не серийный убийца и не тиран. Я никогда не удирал, украв деньги из пенсионного фонда для вдов военнослужащих, и никогда не отправлял младенцев в детский приют, чтобы похитить наследство. Учитывая все это, будет несправедливо, чтобы в тот самый момент, когда и так забот полон рот, я сжег свои гениталии о жутко горячий пластмассовый корпус ноутбука. Неужели я не заслуживаю снисхождения?

Если вы неожиданно обжигаете гениталии, то произносите: «Черт!», кем бы вы ни были. Как мне удалось рявкнуть это безмолвно, до сих пор не представляю. Уж поверьте мне на слово, боль была адской. Я схватил окаменевший пенис и стиснул его, мое лицо хрустнуло, я закрыл глаза и сжал губы так, что открылись мои стиснутые зубы, и процедил: «Гррррраааа!» – если бы кто-то зашел сиюминутно, им бы предстала живописная картина, и, боюсь, они бы поняли ее не так, как надо. Но, к счастью, никто не зашел, и, несмотря на то что времени было в обрез, я все-таки осмотрел свое тело в поисках следов от ожога. Как бы ни был занят человек, он всегда найдет время проверить, как поживает его бедный пенис, если он обжег его корпусом ноутбука, иначе и думать не стоит. Ожогов видно не было. Судя по судорожной боли, я рассчитывал увидеть на члене отпечатанный серийный номер и вентиляционную решетку в качестве клейма. В полубезумии я размышлял, как потом вразумительно объяснить доктору и Саре, зачем я вытатуировал серийный номер на пенисе? Однако, как водится, при ожоге гениталий болезненные ощущения гипертрофированы, поэтому реально никаких ярких покраснений на теле не оказалось. Но, естественно, к месту приливает кровь. Само собой, там с циркуляцией крови и до этого было все нормально, но теперь казалось, что у пениса появилось собственное сердце. Он покачивался вверх-вниз, отбивая ритм моего учащенного сердцебиения, временами словно поднимая подбородок и желая поздороваться с кем-то мне невидимым: «Привет, как дела?» Приложив старания, я упаковал его под ноутбук, заботливо перевернув корпус, чтобы сейчас задействовать более прохладную поверхность.

Ноутбук сдавил мне пах, я дополз до двери и приоткрыл ее, словно сверток, где может оказаться бомба. Выглянул наружу. Я не видел, что творится в гостиной: она располагалась как раз по соседству, а входная дверь была у той же стенки, так что мне лишь оставалось надеяться, что девочки заняты просмотром видеокассет и не заметят, как по коридору несется взрослый пупсик. Но я вполне мог видеть, что происходит на кухне: она располагалась в самом торце коридора, перпендикулярно столовой. Дверь была нараспашку, и Сара готовила еду. Я прикрыл створку, оставив щелочку шириной в человеческий волос, и наблюдал за ней через отверстие. Стоя у раковины, она нарезала сыр и опускала готовые кусочки в миску с чем-то, что издалека напоминало фруктовый йогурт. Я находился с тылу и был явно вне ее поля зрения. Однако она без сомнения заметила бы краем глаза мои движения, если бы я сделал попытку выскользнуть из комнаты прямо сейчас. Нужно выждать, пока она встанет в более выгодное для моего побега положение.

Внезапно она повернулась и посмотрела прямо на меня. Душа ушла в пятки. Правда-правда, ощущение было таким, словно нечто глубоко в сердце было внезапно высосано: меня затрясло, дыхание перекрыло, конечности стали ватными, словно кто-то нажал кнопку и я выключился.

Сара обмакнула в йогурт ломтик сыра, отправила в рот и поставила тарелку у плиты. Конечно же, она не могла видеть ни меня, ни даже мой широко открытый глаз, выражающий вселенский ужас. Я же обозревал ее вполне отчетливо через узкую щель. Я приказал своим легким снова дышать и с немалой гордостью отметил, что не напрудил на ковер. Сара замурлыкала какую-то мелодию и потянулась к шкафчикам наверху. Она стояла ко мне спиной. Вот мой шанс, и кто знает, повторится ли он? Была не была, ребята!

Прижав к телу ноутбук, словно гарантию безопасности, я рывком отвел дверь, как можно быстрее и тише. Мои скулы были сомкнуты от напряжения, я проскочил в коридор мимо гостиной (дверь приоткрыта, но девочек не было видно), мимо лестничной площадки и пронесся вверх по ступеням.

Никаких воплей позади: я победил.

Я влетел в спальню и накинул на себя первое, что попалось в шкафу. И вот я стоял – неразоблаченный и одетый – и чувствовал себя КОРОЛЕМ ЭТОГО МИРА, мать вашу! Я сжал кулаки и потряс ими в воздухе: «Йес!»

Неспешным шагом я отправился вниз. На кухне Сары уже не было. Она сидела за моим столом с тарелкой йогурта и сыра и с отсутствующим видом рассматривала фотографии Джорджи из кинутого мною там конверта.

– Привет, – сказал я, коротко целуя ее в рыжую макушку.

– Где ты был? Я думала, ты тут.

– Тихо, я ходил писать. Можно?

– Ну да, конечно, просто я не слышала, как ты проходил мимо.

– Я поздоровался, – вздохнул я. – Но ты напевала себе что-то под нос, витая в облаках.

– А, понятно… Это для книги, да?

– Да. Издателям всегда нравятся фото. Картинка стоит тысячи слов и примерно столько же дополнительно проданных копий.

Она перебрала детские снимки и остановилась на фотографии, где Джорджи запечатлена в купальнике.

– Красивая фигура, – сказала она с неподдельным восхищением.

Я наклонился вперед, перегнувшись через плечо Сары, и прищурился, глядя на фото, чтобы создать впечатление, что я как-то не рассматривал снимок до этого.

– Хмм… – пожал я равнодушно плечами, – она не совсем в моем вкусе.

IV

Сожалею, что вам пришлось увидеть такое, правда. Вы – утонченные личности, ну, большенство из вас, и не должны сталкиваться с подобными вещами. Для утешения подумайте о том, каково будет Тому, когда вы все встретитесь на том свете и он узнает, что многие из вас сидели, как в кино, и наблюдали, как он тут хотел по-быстренькому, понимаете?

Конечно, это зона моей ответственности, и я, как зрелый Бог, готов в знак поражения поднять руки и признать свою вину, поэтому и рассказываю вам об этом. Когда я решил провернуть дельце – создание вселенной и все прочие, – я думал, что это всего лишь приятное развлечение. Я все обустрою, и она начнет функционировать… а я буду себе сверху наблюдать – вроде как с интересом, но иногда отвлекаясь и позволяя поразмыслить себе над чем-нибудь занятным. Понимаете меня? Но в любом случае, чтобы процесс пошел, нужно было повозиться с полами, так что надо было и это взять на себя. И в голову бы не пришло, что эта тема станет настолько важной, клянусь вам, никогда бы не подумал. Знаете, вот слышал недавно про Рахмана и Ходжсона. Эти ребята – ученые… А я просто помешан на науке, кстати… Вы смотрите канал «Дискавери»? Это просто класс – обожаю эту штуку. Понимаете, мне без толку знать, что и как функционирует, да и зачем это нужно? Вот хочу, чтобы была акула, и говорю: «Бум – акула!», вот и все, бада-бинг-бада-бум! Я не собираюсь вдаваться в подробности, что за ерунда? Правильно же говорят, дьявольщинка в мелочах?! Ха-ха, «дьявольщинка в мелочах», понимаете шутку-то? Нет-нет, я снова решил вас позабавить: расслабьтесь, нет никакого дьявола. Зачем мне лепить дьявола? Я что, без мозгов, что ли? Но шутка неплохая вышла, как вам? Ну, неважно, просто хочу сказать, что эти ученые изучают всякую ерундистику, исследуют, объясняют, как что функционирует. А я-то: «Ничего себе! Акула. Так вот как я ее сделал… ну, круто». И тут то же самое, эти парни Рахман и Ходжсон – Стэн и Рэй – проводят всякие эксперименты и изучают, могут ли они заставить людей… ну, понимаете… заинтересоваться ботинками. То есть, грубо говоря, они изучают, можно ли сотворить кумира в лаборатории, ясно? Потому что у некоторых уже и так есть фетиш, и нужно попытаться понять, как он возникает, и лучший способ – создать предмет поклонения самостоятельно. Они решили выбрать ботинки в качестве иконы. И не надо задавать вопросов, почему именно ботинки. Может быть, им пришло в голову, что нижнее белье опорочит столь благородное дело, а заставить людей «фанатеть» от газотурбинного двигателя может просто усложнить ситуацию, так что они остановились на ботинках. Да черт с ним, спросите их самих, если вам так интересно: для моего рассказа это значения не имеет. В общем, они этими занялись. Стэн и Рэй проводят эти, ну… вы понимаете… эксперименты со всеми желающими, и в какой-то момент, когда они показывают им картинку ботинок, те приходят в дикий восторг.

Вот и Том проводил тренировки сам с собой. Аутотренинг: он усугублял свое влечение к Джорджи тем, что совмещал рассматривание фотографий с… эээ… стимуляцией. Конечно, он об этом не размышлял и делал это по наитию, но все равно именно этим он и занимался. Возможно, некоторым стоит обратить на это внимание, да? Помните о том, что руки творят,

–

просто, чтобы избежать крутых виражей, на которые вы не рассчитывали. Но все в порядке. Не будем показывать пальцем: вы же понимаете, о ком речь.

Но и это не первично в моей истории. Самое важное произошло после того, как Стэн и Рэй отработали трюк с ботинками. Понимаете, они получили нужный им результат и вполне счастливы. Они идут в ресторан отметить победу или не знаю, что уж они делают, а потом,

–

они ведь добрые ребята,

–

принимаются за очищение своих подопечных. Они собираются избавить участников эксперимента от такого пристрастия, как ботинки, которое они создали исключительно в целях научного исследования. Вот тут-то и собака зарыта. Видите ли… многие вовсе не хотят, чтобы их излечивали. Им все в кайф. Ну, вообразите, как они себя чувствуют. Словно они открыли неведомый третий пол. Теперь они могут провести целый день, стоя перед витриной обувного магазина. Они словно наблюдают за оргией, понимаете? Всего лишь заданная схема действий… но именно в этом и состоит привязанность. Я изобрел влечение просто ради продолжения рода, но, чтобы ничего не сорвалось, я сделал его очень сильным. Таким мощным, что Том готов теребить свое хозяйство в столовой, пока никого нет дома. Настолько сильным, что тем, кто его испытывает, оно кажется не просто воспроизводством, а чем-то ценным и даже мистическим. Труппа ботиночных фетишистов не хочет, чтобы у них отобрали их влечение к мягким стелькам, а вы бы хотели, чтобы у вас отняли желание? Если бы врач сказал вам: «Мы уберем у вас физические влечения, и вам больше не будут мешать ощущения, возникающие, когда вы смотрите на кинозвезд, или певцов, или моделей, или человека на той стороне дороги, вы сможете жить без тревог, эти позывы больше не будут вас беспокоить», согласились бы вы на операцию? Как я уже говорил, отчасти это и моя вина. Я сделал кое-что важным для вас, но вдруг оказывается, что эти вещи важны для вас совершенно иначе, как я и предположить не мог, просто голова идет кругом. Я хотел, чтобы ваши влечения были сильными, но никогда не желал сделать их чем-то особенным.

Мне очень жаль, правда.

Глава 7

– Что Том тебе подарил? – спросила Мэри, жена Хью.

У нас были домашние посиделки в честь дня рождения Сары. Друзья Сары и пара ее наименее опасных родственников выхаживали по дому, держа пошлые пластиковые тарелки с ветчинными рулетами и чипсами в одной руке и бокалы шампанского – в другой. Они расспрашивали друг друга о работе, восклицали: «О, неужели?», а потом замолкали. Сара пригласила разношерстных друзей, я пригласил Хью. Я знал кое-кого из них – моих старых коллег из газеты и тому подобных, но тут не было никого, с кем я регулярно общался или в свою очередь с удовольствием бы пригласил на день рождения своей девушки. Но я был не против, как ни странно. Мне для общения вполне хватило бы Хью и Эми. Хотя Эми все-таки не была мне подругой: она была моим агентом, что одновременно означает чуть больше, чем друг, и чуть меньше. Так что если бы я пригласил Эми на вечеринку, думаю, она почувствована бы себя не в своей тарелке, словно мы переступили некую черту. Она бы ощущала какую-то витающую в воздухе противоестественность, так же почувствовал бы себя мужчина, если бы его жена пригласила на его день рождения своего гинеколога.

Я ожидал, что Хью будет давить на плешь всем гостям, пресекая их попытки беспечного веселья. Но я никак не ожидал, что именно Мэри сразу испортит праздник.

Мы с Сарой пересеклись еще утром. Вообще мы редко ссоримся: Сара полна оптимизма и у нее славный характер, а я просто лентяй, так что, когда возникал конфликт, мы даже не знали, как себя правильно вести. Нам явно не хватало опыта, никто не знал, что говорить, и всегда было непонятно, кто должен начинать речь и, самый финиш, как ссору заканчивать.

Именно с размолвки наше утро и началось. Накануне я сидел над книгой до глубокой ночи и всяко не смог проснуться заранее, чтобы разбудить Сару поцелуем и подносом с завтраком, следуя заведенной в нашем доме традиции. Но Сара твердо была намерена получить то, что ей по праву полагается, так что, вместо того чтобы встать, она все утро напрасно сидела в кровати, причем бог знает сколько. Просто в наивном ожидании моего пробуждения. Мне кажется, она стала разбухать уже тогда. Вообще, я подозреваю, что и глаза открыл именно от того, что Сара наконец потеряла терпение: я точно знаю, что когда очнулся, у меня необъяснимым образом болело ухо, а Сара потирала локоть.

В общем, проснувшись, я встал и выполнил свою обязанность. Я вернулся в спальню с подносом с завтраком и с открыткой. Внутри открытки был неподходящий текст, что еще более распалило Сару, но какой идиот читает текст внутри открытки, перед тем как ее купить? Сара аккуратно поставила открытку на прикроватный столик.

– А подарок? – сказала она, заметив, что я не принес презент на подносе и осматривая комнату в его поисках.

– А, да, – ответил я, вспоминая, что я ей кое-что приготовил. – У меня есть для тебя подарок, но его не завернуть в оберточную бумагу.

Сара распрямилась, сидя на постели, и немного повеселела. Она извивалась от нетерпения.

– А что это?

Я быстро сгонял в свой тайник и вернулся с конвертом.

– Им нельзя воспользоваться немедленно. Но я все-таки приготовил для тебя конверт, чтобы тебе было что открыть сейчас.

Сара взяла, можно сказать, скорее выхватила конверт у меня из рук и изучающе согнула его в руках.

– Это билеты? – предположила она.

– Нет, не совсем, – улыбнулся я в ответ.

– О-о-о… – пропищала она с девичьей непосредственностью. Она разорвала конверт с бешеной радостью и торопливо развернула лежащий внутри лист бумаги.

– Это годовая подписка на журнал «Велоспорт», – сказал я утвердительно.

Она, не отрываясь, смотрела на бумагу.

– Я оформил подписку по Интернету, но распечатал подтверждение заказа, просто чтобы у тебя было что открыть этим утром.

Сара перечитывала распечатку молча и не двигаясь, ну… наверное… раз двенадцать.

Наконец она засунула ее обратно в конверт, положила конверт на прикроватный столик рядом с открыткой и сказала: «Спасибо».

В течение следующих двадцати минут мы и поссорились.

С тех пор ссора так и продолжалась. Мы готовили еду для вечеринки, общаясь прохладно-деловито. «Я помогу тебе порезать сыр, но это вовсе не значит, что ты мне нравишься, понятно?» Пока мы носились по дому туда-сюда в процессе приготовлений, мы ни разу не упустили возможность пройти друг мимо друга молча, не глядя в глаза.

Таков был контекст. Именно в этом контексте Мэри спросила Сару:

– Что тебе Том подарил?

– Подписку на журнал, – ответила она, улыбаясь так, что у всех по коже побежали мурашки.

– О, – сказала Мэри. – Очень мило.

– Да, правда, ты так думаешь?

– Это журнал о велоспорте, – вставил я, защищаясь. – Знаете, Сара ведь очень любит велоспорт. А это американский журнал. Я подписался на него по Интернету.

– О, – сказала Мэри. – Очень мило.

Хью, почуяв неладное, сменил тему. Хотя у Хью, как известно, всего одна тема для обсуждения, явно не способствующая поднятию настроения.

– Двадцать девять исполнилось, да? – сказал он Саре. – У тебя есть еще возможность пожить, в двадцать девять-то. Наверное, ты это еще не осознаешь, наверное, думаешь, что лучшие годы позади, но в реальности у тебя есть, по крайней мере, еще один годик, уж поверь мне.

– Меня нисколько не огорчает, что мне двадцать девять.

– Молодец!

– Джорджине Най тридцать, – сказал я, надеясь поддержать тему, но стоило мне произнести эти слова, как я совершенно забыл, о чем идет речь.

Возникла заминка, после которой Хью добавил:

– Вот именно.

Все вперили взгляды в бокалы с вином, а потом Хью занялся дальнейшим поднятием нашего настроения.

– Конечно, – погрузился он в размышления, – большинство людей думают, что все кончено, как только тебе исполняется тридцать… но это вовсе не правда. Что за глупости? Ваша жизнь не заканчивается, пока вам не исполнится тридцать пять.

– Тридцать пять, о чем ты? Тебе-то тридцать семь, Хью, и ты до сих на ногах, – сказал я.

– О, конечно, вы продолжаете по привычке волочить ноги, но всего лишь в ожидании смерти, честно говоря. После тридцати пяти ваше тело начинает разлагаться, оно несется кубарем в пропасть, причем быстрее, чем вы могли предположить. Вы смотритесь в зеркало и внезапно замечаете, как редеют ваши волосы и просвечивает кожа головы. Жиреете и не можете сбросить жир, что бы вы ни делали, постепенно вы оседаете вниз. Вы можете сутки стоять в душе, хватая себя за обвисшие телеса и поднимая их. Но, едва разжав руку, вы видите, как они опадают грузно и безнадежно, подрагивая, словно желе. – Хью уставился в пол, но взгляд его ни на чем не задержался. – Вы начинаете косить украдкой, носить эластичные пояса, думать о суставах, беспокоиться о питании, засыпать во время вечерних новостей и покрякивать со словами: «Ох… Я слишком долго сидел в одном положении». В тридцать пять все это обнаруживается со столь стремительной скоростью, что вам недосуг осознать, что происходит. Поэтому… – Тут Хью поднял на меня грустные глаза. – Ты когда-нибудь заполнял анкеты? Там есть возрастные категории с графами: «1–7 лет», «7 – 14 лет», «14–21 год», «21–34» и… «35–70». И это последняя категория. Иногда им даже лень смягчить удар, написав цифру 70, иногда там просто «35 и старше», то есть «от 35 и до смерти». 35 – и поехали, – он выкинул вперед руку и посмотрел вдаль, словно метая кегли, – …в бесконечность. Добро пожаловать, станция «35», следующая остановка – могила.

Хью сделал глоток вина, прополоскал им рот, глядя в пол и медленно покачивая головой.

– Ну, – сказала Мэри. – Я, наверное, пойду, возьму что-нибудь поесть, все выглядит таким аппетитным.

– Мммм… да, – сказал я, провожая ее к столу, – приступай, тут все нужно подчистить.

– А с чем бутерброды?

– Есть с лососем, сыром и джемом, – сказал я. Затем придвинулся ближе к ней и прошептал: – Я их сам готовил, так что не волнуйся, это три отдельных вида бутербродов.

Дядя Сары Тэм и его жена Лиззи уехали последними, около одиннадцати вечера. Лиззи еще раз извинилась за Тэма и поблагодарила нас за пакет с остатками торта. Тэм стоял за ней, извиваясь с поразительной для его возраста грацией, и напевал «Do You Think I’m Sexy?».

[1]

Мы успокоили Лиззи, что все в порядке, поблагодарили за приезд и льготный купон в «ИКЕА» и заверили друг друга, что постараемся видеться чаще в этом году. Уводя Тэма по дороге к машине, жена прошипела:

– Ты каждый раз так делаешь.

– Быстрее, – прошипел он ответно, насмешливо улыбаясь, – давай-ка поспешим домой, я бы не прочь покувыркаться.

Мы помахали им рукой, закрыли дверь и начали молча прибираться. Я убирал мусор со стола, а Сара стояла рядом со мной и выкладывала остатки трапезы на как можно меньшее количество тарелок. В комнате зависло больше тишины, чем в ней помещалось. Потом, не отрывая глаз от бисквитов, Сара наконец заговорила:

– Извини.

Я перестал убираться и уставился на нее. Она паковала остатки бисквита в небольшую миску, и каждое чавкающее движение ложкой было громче, чем если бы высокие резиновые сапоги вынимали из глубокой грязи. Когда она закончила, то остановилась и посмотрела на меня.

– А… я сказала: извини, – повторила она, с грустью улыбаясь. – Хорошо, что ты выписал для меня журнал, я знаю, что он мне понравится. Просто… понимаешь… я ожидала чего-то действительно… оригинального. Наверное, я маленькая свинья, но я столько раз намекала тебе по-всякому, что сама уверовала, что ты готовишь мне нечто невероятное. Я так была убеждена в этом, что даже стала ощущать, что ты что-то скрываешь…

– Скрываю? В смысле?

– Понимаешь это не объяснить словами. Просто у меня было ощущение, что ты что-то задумал, что что-то происходит, о чем ты мне не рассказываешь, и это еще больше убедило меня в том, что ты готовишь мне большой сюрприз. Наверное, мне просто хотелось так думать, потому что мне так мечталось, чтобы было именно так. Я пришла в бешенство, потому что была слишком разочарована… но я сама себя обманывала, на самом-то деле.

– Нет… это я виноват. – Я чувствовал себя премерзко. И почему я первым не покаялся? Ну и подлец же я.

– Просто я дерьмовник, Сара. Ты же знаешь, какой я, не могу себя заставить сделать нечто из ряда вон, ну просто не могу. Я не могу организовать карету и балет…

– Что организовать?

– Ну, для сравнения, понимаешь, – шутовские игры. И да, я на самом деле думаю, что они дурацкие, и мне серьезно кажется, что мужчины, которые так поступают, – напыщенные индюки, но мне так или иначе нужно было сделать свой шаг: я же знал, как ты этого хочешь. Но я исправлюсь и придумаю что-нибудь. Просто в этот раз не вышло, потому что… ну, знаешь… потому что я такая какашка.

Сара сделала два шага вперед, чтобы преодолеть то огромное расстояние, что разделяло нас весь день, и обняла меня, щекой прижавшись к плечу. Я прижал ее к себе еще сильнее и провел пальцами по ее полосам. Она пахла домом.

– Ну, ладно, – сказала Сара, – может быть, когда-нибудь ты исправишься.

– Эй… не надо. Давай просто остановимся на том, что я такой дерьмовник, и покончим с этим делом, ладно?

Она рассмеялась.

– Хорошо, ты дерьмо. В конце концов, я счастлива тем, что у меня есть… а у меня есть ты, Том… и ты дерьмо.

– Полное дерьмо.

– Дерьмовник.

Я поцеловал Сару в голову.

– Ты любишь меня любовью вне границ разума и за пределами времени?

– Да, – ответил я, – конечно.

Не за горами была встреча в «Макаллистер amp;Кэмпбел», где я пообещал Джорджи выступить вместо нее. К тому времени я уже отдал Хью рукопись книги. Честно говоря, я мог бы сдать ее и раньше. Но я возвращался и переписывал некоторые куски такое количество раз, что сам себя не узнавал. Обычно я писал безотрывно, общим потоком, потом сразу перечитывал законченную рукопись, проверяя, нет ли нагромождения слов (а иногда даже этого не делал, иначе что останется редакторам), грубых опечаток или идиотских, вгоняющих в краску фактических ошибок (а иногда я даже этого не делал, иначе что останется корректорам). Потом я швырял рукопись на стол Хью, радостно улюлюкал и никогда больше не вспоминал о чертовой книженции. Но к этой книге я относился иначе. Теперь у нее, кстати, появилось официальное название: «Джорджина Най: история роста». Ей было всего тридцать, так что название длдя автобиографии выглядело с прицелом на будущее. Еще оно создавало ощущение, что в книге рассказывается о том, как она взрослела. Более того, это был ненавязчивый намек на то, что она все еще растет, ну, набирает духовную или нравственную силу, и наш всеобъемлющий подзаголовок отсылал к стихотворению Роберта Бернса «Растет камыш среди реки». Короче, мы делали акцент не только на Шотландии, но и на дерзком женском лидерстве Джордж: книга начиналась с куплета из песни на стихи Бернса:

Сперва мужской был создан пол.

Потом, окончив школу,

Творец Вселенной перешел

К прекраснейшему полу!

[2]

Я просто не мог оставить текст книги в покое. Я перерабатывал отрывки. Я выкидывал целые абзацы, считая их полной ерундой и испытывая отвращение к самому себе. Я провел исследование – настоящее исследование. Я корпел над отдельными словами. Часто я вскакивал с кровати посреди ночи и шел к столу, не в силах уснуть из-за того, что в моей голове крутился невообразимый пассаж. В конце концов мне пришлось силком заставить себя сдать рукопись: она никогда не стала бы таким совершенством, чтобы удовлетворить меня, а срок сдачи уже подоспел.

После прочтения Хью сказал, что «несколько взволнован». Обычно литературный неф должен вживаться в образ человека, за которого он пишет книгу. Не полностью, конечно: футболист, якобы сочинивший книгу, не должен выглядеть в ней жующим манную кашу дебилом, даже если такова запись на вашем диктофоне. Но он должен быть близок автору; чтобы читатели без труда сопоставили образ Уэйна, центрального нападающего, с героем его прозы – простым, хорошим парнем.

И поэтому Хью был несколько взволнован.

По его предположениям, «История роста» походила скорее на книгу Сьюзан Зонтаг, чем Джорджины Най. Налицо несовпадение. Я ответил, что вполне симпатизирую Сьюзан Зонтаг, и зашел так далеко, что умудрился спросить, не знает ли он, где в Интернете можно найти фотографии ее обнаженной. Но Хью продолжал волноваться. На самом деле, похоже, он тревожился даже не чуть-чуть, а вполне серьезно. Он даже призвал Фиону для участия в беседе, и она с характерным снобизмом сообщила мне, что аудитория «Устья» и поклонники сериала «Против интерпретации» – «два совершенно разных демографических слоя». Так что в результате мне пришлось выкинуть практически весь подраздел о распаде Веймарской республики как метафоре личного сознания, открывающегося атавистическим демонам личностного подсознания, вырезал главу о слепом Тересие из Фив, и мы добавили кучу фотографий Джорджи на светских вечеринках.

Агент Джорджи все одобрил: «Отличный выбор фото! Клево!», и рукопись отправилась в руки корректора (корректоры напоминают мне компьютерные программы или проктологов, к таким людям испытываешь огромную благодарность, но при этом не можешь не относиться к ним с подозрением на каком-то глубинном уровне). Мне заказали номер в гостинице, чтобы я мог остаться на вечеринку издательского дома «Макахлистер amp; Кэмпбел» в Лондоне.

Я не испытывал особого желания оказаться на вечеринке, а накануне до меня дошли новости, узнав которые, мне захотелось ехать туда еще меньше. Я упаковывал в спальне сумку для поездки на один день, Сара как раз вышла из душа.

– Не забудь привезти шампунь из гостиницы, – сказала она.

У Сары бледная кожа. Глядя на ее кожу, пронизывающие насквозь глаза и рыжие волосы, можно подумать, что обреченная героиня с трагической судьбой, пытаясь ускользнуть от своей участи, тайно сбежала с полотна Уотерхауза и спряталась в Эдинбурге под видом начальника отдела в магазине замороженных продуктов. Может быть, эту Данаю поместила туда международная программа по защите свидетелей после расправы с ее кровожадными сестрами? Но после горячего душа Сара сильно розовела, а после ванны на ярко-розовом теле белели голова и колени. Она только что вышла из душа и выглядела как фантастическая танцовщица, отлучившаяся от барной стойки в «Звездных войнах».

– Конечно… шампунь, мыло, может быть, плитку шоколада и блокнот, если повезет.

– А газету?

– Неа. Лучшее место для сбора газет – это поезд, немного терпения, и у тебя на руках целая коллекция.

Сара засмеялась и обтерла волосы полотенцем.

– Неплохая мысль. Можешь заполучить несколько номеров, из них как раз можно узнать, чем еще Джорджина Най занимается в Америке, покаты продвигаешь за нее ее книгу.

– Да, – ответил я. Потом оторвался от упаковывания вещей и спросил: – А что ты имеешь в виду под «чем еще она занимается»? Ты знаешь, что она там уже сделала?

– Ох, – Сара пожала плечами, – она трахается с Дареном Бойлом, да ведь?

Дарен Бойл был сначала комедиантом, потом ведущим игрового шоу, а теперь стал актером. Он мог продолжать свои превращения и дальше – мне не было до этого никакого дела.

– Что?

– Об этом недавно писали в газете.

– В какой газете?

– Я не помню, кто-то из девочек на работе ее читал. «Стар»… или «Сан», что-то в этом роде. А может, и «Дэйли Мэйл».

– И что там было написано?

– Что они оба в Америке и их видели вместе. Как они ужинают, в клубах… сам знаешь. Мне кажется, там была цитата одного из «друзей», который сказал, что они прямо-таки не могут насытиться друг другом или что-то в этом роде.

– И что это значит, мать твою?

– Я не знаю. Господи, Том, успокойся, – Сара снова рассмеялась. – Не все ли равно? Она же не твоя девушка. Кому какое дело до того, что актриса немного развлечется?

– Просто… конечно, мне нет дела до того, с кем спит эта шлюха, я думаю всего лишь о книге.

– Разве это не хорошая реклама для книги?

– Нет.

– Почему? Я думала, что это дополнительная реклама.

– Видишь ли, все о ней знают. А Дарен Бойл, шутник хренов, даже не упомянут в книге. И люди будут разочарованы, если не найдут о нем ни единого слова, потому что они наверняка просто в восторге от бурного романа Джорджи и ее грядущего замужества.

– Не думаю, что речь шла о замужестве – они всего лишь ужинали вместе.

– Ну… именно так все обычно и начинается, уж поверь мне.

Сара взглянула на меня.

– Ты в порядке? – спросила она.

– Да, в порядке! – я практически выкрикнул эту фразу. – Да, – повторил я, придя в себя, – я в порядке. Просто все дело в этой идиотской вечеринке, и вообще – столько работы…

– Но тебе незачем было соглашаться ехать.

– Много ты понимаешь! Я же говорил тебе, Эми заставила меня – это условие контракта.

– Ты мог переадресовать ее обратно, потому что заказчица не согласовала с тобой этот пункт заранее.

– Нет, не мог, потому что… ну, это уже не имеет значения: простоя немного раздражен, вот и все.

– Может быть, тебе позвонить и отменить все? Скажи, что ты заболел.

– Хммм…

Сара накинула ночную рубашку.

– Нет, – ответил я. – Я поеду. Я же пообещал.

– Ну… как тебе угодно, – пожала плечами Сара и отравилась в ванную сбросить мокрое полотенце.

Я начал ожесточенно запихивать в сумку оставшиеся вещи. «Я выступлю на твоей долбанной вечеринке, а ты давай перетрахай всю Америку, Джорджи, – бормотал я злобно. – Надеюсь, тебе станет не по себе, мать твою».

Главное правило издательских вечеринок – пей до дна. Это уникальная возможность для всех сотрудников организации – менеджеров, редакторов, маркетологов, рекламщиков. авторов и г. д. – собраться вместе и нажраться до беспамятства на равных. Вечеринка была в каком-то заведении в Лондоне, должно быть, очень модном на тот момент, потому что ни в каком другом городе в Великобритании никто бы и носу туда не сунул. Старые металлические поручни торчали из пыльного серого цемента, узкие лестницы были заполонены людьми, снующими с этажа на этаж, питая иллюзии, что наверху, или внизу, или снова наверху происходит самое главное веселье. Наверное, это был специально разработанный «минималистский» дизайн, а создателями были те, чей словарный запас трагическим образом заканчивался на слове «мрак». Лондон, город журналистов, – по сути единственное место, где подобное приемлемо, в Лидсе люди просто бы сказали: «Чего? Да они просто выставили пару садовых стульев на старой скотобойне, черт возьми». Тем более что я тоже не был настроен на такое мероприятие. Я прокричат над толпой приемлемый минимум слов о грядущем успехе «Истории роста», а прочее время просто старался не мешаться под ногами.

Я приткнулся в углу бара, потягивая светлое пиво и наблюдая за группой молодых девушек из лондонского офиса «М amp;К», танцующих с бутылками «Смирнофф Айс» в руках; их всех как одну звали «Эмма». Тут зазвонил мой мобильный, я выдернул его из бокового кармана и врезал им себе по уху. Я даже не взглянул на экран, потому что точно знал, что это либо Эми, либо Сара.

– Привет. Том Картрайт не может сейчас подойти к телефону, потому что он временно пребывает в аду. Пожалуйста, оставьте свое сообщение после скрежета зубов…

– Эээ… Том? – Это была Джордж.

Я заткнул пальцем второе ухо, чтобы лучше ее слышать.

– Джордж!., извини… просто я… ожидал…

– О, прости, я не буду тебя задерживать, если ты ждешь другого звонка.

– Нет… Я – нет… А ты, нет… не… Ха-ха-ха, – объяснил я.

– Я все еще не привыкла к разнице во времени. Мне кажется, разница в пять часов или, может, в шесть… или восемь? В общем, я просто хотела позвонить и поблагодарить тебя за то, что ты согласился выступить за меня, и спросить, как все проходит.

– Хорошо… Ты… Хорошо, – сказал я.

– Отлично, я рада. У меня тоже тут все отлично.

– Ясное дело, – ответил я. Я намеревался произнести это ровным тоном, но, кажется, сказал это так, что горечи в моих словах хватило на все те двенадцать тысяч миль, что разделяли нас, потому что после этой фразы на том конце провода настала тишина. Я похолодел.

Я ожидал, что Джорджи повесит трубку, или разразится тирадой вроде: «Да какое твое дело, с кем я сплю?», или скажет коротко и справедливо: «Придурок». Однако, когда она вновь заговорила, голос звучал виновато:

– Ну, прости, Том. Я знаю, что ты не хотел идти на это мероприятие, а тут еще я звоню тебе и рассказываю, что я неплохо провожу время, пока ты отдуваешься за меня.

– Я… ну… – я попытался объясниться.

– Послушай, я отблагодарю тебя как-нибудь, когда вернусь, хорошо? Я обещаю.

– Я… – На заднем плане мужской голос нетерпеливо позвал ее по имени.

– Да, да, хорошо, – сказала она ему. – Послушай, мне нужно идти, Том. Но еще раз спасибо, и скоро увидимся, да? Пока.

Джорджи повесила трубку.

– Да, скоро увидимся. Извини, что сорвался, просто я слегка рассержен. Ничего страшного. Мы вместе поужинаем, когда вернешься, да? Будет весело. Пока, – сообщил я отключенной телефонной линии.

Я выпил еще пива и обругал какого-то поэта. На рассвете я наконец-то добрел до гостиничного номера.

Я был немного пьян.

На местном телевидении имелись три-четыре порноканала, но они оказались платными, а так как счет должен был прийти на «Макаллистер amp; Кэмпбел», то я не решился ими воспользоваться. Зато можно было просматривать названия идущих фильмов в меню на экране. Я уселся в трусах на край кровати, прочитал названия и постарался угадать, как бы выглядели эти фильмы, будь у меня к ним доступ. Каждый фильм, по моим представлениям, был удивительно непристойным. Ну и ну! Ведь это респектабельная гостиница. Маленькие дети без ведома родителей могли случайно нажать кнопку, увидеть меню канала и представить себе те же самые жестокие извращения, что пришли в голову и мне. Нужно что-то сделать.

Я подумал о том, как Джорджи сказала, что «отблагодарит меня… как-нибудь». Возможно, все это розыгрыш, не была она ни в какой Америке (где в нее ежедневно впивался член умника Дарена Бойла), а поджидала где-нибудь через дорогу. Возможно, через две секунды раздастся стук в дверь и она войдет, смеясь и поддразнивая меня. На ней будет тот купальник, что на фотографии. Но долго он на ней не задержится.

Я взял телефон, нажал кнопку голосового набора, с закрытыми глазами назвал имя и услышал в ответ сонный голос.

– Привет, это я, – сказал я.

– Боже мой, Том, сколько времени?

– Ну…

– Двадцать минут пятого. Господи. Ты в порядке?

– Да, я в порядке.

– Я не верю. Если ты звонишь мне в двадцать минут пятого утра, ты, по меньшей мере, должен был попасть в автокатастрофу и тебя только что достали из-под обломков, ну или что-то в этом роде.

– Прости, Сара… Я просто соскучился по тебе, вот и все. Я хотел сказать тебе, что скучаю.

– Ты пьян?

– Нет.

– To есть ты не пьян и не при смерти, но звонишь мне в четыре двадцать утра, чтобы сказать, что скучаешь? Ты кем себя возомнил? – Она внезапно остановилась. – Ты что, подцепил кого-то?

– Нет, конечно, нет.

– Ну, я назвала три причины, которые могут быть адекватным объяснением звонков в такое время суток, – это очень просто, Том.

– Не сердись. Я соскучился, вот и все. Я соскучился и хотел сказать тебе об этом.

– Мне вставать на работу через три часа. Ты случайно не скучал по мне вчера в десять вечера?

– Прости.

– Ох, – вздохнула она сонно. – Я рада, что ты скучаешь по мне, Том, и это очень мило, что ты позвонил мне, чтобы сообщить об этом… А теперь отвали, а?

– Да, прости. Пока.

– Пока.

И Сара повесила трубку.

Я продолжал смотреть на телефон, взвешивая его в руках, словно нечто вроде заменителя Сары, а потом положил его на прикроватный столик. Названия порнофильмов все еще сменяли друг друга на телеэкране. Я уселся в трусах на кровать, пробежал глазами названия фильмов, подумал о Джорджи, как она входит в комнату, на ней купальник, а потом его уже нет, и затосковал, не зная, чем бы мне заняться в ближайшее время.

Глава 8

Чтобы отпраздновать сдачу рукописи, Эми пригласила меня на обед. Уделять дополнительное внимание клиентам было ее ноу-хау, так она добивалась наиболее благожелательного к себе отношения.

Сидя у окна на верхнем этаже эдинбургского «Макдональдса», можно любоваться видом Принц-парка. День был солнечным, и за диким скоплением машин на перекрестке (перекресток был предметом местной гордости: на Принц-стрит – самый высокий уровень смертности по сравнению со всеми дорогами в Великобритании) просматривались сидящие на скамейках люди с мороженым в руках или фланирующие парочки, заглядывающие в карту. Я отправил в рот куриный наггет.

– Так здорово, мать твою, – начала Эми, макая кончик жареной картошки в крошечную ванночку с кетчупом, – что днем и ночью поблизости всегда найдется «Макдональдс», если вдруг у меня появится непреодолимое желание услышать, как Уитни Хьюстон исполняет одну из своих песенок.

Она потянулась за соком, нажала на маленький пластиковый пупырышек на крышке стакана, информирующий, диетический это напиток или нет, провела рукой по образовавшейся ямке, вложила туда большой палец и, казалось, была совершенно счастлива проделанной процедурой.

– Наша Най уже вернулась из Америки, знаешь об этом? – добавила Эми.

– Да, так и есть, насколько я знаю. Правда, она мне не звонила.

Не то чтобы я ждал ее звонка, конечно. И я быстро продолжил фразу:

– Как я слышал, она неплохо провела там время.

– Что ты имеешь ввиду?

– Газеты писали, что она встречается с этим уродом Дареном Бойлом.

– А ты знаешь Дарена Бойла?

– Нет.

– Ну, тогда, – сказала Эми, рукой стряхивая крупинки соли со стола, – я не уверена, что это правда, вполне возможно, что вранье, ты же знаешь, что такое газеты. Но если благодаря этому газеты пишут о ней, то… это и есть самое важное.

– Так ты не думаешь, что это правда?

– Трудно сказать.

– Понятно.

– Но, скорее всего, это, конечно, правда.

– А почему ты так думаешь?

Эми наклонилась ко мне и понизила голос.

– Ну, говорят, наша Джорджина – настоящий Трахомонстр, верно?

– Так говорят… – Я окрысился, но умудрился сообразить в последнюю минуту и разыграл удивление, найдя подходящее продолжение фразы: – Кто?

– Ну… никто конкретно, – она пожала плечами. – Знаешь… все.

– Понимаю.

– Просто доходят слухи.

– От кого?

– От разных людей… Не могу вспомнить никого в частности, просто таково общее мнение, понимаешь? Она постоянно флиртует.

– Неужели правда? – Я не мог построить правильно вопрос, я просто попытался произнести это как можно более равнодушно, чтобы не выдать досаду.

– Да, дразнит члены… только это ничем не заканчивается: подинамит, а к себе не приглашает.

– Ага.

– Тебе она показалась кокеткой?

– Ты меня спрашиваешь? А тебе она показалась кокеткой?

– Но я ее никогда не видела, правильно? Никогда не сталкивалась с ней лицом к лицу, только по телефону.

– А если бы ты встретилась с ней лично, то поняла бы?

– Конечно.

– Откуда?

– Господи, Том! Под профессиональной спокойной маской агента скрывается вполне функционирующая женщина, не забывай об этом. У меня вполне хватает эстрогенов, стоит мне пообщаться с женщиной несколько минут, я могу точно определить, нормальная она подстилка или нет.

Я впился зубами в очередной куриный наггет. После паузы Эми продолжила как ни в чем не бывало:

– Я недавно разговаривала с Полом.

– A зачем ты ему звонила? С контрактом же нет проблем, верно?

– Я ему не звонила. У меня нет никакого желания общаться с ним, кроме тех случаев, когда это необходимо по работе. Я ему вовсе не звонила – это он мне звонил.

– Хорошо, так зачем он тебе звонил?

– У них запланировано интервью на телевидении. В программе у Баркера.

Бенни Баркер – ведущий ток-шоу и остряк, немного похож на того придурка Дарена Бойла, но намного смешнее и острее на язык. Его шоу «Баркер» выходит еженедельно, и у него довольно хорошие рейтинги: он достаточно крут для тех, кому чуть больше двадцати, достаточно циничен для тех, кому за тридцать, и достаточно очарователен, чтобы все женщины за сорок и старше были от него в восторге. Он без особых усилий заполучал в студию звезд не первой величины, но были среди его гостей и настоящие знаменитости, желающие выглядеть прикольными или «просто обычными людьми», появлялись даже заезжие американские актеры.

– Неплохой ход, – отметил я.

– «Баркер» переместился сюда на время фестиваля: они делают прямые эфиры из Эдинбурга, приглашают комиков из Фринджа, местных звезд и все такое. Книга начнет продаваться буквально завтра после его программы, так что запланировано взаимовыгодное интервью.

– Хорошо, – сказал я, не испытывая особых чувств по этому поводу.

– Пол сказал, что Най хочет, чтобы ты пошел с ней. В смысле, не в эфир, конечно, но вместе с ней в студию. В качестве моральной поддержки, я думаю.

– Правда? – Я взволнованно заскрипел стулом.

– Я, конечно же, послала его куда подальше.

– Ты так поступила?

– Ну да. Я сказала, что ты уже и так смотался в Лондон и обратно, чтобы присутствовать на той издательской встрече вместо нее. Это уже слишком. Пошли-ка они ко всем чертям, если думают, что ты проторчишь ради них где-то еще один вечер как идиот, просто чтобы подержать Джорджину Най за ручку, если она вдруг занервничает.

– А я бы не прочь, вообще-то.

– Что?!

– Ну, в смысле – пффф, конечно, это будет немного внапряг и так далее. И я, конечно, вряд ли смогу насладиться… но мне было бы интересно. Я никогда не был за кулисами телешоу.

– А почему тебе так хочется там оказаться? Ты же знаешь, что говорят о тех, кто работает на телевидении.

– Да, ну и что… Просто думаю, что это будет довольно познавательно.

– Правда? Ну, я не думала, что ты так отнесешься к делу.

Эми порылась в бумажном пакете в поисках ломтиков жареного картофеля, которые вывалились из картонной коробочки, когда она доставала ее из пакета. Их осталось семь. Она съела их в три приема: дважды по два и еще три. Потом она вытерла салфеткой руки и рот, скомкала ее и положила на поднос, потянулась за коктейлем и начала высасывать его через трубочку.

Все это время я наблюдал за ней, пристукивая друг о друга ногтями большого и указательного пальцев. В конце концов я не выдержал.

– Так ты перезвонишь им и скажешь, что я согласен?

– А? На что? А, интервью-то? Ты хочешь, чтобы я позвонила и сказала, что ты хотел бы все-таки пойти с ней…? Правда? Тебе правда так не терпится?

– Ну, я бы не сказал «не терпится»…

– Ну и кем я буду выглядеть после того, как сказала, что даже просить тебя об этом – и так слишком, верно ведь? Просто сучкой.

– Ну, возможно, «не терпится» все-таки подходящее слово: мне очень уж невтерпеж увидеть процесс производства телешоу.

– Я не прочь выглядеть сучкой, конечно, если тебе это пойдет на пользу. Такой уж я замечательный агент.

– Я знаю.

– Совершенно верно.

– Так ты позвонишь?

Эми вздохнула:

– Нуда, позвоню, конечно, позвоню.

Она поднялась и отправилась относить посуду в мусорный бак.

– Но ты не забывай, на что я ради тебя способна, ладно?

– Конечно, не забуду.

– Ты – тварюга английская.

Так что все было устроено. Эми разрешила все вопросы с агентом Джордж, и мое имя вписали в списокгостей. Шоу должны были передавать из одного из эдинбургских кабаков, приспособленных для фестивальных мероприятий. Во время смотра только исполнители самого высокого уровня выступают на настоящих площадках: в клубах или театрах. Другие довольствуются «комнатками», или палатками, или вообще неким пространством, куда можно запустить пару– тройку актеров и где есть физическое пространство для зрителей. Во время праздника уставшие бомжи сталкиваются с дополнительной конкуренцией, борясь за проемы у магазинов, которые готовы оккупировать отчаявшиеся танцевальные труппы.

Все же пора уже покончить с подтанцовками на эту тему. Хватит распинаться, считаю, что пора подойти к концу.

Бенни Баркер, само собой, заполучил самое выигрышное место – в здании на улице с подходящим названием Джордж-стрит. Его шоу должно было транслироваться по национальному телевидению в пятницу, а в субботу книга Джорджи уже поступала в продажу. Блестящий рекламный ход, тем более что и Баркеру, и Джорджи было очень «в тему» использовать шотландскую тему. Джорджи выдали список вопросов, которые ей должны были задать в студии. Такой расклад всех устраивал. Джорджи не окажется в неловкой ситуации, и ее не будут спрашивать о том, о чем ей говорить не хочется. При этом Баркер рассчитывал, что ей хватит времени подготовить остроумные ответы, что хорошо для шоу в целом и, естественно, для него лично. Эми переслала мне перечень обращений, потому что, по ее словам, агент Джорджи хотел быть уверен в том, что они получат умные ответы на вопросы по книге. Я сочинил несколько великолепных экспромтов, которые могла бы использовать Джордж.

Я чувствовал себя, хмм… облапошенным, вот подходящее слово, – я не хочу преувеличивать происходящее. Я был слегка уязвлен, что вся процедура происходила через посредников – Эми и Пола. Джорджи могла бы сама со мной переговорить, так ведь? Всяко проще. И тем не менее я старался, чтобы моя обида не оказала ни малейшего влияния на качество подготовленных для нее блестящих ответов: я же профессионал. Джорджи вправе действовать через агентов, если ей так хочется. Она может сваливать в Америку, где Дарен Бойл – сукин чеширский кот – будет трахать ее до потери пульса: для меня это ничего не значит и не повлияет на мою работу.

Когда дело дошло до Сары, я понял, что здесь явно переборщил с демонстративно безразличным отношением к вечеру. Перед нею я делал вид, что мне все до лампочки. Нет ничего экстраординарного в том, что я один отправляюсь на шоу, пожимал я плечами… именно поэтому даже из головы вылетело упомянуть о вечере заранее и я сделал это накануне. А зачем мне было говорить о нем раньше? Повод-то столь обычен. Я перевел вечер из категории «обязательных светских событий» в «скучные», когда Сара продолжала настаивать на том, что это очень волнующе: сам Бенни Баркер, возможность посмотреть на телешоу изнутри, побывать за кулисами и все такое.

– Почему ты не поинтересовался, могу ли я тоже пойти? – спросила Сара.

– Ну, я тебе уже объяснил, там будет о-о-очень скучно. Не хотел напрягать тебя. Понимаешь, просто защищал тебя от скуки, правда.

– Я уверена, что мне бы было интересно. К тому же ты знаешь, как я хочу познакомиться с Джорджиной Най, – ответила Сара. А потом применила запретный прием, добавив: – К тому же, в любом случае, ты мог бы сначала поинтересоваться у меня, хочу я или нет, а не просто решать, не спросив.

Настоящий удар ниже пояса.

– Ну, да… – ответил я. Нужно было срочно менять тактику, и я замолчал на некоторое время, раздумывая над ее новой линией поведения.

– Но тут еще есть вопрос безопасности.

– Что?

– Безопасности. И популярности. Ведь каждый хочет попасть на шоу.

– Вот дурачки! Мы-то с тобой знаем, какое это скучное занятие, верно?

– Послушай… Куча народу ломится в двери, не пойми кто, места мало, а охранники вообще не хотят никого пускать… Думаешь, я бы там оказался, если бы не был нужен для программы? Меня пригласили безо всякого пиетета, исключительно потому; что имеются указания, что я должен там присутствовать в качестве поддержки Джорджины. Представь себе на секунду, что бы мне ответили, если бы я начал ныть: «Ох, а можно моя девушка тоже пойдет со мной», а?

– Ты мог хотя бы попробовать.

– Я… – Я не знал, что должно было последовать после «я…», и долго молчал, а потом просто побежденно вздохнул: – Да, ты права. Прости меня. Я не подумал.

Сара взглянула на мое мученическое лицо и закатила глаза.

– Ой… да ладно. Просто пообещай мне, что ты очень хреново проведешь время.

Потом она улыбнулась. Господи, какой она была красивой!

– Договорились.

– Нет – послушай меня: очень-очень хреново.

– Наверное, я просто повешусь на съемочной аппаратуре, и это будет моим криком о помощи.

После этого я продолжил, причем по собственной инициативе, высказывать предположения о том, насколько будет уныло. Я пытался убедить Сару в том, что отправляюсь на вечер, где будет ничуть не больше веселья, чем сидеть сиднем дома и неотрывно наблюдать за коричневеющей мякотью яблока под нудную музыку, но, к сожалению, все мои попытки оказались напрасны. Время уходило, и я вел себя, как мать невесты. Всяко пытался скрыть свое радостное освобождение под маской капризного раздражения, надеясь, что трюк прокатит, но, кажется, у меня ровным счетом ничего не выходило. Я носился по дому, нянчился с рубашкой и смотрел на циферблат каждые две минуты, а до выхода оставалось еще несколько часов. В какой-то момент я просто дал деру. За полтора часа до начала я приехал в центр и засел в самом близком к театру пабе.

В зале было не продохнуть, но я все-таки взял себе пиво в баре. Что удивительно, бармен не заметил меня всего-то раза четыре, обслужив подошедших позже меня, надеюсь, они скоро подохнут, а их оползшие трупы пригвоздят бармена к стойке, да так, что перекроют ему дыхание ион тоже подохнет, подонок. Потом я сел на стул, что одиноко стоял у небольшого столика.

В пабе можно находиться одному довольно малое количество времени, прежде чем все разом начнут пялиться на вас и думать про себя: «Его продинамили, это точно». В Великобритании этот период равен шестнадцати минутам. Конечно, можно постараться сделать все, чтобы другие не подумали, что вас кинули. Есть еще несколько вариантов: 1) Вы сходите с ума и очень надеетесь: помоги же, Господи, положить этому конец прямо здесь и сейчас и покончить с годами беспробудного одиночества и ночной тоски, заменяемой неистовой мастурбацией, за которой следует самобичевание и просмотр телика, пока не наступит временное облегчение в виде прерывистого сна, когда просыпаешься весь мокрый. 2) Вы всего лишь горький пьяница. Вариант номер два весьма распространен. Но оба варианта все-таки лучше, чем подстава. Если у вас нет сейчас близкого человека, то таково положение дел, в этом нет пренебрежения лично к вам. Ато, что вас продинамили, наоборот, – самый недвусмысленный комментарий, касающийся исключительно вас. Сколько бы людей ни было в мире, эту ситуацию ничто не изменит. Потому что отверг вас всего один человек. Всего лишь договорившись встретиться с вами, наверняка не с трезвого ума, этот человек, опомнившись, просто не смог вынести мысль о нахождении рядом, когда дело дошло до реальной встречи. И дело было только в вас.

По прошествии шестнадцати минут я заметил, как люди в пабе начали поглядывать на меня и сочиться жалостью. Если бы я выставил на стол перевернутую шляпу и картонку с надписью «Продинамили», думаю, собрал бы прилично деньжат. Вместо этого я решил иронично улыбаться, показывая, что, мол, знаю, вы думаете, меня бросили, но эта версия столь далека от истины, что ваш ход мыслей по-настоящему забавен. Такая тактика действовала на окружающих минуты полторы, после этого я переместился в соседний паб. К счастью, как ни странно вам это покажется, в Эдинбурге выпивка доступна везде, так что я с легкостью прошелся по трем кружкам пива еще в трех разных барах, а потом как раз подошло время отправляться на шоу Бенни Баркера.

Швейцар вызвал ассистента, чтобы тот провел меня в зеленую гостиную, которую оборудовали внутри театра. Здесь, за кулисами, я мог выпить бокал вина, пожевать крохотные крекеры и посмотреть шоу на телевизионных мониторах. Некоторые могут возразить, что то же самое можно делать и дома, но тогда вы всего лишь обыкновенный зритель снаружи, а здесь вы просто купаетесь в осознании собственной значимости, наблюдая за происходящим изнутри. Кроме меня, в комнате присутствовали еще мальчики из группы, выступающей на этой неделе в программе (они были в верхних строчках со своей ненавистной мне песенкой и выглядели в жизни намного уродливее, чем в клипс), несколько сопровождающих их лиц и полная отчаяния ассистентка программы, с наушниками и рацией, в которую она периодически вопила: «Ч го?» Все они демонстративно не замечали меня, и меня это вполне устраивало. После нервной встряски и четырех стремительных бокалов пива я чувствовал себя плоховато.

Было ясно, что в зеленой гостиной будет всего один гость. Бенни Баркер обычно приглашал нескольких, но Джорджи была звездой такой величины, что шоу было полностью отдано под нее (а группа будет всего лишь исполнять свой шлягер на заднем плане, как традиционно и бывает в ток-шоу). Выпуск был посвящен исключительно Джорджине Най. Хотя по мне, для Джорджины Най и целого шоу недостаточно. Времени до начала оставалось совсем чуть-чуть – где же она сама?

Я погрыз немного орешков и почувствовал себя еще более отвратительно. Я медленно вышагивал по комнате, делая вид, что рассматриваю заинтересовавшие меня детали: цветочные композиции, бутылки вина, проволочные фрагменты. Я разглядывал место стыка двух листов обоев и водил пальцем по шву, глубокомысленно изображая смесь любопытства научного исследователя и детское удивление. В этот момент и появилась Джордж. Она, как всегда, излучала энергию и легкую естественную уверенность. На ней были джинсы и футболка, и выглядела она просто потрясающе. Она огляделась, заметила меня, усмехнулась, закатила глаза и направилась прямиком ко мне, казалось, не замечая, что в комнате был кто-то еще кроме нас двоих. После чего, должен признаться, я тоже почувствовал себя просто великолепно. Четыре кружки пива и внимание звезды из мыльной оперы могут сотворить настоящие чудеса с вашей самооценкой.

– Вот так повезло, да? – сказала она, смеясь.

– Да, – засмеялся я в ответ. Потом я прочистил горло и спросил: – А что?

Знаете такое выражение: «В тебе говорит алкоголь»? Мне казалось, что именно это со мной и происходит, причем, хотите верьте – хотите нет, в самом буквальном смысле слова. Не то чтобы пивной квартет расслабил мои голосовые связи. Нет, я чувствовал себя совершенно иначе. Спросите меня, как я собирался поздороваться с Джордж, когда она вошла в комнату, и я бы просто растерялся: на этот вопрос ответа у меня не было. Я просто не мог найти в себе ни единого слова: словно мою голову очистили щеточкой ото всех языковых единиц. В любой другой ситуации я не смог бы, наверное, ничего иного, кроме как стоять и подвывать, глядя на нее. Но хотя мой мозг и мой рот были не в состоянии и настроении слагать звуки в осмысленные слова, оказалось, что четыре бутылки «Стеллы», колыхающиеся у меня внутри, уютно расположились для непринужденной беседы. И они вели ее за меня. Как бы странно это ни звучало, испытывал я примерно следующее: мой язык был словно связан необъяснимым образом, а лившаяся изо рта речь не проходила через мой мозг ни на одной из стадий. У меня не было ни малейшего представления, что пиво собирается выдать, пока слова не соскальзывали с губ в комнату.

– Так они тебе не сказали? – спросила Джордж. – Бенни Баркер заболел.

– Когда?

– Еще вчера утром, как выяснилось. Говорят, у него желудочная инфекция.

– Говорят? А что на самом деле?

– Ну, желудочная инфекция, так сказали врачи.

– А, понятно… Но что тогда происходит? Программу явно не отменили.

– Они взяли на роль ведущего приехавшего на фестиваль комика. Он друг Бенни… черт. Не могу вспомнить, как его зовут… Его снимали для Перье, и… Пэдди! Пэдди Адамс. – Она повторила это имя раз пять, словно вбивая его себе в голову.

– Пэдди Адамс, – кивнул я.

– Ты о нем что-нибудь слышал?

– Да. Он довольно забавный. Своеобразный. Умный. Его любят студенты. Хотя, конечно, в том не его вина.

– Понятно.

– Это хорошая замена. Его любят, но он все-таки мало известен, так что никакого ощущения конкуренции не будет, шоу будет целиком твоим.

– Мне сказали, что с ним побеседовали и он очень готовился к шоу. Это его первое большое появление на телеэкране, и он места себе не находит…

– Господи, и я тоже. Мне-то придется стоять тут и есть орешки.

– Думаю, все будет в порядке. Я надеюсь.

– А ты получила мои ответы на вопросы о книге?

– Да, отличные ответы. – Джорджи потянулась и сжала мне руку. – Спасибо.

В этот момент пиво выдохлось. Я умолял его сказать хоть еще одно предложение, но оно словно наговорилось и высохло. Я стоял и просто улыбался. Широкой идиотской улыбкой, не сходившей с моего лица: судя по всему, мальчики из группы смотрят на нас двоих и наверняка думают, что Джорджи встречается со мной в качестве благотворительной акции. К счастью, женщина в наушниках, которая, как мне казалось, была на уровне нервного срыва и раньше, но, как выяснилось, могла дойти до еще более высоких порогов стресса, подбежала и, крича в микрофон: «Что? Я… Что?», почти рыдая, вывела Джорджи из комнаты.

Я выпил бокал вина. Оно было ужасным, по-настоящему гадким. Вообще я не большой любитель вина, начнем с этого, и орешки тоже не улучшают его вкус, но я уверен, что любому это месиво показалось бы таким же мерзким, как и мне. Так что я выпил еще один бокал.

Вскоре шоу началось. Я уселся на круглый стальной стул, отделанный черной кожей, стоивший, наверное, больше всей мебели в моем доме, вместе взятой, и уставился на мониторы. Появился Адамс и минуту был в кадре, объясняя, что он будет вести шоу вместо Бенни Баркера. Казалось, он чрезмерно хотел ублажить аудиторию, большей части которой был незнаком, но он выглядел смешным и обладал особым поразительным шармом, так что вскоре стало комфортно. Хорошо и для него, и, что еще важнее, для Джордж. После этого ведущий уселся на большую выгнутую софу Бенни Баркера и представил Джордж. Заиграла знакомая мелодия из сериала «Устье», и актриса быстрым шагом спустилась с бокового подиума. Она выглядела так, словно просто пришла на вечеринку в дом друзей, а не в заполненную людьми студию, где появилась перед миллионами телезрителей. Казалось, она заскочила поболтать – с человеком, увиденным ею только что первый раз в жизни и чье имя она с трудом запомнила. Какой бы глупой и бессмысленной ни была эта возня со знаменитостями, участвовать в ней с такой очевидной легкостью и простотой, как это делала Джордж, было трудно. Само по себе шоу требовало профессионального умения: у нее был талант вести себя естественно в самых неестественных ситуациях.

И вы только гляньте на ее попку в этих джинсах. Hичего себе!

Сначала было вступление – разговорчики ни о чем: какой Эдинбург прекрасный город, какие шотландцы прекрасные люди, как прекрасен этот старый шотландский театр в Эдинбурге. Потом Адамс заинтригованно приподнял брови и задал свой первый вопрос по делу. В этот момент каждый мускул внутри меня обмяк. Это было потрясающе в самом ужасающем смысле этого слова – кошмарный поворот событий, непредсказуемый заранее.

– Так, – начал Адамс, – в вашей биографии «История роста», которая выходит как раз завтра, вы довольно негативно относитесь к так называемой феминистской трактовке Клауса Тьюлета…

Черт! Он знаком с книгой. Чтобы кто-то на телевидении брал интервью по поводу вашей книги и действительно прочитал ее – такое чуду подобно. Никому и в голову не могло прийти, что Адамс будет столь истерично-педантичен, что проштудирует книгу в качестве подготовки. Более того, даже если интервьюер и ознакомился с произведением (несчастные случаи бывают), каким нужно быть извращенцем, чтобы даже помыслить о такой бестактности. Никто и представить себе не мог такой наглости, что он осмелится задавать вопросы по книжному тексту, вместо того чтобы следовать составленному списку. Джорджи была ошеломлена, ее состояние я могу описать исключительно как «случай раздвоенного аудио– и видеовещания»: с ее губ слетело слово «да», но одновременно с этим глаза ее кричали: «Черт!»

Мне все было совершенно понятно… Адамс, возможно, и прочел ее книгу, но она сама ее точно не читала.

Конечно, она ее не читала, – зачем ей это? Чтение книг занимает столько времени, к тому же у нее есть агент для того, что проверить, не вставил ли я втихомолку что-нибудь вроде: «Джорджина Най любит пинать бездомных детей». Для меня это почти оскорбление, если человек, за которого я написал книгу, читает ее, словно он не доверяет вам, подозревая вас в том, что вы могли подложить свинью. Джорджи попала в эту жуткую ситуацию не по своей вине, этот Адамс, ну и ну… Я просто дрожал от ярости. Он, конечно же, почти наверняка знал, что главная звезда мыльной оперы страны вряд ли сама написала историю своей жизни. Как можно быть настолько глупым! Так что наверняка ведущий сделал это сознательно: хотел выглядеть умником, используя Джорджи.

Однако, будучи профессиональной актрисой, Джорджи мгновенно сориентировалась и изменила выражение лица. Вполне возможно, что я был единственным, кто заметил ее краткий взгляд, полный изумления и внезапного испуга. Она улыбнулась и слегка покачала головой. «Ах, Клаус, Клаус, Клаус…» Создалось впечатление, что упоминание об этом старом плуте отвлекло ее от беседы, но мне было очевидно, что на самом деле ее мысли неслись на бешеных скоростях в поисках хоть какой-либо догадки, о ком вообще идет речь? Актер, с которым она работала? Незначительный дизайнер одежды, ударившийся в социологические размышления?

– Как же вы его описали? – продолжил Адамс. – Что вы считаете его словесный винегрет из литературных, исторических и психоаналитических сентенций слишком специфичным, а потому неубедительным и уж всяко при более вдумчивом прочтении слишком заумным, чтобы заинтересовать обычную женщину из толпы?

Джорджи подалась вперед, взяла стакан с водой со стола, сделала длинный глоток и снова поставила на стол. Она повернулась в сторону Адамса.

– Да.

Адамс задумчиво кивнул.

– Меня поразило еще кое-что, – начал он, – ваша отсылка к Сандре Гилберт… – Но в этот момент он внезапно замолк, схватился за уши и содрогнулся всем телом. Не надо быть гением, чтобы догадаться о причине – это директор программы орал в его наушник. Он кричал так громко, что звук отразился на микрофоне Адамса, который издал скрипучий пронзительный вой, напоминавший писк напуганной мыши, отправленной в ад. Расслышать слова было невозможно, но речь оказалась довольно длинной, в ней явно уместилось несколько фраз вроде «Просто задавай подготовленные вопросы, придурок». Адамс, потирающий ухо, со слезящимися глазами искоса глянул на Джорджи и сказал:

– …но на самом деле мне хотелось бы знать вот что: считаете ли вы труппу из «Устья» своей семьей? В каком-то роде?

– Ну… – начала Джордж, удивленная и берущая маленький тайм-аут, чтобы обдумать вопрос, – вы знаете… – И она пустилась в подготовленные заранее разглагольствования.

Адамс был сломлен, и остальная часть шоу прошла без ненужных хлопот и волнений. Он задавал вопросы очень осторожно, с боязливой внимательностью, сидел молча и не двигаясь, когда Джорджи отвечала. Казалось, что ему по секрету шепнули, что уже вызвали электрика для внесения кое-каких модификаций за кулисами, так что если Адамс еще хоть раз отважится на произвол, то одним нажатием кнопки через наушники в его голову поступят все 240 вольт. Но я все-таки нервничал и каждый раздавал Адамсу установку следовать сценарию, напряженно сводя собственные ягодицы. Поэтому финал шоу стал для меня настоящим освобождением. Оркестр в студии заиграл коронную мелодию программы, и я, впервые выдохнув за последние сорок минут, поспешил налить себе еще один бокал вина. Я заглотил его и уже собирался сделать то же самое со вторым, как Джорджи влетела в комнату, на ходу стирая с лица косметику кучей мокрых салфеток, и схватила меня за руку. Она смеялась беззвучным маниакальным смехом человека, который только что пережил стресс: так смеются люди на выходе с очень страшного аттракциона.

– Быстро! – сказала она. – Пора отсюда сматываться! – Она в спешке протащила меня по всему зданию, мы вышли с черного входа, где ее ждало такси. – Знаете, где гостиница, да? – сказала Джорджи водителю, и мы ввалились внутрь. Тот кивнул, и мы умчались в ту же секунду, как упали на заднее сиденье.

– О господи, – истерично хохотала Джордж, уткнувшись головой мне в грудь, – ты можешь в это поверить? – Она подняла голову, чтобы еще раз взглянуть на меня. Она сжимала щеки руками, ернически улыбалась и краснела, а ее широко распахнутые глаза сияли от внезапного испуга, возбуждения и изумления.

Я все еще необъяснимым образом был лишен способности говорить, так что я просто улыбался в ответ, закатывал глаза и издавал звук, похожий на тот, что издают мальчишки, имитируя взрывающуюся бомбу: «Пшшшш!»

– Я чуть не описалась, когда он начал придумывать вопросы в самом начале. Господи! Господи! Прямой эфир, Том, да? И вот я должна рассказывать о своей биографии, а я не могу думать, потому что у меня перед глазами пролетает вся моя жизнь. Вот так прикол! О боже!

Джорджи снова засмеялась, посмотрела мне в глаза и глубоко выдохнула в ожидании моих чувств и мыслей по этому поводу.

– Пшшшш!

Переварив мой ответ, она кивком выразила согласие, а потом посмотрела на свои руки.

– Посмотри, – сказала Джорджи, – посмотри на мои руки! Ты можешь в это поверить? Я вся дрожу! – И она приложила их к моему лицу. Но я не мог почувствовать ее дрожь, потому что сам дрожал в сто раз сильнее, чем ее руки, а кожа на моих щеках в том месте, где Джорджи дотронулась до нее, почти пенилась, как шампанское.

Потом она прекратила смеяться.

Взяла и прекратила, внезапно, почти за один вдох: словно состав, который вел ее эмоциональный ток, сошел с рельсов, и теперь она двигалась в совершенно другом направлении. Выражение ее лица изменилось, а движения стали спокойными. Вокруг нас не было ни звука. То есть, я уверен, что по правде это было не так: радио в машине продолжало что-то бормотать, на экранчике мигали цифры, которые вскоре должны были превратиться в фунты, мотор наверняка шумел, и у меня нет никаких сомнений, что сам дышал с грохотом, как воздуходувные мехи гиперактивного ребенка. Но мои уши были забиты проблемами. Они знали лишь то, что происходит нечто близкое к кессонной болезни, только вместо воздуха выступает звук. Руки Джорджи все еще были на моем лице, и на секунду она замерла. Она смотрела в глубь моих глаз, и никуда больше. Она не просто установила со мной контакт или смотрела мне в глаза, она смотрела внутрь. Было ощущение, что ее взгляд проникает очень глубоко, далеко за пределы прозрачной радужной оболочки и зрачков. И, пройдя взглядом насквозь, она могла увидеть где-то в глубине меня обнаженного. Она словно искала меня какое-то время, сидя без движения, тихо и серьезно. Потом Джорджи наклонилась и прижалась губами к моим губам. В ту секунду, что она прикоснулась ко мне, шоковая волна мурашек разошлась по моему телу из взрывной точки где-то на задней стороне шеи. Мой мозг заплыл туманом и пульсировал, и ни одна связная мысль не просматривалась сквозь этот туман, мышцы внезапно обмякли, я завалился глубоко в угол на сиденье машины под приятной тяжестью Джордж.

Хочу вам сказать, что довольно критично отношусь к ожиданиям общества по поводу половых ролей. Я никоим образом не поддерживаю такой взгляд на мир, в котором мужчины решают, властвуют и действуют, а женщины ждут, надеются и отвечают. Эта картина представляется мне обманной, что доказать элементарно, но, что более важно, я не питаю никаких иллюзий – нечестных и мелких, что это и есть правильное устройство мира. Не то чтобы я с неохотой принимаю новый мир, изменившийся с тех пор, когда жены рожали по четырнадцать детей, а мужья умирали на рудниках и никто не нес нелепицу про состав человеческих тканей. Скорее я просто радуюсь тому, что все есть, как есть. Вы думаете, что за этим должно последовать «но», не правда ли? Да, ну… хотя я не живу по образу и подобию всех остальных и могу вам в этом поклясться, я не мог не испытать легкое ощущение того, что меня немного… ну… вы понимаете… Короче, взгляните прямо на ситуацию: я сидел спокойно и мирно, и вдруг Джорджи обхватывает мое лицо ладонями и выказывает свое желание, целуя меня нежнейшим образом. Поэтому не буду лицемерить и скажу не таясь, что мне оставалось только капитулировать. В полуобморочном состоянии я обмяк на заднем сиденье, облокотившись на дверь. Я находился под Джорджи. Гордиться особенно нечем, думаю, вы со мной согласитесь. Господи, оставалось только кокетливо отворотить голову, обмахивая лицо руками, и выдохнуть: «О, мисс Най, мое сердце бьется, словно крылья крошечной испуганной пташки». Кстати, мгновение спустя я примерно так и поступил. Руки Джорджи все еще обнимали мое лицо, двигая его то вправо, то влево. Ее губы скользили, и прижимали, и проникали внутрь моих: напряжение накалялось и накалялось, и внезапно все закончилось. Ее губы отступили, движения прекратились, и я почувствовал ее язык. Медленно, бережно, безукоризненно его кончик коснулся края моего рта. Он обвел мои губы, вызывающе прошелся по твердой поверхности моих зубов и наконец застыл на секунду, чтобы подразнить меня, и потом проник внутрь. В этот момент я взвизгнул. Короткий высокий носовой звук «мммм…» от захлестнувшего экстаза. Если бы у меня осталась хоть капелька самоуважения, я сгорел бы от стыда прямо в автомобиле, не оставив после себя ничего, кроме горстки пепла. Но, развалившись на заднем сиденье и производя впечатление Мег-мать-твою-Райен, я избежал этой участи по двум причинам. Во-первых, соображал я очень слабо и был словно в тумане, и, честно говоря, меня можно было считать совершенно бессознательным от внезапной эйфории. Во-вторых, хотя я не особо напирал на свою мужественность (и надо признать, был вполне доволен тем, что происходило на заднем сиденье: как говорит Лиза Стэнсфилд, может быть, я и не леди, но уж точно женщина), я был уверен, что Джорджи прекрасно представляет, на какой я стадии. Она прижималась ко мне, так что не могла не почувствовать, что в моих штанах находится нечто настолько твердое, что вполне подойдет для поднятия крышки люков на улице.

Я пропущу подробности остальной части поездки в такси по несколько путаным улицам Эдинбурга и то, как мы забрали ключи у администратора гостиницы и поднялись в номер Джордж. Я бы проклинал себя еще больше, если бы помнил все до последней мелочи, и вне всякого сомнения, я уверен, что вам не терпится оказаться в гостиничном номере, только все-таки чуть меньше, чем нам с Джорджи в тот момент.

Удивительно, что мы вообще не произнесли не слова. Ну, я не в состоянии говорить, как вам уже известно, но и Джорджи почти все время молчала. Все было предрешено: например, когда мы прибыли в гостиницу, Джорджи не спрашивала меня, хочу ли я подняться с ней в номер, она просто шла впереди, предполагая, что я следую за ней… Не то чтобы для этого требовалась особая интуиция с ее стороны, но вы понимаете, что я имею в виду. Словно мы заключили пакт о молчании. Когда мы вошли в номер Джорджи и заперли дверь, соблюдая строгую секретность мероприятия, наше молчание стало еще более осязаемым. Потому что любые слова в этой неустойчивой ситуации разрушили бы полет и остановили бы ту волну, что несла нас, а мне казалось и хотелось, чтобы именно так оно и было, что стихия эта настолько мощная, что сопротивляться ей невозможно. Не исключено, что (из-за напряжения) один из нас скажет нечто нелепое вроде: «В моем банке такой же ковер», или нечто напыщенное, или, что было бы еще хуже, произнесет вслух то, что стопудово вертелось у нас обоих в голове… «Господи, что же мы творим?» Меньше всего на свете тогда я хотел, чтобы Джорджи спросила меня: «Ох, Том, а разумно ли это? Должны ли мы совершать это?» Я знал, что ни за какие коврижки не смог бы принудить себя произнести ответ, который бы развернул бы историю вспять: «Да… ты права. Я, пожалуй, пойду: давай все прекратим, пока не стало слишком поздно», у меня не было ни единой возможности выдавить из себя эту благоразумную ерунду. Но в то же время я не хотел брать на себя полную ответственность за происходящее и не мог открыто отбросить в сторону все сомнения, отказавшись даже от самых поверхностных жестов. Я хотел, чтобы все было безумством или, скорее, выглядело так. Я думаю, что и Джорджи тоже предпочитала держаться подальше от кристальной ясности слов. Нам обоим было намного уютнее воображать, что мы временно выжили из ума, и наше молчание позволяло нам сохранять эту иллюзию. Целуя мое лицо, Джорджи переместилась в сторону дивана, легла на него и притянула меня к себе. Я ударился голенью об угол стола, когда проходил мимо него: было очень-очень больно, но мне не было до этой боли никакого дела. Я лежал на Джордж, запустив в пальцы в ее бесконечные, текущие через край грешно-черные волосы, и пощипывал губами ее ухо. Она изогнула шею и стала сильно и страстно сосать мою шею, не слабо впиваясь в нее зубами: ощущение уже выходило за пределы приятного, но чуть-чуть не дотягивало до боли. Таким образом, были задействованы нервные окончания, и у меня по спине бежали мурашки. Она потянулась вниз обеими руками и расстегнула пуговицу на моих штанах. Ее пальцы проникли внутрь, пошуршали там и ничего не обнаружили… Вежливо подождав три восьмых секунды (для вида), я решил вступить и немного помочь ей.

Я подскочил и затеял нелепую драку с собственной одеждой. Каждая пуговица и молния, казалось, ратовали за воздержание, на мне явно была одежда для безбрачия. (Ну-ка слезай с меня, гадость! Развязывайся! Расстегивайся! Завтра, предупреждаю вас прямо сейчас, сменю вас на липучки!) Умные мужчины всегда первым делом снимают носки, это вопрос эстетики. Носки, потом верх, потом низ. Я, ясное дело, начал со штанов, стянул их вниз, потом понял, что не смогу их скинуть, пока на мне туфли (которые уже запутались где-то в штанинах), затем постарался скинуть с себя этот капкан из туфель-штанов-трусов. Наконец-то я разобрался с ним (успев дойти до высот ярости и глубин отчаяния), я выдохся, но победил. Я стоял со скомканными штанами в руках, в распахнутой рубашке, которая была слишком коротка для скромника, и в одном носке. К счастью, Джорджи ничего не заметила: она воевала с собственными джинсами. Скинув туфли, она отправила их в противоположные углы комнаты и сбросила футболку легким уверенным движением герцогини, но с джинсами у нее все-таки были какие-то проблемы. Они слишком облегали ее… слишком облегали всю ее, так что Джорджи пришлось лечь на спину на диван и, извиваясь, стаскивать их, причем прикладывая серьезные усилия. Она напоминала бабочку, неистово рвущуюся наружу из кокона гусеницы. Я стоял, теперь уже совершенно нагим, и наблюдал, как она высвобождает лодыжку: Джорджи с силой швырнула джинсы через всю комнату, словно безвольный труп побежденного монстра, подняла глаза и улыбнулась. Она была голой, я был голым, уже пора было придвинуться поближе, чтобы не простудиться.

Я прыгнул на диван с большим энтузиазмом. С таким воодушевлением, что он опрокинулся и мы с Джордж, оказавшись в объятиях друг друга, свалились на пол. Мы все еще катились по полу, но нам уже не терпелось начать действовать. Кожа соприкасалась с кожей, губы, языки и кончики пальцев, волосы, их можно было гладить и теребить. Горячее дыхание, руки, жадно шарящие по всему телу, идущие дальше наших мыслей, мы были вселенной, раскаленной прикосновениями. Все это происходило на самом деле. В этой реальности была такая непосредственность восприятия, а каждое ощущение было настолько насыщенным, что любая другая действительность казалась по сравнению с происходящим расплывчатой, бледной, приглушенной и достойной лишь сожаления. Если бы я живописал этот момент в книге за моих героев, я знаю, как сделал бы это. Если бы передо мной стояла цель оформить произошедшее как художественный вымысел, а не описать его как явление природы, я бы связал воедино целую бурю мыслей: конфликты, вопросы и сомнения. Потому что именно так вы должны поступать, если вы писатель, ведь мастерство писателя – умение описать внутренний мир. Даже в самых обычных ситуациях – особенно в самых неприметных – ваши персонажи изучают себя и задают себе вопросы. И чем сложнее, многослойнее и утонченнее мысли человека в тот момент, когда он вовлечен в нечто первородное, дикое и грубое, тем более талантливым писателем вас будут считать. Неправда, что писатели и читатели легко вступают в тайный сговор. Так что если бы я описывал этот момент как писатель, я бы сказал так: «Том заметил, что Джорджи состоит из отличий. Все, что бы она ни делала: как двигалась и прикасалась к нему, какой издавала запах и какой была на вкус, определяло ее не как Джордж, а как не-Сару. Невозможно было почувствовать что-либо, не подвергая это ощущение сравнению. Каждый новый сюрприз, преподнесенный Джордж, был одновременно и радостью обновления, и напоминанием о собственной вине, возбуждающим и причиняющим острую боль.

Лежа голым на гостиничном полу, я трахался таким бессовестным образом, изменяя Саре, что мои мысли выстроились в бесконечный крик «А-а-а-а!». В моей голове не было ничего, кроме этого бессмысленного вопля: мы катались по полу, не проронив ни единого связного предложения, сношаясь, как дикие псы.

И это было потрясающе.

– Я думала, ты не куришь, – сказала Джорджи, когда я потянулся к пачке сигарет и вынул одну. Мы свернулись калачиком на диване под пуховым одеялом, которое Джорджи ловко стянула с кровати. В комнате было не очень холодно, но приятнее свернуться в комочек под чем-то. К тому же чувствуешь себя слегка неловко, оставаясь голым после секса. Словно вы уже покончили со всеми любовными делами, а нагота осталась. Такое же ощущение бывает, когда вы смотрите на еду, оставшуюся на столе после вечеринки.

– Ну… да. – пожал я плечами, стискивая ее руку с зажигалкой и придвигая к своей сигарете.

Я перестал класть сахар в чай много лет назад. Спросите людей, кто сделал то же самое, и они все ответят вам одно и то же. Сначала чай на вкус просто ужасен, его можно заглатывать только усилием воли, но проходит несколько месяцев, вы привыкаете, и он кажется вам совершено приемлемым. Потом однажды вы случайно отпиваете чай из чужой чашки, принадлежащей тому, кто все еще пьет чай с сахаром, и «фу!» – это просто теплый компот, и вы уже не можете себе представить, как вы когда-то могли любить этот мерзкий напиток.

В отличие от сахара в чае, бросать курить – совсем другое дело. Вы можете миновать стадию изначальной нелюбви к чаю без сахара, просто перестав его пить. Если вы бросаете курить, то каждую секунду, каждую долю секунды обречены на ощущение, что вы не курите, и избежать этого нет никакой возможности. Более важен тот факт, что чай с сахаром становится противен вам уже через несколько месяцев. Если же вы курильщик, то могут пройти месяцы и годы, но вы никогда не теряете ощущения, что неплохо было бы выкурить сигарету, вот сейчас, например.

Вы готовы пойти на все, что угодно, лишь бы у вас появилось достаточное основание для того, чтобы выкурить хотя бы еще одну сигарету. Иногда бывает, что люди даже мечтают о том, что попали в очень серьезную автокатастрофу, всего лишь чтобы обрести право закурить и успокоить нервы.

Я был занят целесообразностью выкуриваемой мной сигареты (этой восстановленный мною сигареты, самой божественной из всех сигарет) и решил, что совершаю вполне законное действие, учитывая пугающий масштаб ситуации. Это напоминало радостное возвращение блудного сына, тайно приветствуемый триумф удовольствия над разумом.

Я взглянул на часы: 00.34.

Джорджи поймала мой взгляд.

– Сара? – спросила она тихо. Стоило произнести всего лишь одно слово… Я предпочел бы любую формулировку или заданный самым неприятным образом вопрос, только бы в них не было имени Сары. Но Джорджи просто произнесла ее имя, и я не мог ничего поделать. Предполагаю, в этом имени заключались все вопросы, которые только можно задать.

– Да, – ответил я, судорожно поднося ко рту сигарету.

– Она будет волноваться где ты?

– Может быть. Не уверен. Возможно. Хотя я могу быть на вечеринке после шоу, наверное.

Не так уж и поздно, на самом-то деле. Не то чтобы я дал Саре понять, что буду долго отсутствовать. Я вообразил, что она спросит меня, когда я вернусь, почему я не позвонил и не сказал, что задержусь. Не зло, просто чуть-чуть обиженно, потому что так просто позвонить, а я не позвонил, что выглядело, мягко говоря, не очень.

Как и следовало ожидать, теперь мысль о том, чтобы позвонить Саре, преследовала меня, понимающе усмехаясь. Было не так уж поздно, но все равно уже за полночь, и, как известно, когда я последний раз разбудил Сару поздним звонком, она первым делом спросила, не переспал ли я с кем-нибудь. А нервы мои были явно ни к черту, чтобы вести двойную игру. И в любом случае… Боже, ну вы понимаете, что я имею в виду. Изменить тембр голоса на изнуренный: «Это просто ужас, Сара, эти типы-журналисты невыносимы, но я никак не могу отсюда выбраться». Или объяснять, как я застрял на какой-то нудной вечеринке: «Послушай, мне пора идти. Нужно переговорить с каким-то уродом-продюсером, пока», а в это время на самом деле сидеть голым рядом с Джорджи… Как тошнотворно муторно это бы прозвучало. Даже во лжи есть кодекс чести.

– Знаешь, я люблю Сару, – сказал я.

Ужас, что я такое сказал! Губительное для новой любви, отвратительное клише, в такие моменты все говорят одно и то же – эту печальную глупую фразу. Я тут же застыдился собственного беспробудного идиотизма и смехотворной банальности. Как я мог произнести это древнейший штамп, когда сама ситуация со мной и Джорджи была такой уникальной?

– Я знаю, – ответила Джордж. Поддерживая меня, она показала, что готова соблюдать правила игры, если я хочу их придерживаться.

Я стряхнул пепел тщательно как никогда.

– А что насчет тебя и Дарена Бойла?

– Меня и Дарена? – Она издала короткий горловой смешок и придала голосу официальность, словно для интервью прессе. – Я и Дарен просто хорошие друзья.

– Нет, правда, это серьезно?

– Да, правда, мы просто друзья. Друзья и конспираторы.

– А это что значит?

– Что мы сознательно позволяем прессе заблуждаться на наш счет. Немного рекламы перед выходом книги, мне это, в общем-то, никак не помешало. Если всего раз произнести вслух роковое слово «феминизм», некоторые СМИ будут автоматически искать признаки того, что ты обозленная на жизнь безрадостная лесбиянка.

– Но все ведь знают, что это не так? – сказал я. Интуитивно удержавшись, чтобы не добавить: «Как мне сообщила Эми, говорят, ты просто трахомонстр».

– То, что люди знают, и то, что им хотелось бы видеть, – две разные вещи, и именно второе волнует их больше всего. Чужие тайны делают их в сотни раз счастливее. Что очень раздражает, когда действительно есть что скрывать, в случае Дарена, например.

– Что же он скрывает?

– О, ну же, Том… Дарен приехал в Америку делать карьеру, возможно даже, чтобы получить роль в каком-нибудь телешоу. Но американские медиа не любят гомосексуалистов и не допускают их на телевидение. Иначе будут восстания в Айове. А если у тебя английский акцент, то они автоматически считают, что ты гей, пока им не докажешь обратное.

– То есть ты, грубо говоря, отправилась туда, чтобы компенсировать произношение Бойла?

– Ну… да… У Дарена есть и другое, чему нужен противовес.

– Так он и вправду гомосексуалист?

– Он не гомосексуалист, строго говоря.

– В каком смысле «строго говоря»?

– Он просто… понимаешь. Он просто проводит опыт с гомосексуальностью.

– Экспериментирует? Зачем? Думает, что гомосексуальность может стать новым источником эволюционного развития?

– Тебя это коробит? – рассмеялась Джорджи, глядя на меня. – У меня ты не проходил под пометкой «гомофоб».

– Ну, обычно я говорю, что это для меня не имеет никакого значения, гомосексуалист кто-то или традиционной ориентации, но в данном случае, должен признаться, я просто счастлив, что он гей.

– Потому что ты думал, что у нас с ним романчик?

– А что, так до сих пор говорят – «романчик»?

– Ты прочитал, что у нас с ним романчик, и заревновал?

– Вот еще не хватало.

– Ха, – она улыбнулась отличительной широкой улыбкой Най. – Ты взревновал, а я и понятия не имела, нравлюсь тебе или нет.

– Да уж, непросто было догадаться. Наверное, ты причисляла меня к тем, кто страдает жуткой перманентной эрекцией, в больничных отделениях полно таких.

– Я очень польщена, конечно, но хочу сказать, что не изучаю постоянно мужские промежности в поисках признаков возбуждения. Я помню, что однажды ты сообщил мне об этом, конечно. Но у мужчин все время возникает эрекция. У них она может возникнуть, если женщина просто наклонится вперед. Невозможно придавать эрекции такое огромное значение, особенно, когда знаешь, что у мужчины может возникнуть половое возбуждение, если он случайно слегка заденет стену. Мне казалось, ты выпалил, что у тебя эрекция, потому что это твоя технология, ноу-хау.

– Спасибо на добром слове.

– Нет-нет, не в том смысле… я думала, что это твоя профессиональная технология.

– Ты думала, что, говоря тебе, что у меня стоит, причем ни с того ни с сего, я преследовал свои профессиональные цели? Я определенно сгораю от нетерпения услышать продолжение.

– Мне это показалось единственным логичным объяснением. Признайся честно: ты ведь пытался разговорить меня для книги… а разве это не типичная тактика: сказать нечто, что ставит тебя самого в неудобное положение, чтобы подтолкнуть человека, у которого ты берешь интервью, чтобы тот открылся?

– Боже, даты права! Оказывается, я просто гений, мать твою.

Джорджи вытянулась под пуховым одеялом и повернулась ко мне лицом. Она произнесла притворно заинтересованным тоном:

– Так и когда вы начали мне симпатизировать, мистер Том Картрайт?

– Не обижайся, но я никогда не был большим фанатом твоего шоу. Что, я надеюсь, только плюс, правильно? Не так уж страшно.

– Да уж, конечно, – надулась Джордж, изображая обиду. – Нет ничего хуже, чем трахаться с кем-то, кто считает, что ты хорошо делаешь свою работу.

– О, не пойми меня превратно. Я вовсе не думал, что ты плохая актриса.

– Вот что, Том, могу посоветовать тебе все-таки остановиться на фразе «у меня эрекция», другой твой подход мне что-то не по душе.

– Хорошо, я начну заново. Сначала, еще до того как мы познакомились, я не мог представить тебя никак иначе, кроме как в виде большой сумы, набитой деньгами.

– О, как приятно, что ты начал еще раз.

– Потом, когда мы встретились первый раз, я был занят исключительно тем, чтобы не упустить сделку. Ну и еще, чтобы не умереть от ужасного физического истощения… Я сам не уверен, когда я… Понимаешь, глупо, что кто-то вроде меня питает надежды на флирт с Джорджиной Най. Я всячески старался не признаться самому себе, что мой интерес к тебе вышел за пределы естественного желания трахнуть определенное количество актрис, певичек и девушек, ведущих прогноз погоды. До сегодняшнего момента в такси я старался думать иначе, не желая принять, что я… Но теперь, наверное, я могу быть объективен, началось это при нашей второй встрече. Когда мы были на «Карлтон Хил» и ты сняла шляпу, превратившись в Джорджину Най прямо у меня на глазах.

Джорджи молчала несколько секунд.

– Для тебя было важно, что я Джорджина Най? – Она не смотрела на меня, когда произносила эти слова, взамен просто потянулась к столу за сигаретой.

– Нет, конечно, – рассмеялся я.

– Но ты уже дважды упомянул это.

Я улыбнулся и подался вперед, проведя рукой по ее щеке и отодвигая волосы от лица.

– Але? – сказал я. – Ты забыла, с кем разговариваешь? В целом англоговорящем мире нет ни единого человека, кто ценил бы знаменитостей меньше меня! Я просто имею в виду, что из крохотной подвижной девушки, скрывающейся под шляпой и темными очками, ты превратилась… в себя. Я внезапно ощутил, что ты Джорджина Най. Я увидел, почему ты столь популярна, но именно причинно-следственная связь впечатлила меня, а не сама твоя популярность.

– Это… – Казалось, она не может подобрать нужных слов, поэтому просто подняла мою руку и поцеловала в ладонь. – …Я, наверное, слишком осторожна. Со всеми. Мой психотерапевт говорит, что я должна позволить себе больше отдавать.

Наличие психотерапевта доказывает, что ты чувствительная особа, не правда ли? Натура думающая и глубокая. Самовлюбленные головорезы не посещают психологов, так ведь? Ну… если только в тюрьме.

– А когда я начал тебе нравиться? – Я насмешливо улыбнулся, и Джорджи улыбнулась в ответ. Мне казалось, будто мне снова шестнадцать. Знаете это ощущение – будто тебе шестнадцать лет, и ты сбегаешь с вечеринки с девочкой, и вы сидите в сумерках, куря сигареты и разговаривая о сексе? Вы говорите шепотом и сгораете от возбуждении. Хотя, как известно, мы с Джорджи уже вытерли всю комнату в необузданном животном экстазе, испробовав все непристойные и вульгарные сексуальные позы, которые только возможны, в то время как в шестнадцатилетнем возрасте вы лишь надеетесь, что ваш разговор приведет к легкой сексуальной прелюдии. И все-таки каким-то образом ощущение кокетливой интимности и игры с огнем сохранялось.

– Ну… – Джорджи сделала долгую затяжку и уставилась в потолок, задумавшись над моим вопросом. – Ты заинтриговал меня с первой встречи, но я не считала тебя сексуально привлекательным.

– Спасибо… Я тебя, кстати, тоже.

Джорджи рассмеялась.

– Все началось позже… – сказала она кокетливо и снова взяла мою руку, на этот раз облизывая мой палец, водя губами вниз-вверх.

– Так когда?

– Не помню наверняка. Я просто поняла, что меня тянет к тебе после нашей встречи. Это происходило постепенно. Я знала, что ты мне нравишься, когда попросила тебя прийти на шоу Бенни Баркера, но я не могу вспомнить момент, когда это вдруг случилось.

– А почему ты уверена, что тогда уже это знала?

– Ну, потому что это было очевидно. Не было никакой нужды в том, чтобы ты пришел на съемку. Что бы ты там делал? Суфлировал из-за сцены, если бы мне задавали не те вопросы? И я даже не могла позвонить тебе сама: поэтому я попросила Пола связаться с твоим агентом. Господи, словно я была школьницей и просила свою подружку назначить за меня свидание.

– Ха. А я-то думал, что ты просто сторонишься меня.

– Сторонюсь? Ты так подумал? Мне казалось, что все настолько очевидно и ты думаешь, что я в отчаянии. Мне было даже страшно встретиться с тобой лицом к лицу до передачи. Я пряталась за кулисами и вошла в зеленую гостиную в последнюю минуту, чтобы у меня был повод быстро улизнуть. Я представляла себе, что ты будешь стоять с бокалом вина и хитрой улыбкой… «Привет, Джордж, ты определенно позвала меня сюда, чтобы трахнуться, да ведь?» Я больше нервничала из-за тебя, чем из-за этого телевизионного интервью.

– По тебе не было заметно.

– Я же актриса, дружок.

– И что дальше?

– Что ты имеешь ввиду? А дальше мы приехали сюда и сотворили эти позорные деяния.

– Мы приехали сюда после того, как ты накинулась на меня в такси.

– Спасибо, Том. До чего же ты деликатный. Помогаешь мне сохранять чувство собственного достоинства. Отдельное спасибо.

– А когда я начал тебе нравиться? – Я насмешливо улыбнулся, и Джорджи улыбнулась в ответ. Мне казалось, будто мне снова шестнадцать. Знаете это ощущение – будто тебе шестнадцать лет, и ты сбегаешь с вечеринки с девочкой, и вы сидите в сумерках, куря сигареты и разговаривая о сексе? Вы говорите шепотом и сгораете от возбуждении. Хотя, как известно, мы с Джорджи уже вытерли всю комнату в необузданном животном экстазе, испробовав все непристойные и вульгарные сексуальные позы, которые только возможны, в то время как в шестнадцатилетнем возрасте вы лишь надеетесь, что ваш разговор приведет к легкой сексуальной прелюдии. И все-таки каким-то образом ощущение кокетливой интимности и игры с огнем сохранялось.

– Ну… – Джорджи сделала долгую затяжку и уставилась в потолок, задумавшись над моим вопросом. – Ты заинтриговал меня с первой встречи, но я не считала тебя сексуально привлекательным.

– Спасибо… Я тебя, кстати, тоже.

Джорджи рассмеялась.

– Все началось позже… – сказала она кокетливо и снова взяла мою руку, на этот раз облизывая мой палец, водя губами вниз-вверх.

– Так когда?

– Не помню наверняка. Я просто поняла, что меня тянет к тебе после нашей встречи. Это происходило постепенно. Я знала, что ты мне нравишься, когда попросила тебя прийти на шоу Бенни Баркера, но я не могу вспомнить момент, когда это вдруг случилось.

– А почему ты уверена, что тогда уже это знала?

– Ну, потому что это было очевидно. Не было никакой нужды в том, чтобы ты пришел на съемку. Что бы ты там делал? Суфлировал из-за сцены, если бы мне задавали не те вопросы? И я даже не могла позвонить тебе сама: поэтому я попросила Пола связаться с твоим агентом. Господи, словно я была школьницей и просила свою подружку назначить за меня свидание.

– Ха. А я-то думал, что ты просто сторонишься меня.

– Сторонюсь? Ты так подумал? Мне казалось, что все настолько очевидно и ты думаешь, что я в отчаянии. Мне было даже страшно встретиться с тобой лицом к лицу до передачи. Я пряталась за кулисами и вошла в зеленую гостиную в последнюю минуту, чтобы у меня был повод быстро улизнуть. Я представляла себе, что ты будешь стоять с бокалом вина и хитрой улыбкой… «Привет, Джордж, ты определенно позвала меня сюда, чтобы трахнуться, да ведь?» Я больше нервничала из-за тебя, чем из-за этого телевизионного интервью.

– По тебе не было заметно.

– Я же актриса, дружок.

– И что дальше?

– Что ты имеешь ввиду? А дальше мы приехали сюда и сотворили эти позорные деяния.

– Мы приехали сюда после того, как ты накинулась на меня в такси.

– Спасибо, Том. До чего же ты деликатный. Помогаешь мне сохранять чувство собственного достоинства. Отдельное спасибо.

– A когда я начал тебе нравиться? – Я насмешливо улыбнулся, и Джорджи улыбнулась в ответ. Мне казалось, будто мне снова шестнадцать. Знаете это ощущение – будто тебе шестнадцать лет, и ты сбегаешь с вечеринки с девочкой, и вы сидите в сумерках, куря сигареты и разговаривая о сексе? Вы говорите шепотом и сгораете от возбуждении. Хотя, как известно, мы с Джорджи уже вытерли всю комнату в необузданном животном экстазе, испробовав все непристойные и вульгарные сексуальные позы, которые только возможны, в то время как в шестнадцатилетнем возрасте вы лишь надеетесь, что ваш разговор приведет к легкой сексуальной прелюдии. И все-таки каким-то образом ощущение кокетливой интимности и игры с огнем сохранялось.

– Ну… – Джорджи сделала долгую затяжку и уставилась в потолок, задумавшись над моим вопросом. – Ты заинтриговал меня с первой встречи, но я не считала тебя сексуально привлекательным.

– Спасибо… Я тебя, кстати, тоже.

Джорджи рассмеялась.

– Все началось позже… – сказала она кокетливо и снова взяла мою руку, на этот раз облизывая мой палец, водя губами вниз-вверх.

– Так когда?

– Не помню наверняка. Я просто поняла, что меня тянет к тебе после нашей встречи. Это происходило постепенно. Я знала, что ты мне нравишься, когда попросила тебя прийти на шоу Бенни Баркера, но я не могу вспомнить момент, когда это вдруг случилось.

– А почему ты уверена, что тогда уже это знала?

– Ну, потому что это было очевидно. Не было никакой нужды в том, чтобы ты пришел на съемку. Что бы ты там делал? Суфлировал из-за сцены, если бы мне задавали не те вопросы? И я даже не могла позвонить тебе сама: поэтому я попросила Пола связаться с твоим агентом. Господи, словно я была школьницей и просила свою подружку назначить за меня свидание.

– Ха. А я-то думал, что ты просто сторонишься меня.

– Сторонюсь? Ты так подумал? Мне казалось, что все настолько очевидно и ты думаешь, что я в отчаянии. Мне было даже страшно встретиться с тобой лицом к лицу до передачи. Я пряталась за кулисами и вошла в зеленую гостиную в последнюю минуту, чтобы у меня был повод быстро улизнуть. Я представляла себе, что ты будешь стоять с бокалом вина и хитрой улыбкой… «Привет, Джордж, ты определенно позвала меня сюда, чтобы трахнуться, да ведь?» Я больше нервничала из-за тебя, чем из-за этого телевизионного интервью.

– По тебе не было заметно.

– Я же актриса, дружок.

– И что дальше?

– Что ты имеешь ввиду? А дальше мы приехали сюда и сотворили эти позорные деяния.

– Мы приехали сюда после того, как ты накинулась на меня в такси.

– Спасибо, Том. До чего же ты деликатный. Помогаешь мне сохранять чувство собственного достоинства. Отдельное спасибо.

– Я просто имел в виду: что произошло между шоу и поездкой в такси?

– О, во мне бурлил адреналин после интервью, что немного спасло мои нервы, наверное. А потом в такси я просто посмотрела на тебя и поняла. Я поняла, что ты тоже меня хочешь.

– Как ты это поняла?

– Ну, просто догадалась.

– Да, но почему? Я не помню, чтобы делал или говорил что-то, похожее на сигнал, который был послан мною без моего ведома. Я просто хотел бы знать, что это за сигнал, понимаешь, чтобы я случайно не послал его человеку, который проверяет наш газовый счетчик, или еще кому-нибудь.

– Я просто знала. Я не могу сказать, откуда именно. Может быть, сразу куча маленьких сигналов, или волшебство, или телепатия, или что-то другое… Я просто знала.

Мы разговаривали и разговаривали. Болтали больше времени, чем занимались сексом, и в каком-то смысле это было даже лучше секса.

Господи! О чем это я? Нет, куда уж лучше, секс был просто изумительным, черт возьми. Кажется, я начал нести чушь? Простите, опять во мне проснулся писатель.

Но наши разговоры были прекрасны. Так прекрасны, что я не хотел, чтобы они заканчивались. Но именно разговоры – правда – заставляли меня страдать от громадного чувства вины. Секс – это ведь… секс, правильно? Мощная природная первородная сила. Я не хочу сказать, что не мог не изменять Саре, что это было пне моего контроля, но в данной ситуации так оно и было… Можно ли назвать человека неуклюжим и то, что он поскользнулся и упал, верно? Но нельзя же обвинить его в том, что он упал: это всего лишь несмирное притяжение. Понимаете, что я имею ввиду? Хорошо. Так что секс с Джорджи можно простить, правильно? Но разговор и то, как мне приятно было его нести, – вот настоящее предательство по отношению к Саре. Причем предательство в квадрате, ведь сколько раз она сокрушалась по поводу того, что я ни разу не говорил с нею долго и всерьез. После того как мы обменивались тремя-четырьмя предложениями, содержащими исключительно полезную информацию, она замечала, что я нащупываю глазами пульт от телевизора. Не то чтобы я никогда не разговаривал с Сарой, вы понимаете, и я определенно не хочу сказать, что не получал удовольствия от наших с ней разговоров. Просто, ну… Сара и я были вместе уже столько лет. Мне и не надо было спрашивать, что она думает о том о сем, я знал ответ заранее или мог догадаться. И у меня исчезла потребность постоянно говорить о том, что люблю ее. Мы уже прошли эту стадию, и наши отношения были глубже. Сара могла спать спокойно, в полной уверенности, что я люблю ее. Она знала это наверняка, так что мне не требовалось постоянно, день за днем повторять слова любви. Такова настоящая любовь, на мой взгляд. Сара и я были вместе, душой и телом: если я не нашел времени поговорить с ней сегодня, я мог перенести разговор на завтра, нет никакой срочности, верно? И все-таки невозможно было не думать, как Сара отнеслась бы к нашим с Джорджи разговорам и к моей радости. Мои разговоры с Джорджи были очень плохим поступком, но то, что я считал их столь опьяняющими, являлось прямым доказательством моего неуважения к Саре и выглядело словно пощечина. Просто ужасно.

Джорджи и я болтали до четырех утра.

Хотя, чего уж тут скрывать, все было не так драматично, потому что мы не только разговаривали, но еще и любили друг друга, что отняло какую-то часть времени.

Наконец я сказал:

– Мне пора.

Мы только что докурили последнюю сигарету. Джорджи скомкала пустую пачку и бросила на стол. В этом не было цинизма – якобы я оставался до последнего, чтобы выкурить все ее сигареты. Просто выкуривание последней сигареты – всегда переломный момент, знак того, что вечер окончен. Джорджи отправилась накинуть халат, и я оделся (слава богу, ее не было в комнате, и она не видела меня в процессе, я жутко стеснялся). Потом шаг за шагом мы дошли до двери. Обнявшись, словно мечтательные подростки. Я открыл дверь и вышел в коридор.

– Ну… – вымолвил я.

– Ну… – согласилась Джордж.

Я почувствовал, как что-то сдавило мне горло. Не знаю, есть ли слово для подобной эмоции или смеси чувств. Хотя, если бы я был вынужден назвать это ощущение, я бы выбрал слово «испуг».

– Ну… – повторил я. – И что теперь?

– А как ты хочешь, чтобы было теперь?

Я отвел взгляд и посмотрел вдоль коридора. Никуда, просто в пространство.

– Я люблю свою девушку… – начал я. Бывают моменты, когда срочно требуется, чтобы кто-то заехал тебе лопатой по лицу. – Но… мысль о том, что я больше не увижу тебя, просто невыносима.

Джорджи молчала. Я решил, что она оскорблена до глубины души и у нее просто нет слов после моего банального заявления.

– Я… – я начал еще раз, совершенно не представляя, как мне продолжить свою мысль, и я – это не шутка – просто повесил голову.

Я почувствовал, как рука Джорджи коснулась моего подбородка. Она подняла мое лицо, я поднял глаза и обнаружил ее губы в ожидании моих. Она целовала меня так безупречно, что, когда закончила, меня уже не было. Я растворился, от меня осталась лишь оболочка.

– У меня завтра автограф-сессия, – сказала она. – В два часа дня. Я буду в магазине «Уотерстоун» на Принц-стрит.

– Хорошо.

V

Ну что же. Буду с вами откровенен… Я чувствую, что погорячился. Словно вы пошутили над кем-то, ожидая, как всем будет смешно, но все пошло наперекосяк, и окружающие расстроились. Конечно, я должен за них отвечать, я ведь Бог, верно? Так что ответственность неизбежна. Но смею заверить, что намерения мои исключительно благородны. Вы должны поверить мне на слово, и я спешу вам сказать, что и в малой доле не желал, чтобы история так далеко зашла.

Впрочем, я не имею в виду Тома, Сару или Джордж, я знал, что с ними так будет, именно поэтому я и показываю вам примерную ситуацию, чтобы вы могли увидеть, ради чего я бью себя кулаками в грудь. И я не имею в виду кого угодно. Потому что, как я уже говорил, Том, Сара и Джордж: и есть «кто угодно». Мне важно удостовериться, что вы понимаете меня. Например, то, что Джорджи известная актриса, не так уж важно, да? Я знаю, что вы, люди, так странно устроены, что вам по силам оценить сложные вещи и увидеть значимые детали, но мне вовсе не хочется думать, что вы недостаточно сложны. Если бы та кошмарная девка Фиона этого захотела, Том мог быоказаться в гостинице с ней. И потом бы он думал, что между ними есть некая особая связь, что оба они англичане и живут в Шотландии, или что оба работают в издательском бизнесе, или еще что-нибудь. Но это не так. Помните: нужно менять декорации. Помните, кто бы то ни был: Сара, или Джорджи, или Том, или кто угодно, или вы сами, – все одно и то же, понимаете?!

Видите ли, когда я творил вселенную, я находился в процессе работы и делал шаг за шагом. У меня не было никакого плана вроде «Вселенная № 101», по которому я все лепил, понимаете, о чем я? Ясное дело, я мог бы поаккуратнее обойтись кое с чем, и я первым готов это признать. Не считайте, что я не готов первым поднять руку и сказать «теа culpa»,

[3]

если что-то сделал не так. И я, по крайней мере, стараюсь отрегулировать все, что вышло боком, понимаете, именно поэтому я сейчас тут, да ведь? Нужно разобраться с ситуацией, в которую мы попали: мы не можем вернуться и переписать книгу, но я, по меньшей мере, могу зачитать вам ряд правил, чтобы вы понимали, в чем дело. Я признаю, что должен был сделать это намного раньше, один ноль в вашу пользу, но вы же знаете, как иногда откладываешь работу.

Ладно, довольно самокритики, давайте вернемся к делу.

Помните, что я говорил вам о китах? Как я просто выдумал их и решил создать? Иногда меня слегка заносит в сторону, я вхожу в роль и продолжаю, мечтая, выдавать идеи. Типа: «Да-да, это круто! Красота – и вот еще было бы неплохо…» и просто не могу остановиться. Можно сказать, что я просто полон идей, но предпочитаю думать, что «попал в точку». Я не хочу, чтобы вы подумали, что я выкинул вас в мир всех скопом. Я и впрямь продумывал это дело, все перспективы и все, так сказать, возможности. Как я уже объяснял в случае с китами, я не знаю, как я творю все это, я просто, понимаете, хочу, чтобы были барсуки, и вот они тут как тут – эти барсуки. Что меня вполне устраивает, кстати. Если я задумал создать растение, я не хочу сначала размышлять про деление клеток или изобретать биологическую систему давления, у кого есть на это время, верно? Но, как я уже говорил, меня очень интересуют все эти ваши ученые, которые возятся с микроскопами и всякими прибамбасами и изучают, как я все это сделал. Мне это жутко нравится. Могу предположить, и мне кажется, что я прав, их поиски помогают вам понять, что вообще происходит, если вы взглянете на все с их точки зрения. Так что именно таким образом я вам все и объясню, договорились? Чтобы вы услышали мои слова на понятном вам языке, если вы понимаете, что я имею в виду. И еще чтобы вы могли все это проверить и убедиться, что я говорю правду. Видите, какой я добросовестный?

Начнем с начала. Я думал, что большинство из вас едва ли доживут до сорока лет. Примем это как факт. На большее я и не рассчитывал, и я думаю, что сделал максимум для того, чтобы это было именно так, а не иначе. Катастрофы, эпидемии, дикие звери, холод и голод, много всяких страстей, мешающих выжить. Так что не думаю, что ваши обвинения в невнимательности будут иметь основания, правильно? И все это давало свой результат: откуда я мог знать, что вы начнете придумывать всякие препараты, удлиняющие жизнь? Предупреждения о наводнениях, антибиотики и механизация труда. Вы думаете, разумно обвинять меня в том, что я не предусмотрел, что какой-то проклятый мудрец изобретет аппарат для производства искусственных волокон, а? Так что начнем с того, что любые проблемы в вашей жизни после сорока – не моя робота, ясно? Срок годности истек. Все, что вы делаете со своей жизнью после тридцати девяти, – вы делаете на свой страх и риск, это понятно?

И вот я добрался до этих делишек с сексом, это было приятно решать, и я думаю, тут вы со мной согласитесь. Но тогда я еще не знал, как внедрить ее в реальность. До четырнадцати лет вы заняты тем, что стараетесь поумнеть (ладно, еще одна ошибка, проехали, движемся далее все равно), потом у вас есть немного времени, чтобы опериться, и потом в вашу жизнь приходит секс, пока вы сражаетесь еще лет этак десять. Я посчитал необходимым, чтобы вы занимались сексом. Я волновался, что вы можете погубить потомство, если не будете достаточно уделять ему времени, так что я многое вложил в то, чтобы вы его полюбили. Ну да, я определенно перестарался. Каждый может умничать, анализируя прошлое, верно? Сначала я сделал так, чтобы вы хотели этого, причем сильно. Как? С помощью гонадальных стероидов, как выяснилось. Как я уже говорил, я просто разговариваю с вами на вашем языке, если бы мне пришло в голову давать названия всем этим штуковинам, я бы никогда не придумал нечто вроде «гонадальных стероидов», вот так ужас, верно? В общем, у вас есть эти гонадальные стероиды: эстроген и тестостерон, они разжигают вас, и вы жаждете секса. И вы его находите.

Теперь мне нужно слегка облагородить процесс… или лучше показать вам, что может произойти, если я этого не сделаю: очереди на почте двигались бы еще медленнее, если вы понимаете, о чем я. Что же я делаю, чтобы вас привлекал некто определенный, нежели все подряд (я еще вернусь к этому, так что не забудьте, ладно?). Тут я включил мозги, разрешите похвастаться. Я втянул в дело немного мозговой химии, то, что вы называете психологией, ну самые основы, но сделал это очень гладко, чтобы и комар носа не подточил. Например, я сделал так, что вас привлекают лица, похожие на ваше собственное. Например, если вы мужчина, вам нравится собственная рожа, только в более мягком варианте, то же самое касается и женщин: вас привлекают мужские черты лица, похожие на те, что вы видите в зеркало. (А вы этого даже не знали, да ведь? Вы думаете, что я все это выдумываю на ходу. Но это не так, спросите людей из университета Святого Эндрю в Шотландии, если вы подозреваете, что я все это выдумываю: они вам за это морду разукрасят.) «Будет лучше, – подумал я, – если вам будут нравиться лица, походящие на ваше собственное лицо, нежели на мордочку вашей собаки». И попробуйте мне сказать, что и тут я не прав. По большей части введенные мною правила очень просты. Вы с ними незнакомы, но они по шаблону. Симметрия: вы предпочитаете физически соразмерных людей. Запах: женщины предпочитают запах мужчин, чья иммунная система отличается от их собственной. Да, и еще они определенно реагируют на мужские феромоны. Я немного увлекся женскими реакциями на запах, скажем прямо. И все закончилось тем, что женщины оказались в тысячи раз чувствительнее ко многим запахам. В этом не было необходимости, это точно. Просто снова попал в точку. И теперь каждый раз наблюдаю, как вы сходите с ума по запахам, выстреливая моноаминами.

Помните о моноаминах, да? Помните, я упоминал их тогда, чтобы вы не искали особый подтекст, задумываясь, почему у Тома встал член во время интервью с Джордж. Без сомнений, вы уже начали продвигаться в этом направлении. Так давайте я вам кое-что дополнительно поясню.

Моноамины – группа химических веществ – нейротрансмиттеров, которые… ну, в общем, они и есть сексуальное влечение, грубо говоря. Что происходит, когда вы чувствуете физическое притяжения? Нет уж, избавьте меня от ваших фантазий типа «я словно ощущаю покалывание» или «такое чувство, словно крохотные зайчики порхают у меня в животе, и мой разум замирает». Сравнения тут ни к чему. Они только создают сложности, к тому же я спрашиваю, что происходит, а не то, как вы это растолковываете. Влечение неподвластно, ему нет никакого дела до ваших моральных установок или жизненных принципов, и оно уж точно не дело рук купидона, проказы крохотных розовых амурчиков или волшебство. Все дело в моноаминах. Вашей головой управляют серотонин, артеренол (я и вы называем его адреналином) и допамин. Ваш мозг группируется на средней островковой доле большого мозга, передней коре головного мозга, ядре центральной нервной системы и скорлупе мозга, в этот момент отключаются постцентральная извилина, мозжечковаяминдалина и – по бокам – височные отделы коры головного мозга. Что значит вся эта заумь? Значит, что вы по уши вляпались, в общем-то. Я тут не шутки шучу, вы превращаетесь в животное и по клиническим симптомам практически гавкаете, в таком состоянии вам уж точно нельзя садиться за руль. Моноамины – беспощадные, аморальные штурмовики на службе у физического влечения. Эти парни точно уж раненых не берут: один допамин готов обменять все ваше сознание на нежную улыбку, и вместе они составляют атомный коктейль, он-то и приводит к тому, что вы скачете в гостиничном номере верхом на звезде из мыльной оперы.

Но, и эта мысль недалека от истины, все это коту под хвост, если, когда вы наконец-то добиваетесь секса, он оказывается столь же приятным занятием, сколь и пожевывание носка тракториста. Итак, стадия номер три: нейропептиды. Речь идет об окситоцине и адиуретине, скажем так. Во время секса окситоцин поступает в центры удовольствия вашего мозга, и вы думаете: «Ничего себе! Надо это дело как-нибудь повторить». Но, и тут я поступил очень мудро, окситоцин также подталкивает вас хранить верность. Я долго трудился над этим апектом. Было неясно, верен ли мой расчет. Сначала я проверил идею верности на мышах-полевках, чтобы узнать, возможно ли это в принципе. Я, конечно, не знал, что использую окситоцин, но это был именно он, я испытал на верность мышей-полевок Среднего Запада и решил не впутывать северозападных полевок. Должен вам сказать, что с мышами-полевками все сработало прекрасно, и с теми, и с другими. Но с вами, как выяснилось, дело обстоит чуть иначе, вам нравится страдание. Так что я сделал так, чтобы окситоцин преследовал вас, когда вы занимались сексом, а также превратил его выделение в «классический условный рефлекс», как говорят люди в белых халатах. Это значит, что окситоцин выделяется во время секса, и если вы долго занимаетесь сексом с одним партнером, то чуть-чуть гормона выделяется, когда вы просто видите партнера. Том думает, что чувствует себя виноватым перед Сарой, но вы увидите, что будет, когда он снова увидит ее и получит свою порцию окситоцина, его как молотком ударит.

Так что, и это очевидно, вполне подходящий план, думаю, вы согласитесь. Вам не нужно беспокоиться О продолжении рода, потому что я за вас уже все сделал, и вам вообще не надо думать об этом.

Но потом ситуация деформировалась.

Кто же знал, что вы собираетесь жить не в хижинах, а перемещаться в города по восемь миллионов жителей, верно? Я думал, вы будете вполне счастливы, если дотянете до четвертого десятка, а потом скончаетесь от гриппа или будете съедены волком, так что зачем мне было беспокоиться о том, чтобы верность жила долго? Действие моноаминов держится – в лучшем случае – тридцать месяцев. После этого ваше тело становится терпимым к нейротрансмиттерам и, увы, страсть проходит. Это конец беготни по паркам в грозу и безудержного смеха, вместе вы исключительно из-за постоянного действия окситоцина. И как долго это продержится, по-вашему, когда вы столкнетесь с новыми дозами допамина и серотонина? И я даже не думал, что важно исправить такую проблемку, что женщины – неважно, из какой они страны или к какой культуре принадлежат, – проходят примерно четырехгодичный цикл, который начинается с совместной жизни с мужчиной и заканчивается мыслями о том, что стоит найти кого-нибудь еще. Периодическая моногамия казалась мне вполне подходящей: ведь всегда был шанс того, что за эти четыре-пять лет она или ее партнер может стать жертвой аппендицита или кого-то из них унесет снежная лавина… ну а если этого даже и не произойдет, я не рассчитывал, что в пределах часа езды будут толочься еще четыре миллиона самцов, готовых составить ей компанию, верно? И почему бы не дать мужчинам лишнюю порцию тестостерона и не посмотреть правде в глаза? Ведь лучше любить и терять, правильно?

И вот тут начинается самое позорное для меня. Потому что я не думал, что неверность станет такой большой проблемой. Мне и в голову не приходило, что большинство людей будут изменять или даже иметь возможность изменять: вы просто заставляете меня сгорать от стыда, понимаете? Я не принял этого во внимание, и все вышло очень-очень плохо. Я никогда не думал о таком коловороте… Я даже не вложил в измену мысль, как вложил ее в снежные хлопья, вот что я хочу сказать. Все функционирует на базовом уровне и зависит от грубой химии и психологии (а психология, конечно же, не что иное, как химия в действии). Поэтому все интрижки похожи друг на друга. Совершают ли акт измены два человека, что закручивают гайки на заводе, или живущий в Эдинбурге английский писатель, столкнувшийся с актрисой из лучшей мыльной оперы с самыми высокими рейтингами по всей Великобритании… все всегда одинаково. Меняются тривиальные детали и декорации, но каждый раз людииспытывают одно и то же. Я знаю, что вы это, наверное, тоже уже заметили, и именно поэтому отчасти и решил, что должен с вами поделиться. Пришить, что это так и есть, хотя вы и так это знаете, просто, чтобы вам было легче дышать.

Я сделал гадость. Но многие другие вещи я все-таки сотворил верно, например бананы. Со сладкими плодами явыпутался. Так, чувствую вашу враждебность, хорошо, все в порядке: я же признал свою вину. И если мы все не сойдемся на этом, мы не сможем двинуться дальше.

Понимаете, думаю, мы вполне бы могли чуть продвинуться. Правда, я не собираюсь поднимать этот вопрос сейчас. Сейчас мне кажется, вам требуется обдумать вышесказанное наедине с самими собою, и что бы никто не мешал.

Поговорим позже, ладно?

Глава 9

Я спал на диване.

Представим, что это искупление грехов: я наказывал себя так, как меня бы наказала Сара. Я всеми силами пробовал внушить себе эту мысль, предпринял попытку найти для себя прощение в самоистязании, но мне было не избавится от того, что я видел себя насквозь. Мое поведение было всего лишь поводом к расплате и наказанию, дело было в трусости. Я не мог представить себе, что Сара проснется, когда я, задержав дыхание, нырну в кровать. Она перевернется, посмотрит на меня и сонно спросит: «Где ты был?» От такого видения у меня внутри все переворачивалось. Так что я улегся на диване в трусах, накрывшись пальто.

Я плохо спал. Поверить в то, что я весь извертелся лишь потому, что не мог найти удобного положения, было невозможно, я весь извелся от ужаса содеянного мною. Мое предположение, и от этого было некуда деться, заключалось в том, что я не мог никак успокоиться, потому что я лежал на диване, на котором не было тесно, и к тому же у меня снова возникла эрекция. Я лежал в темноте, проигрывая в уме произошедшие только что события. Не успел начать, как тут же явился эрегированный член, чтобы повспоминать вместе со мной.

Той ночью у нас был долгий секс с Джорджи, и у меня все равно с полпинка возникла эрекция, которая продержалась до рассвета. Ясное дело, гордиться нечем. Это неинтеллигентно, верно ведь? Делать какие-то идиотские выводы о моей сексуальной энергии в такой ситуации… Тем не менее эрекция была на месте. И не исчезала до самого рассвета. Я всего лишь сообщаю вам факты, вот и все.

В общем, не говоря об эрекциях и тому подобном, я не только плохо и мало спал, но и вскочил на ноги и 6.30. Уставшим я себя не чувствовал. На самом деле я был перевозбужден и находился почти в отлетном состоянии, на пике ощущений, как бывает, когда сутками не спишь. Я думал, как бы не встречаться с Сарой. Оставить на столе записку, что вышел по делам. Но где с пользой для дела можно оказаться в семь утра в субботнее утро, особенно после того, как меня почти целую ночь не было дома? Вы уже наверняка поняли, что план оказался с червоточинкой. Так что я съел миску пшеничных хлопьев с корицей, которые я просто не выношу, как на вкус (я ненавижу корицу), так и в более широком социолингвистическом смысле: ведь хлопья – явное проявление тупого порочного американского насилия корпоративной культуры, но я не мог заставить себя приготовить тост. Еще я выпил несколько чашек кофе. Крадучись пройдя в гостиную, я включил телевизор. Было субботнее утро, и показывали детские передачи. Я уселся напротив телевизора, сжимая чашку трясущимися руками, а взвинченные ведущие орали на меня сорок пять минут кряду: возможно, это я и заслужил.

Когда я услышал, что Сара копошится наверху, то испытал шок, словно меня током ударило.

Я поднажал на уши, заставляя их прислушаться и распознать звуки. Меня колотило. Не физически, но внутри. Медленные мягкие шаги Сары, спускающейся по лестнице, казались мне не шажками только что проснувшейся маленькой шотландской женщины, но неотвратимой поступью потустороннего чудовища из фильма ужасов. Ничего не видя, я уставился в экран телевизора, в этот момент дверь гостиной открылась, и она вошла в комнату.

– А-у-у-у… когда ты вернулся вчера ночью? – спросила она, переходя от зевоты к связной речи.

– Х-м-м-м… – пожал я плечами, – не уверен… Думаю, довольно поздно.

– А когда примерно?

– Не знаю, как я уже сказал, я не смотрел на часы.

Я говорил, не глядя на нее. Я упорно смотрел в экран телевизора и разговаривал рассеянно, голосом человека, вселенски заинтересованного происходящим на экране. Но если бы мне предложили миллион фунтов, я бы все равно не смог ответить, что же там показывали.

– Ну да, но хотя бы примерно?

Ее голос не был злым или ворчливым, просто сонно-любопытствующим. Саре было просто интересно. Лучше всего было бы ответить: «Ну, после четырех, я знаю, что было уже четыре» или что-нибудь в этом роде, дипломатично уклонившись от точного ответа на вполне нормальный вопрос. Так и нужно было сделать.

Я сказал:

– Господи, я не заметил, понятно? В чем дело? У нас что, есть отбой? Какая вообще разница, сколько было времени? Было поздно, ясно?

Я вылил это великолепие на телевизор. Сара стояла близко, но молчала. Не ответила она и минуту спустя. Ее молчание заставило меня повернуться к ней лицом. Я был в ужасе, предвкушая ожидающую меня картину, но обстоятельства вынуждали меня так поступить.

Я не знаю, чего я больше всего ожидал и боялся увидеть: выражение лица, по которому станет ясно, что Сара обо всем догадывается, или ее обиженный взгляд. Она просто поразила меня тем, что никаких следов ни того, ни другого на ее лице не было. Девушка смотрела на меня с улыбкой. Даже с усмешкой.

– Но ты устал, да, любимый? – сказала она. – Поздно вернулся, и теперь ничего не хочется делать?

Как вы можете себя представить, я ухватился за эту возможность обеими руками и с благодарностью прижал ее к груди.

– Да… прости. – Я растер руками лицо, словно стараясь смыть наваждение. – Я определенно стал слабаком.

Сара улыбнулась. Она стояла у двери и улыбалась. Ее волосы были всклокочены после сна, на щеке остались следы от подушки, большая мешковатая футболка с почти стершимся рисунком и дырявыми подмышками отважно висела на ней, словно потрясающее вечернее платье. Она была красива. Красива и блаженна: Мадонна, Офелия, Сибилла Вейн и Эдисон Хэнниган, все в одном лице. И я разлагался изнутри, просто глядя на нее. Как я мог предать этого ангела? Знаете, не думаю, что когда-либо любил ее больше, чем в тот момент. Я провел прекрасную ночь, трахая прекрасную женщину на всех твердых поверхностях ее гостиничного номера, но именно это и заставляет ценить своего постоянного партнера. Я улыбнулся Саре. Знаете, такой «измученной улыбкой»? Как пишут в книгах? Вот именно такой.

– Ох… дай мне свою чашку, мой честный труженик, я заварю тебе свежий кофе.

Она ушла на кухню, а я остался сидеть в одиночестве и смертной таски. Я думал о том, какой я чувствительный. О том, что некоторые мужчины могут изменять и даже не думать об этом дольше пяти минут. Но я не такой. Чувство вины пилило ножом, когтями рвало сердце, его клейкая тяжесть наваливалась на веки и клонила мою голову вниз. Господи, и почему я такой глубокий?

Я умудрился спрятать внутри себя Тома, проходящего сквозь персональный ад и пытки, конечно, на благо Сары, и заставил себя надеть безмятежную маску, когда она вернулась с двумя чашками кофе для нас обоих. Она уселась на диван рядом со мной, подвернула ноги под ночную рубашку и подула на чашку.

– Ну, рассказывай, как все произошло?

– Произошло?

– На шоу. Я смотрела его по телевизору, конечно, но что происходило за кулисами? Слухи подтвердились? Действительно ли Бенни Баркер был болен? А мальчики из той группы тоже были за сценой со своими друзьями?

– О… там… да ничего особенного там не происходило. А если и происходило, то я не видел. Я просто смотрел запись из маленькой неприглядной комнатки и жевал орешки.

– А потом пошел на вечеринку.

– Вечеринку? Интересно, как ты догадалась?

– Ну, дай мне подумать… Книга Джорджины Най выходит завтра, шоу Бенни Баркера было накануне, ты не являешься домой всю ночь, а когда являешься, то насквозь прокурен.

– Ну да, была вечеринка. Ужасная, кстати. Правда… ну, для начала там было жутко накурено. Но я чувствовал, что должен остаться.

– А где она была?

– Кто?

– Вечеринка, ясное дело.

– А, вечеринка. Она была в театре, все остались там после шоу.

– И много там присутствовало знаменитостей?

– Нет, не особенно.

– Не особенно?

– Ну… честно говоря… их там совсем не было.

– А что за тип Пэдди? Который был вместо Бенни Баркера. Мне он показался довольно забавным. Он такой же смешной и в жизни?

– Нет.

Сара сделала глоток кофе.

– Ты мог бы позвонить, знаешь. Я немного беспокоилась.

– Да, прости. Я просто потерял счет времени, потому что мне было так… скучно. – Господи, придумай же что-нибудь, Том, быстрее. – Но я специально оставил включенным телефон, ты могла мне сама позвонить. Почему ты не позвонила, если волновалась? Я специально оставил включенным телефон, чтобы ты могла мне позвонить.

– Ну да… чтобы это выглядело так, словно назойливая девушка трезвонит, чтобы проверить, что ты там вытворяешь? Женщина, которой только что исполнилось двадцать девять, сидит дома и высиживает яйца, засекая по своим биологическим часам, когда ты вернешься домой.

– Я бы вовсе так не подумал.

– Нет, но люди, что были с тобой, могли бы.

– Вряд ли. А даже если бы они так и подумали, никто из них тебя не знает, так что какая разница? Хрен с ними.

– Ну да, ну я немного утрирую. Просто я лежала одна в нашей кровати, мне двадцать девять, мой молодой человек где-то на гламурной вечеринке с людьми из шоу-бизнеса, и я вся на нервах.

– Ты скучала по мне?

– Лучше сказать, я думала: «Не буду звонить этому уроду. Он и так не хочет, чтобы я это делала». Вот такое было настроение, понимаешь?

– А.

Сара приподняла беспорядочно лежащие волосы и сделала еще один глоток кофе.

– А кстати, почему ты спал на диване?

– Ну, было поздно. Я не хотел тебя будить.

– Я бы не возражала.

– И знаешь – фу, я воняю сигаретным дымом. – Я встряхнул рубаху, словно проветривая ее.

– О… – Она подалась вперед и поцеловала меня в щеку. – Но в следующий раз… позвони, ты, английская тварюжка.

– В следующий раз? Какой следующий раз?

– Ну, неважно… Но ты все равно английская тварюжка, да?

– Да.

Я поцеловал ее в нос.

– Ты любишь меня больше, чем луна любит море?

– В два раза больше.

Она придвинулась и облокотилась на меня, а я зарылся носом в ее волосы.

Внутри, конечно, я жгуче ненавидел себя. Думаю, мне даже не нужно говорить об этом, да?

*

– Куда ты собрался?

– А… всего лишь в город. – Отвечая, я натягивал куртку.

– Зачем?

– Ну, кое за чем.

Конечно, я имел полное право увидеться с Джорджи на ее автограф-сессии. Посмотреть, как идут дела, и поздороваться, не давая покупателям знать, кто я, конечно же. Я знаю, что Саре это ни в коем случае не показалось бы странным или подозрительным. Но я знал, что она захочет пойти со мной, потому что ей так хочется познакомиться с Джорджи. А мне, наоборот, очень не хотелось, чтобы мы пошли вдвоем. И причиной тому были два уровня гнусности. Позвольте с вами поделиться.

Во-первых, меня совсем не радовала перспектива знакомства Сары и Джорджи. Джорджи знает, что она мне нравится, вдруг Сара это тоже заметит. А даже если нет, все равно для меня и Джорджи дурацкая ситуация: играя в невинность, я бы ощущал себя еще более виноватым. Вторая причина была еще более неприятной. Очень просто: если там будет Сара, и думать не стоит, что за подписанием книг произойдет нечто между мной и Джордж. Если бы я был один, то, возможно, я и Джорджи могли бы отправиться в ее гостиничный номер. Ну, знаете, если бы нам показалось это уместным, не то чтобы я на что-то рассчитывал. Но если бы Сара пошла со мной, это было бы явно маловероятно: «Ладно, Сара, можешь идти домой, я останусь тут ненадолго, чтобы Джорджи могла оседлать меня». Думать об этом было просто отвратительно. Было бы лучше, если бы все мои размышления проходили на подсознательном уровне и я бы не мог столь точно формулировать собственную мотивацию, но я был лишен даже такой психологической защиты, для меня все было ясно. Я подумал, как же я ничтожен.

Я еще раз представил седлающую меня Джорджи и с энтузиазмом направился к дверям, прощаясь с Сарой.

Я впервые был на автограф-сессии. Большинство авторов, которыми я восхищался, никогда не проводили автограф-сессии, потому что были мертвы уже, по меньшей мере, лет сто. Но мне хочется думать, что писатели, которые мне нравятся, все равно бы в них не участвовали. Что более всего напоминает о степени известности, как не автограф? Нет, все мои любимые авторы спасались бы бегством от одной идеи автограф-сессии. Ну… кроме Диккенса: Диккенс бы точно подписывал книги в магазинах, устраивал бы чтения и позировал бы для журнала «Hello!», но уверен, только для того, чтобы люди узнали о какой-нибудь социальной проблеме. В любом случае, никто из отдела паблисити никогда не приглашал меня на автограф-сессии в сетевом магазине «Блэкуэлл», потому что никто из читателей написанных мною книг не хотел видеть мой автограф на внутренней стороне обложки. Что устраивало обе стороны, скажем прямо.

Хотя я никогда не был на подобных мероприятиях, у меня было представление о том, как они проходят. Автор сидит за столиком, где сбоку покоится аккуратная стопка книг. Вот и все. И на расстоянии десяти тысяч миль ни одного потенциального покупателя. Даже больше, чем просто нехватка людей, интересующихся его книгами, не говоря уже о подписанных им книгах, нет, мне казалось, что вокруг автора образовывалась некая исключительная зона позора. Сотрудники магазина с опущенными головами все время должны быть чем-то заняты, чтобы случайно не поймать его взгляд и не стать его сообщником, пока тот цокает зубами и, улыбаясь, закатывает глаза, словно говоря: «Да уж, весело придумали». Посетители собираются в кучки, причем на максимально дальней дистанции от того сидящего автора, им страшно даже проходить мимо к нужному отделу, потому что в воздухе витает явное ощущение того, что никто не покупает его книги и никто не хочет, чтобы на его книгах ставили автограф.

Неудивительно, что автограф-сессия Джорджи проходила совершенно иначе. Магазин просто захлебывался людьми. Народу было намного больше, чем в него вмещалось. Тротуар у входа был запружен ждущими своей очереди и желающими попасть внутрь. Они вытягивали шеи и вставали на цыпочки, чтобы поверх голов разглядеть, что происходит в магазине, силясь в нетерпении все рассмотреть, до того как наступит их звездный час. Была и пара полицейских. Один что-то вещал в рацию, и я подумал, что могут возникнуть проблемы с движением транспорта. Отдел паблисити «Макаллистер amp; Кэмпбел» был бы более чем счастлив, если бы полиция официально вмешалась из-за такой проблемы.

Ситуация была совершенно непереносимой: все эти люди объявились, чтобы увидеть Джордж. Но меня больше всего раздражало то, что они мешали мне ее увидеть. Я попробовал сказать стоящим у дверей: «Пропустите меня, я представитель издательства», но это прозвучало недостаточно убедительно, и меня не пропустили. Хотя, должен признаться, когда меня спросили: «А зачем вы тут?», стоило придумать нечто более вразумительное, нежели: «Это секрет», ß итоге мне не пришло в голову ничего лучшего, чем позвонить Джорджи на мобильный. К счастью, он был включен, и она послала кого-то меня встречать.

Актриса сидела за столиком, стопка книг на краю, но все остальное явно не соответствовало моему представлению, и я знал, что так и должно быть в ее случае: она же не автор, а знаменитость. Вместо того чтобы держаться поодаль, посетители так и льнули к ней. Не затем, чтобы им скорее подписали книгу, но из желания находиться в физической близости к ней. Хотя все стояли в очереди на своих местах, но увертывались и толкались, чтобы каждую секунду быть как можно ближе к ней. Те, кто наконец-то добрались до начала очереди и стояли рядом, обмениваясь репликами, широко улыбались. Все они – мужчины и женщины, молодые и старые – как только она смотрела лично на них, прямо в глаза, улыбались. И улыбались они не от удовольствия, как мне кажется. Их улыбки были непроизвольными. Думаю, если бы их попросили не улыбаться, глядя на Джорджи, им бы это не удалось. Это было приношением ей, приношением, которое они чувствовали себя обязанными преподнести. В этом было нечто пугающее. Но еще страшнее было то, что рядом с ней стояла… Фиона.

Торговые представители иногда появлялись на автограф-сессиях вместе с авторами, но я не мог представить себе, чтобы главы отдела паблисити часто приходили на них, особенно в субботу. Фиона очевидным образом решила наградить себя этой работой. Я мог представить ее объяснение: «Мы должны показать Джордж, что отдаемся на все сто… так что, на мой взгляд, сопровождать ее должна я». Что означало, что она всего лишь хотела постоять рядом с ней: «Смотрите, Джорджина Най – и я вместе с ней… Должно быть, я тоже ничем не хуже, верно?»

Не желая мешать, я подошел к Фионе и встал у стола. Когда я проходил мимо Джордж, она мгновенно взглянула на меня и улыбнулась. Всего-то долю секунды, но этого было достаточно, чтобы нечто внутри меня запело. Фиона невозмутимо смотрела на меня и, когда я подошел ближе, сказала:

– Привет, Том, что ты тут делаешь? – ее интонация блуждала где-то между подозрением и презрением.

– Я просто подумал… – начал я, но как только я приготовился отвечать, она отошла от меня на несколько шагов. Это несколько поразило меня. Ситуация чем-то напомнила мне сцену из фильмов о мафиози, где кого-то задумали убить: они встречаются, ничего откровенно угрожающего не происходит, но потом тот, кто организовал дельце, отходит назад, потому что знает, что вот-вот появится некто и сровняет с землей его собеседника, из пушки. Неужели Фиона готова меня убить за то, что я самовольно явился на автограф-сессию? Это явно было бы ударной строкой в ее резюме, если бы она искала новую работу в отделе паблисити. Я оглянулся через плечо, быстро проверяя толпу в поисках Джо Пески. Фиона уставилась на меня и молча скрестила руки на груди, встав в позу, выражающую: «Ну, я жду вашего ответа». Наконец стало ясно, что она всего лишь хотела удалиться от Джордж, чтобы покупающая книги публика не расслышала, о чем мы говорим. Что, естественно, подразумевало: «Потому что, Том, на мой взгляд, ты вполне можешь ляпнуть нечто неподходящее». Я вздохнул про себя и прошел к тому месту, где она стояла.

– Просто я подумал… – Если бы у Фионы было хоть какое-то чувство юмора, она бы сделала еще несколько шагов назад, но у нее его не было. – Я подумал зайти и посмотреть, как идут дела.

Фиона кивнула и потом, все еще кивая, спросила:

– Зачем?

– А почему бы и нет?

– Да, почему бы и нет? Ведь тут совсем немного народу. Почему бы кому угодно не зайти и не посмотреть, что тут такое происходит?

– Речь идет не о ком угодно. А обо мне. Мое присутствие ничего не меняет.

– Ффф, – она издала короткий едкий смешок. – То же самое говорят о машинах и озоновом слое.

– Ты ездишь на огромном голубом кабриолете, я приехал на автобусе.

– Господи, я говорю для сравнения. Мне нет никакого дела до озонового слоя, понимаешь? Я просто использовала его в качестве образа.

– А, понимаю, – сказал я спокойно. Ее так легко было накрутить: не могу поверить, что когда-то считал ее неприступно спокойной и надменной. Может быть, она теряла навык или я повзрослел в человеческом смысле. Неважно. В любом случае, мне было скучно с ней спорить. Все, что мне было нужно, – побыть тут, пока Джорджи не закончит дела. Я сменил тему.

– Хорошие отзывы на книгу, – сказал я. – Ты, должно быть, довольна тем, как идут дела.

Я говорил праздничным тоном, надеясь, что она поймет, что я положительно настроен, причем речь шла и о ней лично, я не просто хотел сказать, что я постарался и написал хорошую книгу. К счастью, ей даже в голову не могла прийти мысль, что хорошие рецензии как-то связаны со мной. Моя задача ограничивалась написанием текста, все остальное – ее рук дело.

– Да, – ответила она, заметно расслабившись. – Эту книгу невозможно классифицировать.

Проясню, что последнюю фразу она сказала, озабоченно нахмурив брови. Книга, которую невозможно классифицировать, – самый большой ужас для маркетологов. Основная задача маркетолога состоит в том, чтобы успешно классифицировать книгу одновременно как можно более узко и как можно более широко. Маркетолог должен убедить всех, и продавцов, и покупателей, в том, что эта книга – практически копия той, что была выпущена совсем недавно и была жутко успешна.

Фиона продолжила:

– Но я сделана так, чтобы все обернулось в нашу пользу. У нас получилось две книги, и все притворяются, что покупают одну из них – феминистский трактат, чтобы на самом деле прочесть другую – автобиографию знаменитости из шоу-бизнеса. Мы будем на первом месте несколько недель. Могу поспорить, что придуманную нами модель для автобиографий знаменитостей будут использовать еще лет двести. – Я ожидал, что после последнего предложения последует саркастичная улыбка, но нет… очевидно, она действительно говорила на полном серьезе.

– Отличная работа, – сказал я, думая исключительно о том, когда же Джорджи завершит дела. Она продолжала подписывать книги и обмениваться любезностями с читателями, как мне казалось, уже целую вечность. По плану событие должно было длиться полчаса, чтобы Джорджи сама могла открыто настоять на продолжении, когда объявят, что автограф-сессия закончена. Она так и сделала, но в итоге под завывания покупателей встречу пришлось силой закончить, потому что у Джорджи якобы была еще одна встреча.

Фиона проводила Джорджи в отдельную комнату, и я пошел с ними. Джорджи немного пообщалась с персоналом. Глядя на часы, я пытался вычислить, когда наконец можно покончить с этими вежливыми формальностями и отправить их ко всем чертям, никого при этом не обидев, чтобы я мог оттрахать Джорджи как воющий маньячина-койот.

– Ну, – наконец встряла Фиона, – к сожалению, Джорджи, вам пора, такси уже ждет вас.

– О, хорошо, спасибо, – ответила Джорджи и повернулась ко мне.

– Ну, Том…

Она протянула руку. Я посмотрел на нее, думая, что она, наверное, что-то хочет мне показать… что ее руки устали от подписания книг, или татуировку. Только потом я понял, что она протягивает руку, чтобы я ее пожал.

С таким же успехом Джорджи могла бы дать мне оплеуху.

Неважно, что несколько часов назад мы были в достаточно интимных отношениях, что мне периодически приходилось поднимать голову, чтобы вдохнуть, но даже исключая это обстоятельство, ее жест означал очевидный отказ от какого-либо личного знакомства. Боковым зрением я заметил, как глаза Фионы расширились от удивления, а потом она расплылась в улыбке.

В издательском деле мужчины и женщины целуют друг друга в щеку, потому что мы – люди творческой профессии. Для этого необязательно быть хорошими друзьями: целоваться в щеки что отдавать честь в армии или следовать строго определенным принятым формам обращения в парламентских дебатах. Вот что отличало нас, как профессиональное объединение, от людей, закалывающих свиней или работающих в государственном аппарате. Если вам кто-то не очень симпатичен, можно поцеловать воздух или всего одну щеку или просто уйти. Но пожимать руку просто не принято. Господи! Почему бы ей просто не изобразить отвращение на лице и не ударить меня палкой?

Замерев в молчании, я не просто протянул руку и пожал ее, скорее, я просто наблюдал, как моя рука, в тот момент имеющая ко мне мало отношения, сделала это автоматически.

– Спасибо за всю проделанную тобой работу, – сказала она. – Я очень благодарна тебе за потраченные усилия и время.

Но я не слушал. Сначала я не слушал, потому что был слишком ошеломлен неожиданным оскорблением. Но досада прошла. Я заметил, что Джорджи не просто жмет мне руку. Моя ладонь была вложена в ее, и она аккуратно поглаживала большим пальцем мне запястье. А когда, осознав это, я поднял глаза, то обнаружил, что она решительно смотрит прямо на меня. Для присутствующих людей она старалась держаться со мной очень формально и на расстоянии, но мне она ясно показывала свое отношение. Потрясающее облегчение. И поразительно волнующее – все смотрели на нас, не имея представления о наших чувствах. Просто великолепно.

Правда, не совсем так.

Мне кажется, сотрудники магазина ничего не замечали, но Фиона начала всматриваться в нас, явно испытывая любопытство. Я не знаю, поняла ли она что-то из нашего телесного языка или действительно заметила, как Джорджи умасливает мое запястье, но когда я взглянул на нее, ее прошлое злорадство сменилось настороженностью. Я поспешно убрал руку и сказал: «Ну, не пропадай!» Так можно было бы ответить какой-нибудь живущей за тридевять земель паре, с которой вы познакомились в отпуске.

Фиона шагнула вперед и, положив руку на плечо Джорджи, сказала: «Нам пора, Джорджи», при этом окинув меня пронзительным взглядом. Они заспешили к выходу, но, оказавшись за порогом, где нас никто не мог видеть, Джорджи обернулась и проговорила губами: «Я позвоню». Я улыбнулся, довольный, и поднял руку. В этот момент обернулась Фиона, так что я постарался сделать вид, что машу ей рукой, что было самым неубедительным жестом со времен создания вселенной. Она посмотрела на меня, потом на Джорджи, снова на меня, сузила глаза и отправилась к такси.

Может быть, она что-то и заподозрила, но не могла точно знать, что происходит, тем более что никаких доказательств не было. И к тому же, даже если бы она знала, что бы она сделала по этому поводу?

Я уже отправился домой, но должен был остановиться и снова вернуться в город. К счастью, я вовремя вспомнил сказанное Саре, что мне нужно кое-что купить. Было бы странно возвращаться с пустыми руками. В городе я быстро забежал в два ближайших магазина и второпях купил таблетки от диареи и складной швейцарский нож, и потом вернулся на автобусную остановку, полный энергии оттого, что мне удалось сбежать незамеченным.

Вообще-то еще я купил пачку сигарет и зажигалку. Сильно нервничая, я выкурил полсигареты в ожидании автобуса. Я, как школьник, прятал ее в рукаве пальто между затяжками. Мои глаза бегали: я боялся, что меня заметит кто-то из Сариных знакомых. Курить эту сигарету было неудобно, и я сильно нервничал… но удивительным образом меня это устраивало больше, нежели не курить ее вообще.

Я вернулся домой. Сара услышала, как я открываю переднюю дверь, и позвала с кухни:

– Том? Это ты?

– Да.

Она оставалась вне поля зрения.

– Так, оказывается, ты был вчера не на вечеринке, а с Джорджиной Най в такси, а? – крикнула она. – Трахались словно кролики на заднем сиденье, так что неизвестно, что происходило в ее гостиничном номере?!

Моя реакция на то, что я услышал, была не эмоциональной и даже не психологической в широком смысле слова: она была физической, и давайте не будем вдаваться в подробности.

Я стоял в прихожей, уставившись в дверной проем, ведущий на кухню, и совершенно не двигаясь, за исключением дрожащих колен. Мне казалось, сама кухня говорила со мной, разевая дверью рот. Сара больше не была для меня простой смертной: она трансформировалась в дух мщения, бестелесную силу, которая общалась с миром людей посредством оракула из кухни. Но что-то было не так. Нет, подождите, ситуация была неоднозначной, что-то было неправильно, словно несовместимые элементы соседствовали друг с другом. Не знаю, что заставило Сару высунуть голову и посмотреть на меня, мое молчание или оглушительные хлюпающие удары моего желудка, который скручивало от страха. В общем, неважно, что было причиной, но в дверном проеме появилось ее лицо, и я увидел, что конкретно вызывало ощущение несоответствия. Она улыбалась. Вот почему ее реплики казались столь удивительными, они были сказаны игривым насмешливым тоном. В голове моей блуждала мысль о том, что Сара узнала о моей неверности и посчитала этот факт занятным… но эта мысль так никуда и не привела. Такой ход мыслей был настолько безумным и развратным, что моя нервная система просто отказывалась его принимать. Сара стояла передо мной и ворошила мои волосы, приговаривая:

– Так вы трахались с Джорджиной Най, да? Ах ты, дрянная любовная подстилка, ты не был в кадре очень долго, так что я немного растерялась.

Сара продолжала насмешливо улыбаться, глядя на меня.

Прикладывая немыслимые усилия, я сделал все, чтобы мой голос звучал как можно более нейтрально, посмотрел на нее и сказал:

– Что?

– Изменнице не поздоровится, – рассмеялась Сара. Меня точно втянули в какой-то сюрреальный фантастический сиквел в стиле Дэвида Линча. Что-то, скорее всего моя голова, должно было воспламениться, словно в замедленной съемке, причем прямо сейчас.

Я поспешно продолжил:

– Что?

– Ну представь, если бы твоя девушка была на заднем сиденье машины с каким-то парнем, по-видимому, по дороге в гостиницу. Интересно, что скажет Дарен Бойл, когда узнает об этом? Думаешь, оставит так?

– Понятно, – ответил я. Потом: – Но откуда ты знаешь?

– В газете фотография, – она кивнула на нечто вне поля моего зрения.

Я проскрипел на кухню походкой все еще несмазанного Железного Дровосека. На столе лежала местная газета, и на первой полосе, хоть и не в качестве передовицы (она была посвящена краху экономики), красовался заголовок: «Най в городе!», что, по моему мнению, весьма оскорбительно и профессионально неэтично, даже если бы я был незаинтересованным лицом. Либо водитель автомобиля пришел прямиком в газету, либо история прошлась сначала по его коллегам-автомобилистам, но, очевидно, информация исходила именно от него. Я уверен, что Джорджи уже видела материал до автограф-сессии, неудивительно, что она так стремилась соблюсти формальности. В материале содержалось все, что мы привыкли считать новостями, как бы это ни давило на психику. На первой полосе был лишь заголовок и пара предложений, за которыми следовала фраза: «Продолжение на стр. 7». Там был текст всего лишь из пятидесяти слов, потому что визит Най был, по их словам, как и следовало ожидать, совершенно пошлым событием. Тем не менее даже в таком маленьком текстуальном пространстве газетчики умудрились уместить все существующие образцы журналистской настырности, которые не устаревают исключительно благодаря постоянному их использованию прессой: например, слова «ласкаться» и «кавалер». Кроме того, что меня назвали «кавалером», я также стал жертвой эстетического пассажа, и меня обозвали «загадочным ухажером».

Я прочел текст несколько раз, причем каждый раз ожидая обнаружить какую-нибудь незначительную, но выдававшую меня подробность. Так всегда бывает: ее никто не замечает, пока Пуаро не скажет: «Но, конечно же…» прямо перед закрытием дела.

– Знаешь, кто это был? – спросила Сара.

– Не я, – выпалил я внезапно. Вот придурок-то.

Сара закатилась смехом и взглянула на меня с кухни, где она резала помидоры, виноград и лук и бросала их в миску клубничного йогурта.

– Неужели? Джорджина Най увозит тебя ночью в свой гостиничный номер. Да уж ты можешь только мечтать об этом. – Она забросила пол-ягоды винограда в рот. – Я просто подумала, может, ты видел, с кем она уехала.

– Нет. Я не заметил. Я остался на вечеринке, как ты знаешь, а Джорджи уехала. Я был настолько далеко от нее, когда она уезжала, что я даже не видел, как это произошло, не говоря уже о том, с кем она была. Прошло несколько часов, и кто-то спросил: «А где Джордж?», а кто-то ответил «Она уехала», только тогда я узнал, что ее уже нет на вечеринке… Но думаю, что она уехала с кем-то очень известным.

– Почему?

– Ну… потому что Джорджи известна. Знаменитости всегда занимаются сексом со знаменитостями, разве не так?

– Держу пари, они занимаются сексом особым образом, известным только знаменитостям, – рассмеялась Сара, – таким правильным танцующим сексом без неприличных звуков, который намного лучше, сексуальнее и уж точно намного более фотогеничнее, чем наш секс.

От ее фразы у меня по телу побежали мурашки. «Лучше, чем наш секс». Секс с Джорджи был потрясающим, как взрывы пиротехники, но он был ничем не лучше нашего секса с Сарой. Или был? И вообще это неважно, главное же не секс. Но даже если рассуждать исключительно о сексе, то наш с Сарой секс был прекрасен. Очень милый и приятный. Наверное, это был секс другого рода, но все равно качественный, в этом нет никаких сомнений. Мне было бы очень больно, если бы Сара действительно считала, что наш с нею секс был хуже моего секса с Джордж. Хммм… мне определенно требовалось только одно в данной ситуации – перестать думать.

– Почему бы тебе не выбрать ковер, который ты хочешь купить? – сказал я. – Теперь мы можем себе это позволить.

Сара покачала головой, взглянув на меня.

– Ничего себе – от секса к коврам. Но я могу понять твой ход мыслей, это меня и беспокоит.

– Просто я подумал, что скоро получу деньги за книгу, а ты хотела новый ковер, а я люблю тебя, ну и…

– Нет, нет, я вовсе не осуждаю тебя. Господи, ты можешь выражать свою любовь ко мне в виде ковров в любое удобное для тебя время. – Она потянулась ко мне и быстро поцеловала в губы. – Фу, от тебя пахнет сигаретным дымом!

– Наверное, это куртка. Нужно проветрить ее после вчерашней ночи. От нее жутко воняет. – Я пошевелил ее пальцем и скорчил гримасу.

Господи, мне не помешало бы покурить.

Остаток дня я провел, постоянно проверяя, исправно ли работает мой мобильный. Джорджи сказала, что позвонит, и я был настолько взвинчен в ожидании ее звонка, что можно было подумать: у меня вот-вот начнется менструация. Я не мог сидеть на месте, смотреть телевизор, читать и вообще сосредоточиться на чем-либо. Я уплывал куда-то, не успевала Сара закончить фразу, и все, что происходило в мире, раздражало меня до крайности, потому что никак не было связано со столь желанным звонком Джорджи. Только вчера я опять начал курить, а сейчас мне не помешало бы отправиться в город за риталином. Хотя и это, наверное, слишком оптимистично. Нервное расстройство из-за недостатка внимания и маниакальная навязчивость? Вот симбиоз слабоумий. Да, вот такой я парень, падкий на эксперименты и подлость.

Сара не могла не заметить, что я раздражен и вспыльчив. Я сказал ей, что дело всего лишь в моей жуткой усталости, и постоянно извинялся. Когда мы легли спать, стало ясно, что мне не уснуть, и я решил заняться сексом с Сарой в надежде, что это поможет. Звучит ужасно, да? Хладнокровно трахаться со своей девушкой, чтобы избавиться от физического напряжения из-за мыслей о другой женщине. Ну, все было, конечно, не так мрачно. Я получил удовольствие от секса с Сарой тоже. Хммм… Это звучит еще ужаснее, да ведь? Хорошо, послушайте, я скажу вам кое-что: несмотря на то что я затеял это дело, чтобы уснуть, я получал удовольствие от секса с Сарой и, обманывая ее, старался изо всех сил, чтобы ей было так хорошо, как никогда. Правда. Мне кажется, я был перед Сарой в долгу. У меня был левый секс, поэтому я был перед ней в долгу и должен был сделать все, чтобы ее секс со мной был верхом совершенства. Ни единой мысли о самом себе. Единственная цель – доставить ей удовольствие. Если потребуется, я собирался быть рядом с ней до того, как моя челюсть отвалится. Удовлетворить ее в сексе было моей обязанностью. Наказанием, которое я с радостью исполнял. Ах… самая ужасающая перспектива изо всех возможных.

Наверное, мне стоило сказать, что я хотел помастурбировать, так бы мне удалось сохранить ваше уважение.

Вам стоит помнить о том, что в этой ситуации я выступаю в качестве страдальца. Вряд ли можно сказать, что у меня есть любовница, ведь секс на стороне случился однажды. Это нельзя назвать «любовной связью», верно? Подходящее название – «перепих». Хорошо, признаюсь, у меня не было уверенности, что все закончится на той единой ночи, но пока больше ничего не происходило. Нельзя же впадать в истерику и вешать ярлыки, исходя из того, что может получиться в будущем, правильно? Это несправедливо. Но даже если мы назовем это «любовной связью», исключительно в качестве образа, то и она была не такой, как у других. Для начала, я был просто жертвой обстоятельств, причем неожиданных. Если бы агент Джорджи не решил, что было бы неплохо издать книгу, если бы они обратились к другому издателю и Хью не сделал бы мне предложение, если бы Я опоздал на ту первую встречу (что я почти и сделал) и т. д. и т. п. И нескончаемая цепь обстоятельств и привела к тому, что произошло: неизвестный персонаж из Кента оказался в постели с женщиной из Восточного Айршира, которая при этом была еще известна всей Великобритании. Это не привычная схема, когда женатый мужчина окучивает свою секретаршу. Казалось, сама судьба бросила меня в объятия этой женщины против моей воли, этому было суждено случиться. И я испытывал совсем другие чувства, я ведь не из тех, кто обычно ввязывается в подобные истории. Я жутко страдал. Страдал, в то время как все остальные чувствовали себя превосходно. Джорджи определенно не о чем было волноваться. Она сделала первый шаг, и если я как-то и подвел ее к этому, то уж точно без задней мысли. Я не лгал ни до, ни после совершившегося акта. Она знала, что я с Сарой, я много ей о ней рассказывал, к тому же Джорджи хотела знать обо мне и Саре и наших с ней отношениях. И я не говорил, что собираюсь бросить Сару или что я несчастлив с ней. К тому же ей не нужно было беспокоиться о том, что кто-то узнает, в отличие от меня. Ей нечего терять, ей не надо все время быть начеку и осторожничать. Нет, у Джорджи на руках все козыри. Что касается Сары, то да, я ей изменял. Но она-то об этом не знала. Именно мне приходилось нести бремя жизни, отяжеленной чувством предательства: именно я ощущал себя виноватым. Что бы вы там ни думали, Саре было легче, потому что я прикладывал все усилия к тому, чтобы ей было легче. Так что ответьте мне: кому было хуже всего из нас троих? И все-таки я хранил все в себе, мучаясь с неразберихой внутри, не имея возможности поделиться с кем-либо своей тяжестью. Мои благотворительные движения оставались никем не замеченными. Господи прости, людей причисляли к святым за меньшие муки! Я страдаю втихую, чтобы сохранить счастье других, а вы способны только презирать меня за то, что я делаю все, чтобы моя девушка получила целую волну оргазмов после моей работы языком: вам должно быть чертовски стыдно за себя.

В общем, как я уже говорил, Джорджи не позвонила. Не позвонила она и в воскресенье утром. Воскресный день еле тащился, знаете, как обычно тянутся воскресные дни, но мой телефон молчал. Ну, кроме того, что я несколько раз позвонил сам себе с обычного телефона, чтобы убедиться, что мобильник исправен. Сара случайно сделала мое существование еще более мучительным: она смотрела односерийную версию «Устья» по телевизору. Передо мной мелькала Джордж, но в совершенно другом виде. Я сидел рядом с Сарой на диване, а телевизионный сумбур воскресного дня плавно перетекал в замешательство воскресного вечера. Я был мертв и готов к похоронам. Занудный детектив из сериала, который, как обычно, показывали вечером, экранизируя какую-то книжонку, что-то беззлобно вещал своим подчиненным, как наконец мой мобильный телефон затрещал, требуя внимания. Я схватил его с невероятной скоростью и прижал к уху. Что могло выглядеть подозрительно, сделай так кто-то другой, но Сара, конечно, уже привыкла к тому, что я делаю так всегда.

– Але? Том? – сказала Джорджи. Ее голос звучал так, словно она была обнажена.

– О, привет, – ответил я обычным голосом. Я поднялся и направился к двери. – Как твои дела?

– В порядке, – сказала она. Джорджи тянула время. Я чувствовал, что она не хочет говорить ничего, что прозвучало бы не совсем прилично, до того как я дам ей сигнал, что можно говорить.

– Хорошо.

– А у тебя?

– Ну, знаешь… – теперь я был в коридоре, но все равно осторожничал, – нормально. Просто смотрю телевизор. – Я поднялся по лестнице в туалет. – Какой-то детектив показывают.

– Хорошо, ну если ты смотришь его…

– Нет-нет-нет. Я не смотрю его, – я сел на унитаз. – Просто он идет, – я перешел на шепот. – Я скучал по тебе.

– Правда?

– О да, – я понял, что буду странно выглядеть, если Сара поднимется наверх, – подожди, я сниму штаны.

– Это необязательно, ты скучал по мне, я верю.

– Ха. Да нет, просто я прячусь в туалете и хочу, чтобы все выглядело убедительно. – Я снова уселся на унитаз со спущенными до лодыжек штанами.

– Какая романтическая картина.

– Прости. Ох, черт. – Если кто-нибудь уже знает, как сидеть на унитазе с эрекцией, пусть будет добр и пришлет мне схемку.

– Что такое?

– Ничего. Просто я заметил, что у нас закончился освежитель.

– Ты видел газеты?

– Да. Гады.

– Я испугалась до смерти. Ты представляешь, что со мной может сделать пресса, особенно с выходом книги и этим феминистским уклоном? Они раздуют дело до измены. Не говоря уже о том, что о тебе они тоже не забудут и наверняка порассуждают на тему, сколько из книги действительно написано мной.

– И еще есть Сара.

– Что? О да, верно, ужасно для нас обоих.

– Ну… – Я взял в руки рулон туалетной бумаги. – Ты собираешься сказать, что хочешь все прекратить?

– А ты хочешь?

– А ты?

– Я – как ты.

– Я не сказал, что хочу все прекратить, я просто спросил, хочешь ли ты этого.

– Так, а ты сам чего хочешь?

– Того же, что и ты.

– Ну, – сказала Джорджи, – я не хочу ничего прекращать, но если ты этого хочешь…

– О боже, нет! Я не хочу ничего прекращать.

– Правда?

– Я этого не вынесу. – Я весь взмок. Я не сообщил об этом Джордж. Конечно, это могло быть доказательством, насколько сильные чувства я испытывал, но гордиться собственным потовыделением довольно сложно: пусть лучше она представляет меня просто уютно сидящим на унитазе и вполне сухим. – Я хочу видеть тебя как можно скорее. Даже еще скорее. Я хочу видеть как невозможно скорее. Она хихикнула. Хихикнула. Как можно прислушиваться к голосу разума, если слышите такое?

– Завтра мне нужно ехать в Глазго, – сказала Джордж.

– Я ускользну.

– Нет, я буду связана по рукам и ногам весь день.

– Так даже лучше, – промурлыкал я. Господи прости, я умею мурлыкать, а это-то откуда?

– Нет, не надо… Нет, правда, мне нужно сделать пару дел в студии. Мне дали передышку со съемками, чтобы я могла заниматься продвижением книги, но мне нужно съездить и отснять пару сцен. Потом у меня еще одна автограф-сессия, два радиоинтервью и куча встреч с прессой. У меня не будет и свободной секунды. Но во вторник мы встречаемся все вместе на встрече издателей. Что-то вроде оценки результатов после запуска книги.

– Мне ничего не говорили об этом.

– Твой агент будет там. Пол сказал, что она там будет.

– А, понятно. Тогда они, наверное, подумали, что мне нечего там делать.

– Но если бы ты пришел, думаю, это было бы совершенно нормально. Мы бы могли пойти вместе куда-нибудь после, пообедать, в этом ничего такого бы не было. Обед может продолжаться часами, такое случается все время.

Сара открыла дверь.

– Верно. Хорошо. Да, – рявкнул я в трубку. – Пять процентов. Да. Во вторник. Да. До свидания.

Джорджи поняла.

– Счастливо, – проворковала она и повесила трубку.

– О, – сказала Сара, – вот ты где?

– Да.

– А кто звонил?

– Джорджина Най, – я утомленно вздохнул и сморщил лицо.

– А зачем ты пошел в туалет разговаривать с ней?

– Телевизор работал слишком громко, мне не было слышно.

– Нет, но почему ты пошел именно сюда? Я не имела в виду, что ты… – она произнесла эти слова и потрясла пальцем в воздухе, демонстрируя, что она всего лишь шутит. А я спрашивал себя, шутит ли она на самом деле. – Мне просто любопытно, почему ты решил разговаривать, сидя на унитазе.

– О… – сказал я. – Я-я-ясно. Мне просто хотелось в туалет.

– Так сильно? Фу… а ты не боялся, что она услышит?

– Ну… – иногда вам просто везет. – Просто у меня что-то с животом. Вот уже весь день. – Из всех вещей, приобретенных мною накануне – слава богу, что мне вообще пришло в голову приобрести хоть что-то, – что же я приобрел? Иногда вам просто везет.

– Я купил таблеток в городе, они у меня в кармане куртки. Ты не могла бы спуститься и принести мне парочку?

– Почему ты ничего не сказал? – Она повернулась и начала спускаться вниз по лестнице в коридор, где на вешалке висела моя куртка.

– Из чувства собственного достоинства.

– Ха! – Сара дошла до самого низа и взялась за мою куртку. – В каком кармане?

А вот тут-то я ошибся, это был не тот раз, когда мне просто повезло.

Черт!

– Нет! Вообще-то оставь, не надо. – Сара могла с таким же успехом найти таблетки от диареи, как и мои сигареты. – Я сам спущусь.

– Но я уже тут.

Я одним движением натянул штаны, спустил воду (для вида) и метнулся зайчиком вниз.

– Да, но…

Вы можете подумать, что в такой реакции не было необходимости, особенно если учитывать, что у меня были секреты и посерьезнее. Вы можете подумать, что паника по поводу того, что Сара обнаружит мои сигареты, была истерична и бессмысленна. В этом случае моя внутренняя интуиция подсказывает мне, что вы никогда не были в длительных отношениях с некурящим человеком, в отношениях, в которые вы вступили курящими, но изменили свой стиль жизни благодаря расцвету вашей любви. При таком раскладе даже мысль о том, что обнаружат ваше предательство, холодит кровь. Ваш партнер-вегетарианец, например, обнаруживает, как вы уплетаете сэндвич с ветчиной, но даже это не так пугает. В этом случае вас посчитают воплощением зла и съязвят, что вы вероломный лжец-убийца. Некурящий партнер будет «вами огорчен». Мало того, что вы потеряете его доверие, но вы разбили его сердце, при этом еще и опустили себя. Тем более что у вас нет никакого алиби. Легко доказать, что свинья уже и так была мертва, и знаете, это так вкусно. С курением оправдать и защитить себя гораздо труднее. Вам придется столкнуться с фразами вроде: «Ты что, хочешь убить себя?», и «Ты что, глупый?», и «Да что в этом хорошего? Давай, расскажи мне», а вы будете мямлить извинения и надеяться, что вас отправят в свою комнату как можно скорее, чтобы эти пытки наконец закончились. И знаете, они никогда не закончатся.

Так что я подошел совершенно трезво к вопросу, когда вылетел пулей из туалета со спущенными до колен штанами.

– Да, но… – я мчался навстречу к ней на кошмарной скорости – полет по лестнице в едва натянутых штанах. – Я уже закончил в туалете и… – вместо завершения предложения я развернул ее и жадно поцеловал.

Сара улыбнулась.

– Х-м-м-м, мило. Даже если… – она шутя наградила меня пощечиной, – это не самая романтическая мысль – быть у парня на втором месте после туалета.

– Нет, – я взял ее лицо в ладони. – Я никогда не позволю тебе быть на втором месте, Сара. Никогда.

Вы можете представить себе, как я страдал, произнося эту фразу: ее глубокое значение было известно лишь мне. Но мне это удалось: иногда вы находите внутренние силы, о существовании которых и не подозревали.

Понедельник тянулся нескончаемо долго и был настоящим адом.

Он был совершенно пуст и топтался на месте, словно утомительный незваный гость, оттягивая вторник и мою встречу с Джорджи. Я попытался немного поработать и занялся сортировкой файлов, но не мог сосредоточиться. Сара была на работе, и я, по крайней мере, мог покурить в саду, но только предельно аккуратно, в волнении, что кто-нибудь из соседей может меня заметить и выдать. Еще одной проблемой стало рытье маленьких дырочек для окурков, потом мне приходилось чистить зубы, принимать душ и переодеваться. Все было бы терпимо, если бы я просто сказал себе, что буду курить весь день, но каждую сигарету я считал последней, так что мне приходилось все время переодеваться в специальную одежду, чтобы выкурить очередную сигарету, и потом еще раз принимать душ. К пяти часам я был готов ассистировать на операции.

Вечер был не так ужасен. Не потому, что я был ближе ко вторнику (мучительное осознание этого могло только отнять все удовольствие), но потому, что Сара была дома. Мне было на чем сконцентрировать внимание: я старался быть донельзя предупредительным. Не исключено, что я снова буду изменять ей на следующий день (по крайней мере, я на это надеялся), поэтому я хотел, чтобы она не знала забот в этот вечер. Телевизор? Что бы она хотела посмотреть? Чашку чая? Я сейчас же принесу. Я делал это не для себя. У меня не было цели сделать кармические накопления, которые бы искупили мою завтрашнюю измену. Я делал это, как уже говорил, исключительно из чувства долга. Если вы любите свою девушку, но собираетесь завтра заняться сексом с другой девушкой, вы чувствуете себя обязанным массировать ей ступни ровно столько, сколько она пожелает. Это вопрос уважения.

Наконец-то наступил вторник, я размялся беготней по гостиной, а потом умудрился убедить себя в том, что пора отправиться в «Макаллистер amp; Кэмпбел».

Никто не сидел рядом со мной в автобусе. Не стоящая внимания деталь, но у меня постоянно было ощущение, что сегодня люди не садились рядом со мной, потому что они читали мои мысли. А мысли мои были довольно мутными. И беспорядочными. Есть огромная разница между внезапной изменой, когда вы теряете ориентацию в пространстве из-за головокружительности момента, и запланированной, когда вы едете на автобусе через весь город, зная, что вам предстоит измена. Все было просчитано. Сложно считать аффектом измену, о которой вы договорились заранее.

Писатель во мне снова готов солгать. Он хочет всунуть вам типичную историю, тот момент во втором акте, в котором протагонист – после изнурительной внутренней борьбы – наконец решается действовать. Он хочет, чтобы я описал, как я едва не повернул обратно: я даже нажал на звонок в автобусе и отправился к выходу, чтобы сойти на следующей остановке, но желание пересилило, и я вернулся на свое место под удивленными взорами других пассажиров. Но этого не произошло. Я чувствовал себя виноватым, да, и меня ужасало осознание того, что я действовал так хладнокровно и сознательно. Но я ни разу не предпринял ни малейшей попытки сойти с выбранного пути или отступиться от желаемого. Что, конечно, ужасно. Мне явно не помешало бы поработать над собой.

Кроме моей измены, меня занимали мысли о том, как все сложится с Джордж. В прошлый раз мне не приходилось об этом думать: все произошло до того, как я догадался, что что-то вообще происходит. Но на этот раз я волновался. О чем я буду говорить? Должен лия сделать первый шаг или подождать ее предложений? Будет ли она чувствовать то же самое, когда вновь меня увидит… в дневном свете? Первое, что я сделал, сойдя с автобуса, – выкурил сигарету и еще чуть потоптался.

Я решил для себя заранее, что появлюсь в офисе «Макаллистер amp; Кэмпбел», когда все соберутся и встреча будет в полном разгаре: «О! Ты пришел! Какой сюрприз!», но ожидание оказалось невыносимым, поэтому я явился раньше. Хью сидел один в своем офисе, уставившись в окно.

– Привет, Хью.

– А, Том, привет. Как твои дела?

– Неплохо, неплохо. Как твои?

– О… – он посмотрел на свои колени и медленно потряс головой, – ну… сам знаешь.

– Понятно.

– Я вчера еще чуть-чуть поработал над книгой.

– И как она продви… – он перебил меня, состроив такую гримасу, от которой сердце готово было разорваться. – Ну, ладно… – Я не имел ни малейшего представления, что за слова утешения я должен был произнести, но от болезненных поисков меня спасли Эми, Джорджи и некий мужчина, который, как я мог догадываться, был ее агентом, они радостно вошли в офис.

– Том, – сказала Эми, несказанно удивившись, – а ты что тут делаешь?

– О, я просто зашел. А почему ты спрашиваешь?

– Просто так. У нас тут встреча, и я не ожидала тебя встретить.

– Может, мне…? – Я сделал едва заметный шажок в направлении двери.

– Нет, – Эми замахала руками, останавливая меня. – Все в порядке. Я не сообщила тебе о встрече, потому что это всего лишь общее обсуждение после запуска книги. Я не думала, что тебе будет интересно. Но все-таки останься: мы можем вместе сидеть сзади и издавать пердящие звуки с помощью подмышек.

– Привет, Эми, – сказала Фиона, входя в комнату.

– Фио! – Эми уставилась на нее. – У тебя новая прическа?

– Нет, просто…

– Я так и подумала, что нет, но ты же говорила, что собираешься сменить имидж?

– Нет, не говорила.

– Не говорила? – Эми прикусила губу и задумчиво спросила сама себя: – Господи… тогда кто же мне говорил о твоих волосах?

Фиона промаршировала к своему месту.

– Так что, начнем?

– Мне нравится твоя прическа, девочка, – прочирикал Пол с лондонской усмешкой, – очень мило, стрижка настоящей светской птички.

По лицу Эми пробежала тень раздражения, Фиона поблагодарила его без особого энтузиазма, и все мы сели за стол Хью, Я устроился между Эми и Джордж. Пока я садился, Фиона сказала:

– Том? Опять появился негаданно-нежданно, да?

Я нe думаю, что она ожидала моего ответа, но чтобы показать, что могу за себя постоять, если нам и дальше предстоит обмениваться лживыми любезностями, ответил:

– Да.

Почти с самого начала встреча стала вялотекущей. Замечательные новости о книге, все идет, как и запланировано, открываются новые перспективы, так что люди вроде Фионы, получающие кайф от того, что все идет тютелька в тютельку по бизнес-плану, возможно, вовсе не плохо провели бы здесь время. Чтобы поддерживать успех, решили устроить нечто вроде вечеринки, посвященной выходу книги, спустя две недели, как раз под занавес Эдинбургского фестиваля. Формальным поводом будет празднование успеха книги и благодарности Джорджи от «Макаллистер amp; Кэмпбел», но на самом деле – способ привлечения журналистов и создание очередного повода для упоминания книги. Довольно мрачный план для вечера, если хотите знать мое мнение. Я сказал, что идея великолепна и я буду с нетерпением ждать этого события. На самом деле мой ум был занят более человеческими вопросами. Господи прости, но меня не завораживали ни цифры продаж, ни проценты от прибыли, ни промоушен-вечеринки. В конце концов, речь шла всего лишь о продажах и деньгах, и какое они могли иметь значение, если рядом со мной сидела Джорджи в короткой джинсовой юбке?

Хью сказал, как он всеми гордится. Причем повторил это много-много раз. Я впервые встретился взглядом с Полом, агентом Джордж, и он оказался не только пронырой, как описывала его Эми, но и довольно опасным типом. Он был коренастым, с бычьей шеей и имел обыкновение крутить головой, когда говорил, словно в прошлом был боксером, а теперь занимался разборками, параллельно работая на фирму по доставке мяса и вымогательству денег у тотализаторов. Предполагаю, что он обладал такой комбинацией физической мощи и раздражительности, которую женщины среднего класса считали жутко привлекательной. Я вполне мог представить его агентом братьев Крэй.

[4]

Еще он был готов пререкаться по любому поводу: вообще-то повода не было, но мне кажется, ему доставлял удовольствие сам процесс. Эми все время бросала на него быстрые взгляды, но ни разу не высказала едких комментариев в его адрес (я был очень горд ее профессиональным самообладанием). Фиона постоянно напоминала о том, что нужно обязательно запомнить. Как и на любой издательской встрече, пятнадцать минут обсуждаются дела, а через полтора часа приносят печенье для кофе-брейка. Когда прошло минут семьдесят, мне уже не было дела, на каком языке неведомого мне маркетингового экстаза шла беседа, потому что Джорджи начала щупать мою промежность.

В этом было нечто невыразимо волнующее. Джордж, щупающая мою промежность под столом… Частично, конечно, дело было в секретности: никто из присутствующих не имел представления о том, чем мы занимаемся. Но меня вдохновлял и сам факт, что Джорджи щупает мою промежность. Думаю, это сработало бы при любых обстоятельствах. В этом была пикантная дерзость. Никто за столом не мог видеть того, что происходит, хотя они могли заподозрить меня в том, что я сожрал пару таблеток экстази. Ситуация была действительно дерзкой.

После некоторого времени Джорджи остановилась и прилично сложила руки на столе. Пока все углубились в какие-то маркетинговые подробности, Джорджи наградила меня нежным и призывным взглядом, удивительным образом сочетавшим поднятые брови и опущенные веки. Я быстро оглядел присутствующих за столом и опустил руку на ее голую ногу. Поверхность была прохладной, или моя рука горела: неважно, то или другое, но у меня было четкое ощущение, что они должны соединиться в поисках гармонии. Я притворился, что рассматриваю бумаги, которые Фиона всем раздала. Несколько позитивных отзывов прессы, таблицы с цифрами, графики продаж, все это ничуть не интересовало меня в данный момент жизни. Я даже не видел, что на них изображалось, не мог расшифровать буквы и цифры и придать им хоть какое-то значение. Мой мозг был сосредоточен исключительно на ощущениях пальцев, касающихся бедра Джордж. Отвечающая за зрение часть коры головного мозга была напрочь отключена, потому что все внимание было приковано к ощущению ее кожи. Словно змея, огибающая ветку, я медленно двигался от коленей наверх. Рука легко переместилась на другую ногу, и теперь моя ладонь прислонялась к внутренней части одного бедра и слегка касалась кончиками пальцев другого. Джорджи аккуратно раздвинула ноги, делая вид для всех присутствующих, что всего лишь принимает более удобную позу, чтобы просмотреть лежащие перед ней бумаги. Наверное, я обладаю особой способностью понимать жесты на телесном языке, не знаю, но каким-то образом я понял, что это приглашение. Я продвигался вверх по ее бедру медленными нежными поглаживаниями, двигаясь то чуть вперед, то чуть назад. Ее ноги были упругими, чувствовалось, что она наяривала все эти километры ежедневно, и я благословил каждый метр. Они были еще и гладкими, но не безжизненно, как пластмасса или эмаль. Я чувствовал сопротивление, проводя рукой по ее коже, чувствовал, как крохотные волоски щекотали и кололись при моем прикосновении. Я мог даже слегка приподнять ладонь, скользя на долю миллиметра выше, и все равно ощущать связь, едва касаясь кончиков мягких волосков подушечками пальцев. Я продвигался между ее ног, где становилось все жарче и жарче. Нет сомнения, что существовала ощутимая разница в температуре, даже если передвинуться всего на сантиметр: температура поднималась не постепенно, а повышалась резкими перепадами, и пальцы мои с каждым толчком перемещались в место гораздо более горячее, чем предыдущее. Я даже чувствовал эпицентр этого жара. Из той точки, где ноги ее соединялись чуть выше, исходил жар, источника я не касался, но это был жар, который уже и сейчас излучал тепло на поверхность моей руки, ощущение было, словно летнее солнце нагревало мою кожу.

Джорджи резко свела ноги, одновременно скрестив их, она сделала это агрессивно и резко, так что ее стул издал скрипучий звук, поцарапав пол. Когда ноги ее сомкнулись, моя рука чуть ли не попала в капкан между ними, я был близок к тому, чтобы упасть со стула, словно рука моя застряла в каком-то механизме и он утягивает меня вниз. Я посмотрел на Джордж, но она демонстративно смотрела в другую сторону, казалось, очень заинтересованная тем, что говорит ее агент о кросс-маркетинге. Не знаю, что я такого сделал или какую линию переступил. Но когда я отвел глаза от Джордж, то увидел причину ее внезапного взрыва целомудренности. Фиона наклонилась под стол. То, что я вижу, что у нее под блузкой, не послужило мне утешением, потому что, наклонившись вниз, она смотрела вовсе не вниз, а вперед. Неизвестно почему, – внимание мое плавало где-то еще, – но Фиона уже очевидным образом успела выпрямиться после того, как достала нечто из-под стола. Не знаю, зачем она наклонялась: поднять упавшую ручку или лист бумаги, почесать ногу или засунуть палец в туфлю, а может быть, просто украдкой рассмотреть промежность Пола, я не знаю, но факт был налицо: голова ее была наполовину под столом. Возможно, конечно, она ничего не видела. Вполне возможно, что она и не смотрела на ноги Джордж, или Джорджи вовремя заметила, что та наклоняется, и совершила хитрые маневры до того, как Фиона опустит голову настолько, чтобы разглядеть происходящее. Оба варианта были возможны, но ни тот, ни другой не оправдались. Стоило взглянуть на лицо Фионы, и сразу стало ясно, что эти варианты не пройдут. Когда она вернулась в вертикальное положение, взгляд ее был прикован ко мне: так лев сморит на газель, приближаясь к жертве через высокую траву. Если этого недостаточно – а этого более чем достаточно, смею вас в этом заверить, она улыбалась, глядя на меня. Улыбкой, но без юмора. Если в ней и присутствовала эмоция, кроме бездушной ледяной зловредности, то это было нечто вроде мимолетного, но несомненного ощущения триумфа.

Я попытался ответить ей безразличным взглядом. Не виноватым, или смущенным, или злым, но исключительно отстраненным взглядом. Однако я первым отвел глаза. Невозможно блефовать, если соперник видел ваши карты. Я избегал встречаться с ней глазами и делал вид, что меня интересуют слова Пола. Последние десять минут встречи, казалось, длились лет двадцать восемь и проходили в комнате, где наступила африканская жара. Хью как раз управился с третью фразы, содержащей предположение о том, что можно уже подумать о завершении встречи, как я соскочил со стула и быстрым шагом направился к двери. Фиона позвала меня «Том…?» с нотками ядовитости в голосе, но я притворился, что не слышал, и направился к автомату с водой, словно только что был эвакуирован из пустыни.

Я налил себе чашку воды и наблюдал, как все выходят из офиса. Хью стоял в дверях, словно хозяин, желающий уходящим гостям приятного пути. Фиона, Джорджи и Пол остановились у дверей офиса, весело болтая о чем-то, а Эми отделилась и подошла ко мне.

– Ну, – начала она, – вроде все неплохо прошло.

– Хм, – ответил я.

Эми оглянулась на группу.

– Я должна признаться тебе: я очень рада, что ты проехал свое увлечение Фионой.

Я театрально поднял брови и открыл от удивления рот:

– А? Что за увлечение Фионой?

Эми копалась в своей сумочке.

– Это не мое дело, я знаю… – Она достала пачку сигарет и вставила одну их них между зубами. – Но Я не умею обходить вниманием кое-какие детали.

– Обходить что?

– Ну, не видеть явную тупость, как ты на глазах терял клетки мозга, когда она появлялась поблизости, как ты пялился на ее сиськи…

– Я вообще люблю пялиться на сиськи, я пялюсь и на твои сиськи тоже, причем все время.

– Да уж, да уж, – она держала в руках зажигалку и с отсутствующим видом щелкала ею, – но потому что это всего лишь сиськи и они в пределах твоего поля зрения. Ты смотришь на мои сиськи так, как некоторые смотрят футбольные матчи между двумя командами, ни одну из которых они не поддерживают. А за сиськи Фионы ты бы купил билеты на все матчи сезона и майку фаната.

– Ты правда так думаешь? – сказал я, ощущая освобождение.

– Неважно… Это не мое дело, но я рада, что ты прошел через это. Ты даже не мог смотреть на нее к концу этой встречи, видишь, я все замечаю.

– Ну, это вряд ли.

– Тебе явно лучше быть с Сарой, знаешь. Сколько вы уже вместе?

– Пять или шесть лет.

– Вот видишь. У тебя есть хорошенькая женщина, причем шотландка, а такую драгоценность не заслуживает ни один англичанин, и вы счастливы вместе. Ты устроился лучше, чем многие другие.

Фиона, Джорджи и Пол оставили Хью одного в офисе, где он мог предаться хандре, плача над своей книгой и смертностью, и направлялись к тому месту, где стояли Эми и я.

– Если ты собираешься рисковать тем, что имеешь, хотя бы убедись, что ты выбираешь достойный объект. По крайней мере, стоит выбрать того, чья задница не видна из космоса, – о, привет, Фиона!

Фиона проигнорировала Эми с выражением превосходства и неуязвимости на лице. Она ничего никому не сказала, а просто уставилась на меня с улыбкой.

– Ты готова, птичка? – обратился Пол к Эми.

– Конечно, – ответила она.

Я посмотрел на нее, обрадовавшись представившемуся поводу не смотреть на Фиону.

– Пол и я идем вместе обедать, Том. У меня заказан столик в том боснийской ресторанчике, там точно не окажется свободного места в это время суток. Прости, я не знала, что ты придешь. Но мы можем пойти куда-нибудь еще, можно сделать и так, да, Пол?

– Хм, да, конечно, легко.

– Нет, – настоял я, – ничего страшного.

– Почему бы вам с Джорджи не пойти куда-нибудь вместе?

Фиона закашлялась. Я не посмотрел на нее. Что еще более удивительно, я не прибил ее огнетушителем.

– Мы поговорим о делах, – продолжила Эми, – а вы двое можете отпраздновать проделанную работу за обедом. Вы оба это заслужили.

– Да, хорошая мысль, – сказал Пол.

– И я уверена, что Пол заплатит по счету в качестве благодарности.

Казалось, Пол внезапно испытал сердечный приступ, но умудрился тихо вымолвить «да» в знак согласия и направить на Джорджи говорящий взгляд: «Ради бога, Джордж, пожалуйста, пожалуйста, боже ты мой, отведи Тома на скамейку в парке, пусть он обойдется сервелатом и банкой фанты».

– Конечно, – кивнула Джорджи, – что скажешь, Том? – Думаю, она решила делать вид, что ничего не произошло, такова была ее стратегия обращения с Фионой – не показывать виду ни в коем случае.

– Ну… да. Почему бы и нет? – ответил я.

– Тогда я оставлю вас на время обеда, – сказала Фиона. – Мне нужно закончить пару дел.

– А ты не…? – начал Пол, но Эми внезапно его перебила:

– Ты настоящий боец, Фио. Я почти чувствую себя виноватой. Ладно, тогда мы пойдем обжираться.

Фиона стояла и смотрела на меня, пока мы постепенно не исчезли из вида.

Было отлично, что у нас появилось свободное время, но я уверен, что для Пола было большим облегчением, что мы отказались от посещения ресторанов и предпочли сэндвичи из супермаркета «Маркс amp; Спенсер» на траве у Трона Артура. Джорджи сама предложила это место, сказав, что – как она слышала – вид Эдинбурга с холма был просто великолепен. У нее и впрямь был особый интерес к видам. Меня они никоим образом не заботили, но ход моих мыслей был таков: если хочется увидеть ситуацию в действии, то лучше сидеть на краю вулкана. Так что мы доехали на такси до подножья, а затем поднялись наверх, вокруг за сотни метров не было ни души, а на Джорджи были шляпа и солнцезащитные очки, так что мы спрятались на самом видном месте Эдинбурга. Конечно, я чуть концы не отдал, мать вашу, пока поднимался на этот чертов холм, но, оказавшись там, я справился с одышкой за десять-пятнадцать минут.

– Знаешь, – сказал я, – ты сделала все правильно.

– Ты уверен?

– Определенно. Ты можешь победить Фиону одним взглядом. Она не посмеет тебя обидеть, ты же Джорджина-мать твою-Най.

– А какого уровня знаменитости удостаиваются присказки «мать твою»? – рассмеялась она.

– Значительного, мать твою, – ответил я, – никто не может тронуть твой звездный тмезис-статус.

– Какой статус?

– Тмезис это когда сложное слово разделяется другим словом.

– Тмезис?

– Тмезис.

– Ты сказал это, просто чтобы показаться умным?

– Разве у меня это не получилось?

– Получилось.

– Фу, слава богу Потому что я не уверен, что это все-таки именно тмезис, когда говорят Джорджина, мать твою, Най. Я думал, ты меня поймаешь на этом.

– На то есть все основания… – Она вытащила ломтик огурца из сэндвича, отправила его в рот и снова стала серьезной.

– Но Фиона может рассказать остальным. Даже если она боится меня и моего страшного тмезиса, она может распустить слух, который дойдет до какого-нибудь репортера.

– Нет. Фиона не станет. Она слишком ассоциирует себя со своей работой: она считает ее главным критерием отличия себя от других людей и вселенной. Распускать информацию, с ее точки зрения, – это непрофессионализм, так что даже если произойдет хоть крохотная утечка информации и люди будут думать, что она как глава отдела паблисити допустила этот промах, она этого не вынесет.

– Тогда она должна притворяться, что ничего не видела?

– О нет. Уверен, что она будет использовать эту информацию, чтобы помучить меня, в качестве палки, которой можно меня потыкать. Фиона всегда делает так, чтобы я знал, что она знает то, что знать ей, на мой взгляд, совсем не надо, но она никому ничего не скажет.

– Понятно… Слава богу. Нам нужно быть осторожнее.

– Ты говоришь это, а в следующую минуту уже щупаешь меня под столом на официальной встрече по обсуждению продаж.

Джорджи улыбнулась своей звездной улыбкой.

– Знаю, знаю. Но я не могла остановиться. Знаешь, как это бывает… сам факт того, что нечто явно несет опасность и совсем не к месту, только подхлестывает события, и противостоять желанию невозможно.

Я начал думать об этом, но быстро переключился на сэндвич. Интересно, кто первым придумал резать сэндвичи по диагонали? Думаю, когда впервые представили эти треугольные кусочки на суд потрясенному миру, они считались сногсшибательными, шокирующими, подрывающими традиции. Наверное, во всех газетах были яростные передовицы, а когда в столовую вносили скандальное блюдо, мужьям приходилось уводить жен в полуобморочном состоянии, пробираясь сквозь хаос, шум и гам. Сегодня, конечно, это знак самой изысканности: треугольные сэндвичи стали совершеннейшей обыденностью. Так же как и брюки, которые появились в респектабельном обществе в качестве возмутительной моды, отсылающей к одеждам французских крестьян-революционеров, уже давно стали нормой. Готов поспорить, что треугольные сэндвичи были когда-то вне закона.

В общем, думаю, все эти мысли в достаточной мере отвлекли меня от того, что говорила Джорджи.

– Так ты свободна в течение дня? – спросил я.

– Дня… и ночи, – ответила она.

– Всей ночи?

– Да. Ты можешь сбежать?

– Сбежать куда?

– Не знаю куда, я просто имею в виду…

– А, понятно. Сбежать от… – я не сказал «Сары». Нодаже молчаливое признание ее существования овеяло нас грустью. Не то чтобы я хотел, чтобы ее вообще не существовало, чтобы ее не было, определенно нет, я же люблю ее. Просто мне было… ну… больно.

Как жестока невидимая поступь Судьбы, как бессердечен Случай, что заставляет нас проходить через эти испытания! Мы живые люди. Мне было больно от испытываемого чувства вины и горечи иначе, чем другому мужчине, глубже и более основательно. Мой разум изнывал, а душа плакала. Я и Джордж, вдвоем, наши чувства – огонь, чье пламя однажды грело и обжигало нас, самые прекрасные эмоции сложным образом сплетались с самыми уродливыми. Мое горло пересохло от головокружительной тоски, я потянулся и поцеловал Джорджи в губы. Она ответила без тени сомнения, и, прильнув друг к другу ртами, мы обнялись и легли на грубую землю. Где-то в вышине небо смотрело на наши радостные и одновременно трагические объятия, спрятав нас на секунду от беспощадных богов.

– Вот дерьмо, – кричал я Саре, прижимая телефонную трубку к одному уху и затыкая пальцем другое, чтобы слышать ее поверх шума машин. – Наверное, мне нечего ныть, Эми никогда не пропускала никаких деталей до этого. Но она пропустила эту, и теперь мне просто необходимо поставить инициалы на исправленных контрактах, потому что агент Джорджины Най не в себе.

– Ну да, конечно, – ответила она, – нужно с этим разобраться. Но помни, что ты мне обещал тот ковер.

– Я вернусь завтра днем.

– Хорошо.

– Прости.

– Ничего страшного, тебя не будет всего сутки.

– Да, но мне не нравится, что я не смог тебя предупредить. Просто мы поняли это только сегодня на встрече.

– Ох, не напрягайся, Том. Ты уезжаешь в Лондон всего на одну ночь, я справлюсь. Черт возьми, я найду тот старый пылесос, возьму в прокате пару фильмов Джона Кузака и проведу жаркий вечерок.

– Конечно, так и сделай.

– Я вообще-то шучу.

– Я знаю… но просто говорю: даже если бы ты не шутила, я бы ничего не имел против. Если я так вот уезжаю на сутки…

– Том? Приди в себя… Ты что, выпил пива за обедом, а? Я знаю, как странно оно на тебя действует. – Она засмеялась.

Господи, каким я был ублюдком.

– Хорошо, хорошо, увидимся завтра, – сказал я.

– Хорошо.

– Люблю тебя.

– Ну, конечно же, боже мой.

Я повесил трубку. Я устроил спектакль из такой простой вещи, как фраза «Я люблю тебя», потому что если бы просто сказал ее, то сгорел от стыда, зная, что Джорджи идет рядом и может услышать мои слова. Нe то чтобы я стеснялся, что она услышит, как я говорю своей девушке о любви в качестве части сценарного плана моей неверности. Наоборот, это совершенно понятно. Хотя когда наблюдают, как ты совершаешь выверенное предательство, все равно становится стыдно, даже если наблюдающий с тобой заодно. Странно, я почувствовал себя пренеприятнейшим образом, потому что мне казалось жестоким говорить Саре, что я люблю ее, когда Джорджи была в двух шагах. Я боялся, что Джорджи может быть больно, если она услышит, как я говорю это Саре. Вот так все сложно. Кое-кто мог бы подумать, что такие заморочки доказывают, что они интересные люди с незаурядной жизнью и будут лелеять этот факт. Но не я. Я всего лишь желал, чтобы все было проще и мне не нужно было бы носить на себе проклятие судьбы – интересную и волнующую историю. Посмотрите на людей, что проходят мимо, как им повезло. Если бы они только знали агонию, которой расплачиваешься за то, что ты такой интересный, они бы поблагодарили звезды за то, что они обыкновенные люди со скучнейшими жизнями. Но, конечно, они и понятия не имели ни о чем. Они не имели представления, кто идет мимо них в этот момент.

Несмотря на то, что я сказал Саре, мы, конечно, были не в Лондоне. Мы были в Батгейте. Батгейт в двадцати милях от Эдинбурга. Вполне возможно, Джорджи и я были единственными людьми за всю историю Британских островов, которые решили провести там ночь неукротимой страсти. Но все логично: полчаса на поезде, а ходят они регулярно. Конечно, вы следуете зову сердца, но все же нужно соизмерять желаемое с действительным.

Мы недолго искали место для ночлега. Я заказал номер на двоих, пока Джорджи пряталась от ненужных глаз. Как только у меня оказался ключ, мы сразу тайком пробрались в комнату (сделав несколько перебежек, проверяя глазами каждый участок, словно шпионы, проникающие в здание). Мы поднялись на второй этаж и влетели в номер, смеясь от напряжения, хлопком закрыли дверь и жадно занялись бурным сексом. После этого приготовили две чашки чая. Благо все для чая было уже в номере, причем совершенно бесплатно.

Джорджи сидела рядом со мной на кровати и, размышляя, дула на чай. Я мечтательно уставился в телевизор. Он был выключен, с прикрепленной сверху антенной, с помощью которой невозможно поймать ни единого канала без помех. Поэтому никто из смертных не может устоять перед соблазном и включает, щелкая кнопками с бесконечной надеждой на чудо. Каким-то образом мои трусы обмотались вокруг антенны. Но еще интереснее было то, что складки трусов на антенне были практически совершенной копией головы Ричарда Никсона в профиль.

– Чем займемся вечером? – спросила Джордж.

Я посмотрел на нее так, как это сделал бы Кэри Грант, по моим понятиям, если бы его спросили об этом в подобной ситуации.

– Не надо на меня косо смотреть, – сказала она, смеясь. – Думаю, в этом можно не сомневаться. Я имею в виду: а чем еще мы займемся?

– А чем бы ты хотела заняться? – спросил я, втайне надеясь, что в ответе будет упоминаться униформа медсестры со всеми резиновыми причиндалами.

– Хмм. Я бы хотела пойти в паб. Выпить в пабе и съесть кебаб по дороге обратно.

– Понятно… – я взвесил это неожиданно экзотичное предложение. – Разве это не рискованно? Вдруг нас увидят вместе в таком публичном месте? Может, лучше остаться здесь и втирать фрукты друг в друга?

– Втирать фрукты друг в друга?

– Ну или что угодно.

– Понимаю. Но мне кажется, нам это удастся. Мы же не будем делать ничего на людях, что может… сам понимаешь. Так что будет не так рискованно. А я спрячу волосы под шляпой, обычно этого вполне достаточно, чтобы меня никто не узнал. Более того, если кто-нибудь спросит, я могу ответить, что просто выгляжу как Джорджина Най, сказав: «Я знаю, люди всегда принимают меня за нее». Я так делаю иногда.

– Да… – кивнул я. Будет очень забавно. Почти как шпионы в оккупированной Франции: притворяться кем-то другим и иметь историю для прикрытия. – Я мог бы сказать, что ты проститутка и как раз используешь ваше сходство в своей работе, знаешь. Мужчины покупают тебя, чтобы они могли представлять себе, что занимаются сексом с Джорджиной Най.

– Нет уж, лучше остановиться на том, что я просто на нее похожа.

– Уговорила.

– Так мы сегодня будем нормальными людьми, да? Выскочим за пивасом, а потом кебабчик, так, дружок?

– О да, не имею ничаво против, куропаточка моя.

– Вот это жуть, твой шотландский акцент просто безумен.

– А тебе-то откуда знать? Ты живешь в Чизвике, черт возьми!

Джорджи засмеялась, потянулась ко мне и укусила за ухо.

– Ой!

Я поставил чашку чая на стол и принялся за месть, покусывая ее в разных местах.

Знаете, может быть, все и получится как нельзя лучше. Быть с Джорджи так чудесно и естественно. Что касается Сары, она знать ничего о нас не знала, к тому же вряд ли они где-нибудь столкнутся. Я могу продолжать жить с Сарой, как и раньше, для меня это важно, потому что я любил ее и не хотел разрушать наши с ней отношения. С Джорджи я бы проводил три ночи в неделю. Все были бы счастливы. К тому же люди только так и поступают, разве нет? Вот расхожая история из книг: мужчина умер, и только после его смерти стало известно, что у него было две семьи в разных частях страны, причем в течение тридцати лет. У меня же ситуация намного проще: мне не нужно прятать Сару от Джорджи, к тому же не нужно ездить такую даль. Господи, сложно себе представить, что что-то может не сложиться в такой ситуации. Почему же я так истязал себя до этого? Если жить по обстоятельствам, все уладится само собой.

*

– Можно мне?… – я уже дошел до стадии, когда приходится махать деньгами перед носом проходящего мимо бармена (причем идущего к соседнему столику), но даже это слабо действовало. Бармены поступают так сознательно. Если они видят, что вы с женщиной, они сознательно проходят мимо, предпочитая любой другой столик вашему, чтобы вы выглядели уродом-неудачником. Извращенный способ борьбы за власть. Готов поспорить, что те, кто выбирают работу бармена, любят мучить животных. А женщины не будут вас уважать, если вы не в состоянии заказать напиток у барной стойки. Ну, конечно, некоторые из них делают вид, что это не важно, или даже переводят все в шутку, но глубоко внутри их чувства все равно меняются. Если бы я не заказал пару пива в течение ближайших полутора минут, Джорджи отправилась бы на поиски сексуального удовлетворения куда-нибудь еще, так что было глупо действовать иначе.

– Простите! Как думаете, могу я сделать заказ, пожалуйста?

Кричать на бармена – рискованная затея. Есть шанс, что он ответно не будет обслуживать вас с еще большим рвением, чтобы подчеркнуть свое место в иерархии. И не ждите никакой поддержки от других посетителей, ситуация выглядит совсем наоборот: они будут зыркать на вас и негодовать, надеясь, что бармен заметит их солидарность и выделит среди прочих клиентов. Им наплевать на справедливость, все дело в политике. Если кричать на бармена – дело опасное, то кричать в шотландском баре с английским акцентом – просто безрассудство. Наверное, очевидность этого и сыграла решающую роль в моем случае. Бармен уставился на меня и, заключив, что я, должно быть, просто лунатик, решил не тратить свои изощренные приемы пыток на какого-то сумасшедшего и обслужил меня.

Я по-щегольски развязно подошел к столу с двумя бутылками светлого пива, словно доисторический охотник, возвращающийся к своей женщине со шкурой лося на плечах.

– Спасибо, – сказала Джорджи.

Я слегка улыбнулся в ответ.

Она прикурила сигарету и указала мне на пачку. Я взял одну, и она поднесла мне зажигалку, позволив мне взять ее руки в свои, а мы знаем, насколько вовлеченными оказываются обе стороны при таком действии. Ощущение было замечательным. В пабе с Джорджиной Най и сигаретой. Разве бывает жизнь прекраснее?

– А что ты теперь собираешься делать? – спросил я.

– Волнуешься, что снова начну тебя щупать под столом?

– Нет, то есть это было бы вовсе не плохо, кстати, даже великолепно, но я имел в виду, что ты собираешься делать по работе? Теперь-то книга закончена.

– А, понятно. Ну, всегда есть «Устье», ясное дело, но, говоря уже о долгосрочных планах, я бы мечтала попасть на американский рынок.

– Почему?

– Ну? Потому что он большой.

– Но не такой большой, как Китай.

– Кто хочет быть знаменитым в Китае?

– Интересно. – Я кивнул, изображая научный интерес.

– Что?

– Дело ведь не только в цифрах. Китай – это треть мира, но неважно, что ты знаменита там, потому что это «не та треть».

– Да… Америка – это сказка, верно? Подростком я грезила о Голливуде, думаю, каждый о нем мечтал.

– Я мечтал о Мадонне.

– Ха… а сейчас ты о чем мечтаешь?

– О Мадонне.

– О, как ты вырос!

– Ну, мы сейчас занимаемся совершенно разными вещами. Странно, оба мы выросли и изменились: она стала слишком услужливой.

– В этот момент я подался вперед, задев пепельницу, потому что кто-то толкнул меня в спину. Я повернулся, сердито зыркая. За мной стоял мужчина с головой, напоминающей каштановый орех, – твердой, потрепанной и неправильной формы. Его ярко-голубые глаза с трудом фокусировались, и выглядел он как полный идиот, но он явно смотрел прямо на меня. Я не знаю почему. Возможно, ему не понравился мой акцент, или мое поведение, или то, что я был с красивой женщиной: идиотам определенно не требуются разумные причины для того, чтобы выделить вас. В любом случае, я отбросил свою злобу, быстро отвел от него взгляд и посмотрел на часы над стойкой бара, притворяясь, что сверяю время со своими наручными часами, постепенно меняя выражения лица: раздраженный, задумчивый, раздосадованный и наконец-то смирившийся.

– Ну, похоже, вы и Мадонна вполне счастливая пара, – сказала Джордж, когда я повернулся к ней, – а меня ждет серьезная битва в Америке. Мы ездили туда, чтобы прозондировать ситуацию и достать мне хоть крохотную роль, и обстановка там брутальная.

– Да, я…

– Как ты меня только что назвал? – сказал человек с головой из каштана, и рот его напрягся от злобы. Он с грохотом поставил свой стакан на наш столик, и его морда тут же оказалась на расстоянии нескольких миллиметров от моего лица.

Я отпрянул на стуле, чтобы уйти из опасной зоны и смотреть на него, не скашивая глаз.

– Простите? – сказал я.

– О, простите, – передразнил он издевательским женоподобным голосом и скривил губы. – Простите, – повторил он, на этот раз обращаясь к своим дружкам, которые стали чуть позади него. Они все засмеялись, раззявив рты: у них на всех было ровно столько зубов, сколько потребовалось бы коварному дантисту для комплектации одного рта. Человек-каштан повернулся ко мне, его дружки предпочитали стоять чуть поодаль и наблюдать, одним своим существованием понижая коллективный коэффициент интеллекта Шотландии.

– Я сказал… Как ты меня только что назвал?

– Я никак вас не называл, – сказал я. – Я вообще вас не упоминал.

Тип недоверчиво наклонил голову. Он не мог поверить в то, что только что услышал, и торопился предоставить мне любой шанс, чтобы избавиться от сложившегося недопонимания.

– Ты что, считаешь, что я вру?

Не знаю, зачем они это делают? Кому от этого хорошо? Мне? Ему? Зрителям? Никто ведь не верит, что к нему проявили неуважение, почему бы просто не сказать: «Я решил с тобой подраться. Я понимаю, что ты этого не очень хочешь, но меня это мало интересует: я не собираюсь отказываться от своего желания». Нет, они всегда должны пройти через этот идиотский ритуал. Причем ни разу не предпринималось ни единой попытки испробовать новую стратегию: «Ты что, сомневаешься в моей способности произносить гласные звуки?», нет – всегда все заканчивается фразочкой: «Ты что, считаешь, что я вру?» Мое критическое отношение к его банальному представлению не заставило себя ждать, и я инстинктивно закатил глаза, улыбнулся и издал тихий вздох.

«Такой ответ снял напряжение, его мышцы расслабились, он издал мягкий жизнерадостный смешок, а потом уселся с нами за стол, чтобы вместе выпить, С годами он стал одним из моих самых настоящих и верных друзей».

Как было бы здорово, если бы в жизненно важные моменты можно было бы все остановить, пойти домой и изложить на бумаге, что было дальше. В реальности он врезал мне по шее.

К счастью, ему немного мешали окружающие, и ему пришлось чуть согнуться, да и угол был выбран неправильно, так что удар оказался намного слабее, чем он надеялся. Несмотря на это, я издал хлюпающий звук, схватился за горло и парадоксальным образом подумал: «Ну, все могло бы быть намного хуже».

– Эй! – прикрикнула Джорджи через стол на Каштана. – Оставь его в покое! – Она начала вставать.

– Держись подальше, курочка, это касается только меня и твоего парня.

Остальные люди в пабе притихли и наблюдали. Из-за их странного молчания оклик прозвучал намного громче:

– Эй! Прекратите прямо сейчас! – приказал бармен. Фу: кавалерия подоспела. – Вы двое, решите проблему за дверью.

Значит, не кавалерия: просто кто-то, кто хотел, чтобы меня пришибли чуть левее.

– Давай, – Каштан напирал на меня. – Ты и я. Давай-ка решим все дела на улице… или ты просто педик трусливый?

По сути, я должен был сказать:

«Я останусь на этом самом месте и вызову полицию. Потому что ты просто придурок недоделанный со съехавшими набок мозгами и низкой самооценкой, мне плевать, что думаешь ты или кто-либо в этом пабе. Более того, глупо думать, что мужчины-геи трусливее, а то, что вы оперируете такими понятиями, доказывает лишь то, что вы тупой и недоделанный, возможно, вы говорите так всего лишь, чтобы скрыть свою собственную латентную гомосексуальность, за которую вы себя бичуете, элементарное психологическое замещение».

Но тут была Джордж, поэтому я ответил:

– Пошли, мать твою.

Мой ход мыслей был таков: «Я не могу допустить, чтобы Джорджи распознала мой испуг. Нет, для меня и наших отношений будет всяко лучше, если она увидит, как этот вышибала изобьет меня до смерти».

Джорджи даже крикнула: «Том, не надо…», но я отмахнулся от ее протестов. Это дело чести: вечная мужская тема. Этот гад затеял возню, и пусть он узнает, мать его, что я не какой-то хлюпик, я вполне способен свернуться калачиком и подыхать, пока он систематически ломает мне одну кость за другой и разрывает внутренние органы. Я уверенно встал из-за стола, и оказалось, что он на голову ниже меня ростом. Но я не буду говорить, что в этом-то и была его беда, иначе я тоже впаду в глупый штамп. Но все-таки, наверное, так оно и было, правильно? Я почувствовал долю удовлетворения, понимая, насколько очевидно было происхождение его дурного характера, но знаете… даже странно, как быстро проходит самоудовлетворение, когда вы знаете, что вас вот-вот отпинает кроха-гомосексуалист.

Каштан направлялся с дружками к двери, я следовал за ними. Другие люди в пабе разделились, приняв разные стороны. Я двигался нагло: глаза сощурены, губы сжаты, сосредоточенность на лице. Мне хватало смелости надеяться, что я не зареву до того, как выйду на улицу. Если бы я смог дожить до самой драки и меня бы уложили, тогда я был бы и так в такой заднице, что никто и не заметит мои слезы, так что все будет в порядке.

Вы, наверное, догадались, что мысль о том, что я могу победить, мне даже в голову не приходила. Каштан был ниже меня и не такой уж плотный. Но проблема в том, что я беспомощен. Когда я сжимаю кулак, мне приходится напоминать самому себе, что большой палец нужно убрать внутрь: вот какой я драчун. Если я собираюсь кого-то ударить, то – уверен на сто процентов – обязательно промахнусь, да еще и ботинок мой слетит. Если человек в гневе поворачивает руку, локоть, голову или колено, он обязательно заедет мне по носу.

Но даже моя похоронная уверенность в собственном уничтожении дела не меняла, потому что я не мог допустить, чтобы Джорджи поняла, что я трус. Вот почему я стоял снаружи паба в Батгейте перед мордой тупицы, который так радовался каждой заглянувшей ему в голову мысли, что делал из нее татуировку на плече.

Между нами была пара метров. Толпа наблюдала за нами, а два приятеля Каштана рычали сзади: – Гверррн, задай-ка ему!!!

Мы угрожающе уставились друг на друга. Он чуть сдвинулся влево, словно собирался зайти с фланга, но я повторил его движение. Вот неплохо, все правильно сделал: стоит вспомнить это движение позже, когда меня привезут в больницу. Каштан потоптался еще чуть-чуть и начал наскакивать на меня. На самом деле он не нападал на меня, а всего лишь сделал пару шажков, изобразил атаку, чтобы проверить на вшивость. Я отреагировал уклоняясь, отпрыгнул назад, поднял вверх руки, чтобы отразить удары, и в то же время привел все мышцы тела в состояние полной готовности. Можно так сказать: звучит ничего. Вообще-то чтобы нарисовать картину происходящего, попробуйте представить описанную мною последовательность движений и добавьте ко всему этому пронзительный вопль: «И-и-ик!» Лица наблюдателей исказила легкая усмешка, а рот Каштана расплылся в издевательской маленькой улыбочке. Мне было необходимо вернуть психологическое превосходство, если я собирался оттянуть неизбежную взбучку еще ненадолго.

Я решил плюнуть на землю.

Это довольно серьезный шаг, верно? Плевок показывает, что вы физически крепкий малый и неутомимы. Атлеты плюются перед тем, как подойти к снаряду. Футболисты плюются после того, как пропустили гол. Каштан увидит, что его оппонент имеет привычку плеваться, определенно забеспокоится и не будет столь уверенным в своей затее. Так что, приковав к нему взгляд, я сплюнул в сторону, извергнув убедительный взрыв слюней. Но из-за страха губы мои стали словно резиновыми, а слюни – вязкими. Вместо того чтобы упасть на землю, как мужская пуля, возможно даже разрывая асфальт, липкий комок, хлюпнув, сорвался с губ, еле отлепился ото рта и опустился мне на куртку, дезориентированный гравитацией и собственной эластичностью. Я посмотрел на слюну, туда же уставились и все присутствующие. Мне оставалось только одно. Я напоказ стер ее краем ладони, точнее, размазал прямо по верхней части куртки.

– Да, – произнес я негромко, – верно думаете, я сам на себя харкнул. Я и есть Кайзер Соза.

По Каштану нельзя было сказать, что мое представление придало ему желания вмазать мне, но выглядел он глубоко пораженным. По крайней мере, оно заставило его остановиться, так что жест мой оказался вполне успешен. Может быть, я смогу выиграть еще время, напустив лужу. Вполне привлекательная идея, если учесть, что это и так могло легко произойти.

Именно тогда, как говорят в детских книжках, именно тогда раздался чудесный звук. Темень ночи была разрезана ревом полицейской машины, который был столь прекрасно близок, сирена была включена всего на мгновение, как объявление того, что они уже в пути. Я не видел машину, но звук шел из-за Каштана, что скоро подтвердилось: люди, стоящие вокруг нас, начали смотреть в ту сторону и что-то нашептывать. Толпа начала расползаться, Каштан пыхтел сквозь зубы, а я прошипел: «Черт», выдохнув это достаточно громко, чтобы представить всем свою раздраженность и расстройство. Язык тела Каштана быстро изменился: он сменил драчливую позу на расслабленную манеру «просто наблюдателя» и начал неспешным прогулочным шагом идти ко мне, уходя от приближающейся полиции. Я стоял на месте, спрятав руки в карманы, и делал вид, что не замечаю его, как поступают шпионы в кино, когда встречаются в парке. Он прошел мимо меня, не говоря ни слова. Но, проходя мимо, он все-таки воспользовался случаем вмазать мне по носу, причем довольно сильно.

Знаете, бывает, вы получаете увечье, но происходит это столь внезапно и неожиданно, что вы ничего не чувствуете? Так вот, на этот раз все оказалось по-другому. Потому что было очень, мать вашу, больно. «Эргх!» – просипел я, падая на колени и отбивая их. Будучи в полной уверенности, что голова моя расколота пополам, я прижал руки к лицу. Прошло несколько секунд, и изначальная боль от удара постепенно уходила, но за ней пришла другая боль, еще более неприятная. Она пульсировала, извивалась и металась под кожей лица, она обжигала меня жаром, потом становилась ледяной и снова горячей. Я стиснул лицо еще сильнее в надежде, что она уйдет. «Черт! Черт! Черт… Боже мой. Мать твою. Сволочь. Черт. Сволочь. Сволочь… Черт. Чертов… Сволочь. Черт-черт-черт-черт-черт…»

Я почувствовал руку на плече.

– Вы в порядке, сэр?

Я открыл один глаз и посмотрел на склонившегося надо мной полицейского.

– Да, я в порядке, спасибо, – ответил я.

Надо было сказать: «Нет, он ударил меня. Причем очень сильно. И безо всякой причины» – и указать на Каштана, который беззаботным прогулочным шагом удалялся по улице со своими дружками.

– Понимаю… Поступил сигнал, что здесь были беспорядки.

– Правда?

– Да, правда.

– Понятно… ну, я ничего не видел.

– Потому что вы стояли на коленях на тротуаре, приложив руки к лицу, сэр?

Ничто так не сокрушает чванливость, как ироничный тон полицейского-шотландца.

– Пойдем, Джим, – сказал он утомленно своему коллеге. – Пойдем внутрь и проверим, что там происходит.

Сначала я подумал, что остался совсем один, но потом разглядел Джордж. Актриса стояла на дороге чуть подальше, на таком расстоянии, что можно было подумать, что она не имеет к происшествию никакого отношения. Она поспешила ко мне.

– Господи, все нормально?

– Да, – ответил я, – ничего страшного.

– Я вызвала такси. Мы можем отвезти тебя в больницу.

– Нет, правда, все нормально. Бывало и похуже.

– Правда?

– Конечно… Как-то упал с ледяной горки в семь лет.

– Понятно.

– Зашивали.

– Понимаю… Этот идиот ушел?

Я посмотрел через плечо: Каштана и его дружков не было и в помине.

– Думаю, да. Повезло, что приехала полиция… в смысле, ему повезло.

– Я вызвала полицию, я уже говорила по мобильному до того, как ты вышел за дверь.

– А, понятно. Ну, ты спасла эту тварь от самой мощной молотилки в его жизни.

– В смысле – это его бы молотили или он сам тебя молотил? – Она улыбнулась и положила руку на то место на моем лице, что не было уже занято моими собственными руками.

– Я бы его уделал.

– Это неважно. Даже если он избил бы тебя тысячу раз, ты все равно бы остался мужественнее его, он может только мечтать об этом… он дерется, потому что это все, что он умеет делать.

– Я люблю тебя.

Я не мог не сказать этого в тот момент, даже если бы мое молчание решало судьбу всего человечества. Слова поднялись откуда-то изнутри, причем с такой скоростью, что если бы я не позволил фразе вырваться наружу, она бы застряла у меня в горле, сдавливая его, пока бы я ее не выдавил.

Джорджи наклонилась и поцеловала мою оставшуюся целой бровь.

– Эти слова привлекают любую девушку намного больше, чем уличная драка, – прошептала она.

– Хорошо… – Я улыбнулся и отнял одну руку от лица, чтобы провести ею по лицу Джордж. – …Но даже если так, я бы уделал его, ты, надеюсь, не сомневаешься?

– Эй, а вот и наше такси.

Она подошла к такси, а когда оно развернулось, сказала что-то быстро водителю, потом кивнула мне и уселась внутрь. Я последовал за ней. В такси она положила голову мне на плечо, и мы помчались обратно в гостиницу.

– Я бы его уделал.

– Я знаю.

– Честное слово!

Спать с женщиной – нечто особенное. С одной стороны, это настолько очевидно, что не стоит даже говорить. В том смысле, что если в жизни мужчины преобладает вечный поиск секса, то просыпаться утром и чувствовать, что женская попка прижимается к вашей промежности, а руки уже мнут женскую грудь, должно быть верхом совершенства, верно? Это словно скачок от ничего ко всему в ноль секунд. Но я не об этом говорю. Во-первых, в моей жизни далеко не преобладает охота за попками: я, спасибо большое, намного более изощренный и многосторонний. Я говорю о том, как трогательно это восприятие. Может быть, потому что вы беззащитны, когда вы спите? Так что, если женщина спит рядом с вами, она показывает, что она вам доверяет, и вы в ответ показываете то же самое. Вот в чем дело. По какой-то причине это все-таки удивительное открытие, что спать рядом с женщиной, даже без секса, намного более романтично и интимно, чем впопыхах трахать ее на аллее за парковкой у паба. Вместе в кровати можно ощутить вдохновляющую близость, которая вне секса. Но я не хочу сказать, что мы с Джорджи не занимались сексом, когда вернулись в гостиницу – о нет! Мы трахались так, словно нас обоих только что выпустили из тюрьмы, если бы ее язык был еще чуть более быстрым, я бы, наверное, пострадал от ожогов и силы трения. Я всего лишь хочу сказать, что было великолепно: у нас была человеческая близость и при этом такой потрясающий секс. Просто совершенство. Я был более чем счастлив, когда проснулся рядом с Джорджи следующим утром. Я чувствовал себя на миллион долларов. Но взгляд в зеркало нарушил спокойствие: увидев свое отражение в ванной, я понял, что выгляжу доллара на два.

Мой правый глаз заплыл кровью и был окружен радужной припухлостью с кровоподтеками, выглядело это настолько соблазнительно, что даже я, зная, что мне будет больно, все-таки решился ткнуть пальцем для проверки. Не очень-то привлекательно. Совсем не привлекательно. Я надел вчерашние трусы, зажег выкуренную на треть сигарету, которую нашел в пепельнице, и уставился в зеркало, размышляя, как я могу улучшить свой внешний вид. Зевая, в ванну вошла Джордж, закутанная в плед. Ее волосы, и так выглядящие дикими при любых обстоятельствах, теперь напоминали ужасающую бурю с востока. В середине были извивающиеся потоки, двигающиеся в неизвестном направлении, неугомонные узлы и что-то напоминающее облака горящего клубящегося газа, изгибающиеся на фоне черного солнца. Такие волосы заставляют тебя сразу же хотеть их владелицу, и если она входит в ванную утром, просто необходимо неистово оттрахать ее, пока она, наклонившись, опирается на раковину, а ее стоны перемешиваются с хриплыми выкриками из-за захватывающих обоих толчков. Я думал о том, как бы лучше сформулировать это предложение, но Джорджи заговорила сама, и первое, что она сказала, было: «У-у-у-у…» Она посмотрела на мой глаз и вздрогнула от сострадания и боли. Она подошла ближе и дотронулась до него пальцем.

– Больно?

Я втянул воздух сквозь зубы, почувствовав обжигающую боль, и попятился.

– Нет! Все в порядке. Выглядит хуже, чем есть на самом деле.

Она попробовала дотронуться еще раз, я отпрянул чуть дальше.

– Наверное, я могу немного скрыть кровоподтек, у меня есть тональный крем в сумочке, – предложила она.

– Это неважно. У меня же нет сегодня фото-сессии или чего-нибудь в этом роде.

– А что ты скажешь людям?

Под людьми, как мы оба понимали, подразумевалась Сара.

– Ну, не знаю… Наверное, скажу, что меня избили. Можно не врать о том, о чем врать не обязательно, верно? Вполне возможно, что меня ударили по лицу и тебя при этом не было, можешь спросить кого хочешь.

– Верно, – кивнула Джорджи. – Ну, я пойду в душ… – Она сняла плед и выкинула его из ванной. Господи, какая она красавица. И не просто красавица, но еще и голая. Она наклонилась, чтобы включить душ, а я подошел к ней сзади и поцеловал в шею.

– О, Том… не надо, – сказал она, хихикая, – я только что из постели, от меня пахнет.

– Мне неважно, как от тебя пахнет, – прошептал я и медленно провел языком по ее позвоночнику. Я остановился на середине спины и снова выпрямился. – Я имел в виду, что от тебя вовсе не пахнет, понятно?

– Да, так и я подумала. Но спасибо, что ты все-таки произнес это вслух.

Я дотрагивался губами до ее плеч.

– Ты… совсем… не пахнешь.

– Ммм… как же девушкам нравится, когда им такое говорят, знаешь…

Джоржди вытянула руки за спину и дотронулась до меня.

VI

Знаете, о чем я тут подумал? Когда у Тома были разборки с этим недоноском у бара? Ну, мне нужно снова прояснить ситуацию и рассказать вам, что я обошел кое-какие вопросы, с точки зрения психологии. Понимаете, я забыл отделить друг от друга сигналы любви и сигналы страха. Я просто подумал, что это будет ясно само по себе. А потом я вдруг узнаю, что ученые провели эксперимент и выяснили, что из-за облака гормонов люди, испытывающие страх на первом свидании, часто неверно принимают его за любовь. Смутился ли я, когда услышал это? Словами не передать.

Такая вот мысль пришла мне в голову. Но это к слову.

Но есть еще кое-что. Думаю, мне стоит упомянуть об этом раньше, когда я вылил на вас все эти научные штуковины с их названиями. Но, знаете, просто я не решился, понимаете? И одна из причин тому – слово это не так уж легко выговорить, уж поверьте мне. Вот оно… фенилетиламин. Ну что я вам говорил, а? Даже ваши ученые сократили название до ФЕА, чтобы самим не запинаться каждый раз, когда им нужно произносить название, и не выставлять себя на посмешище во время, скажем, семинара. Но должен признаться, чтоменя остановила не только длина слова. Дело в том, что я чувствую себя чуть виноватым. ФЕА – это грязная штука. Конечно, как я уже говорил, я беспокоился, что вы не будете объединяться в пары и что дело прогорит из-за этого, а ФЕА… Хорошо, я просто скажу все открытым текстом: ФЕА начинает работать, когда вас кто-нибудь привлекает, и вот что он делает – он заставляет вас не замечать чужие недостатки. ФЕА, короче, как розовые очки. Ужасно, да? Только потом… прости-прощай, любимая! Хорошо. Сроки бывают разными, могут пройти годы, но через какое-то время… ФЕА перестает действовать.

Да, это уже проверено.

Я не уверен, что решился бы сказать вам об этом, если бы ваши ученые сами не обнародовали эти улики. Грязный трюк, как я уже говорил. Но еще хуже – нечестное дельце.

Давайте остановимся на моих долгах вам.

Глава 10

Я заплатил за вторую ночь, чтобы нам не пришлось освобождать номер в одиннадцать утра и мы могли спокойно отдохнуть вместе в гостиничном номере. Чуть позже я вышел на улицу и вернулся с парой чистых трусов, парой зубных щеток, большой упаковкой пончиков, чипсов и еще сигарет. Жареная пища, сигареты и Джордж: если я и желал чего-либо еще, так только еще несколько рук и дополнительный рот. Днем, когда мы наконец-то начали собираться, чтобы отправиться в Эдинбург, я ощутил грусть, которая бывает, когда вы пакуете вещи в последний день прекрасного отпуска. Я обнаружил, что запоминаю вещи вокруг: вид из окна, занавеска в душе, гостиничный чайник, просто пытаясь зафиксировать их и спрятать под стеклянным колпаком памяти. Джорджи и я теперь говорили меньше и не упускали возможности обменяться печальными улыбками. Когда мы сели в поезд на Эдинбург, мы держались за руки под сиденьем. Словно наши души сплелись в одну и болели оттого, что не могут раствориться друг в друге полностью.

Я вздохнул с расслабленной радостью в голосе и захлопнул задвижку.

– А ты до этого когда-нибудь трахалась в туалете поезда? – спросил я.

Джорджи внесла предложение, игриво прошептав его мне на ухо, и я был всем сердцем за то, чтобы попробовать – было бы не по-джентльменски поступить иначе. Но меня беспокоило, что не будет той магии: обычно вы находитесь в туалете в поезде ровно столько, сколько вы можете задерживать дыхание, верно? Все искусство, музыка и литература, произведенные гуманитарным знанием за все века, с трудом перевешивают один взгляд на туалет в поезде. Если вы выходите из туалета и за вами входит другой человек, то всегда хочется впасть в безумие, приходится бороться с диким желанием схватить его за плечо и выкрикнуть: «Видите вот это? Это не я сделал, понятно?» Но когда мы проникли в этот туалет, он оказался тем единственным туалетом в поезде во всем Соединенном Королевстве, который не вонял, как открытая жарким летом сточная труба, не было в нем и жутких мерзостей, размазанных по всем поверхностям. Так что я воспринял это как очередной знак того, что Джорджи и меня несет чудотворное окутывающее течение Судьбы.

– Нет, никогда, – ответила Джорджи. – А ты?

– Никогда.

– О, – проворковала она, – первый раз в первый класс.

Но у меня была тревога по поводу позы. Дело в том, что за последние двадцать четыре часа я занимался сексом огромное количество раз. И честно говоря, у меня возникли легкие болезненные ощущения, но еще более важным было то… Послушайте, давайте говорить начистоту: ничто не бездонно, верно? В смысле, можно перезарядиться, но на это уходит время. Я не был так уверен, что у меня хоть что-то осталось. А что происходит, когда у вас ничего не осталось? Я не имел ни малейшего представления. Может, такое же ощущение, как когда у вас сухой кашель? Вы кончаете, но из вас выходит лишь воздух? «Паф-ф-ф-ф»… Заметит ли Джордж? Я бы, конечно, мог сфальсифицировать оргазм (несмотря на то что женщины думают, что это секретное оружие принадлежит исключительно им, все мужчины делали это хоть раз в жизни), но не думаю, что у меня бы вышло очень убедительно. Мне было бы слишком неловко перед Джордж. Это бы выглядело, словно я считываю оргазм с бегущей на экране строки. С другой стороны, если я все-таки собирался представить товар, соответствующий спросу, не повлияет ли это на мою физиологию? Ведь если часто мыть волосы, то кожа головы становится жирной. Ожидает ли теперь мое тело, что каждый день будущей жизни будет столь же насыщенным? Представляю, какое перепроизводство меня ждет… Я представил телевизионный экран с выпуском новостей, где сообщается, что, когда я ходил по магазинам, мои гениталии взорвались и разрушили два квартала.

Хорошо! Возможно, я мыслил слишком пессимистично или слишком оптимистично, но я все равно был обеспокоен.

Джорджи сняла трусики и подняла юбку на бедра. Я принял внезапное решение просто заняться с ней сексом и надеяться, что все, что ни делается, – все к лучшему. Иногда стоит просто следовать своим инстинктам, верно ведь?

Мы натыкались на все подряд. Тот, кто оборудовал туалеты в поездах, явно не думал о том, как в них можно потрахаться. С каждым движением одна из частей моего тела ударялась о нечто твердое – прямо позади меня, ровно на уровне задницы, была острая металлическая труба с горячей водой, и я боялся ее больше смерти.

– Так – ты – никогда – не делал – такого – с Сарой? – спросила Джордж, делая паузы между словами, ударяясь затылком об стенку. Я на секунду утратил равновесие и завалился набок, случайно нажав на кнопку слива унитаза. Отверстие в унитазе открылось, и были видны рельсы, бегущие всего в нескольких сантиметрах под нами, помещение наполнилось шумящим: «У-у-у-ш-ш-ш», пока я не оторвал свое тело от нажатой кнопки.

– Сара! – я то ли засмеялся, то ли прокричал, когда ко мне вернулось дыхание. – Нет! Но забудь о Саре. Когда я с тобой, Джордж, я могу думать только о тебе. Я не думаю сейчас о том, как не трахаю Сару, я думаю о том, как я трахаю тебя.

– Тогда трахай меня сильнее.

– Трахать тебя?

– Да, трахни меня.

Вы никогда не замечали, что женщины чаще всего говорят: «Трахни меня», когда ты именно это и делаешь? Они не просят тебя трахнуть их, например, на вечеринке, просто так, когда ты так сильно этого желаешь, но когда ты их действительно трахаешь на всех скоростях, они делают вид, что они и не заметили, что процесс уже пошел. Быть мужчиной – сплошное унижение, правда-правда.

Мы до упора выполнили поставленную задачу, и после некоторого времени Джорджи кончила, приятно постанывая. Что впечатляет еще больше, я тоже кончил. Я и не думал, что у меня есть на то ресурсы, причем в буквальном смысле.

Выдохшиеся, мы начали медленно натягивать и застегивать одежду: счастливые, удовлетворенные и, честно говоря, не на шутку гордые собой.

– Было хорошо, – просияла Джордж.

– Да… так и должно было быть, хотя – сколько это может еще продолжаться? Когда я смогу тебя снова увидеть?

– Хмм… не знаю. Когда тебе удобно? Когда ты снова можешь сбежать от Сары?

– О господи, я могу сбежать от Сары в любой момент. Ты просто скажи, когда ты свободна в следующий раз, как можно скорее, и я конечно же буду тут как тут.

– Ну, мне нужно съездить… Что это было?

– О чем ты?

– Ш-ш-ш… – она прислушалась. – Писк. У тебя только что что-то пропищало.

– У меня пропищало? Что ты имеешь в виду? – засмеялся я. – Я не… – я разом прекратил смеяться. С диким рвением я схватился за чехол с моим мобильным и вытащил его рывком. Он как раз звонил кому-то. Я настроил его так, что, когда он работал, он периодически подавал сигнал и показывал, сколько минут я проговорил за последний звонок. Он был включен, он звонил, и на экране была надпись «Сара». В качестве эксперимента я поднес его к уху, так можно слушать, как тикает бомба. На другом конце не было звука, но звонок был сделан.

Я ударил пальцем по кнопке, чтобы повесить трубку, и посмотрел на часы.

– Что там? – спросила Джорджи нетерпеливо.

– Сара.

– Сара была у телефона? – выдохнула она. – Что? Она тебе звонила или…

– Нет-нет, я ей звонил…

– Как это? Быстрый набор?

– Наверное. Или голосовой набор: я запрограммировал телефон так, что он звонит некоторым людям, если назвать их имя. Нужно нажать всего одну кнопку. Если она была случайно нажата, пока мы… сама понимаешь и потом один из нас назвал ее имя достаточно громко, чтобы телефон воспринял это как команду, то ее номер был набран автоматически.

– Господи.

– Чертовы телефоны, – сплюнул я. – Чертовы идиотские мать твою мобильные блин телефоны.

– Значит, Сара слышала…

– Нет, звонок был на ее мобильный. А она всегда выключает его, когда на работе.

– Фу-у-у, – Джорджи откинулась назад, с облегчением облокотившись о стену.

– Никакое не «фу-у-у», черт возьми. Звонок просто перевелся на ящик голосовой почты. Сразу после работы она включит телефон, а там написано «новое сообщение», и в качестве угощения ей предложат запись нашего траха.

– А она будет знать, что это мы? Разве мы что-нибудь говорили?

– Я не помню. Но она знает, что это с моего телефона, и я уверен, она поймет, что это трах. Знаешь, трах легко различить, как думаешь?

– Да… к тому же, мне кажется, мы все-таки что-то говорили.

– Да… мне кажется, говорили… – Меня прошиб холодный пот. Мои конечности заныли, и тысячи мыслей зароились в голове. Я не мог задержаться ни на одной из них, потому что до того, как я мог довести одну до логического конца, другая, еще ужаснее, уже занимала ее место.

Джорджи кусала губу.

– Когда Сара заканчивает работу? – спросила она.

– В половине шестого. У нас есть… – я снова глянул на часы… – сорок девять минут до того, как она включит телефон.

VII

Итак, сейчас я хотел бы поведать вам… Что? Нет, послушайте, тут не имеют значения детали: Том, Джорджи и Сара, сколько раз мне напоминать вам об этом? Они всего лишь слепок с общего фона, верно? Сара – просто женщина, жившая в Шотландии в наше время: не так важно, услышит она запись на мобильном телефоне или нет. Нет, я бы хотел вам рассказать вот что… Что? Эй, не надо на меня так смотреть… Что? А, ну… хорошо, хорошо, тогда я вернусь чуть позже. Эпохальные картины кажутся вам менее интересными, люди, верно я говорю?

Глава 11

– Когда мы будем в Эдинбурге? – спросила Джордж.

– По расписанию поезд приходит в 16.52, но он опоздает.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что это чертов поезд, – ответил я. По выражению лица Джорджи было понятно, что можно было бы сказать это и с меньшим раздражением. – Извини… Извини меня. Просто я… – Я поцеловал ее в щеку и обнял. Я обнял Джорджи очень крепко. Как будто, если бы я прижимал ее к себе так сильно и мы были совсем близко друг к другу, я был бы спасен. Мы оказались бы друг в друге: наше единство стало бы неразрушимо и существовало бы параллельно всему миру. Изолированное. Защищенное.

– Я не могу дышать, – сказала Джорджи.

– Я знаю, – отметил я, – я тоже. Весь словно сжатый кулак…

– Нет, я не могу дышать – ты душишь меня.

– А, понятно… – Я отпустил ее и отступил назад на полшага. – Извини.

– А что, если поезд придет вовремя? Ты сможешь добраться до ее магазина до того, как Сара закончит работу?

– Ну… я не знаю. Да. От станции пешком тридцать восемь минут. А если бы я поймал такси, у меня была бы в запасе куча времени… но видишь ли, все зависит от поезда, да и смогу ли я поймать такси в это время дня, во время фестиваля?

– Тогда все будет в порядке.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что лучше всего думать именно так. Позитивная визуализация, как говорят терапевты. Ну, или это скорее имеет отношение к личным отношениям…

– Может быть, позвонить твоему терапевту и узнать, какая визуализация работает в поездах?

– Эта как раз и сработает. Она едина, так сказать. Наша личная энергия влияет на внешний мир. Если ты веришь, что все будет в порядке, то все будет в порядке.

– Сомневаюсь.

– Будет… а даже если и нет, ты все равно будешь лучше себя чувствовать, по крайней мере, внутренне.

– Я думаю, что нужно всегда настраиваться на самое худшее. Потому что именно оно и случится, хотя бы будешь готов к тому, что так оно и будет.

– Слишком негативное мышление, Том.

– Просто реалистичное.

– Хм-м… Может, выйдем из туалета?

– Подожди.

– Что?

– Подожди секунду. Это серьезный шаг для меня.

– Что?

– Выход наружу. За дверью нас ждет реальный мир. Психологически выход из этого туалета – серьезный шаг.

– Хорошо.

Я глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

– Готов? – спросила Джордж.

– Я… нет, еще секунду. – Я снова вдохнул и медленно выдохнул. – Хорошо, давай попробуем.

Мы вернулись на свои места, и начался истинный ад. Я посмотрел на часы – 16.43. У меня оставалось сорок шесть минут, чтобы добраться до Сары. Каждые двадцать секунд я гипнотизировал часы и извергал ругательства. Меня поглотило чувство полной беспомощности, словно я ехал в «тюремной клетке». Я стучал костяшками по столику, просто чтобы занять себя любой физической деятельностью, найти какой-то выход. Сорок две минуты. Господи, время струилось медленно, словно кровь из порезанной артерии. Я расплющил лицо по оконному стеклу, стараясь разглядеть, не приближается ли вокзал? Нет, конечно, нет. Я пытался выявить хоть какие-то признаки, которые подсказали бы мне, что мы совсем близко к «близко». Я искал именно надежду. Но видел только железнодорожные шпалы. Затем мое отчаяние перескочило в новую стадию – осталось тридцать восемь минут: уже пора быть на вокзале. Если до этого мы отчаянно молились о том, чтобы поезд поторопился, дав мне как можно больше времени, то теперь я констатировал, как на глазах с каждой секундой угасают шансы осуществить задуманное. Каждое тиканье часов ножом распарывало мне грудь. Тридцать семь минут. О боже!

Потом просвет: вокзальный гудок, и машинист объявил, что мы подъезжаем к Эдинбургу. Я вскочил на ноги и заорал в ближайший громкоговоритель:

– Как раз вовремя, сволочь!

Учитывая, что дело было в Великобритании и в поезде, все пассажиры сделали вид, что ничего не слышали.

Я ринулся к двери. За мной следовала весьма озабоченная Джордж. Ну, честно говоря, она могла бы кричать как свинья резаная, и все равно выглядела бы сдержанно в сравнении со мной. Дымящийся от нетерпения, я кипел в ожидании у двери, но прошло еще около минуты до того, как мы въехали в Эдинбург. А потом последовало объявление: «Двери останутся закрытыми, пока поезд полностью не остановится», если я когда-нибудь узнаю, какой урод из комитета по безопасности на железнодорожном транспорте придумал это правило, я врежу этой твари по полной программе.

Наконец-то поезд остановился, и я вылетел на платформу. Я помчался к остановке такси, глядя на часы: тридцать четыре минуты. Люди! У меня на пути! Пошли вы на…

Такси нет!!! Вы можете в это поверить?! Эдинбург, столица Шотландии, мать твою, и нет ни одного хренова такси?! Зачем иметь парламент в городе, где не могут даже разобраться с такси, мать вашу?! А?!

Я повернулся к Джорджи и указал на площадку без единой машины. Я скрючил пальцы и потряс ими. «Че-е-е-е-рт!» – просипел я. Все в этом мире против меня! Все. Пластиковая упаковка от чипсов, летящая на ветру вдоль тротуара, эта дорога, этот вокзал, Эдинбург, Великобритания, Земля, все дрянная вселенная, все было создано исключительно для того, чтобы отыметь меня.

– Такси может подойти в любую секунду, – сказала Джордж.

– Да. Или не прийти в ближайшие десять минут, и смотри… – я указал на дорогу. – Транспорт просто застыл там, никто никуда не двигается. Даже если бы такси подъехало прямо сейчас, я никогда не доберусь вовремя на другой конец города.

Джорджи отчаянно грызла ноготь, засунув его между зубов. Она взглянула на дорогу, потом назад на платформу… и убежала.

Я не почувствовал ни малейшей горечи, когда она проскочила мимо меня. То есть, я не мог не понимать, почему она так поступила. Она промчалась мимо со свистом, и я подумал: «Да, вполне справедливо».

Я посмотрел через плечо, как Джорджи уносится вдаль: господи, как она быстро бегает! Я вспомнил тот первый раз, когда только познакомился с ней: в первый же день она с ее запрограммированными на фитнес ножками заставила поработать мои ноги, которые всего-то иногда спускались по ступенькам, чтобы выглядеть по-мужски, тогда от полного распада меня спасло исключительно сильное желание получить деньги за книгу. Сейчас у меня не было сил бежать за Джорджи, не было воли делать хоть что-либо. Я наблюдал, как она спринтирует прочь, так же как люди, имевшие опыт выхода из тела, по их рассказам, без интереса наблюдают, как врачи стараются вернуть их к жизни.

Но потом она остановилась. То есть она бежала не просто так, но целенаправленно к конкретному человеку. Он явно тоже недавно сошел с поезда и, что неудивительно, толкал впереди велосипед (Эдинбург привлекателен для таких персонажей). Джорджи что-то тараторила ему на ухо, активно жестикулируя. Он искал… честно говоря, он искал ближайший выход. Я подбежал к ним.

– Пожалуйста! Честно, – говорила Джордж, и слова вылетали у нее изо рта паническими толчками. – В два раза больше, чем вы за него заплатили. В городе есть магазин велосипедов. Вы можете купить себе новый велосипед прямо сейчас, и у вас еще останутся деньги.

– Ну… хмм… – ответил мужчина, ища глазами вокзального служащего, который помог бы ему.

Я посмотрел на часы. Тридцать одна минута.

– Послушайте, – начал я.

– Вы двое вместе работаете? – перебил мужчина, нервничая: Фраза «Вместе работаете» прекрасно обозначила его понимание ситуации.

– Нет, что вы… неважно. Я тоже заплачу тебе в два раза больше того, что ты заплатил за велосипед, понятно? Что означает, что ты получишь в четыре раза больше его стоимости. Давай мне велосипед, я оставлю тебе свою карточку, банк за углом, и вы оба сможете…

– Так… – кивнул мужчина, – у вас нет наличных? Вы хотите, чтобы я отдал вам велосипед и потом, когда вы уедете…

– Ну, конечно, у меня нет наличных. Я не ношу с собой такие деньги наличными. Кто же так делает? Вот вы носите?

– Я… нет: у меня нет ни копейки вообще. Нисколько, – голос его слегка дрожал.

– Это срочно, – умоляла его Джорджи. – Просто поверьте нам.

– Простите… – Незнакомец начал сдвигаться в сторону. – Я…

Джорджи преградила ему дорогу. Она сняла шляпу и солнечные очки – аккуратно, чтобы перемена не была столь разительной, включила шотландский акцент и сменила тембр голоса, приблизив ее к тому, как она говорит в «Устье».

Мужчина остолбенел, словно наткнулся на невидимый столб. В то же время он изменился чисто физически: его поза стала мягче, твердость испарилась, плечи расслабились, а пораженные глаза и широкая улыбка смыли страх и напряжение с его лица.

– Привет, – сказал он, указывая на нее. – Вы прямо из телика, да?

Джорджи потупила взгляд и скромно пожала плечами, соглашаясь, что было довольно сложным трюком, когда вы практически меняетесь на чьих-то глазах и потом: «Та-ра! Вот и я!», но ей удалось это.

– Да, – сказал я. Я сделал шаг вперед и положил руку мужчине на плечо. Я огляделся вокруг с преувеличенной секретностью и заговорил заговорщическим шепотом: «Джорджина Най остановилась в Эдинбурге, а я ее личный ассистент. Для меня жизненно важно встретиться по делам кое с кем, и встреча эта должна состояться через… Господи!., простите… двадцать девять минут.

– А что за дело? – спросил мужчина. Также шепотом. Также оглядываясь кругом в поисках подслушивающих.

Я уставился ему прямо в глаза и после секундной паузы ответил:

– По телевизионным делам.

Велосипедист посмотрел на меня и без слов кивнул, давая понять, что все понял.

– Хорошо, – сказал я, – если мне можно взять ваш велосипед, Джорджи пойдет с вами в банк прямо сейчас и отдаст вам деньги.

Он замахал руками и выглядел почти оскорбленным таким напором:

– О, спешить некуда. Вам не обязательно отдавать мне деньги прямо сейчас. То есть, если у вас есть дела поважнее, то сначала…

Джорджи спрятала волосы под шляпу и надела солнцезащитные очки. Она подвинула меня, чтобы оказаться ближе к мужчине, и взяла его под руку.

– Нет. Я настаиваю, чтобы мы вместе отправились в банк прямо сейчас, – сказала она, улыбаясь.

– Хорошо, – ответил мужчина, улыбаясь так активно, что глаза его превратились в крохотные щелки. Он начал снимать сумки с багажника велосипеда, что было довольно сложным делом, потому что, вместо того чтобы смотреть на крепления, он предпочитал не отрывать глаз от Джордж. – Моя сестра просто обожает вас, – сказал велосипедист, – она никогда не поверит, что вы купили мой велосипед.

Я вынул кредитную карточку из кошелька и протянул ее Джордж, но она махнула рукой.

– Я за все заплачу, Гэвин, – сказала она громко. А потом, хихикнув, добавила мужчине: – Я все равно вычту из его зарплаты.

Мужчина разразился хохотом, наверное, это было самое смешное, что он слышал в жизни.

Я придвинулся и начал помогать ему снимать тюки с велосипеда. К счастью для велосипедиста, у меня не было с собой ножа, иначе все бы они оказались на земле в три счета. Прошла вечность после того, как велосипед был наконец освобожден от хлама, и я запрыгнул на него. Я мельком глянул на часы, «тридцать семь минут», словно меня ударили по лицу. Я посмотрел на Джорджи. Она смотрела на меня, мы оба чувствовали напряжение под маской внешней любезности. Я открыл рот, чтобы сказать нечто навсегда остающееся в памяти, – я чувствовал себя Брюсом Уиллисом, – но я ничего не мог придумать, так что я просто сидел пару секунд с раззявленным ртом, а потом принялся крутить педали на полной скорости.

У меня было три врага. Первый, ясное дело, – время. Второй, что тоже вполне понятно, – расстояние: я не сомневался, что можно спокойно добраться на велосипеде до Сариной работы, но вопрос был в том, смогу ли я добраться на велосипеде до Сариной работы? Мои ноги уже начали ощущать тяжесть, а я все еще был на дороге, ведущей к зданию вокзала. И последним врагом было отчаяние, и он был невидимым и самым опасным из всех. Одна часть мозга увещевала меня, что я никогда не успею, так зачем испытывать дополнительные физические пытки? Эта часть мозга отвечала за сердце и симпатизировала моим бедным, уже изнывающим от растущего напряжения ногам и просто желала мне всего самого лучшего. Мне нравилась эта часть мозга. Ее аргументы были не только убедительными, но я чувствовал, что она меня по-настоящему любит. С другой стороны был визжащий безжалостный внутренний голос, сволочь, которая убеждала мне, что я могу успеть вовремя, если быстрее крутить педали. Я старался не слушать его. Он был напряженным, садистским и к тому же антиинтеллектуальным. Практически фашистским: мне действительно нужно было просто игнорировать его из чувства самосохранения. Но мне нужно было отложить симпатии и антипатии в сторону и просто продолжать двигаться. Просто поразительно, как иногда привлекательно отчаяние: как оно почти заставляет вас плакать, и вы сопротивляетесь из последних сил, не желая сдаваться и падать в его расслабляющие объятия.

Велосипед совершенно не подстегивал к позитивной визуализации.

После кручения педалей на космической скорости около полутора часов я украдкой взглянул на часы и одновременно вдохновился и пришел в ужас: прошло всего-то восемь минут.

Есть мышца в верхней части бедра под названием квадратичный феморис, она обладает одной особенностью. Если вы крутите педали больше восьми минут, то эта мышца концентрирует в себе всю мировую скорбь. То есть, когда все остальные мышцы отказывают, она продолжает функционировать, но болит все капитальнее. Да, она становится слабой и резиновой, но никогда не прекращает работать до упора: если применить всю силу воли, кажется, ее всегда можно заставить сделать еще один агонизирующий рывок. Интересно, что именно квадратичный феморис похищает у людей ровно столько силы, чтобы на третий день отдыха на лыжном курорте обеспечить местную больницу прекрасной коллекцией жутких повреждений: это те, кто не смог сделать тот последний рывок. Квадратичный феморис – Иуда в вашей ноге.

Я точно не дотягивал до цели. У меня было двенадцать минут до того, как Сара закончит работу, включит телефон и услышит, как я трахаю Джорджи в туалете поезда, идущего из Бэтгейта в Эдинбург, и я явно не успевал к этому событию.

Я удвоил усилия. Я могу с уверенностью заявить, что если бы кто-то видел меня в тот момент, то наверняка не сказал бы: «А, вот он только что удвоил усилия». Я бы добрался туда быстрее, если бы просто слез с велосипеда, лег навзничь, а мальчишки пинали бы меня вдоль дороги до пункта назначения. Быстрее и не так болезненно. Я уже чувствовал вкус истлевших легких во рту. Мои ноги превратились в мешки, наполненные густым жидким чугуном. Я истекал потом и захлебывался в нем. Словно мне приготовили ванну из пота и я рухнул в нее в одежде. Ветер ударял меня по голой коже, и я ощущал его жестокий холод, но это было лишь ощущение: он леденил поверхность, но ни в коей мере не охлаждал моей воспаленной кожи.

У меня было четыре минуты, и я больше не смотрел на часы и не сверял время с расстоянием, чтобы вычислить, осталась ли у меня надежда. Теперь успеть вовремя казалось столь невероятным, что рациональные мысли об этом лишь затормаживали волю и мешали двигаться дальше.

У подножья крутой горки я вылетел на дорогу, что вела к Сариному магазину. Я свернул на нее, что было бы прекрасно, если бы велосипед тоже на нее свернул. Вместо этого его переднее колесо не справилось с управлением на бетонированной площадке и взвилось в воздух как взбрыкнувшая лошадь. Велосипед и я разделились, и он неуклюже запрыгал и врезался в фонарный столб, я в то время скользил по дороге на локте и коленке. Когда я наконец остановился на четвереньках, то поднял голову и столкнулся нос к носу с собакой. Чуть выше ее хозяин – пожилой человек с тонкими седыми волосами – озабоченно уставился на меня и спросил: «Вы живы?», я же молитвенно сложил руки, глядя на него.

– Почему бы мне не умереть? – спросил я.

Он пожал плечами.

Я, ворча, поднялся на ноги и, хромая, поплелся к тому месту, где приземлился велосипед. Переднее крыло застряло в колесе, и я его вытащил, в остальном, казалось, все было на месте. Я снова взобрался в седло и начал вертеть педали. У меня было две минуты. Добраться туда за две минуты было просто нереально.

Забавно, как тело реагирует в экстремальных ситуациях. Знаете истории про женщин, поднимающих машины, чтобы спасти своих детей… Словно срабатывает переключатель, временно увеличивающий ваши физические возможности: большой стресс, щелчок – и вы вдруг суперчеловек. Нечто подобное произошло и со мной, я жал на педали так, что вам и не снилось. Ноги мои вертелись, цепь хлестала на умопомрачительной скорости, а велосипед ракетой мчался по дороге. Казалось, у меня больше силы, чем когда-либо было, а запас энергии безграничен. Чудом, когда у меня оставалось всего три секунды, я огляделся и понял, что магазина нет и в помине. И я был вовсе не рядом с ним, мать вашу. Но я был намного ближе, чем можно себе представить. Я продолжал крутить педали, зная, что нахожусь, по крайней мере, в двух минутах от нужного места. Но две минуты спустя и это предположение оказалось ложным. Прошло еще три минуты, я завернул за угол и увидел торговое здание. Я стиснул зубы и замолотил ногами, выкладываясь всем телом. В метре от магазинных дверей я ударил по тормозам и, как только снизил ход, спрыгнул с двухколесной машины и побежал, а велосипед без седока протащился до стенки мимо газетного киоска и упал с глухим – практически судьбоносным – стуком. Он честно отслужил свой срок, отважно отдав все силы, чтобы я мог добраться до цели. Я надеялся, что больше не увижу эту ненавистную груду металлолома.

Я прохромал еще пару шагов до «Полар Сити» и наконец оказался напротив стеклянных дверей магазина. Вывеска на нем гласила: «Закрыто», но Сюзан, коллега Сары, чьих детей я едва не травмировал своим естеством несколько месяцев назад, была внутри и разглядывала связку ключей. Я неистово забился в стекло и закричал: «Сюзан!» Она подняла глаза, взглянула на меня, и кровь отхлынула от ее лица. Чтобы успокоить ее нервы, я проревел: «Впусти меня!» и снова застучал по стеклу. Сюзан отступила назад, чуть не врезавшись в рекламный стенд с отвратными кукурузными хлопьями, но потом, кажется, поняла, что подо всеми этими ушибами, потом и грязью скрываюсь я. Должен признаться, что даже после осознания этого кровь не прилила обратно к ее лицу. Но она все-таки вернулась и, после копошения с ключами, отперла мне дверь.

– Том! – сказала она. – Черт!

– Где Сара? – спросил я, но разглядел ее еще до ответа Сюзан.

– Она разбирается с кассой – у нас было…

– Спасибо, – ответил я и направился к тому месту, где Сара стояла с парой сотрудников и полным мужчиной среднего возраста, явно посетителем.

– Что случилось? – крикнула Сюзан позади, но я не ответил. Я двигался в направлении Сары. Она и другие услышали мою тяжелую поступь и стояли, не двигаясь и наблюдая за моим приближением. Я сменил шаг на рысь и бодро подскочил к ним. Сара выглядела изумленной, ее коллеги пораженными, а покупатель был в ужасе. Наверное, он подумал, что я был изуродованным сотрудником-маньяком, содержавшимся для травли посетителей, когда те оспаривали выставленный им счет. Я, пошатываясь, притормозил.

– Мне можно воспользоваться вашим туалетом? – прохрипел я.

Сара сделала шаг вперед, она тревожно рассматривала меня, бегая глазами туда-сюда.

– Том, что случилось?!

– Ничего, все в порядке. Я только что вернулся…

– Из Лондона?

– Из Лондона? Нуда, из Лондона, и…

– Ты что, бежал всю дорогу?

– Нет, я…

– Господи, что у тебя с глазом… – Она подошла и дотронулась до него пальцем. Почему всем обязательно требуется приложиться к моему глазу?

– Ой!

– Прости, – сказала она с таким видом, будто намеревалась дотронуться до него еще раз. Я немного отошел назад. – Прости, – сказала она снова, – а это у тебя откуда?

Зная, что Сара задаст этот вопрос, я подумал об ответе заранее. «Я упал» – довольно простой ответ, так всегда говорят, когда сочиняют о повреждении, верно? У меня не было повода думать, что Сара заподозрит меня в чем-то, но подобное объяснение, напоминающее нечто вроде: «Собака съела мою домашнюю работу», может навести на ненужные мысли. Как я и сказал Джордж, лучше всего придерживаться фактов и сказать, что меня ударили, нужно всего лишь изменить место действия. Но, сообразив еще раз, я понял, что забыл учесть реакцию Сары на мой ответ. Например, я проигрывал вариант сказать ей, что «меня ударил бомж». Как известно, Лондон полон бомжей, так что если сказать шотландцу, что, оказавшись в Лондоне на денек, вы получили от бомжа по морде просто так, то собеседник легко бы в это поверил. Но проблема с этой историей такова, что Сара вряд ли на этом бы успокоилась. Сказать, что я упал и тормозил головой, было по-идиотски, а то, что тебя ударил бомж, – это настоящий анекдот. Она захочет знать, где это произошло, что я там делал, был ли кто-нибудь поблизости, и если да, помогли ли мне? Был ли бомж один? Заявил ли я в полицию? Мне бы пришлось выдумывать целый рассказ, вводить второстепенных героев, и потом мне придется все запомнить, чтобы по просьбе Сары воспроизводить историю при каждой представившейся возможности. А то, что будет именно так, не вызывало у меня ни малейшего сомнения, мне бы точно пришлось не раз услышать: «Том, расскажи Кэрол, как тот бомж побил тебя в Лондоне». Так что два варианта – я упал или был избит бомжем – все еще соревновались друг с другом, причем до того самого момента, когда Сара спросила: «Откуда это у тебя?» Но вот она уже задала коварный вопрос и стояла прямо передо мной в ожидании ответа, так что решать было некогда. Она разглядывала меня. Давай, Том, нужно что-то ответить!

– Я споткнулся о бомжа и рухнул.

Вот бред.

– Что?

– Я упал… Послушай, я расскажу тебе потом, можно мне в туалет сначала?

Сара хотела пойти со мной, но посмотрела на группу, в ожидании наблюдающую за нашим разговором.

– Да, – выдохнула она. – Ты, конечно, знаешь, где он.

Я убежал. Я действительно знал, где он находится. Туалеты были в помещении для сотрудников за офисным кабинетом и сбоку от гардероба, где все оставляли куртки и сумки.

За несколько секунд я добрался до гардероба и обнаружил куртку Сары. В магазине работало человек десять, и команда была очень тесной: никто не боялся оставлять вещи без присмотра в помещении для сотрудников. В карманах Сары, которые были мне теперь совершенно доступны, находились ключи от машины, кошелек и мобильный телефон.

И ее телефон был у меня в руках!

Я сделал это!

А теперь что?!

На секунду у меня мелькнула дикая мысль разбить его об пол. Раскокать его со всей силы, чтобы он разлетелся на тысячи осколков. А потом найти среди них сим-карту и съесть ее. Я не исключал эту возможность, но решил, что такой поступок будет необъяснимым. Но всяко проще, чем запись на голосовой почте, где я и Джорджи простодушно беседуем под охи-ахи, стоны-вздохи и хлопки соприкасающейся плоти, так что, как я уже сказал, я не исключал этот вариант, но все-таки решил сначала попробовать просто удалить сообщение.

Я включил телефон. Экран залился мягким светом, и телефон издал, как мне показалось, самую пронзительную и оглушающую электронную трель, словно на рок-концерте. «Заткнись!» – зашипел я на него и потряс, угрожающе указывая на твердый-претвердый пол, чтобы тот понял, что шутить я не намерен. Сарин телефон, как и все остальные телефоны в мире, кроме моего собственного, был мне совершенно чужд. У него было запутанное меню, в которое невозможно было проникнуть, оно состояло из нелепо расположенных бессмысленных разделов, которые мне были не нужны, и прокручивалось оно неправильно, когда я хотел просмотреть все его возможности. Я слишком торопился, чтобы тратить на него более нескольких секунд моего драгоценного времени. Вместо этого я решил испробовать кнопку, отмеченную тремя дугами увеличивающегося размера, международное обозначение «громкости». Я предположил, что, возможно, это клавиша быстрого доступа к голосовой почте. Хотя с этим гадким телефоном я не исключал возможности, что вместо этого раздастся оглушительная сирена о нападении. Я затаил дыхание и нажал кнопку. Телефон что-то набрал, и после сигнала я услышал электронный голос, слегка эротичный и надменный. Эта девушка – робот высшего класса – поприветствовала меня и сообщила, что это ящик моей голосовой почты и у меня есть одно новое сообщение, и потом без каких-либо вопросов телефон принялся его проигрывать. Господи. Господи Иисусе. Если бы только Сара это слышала… господи-прости. Я ударил по клавише «два», чтобы удалить сообщение. Но ничего не вышло. Вы можете в это поверить?! Ученые проработали столько лет, чтобы установить, что клавиша «два» служит для удаления сообщений, весь мир признал, что это самая надежная, удобная и инстинктивно нажимаемая клавиша, и принял ее в качестве стандарта, признанного всей вселенной так же, как первомайские праздники или время по Гринвичу, и после всего этот злобный сюрреальный анархистский провайдер связи, услугами которого пользовалась Сара, решил использовать другую клавишу для удаления сообщений. Просто невероятно.

Я услышал голос Сары. Она вошла в комнату для персонала, проходную к туалетам, где я и находился. Я пулей метнулся в кабинку, комнатушку с унитазом и раковиной, и запер дверь. Мои пальцы еще не отпустили щеколду, когда я услышал, как Сара зовет меня из гардероба: «Том?…», потом еще раз: «Том, ты в порядке?» Ее голос был настолько близок, что было ясно: она находится прямо за дверью, может быть, даже приложила к ней ухо, чтобы послушать, что происходит. Несмотря на то что нас разделяла запертая дверь, она была всего в нескольких сантиметрах. Мне было жутко дискомфортно, что она рядом, а телефон, прижатый к уху, проигрывает сиену, где Джорджи и я занимаемся сексом. Я все время твердил себе, что Саре никак не может быть слышно.

– Да, я в порядке – сейчас выйду, – ответил я. Что означало, я выйду, когда эта чертова запись закончится и электронный голос пояснит, какую мать вашу клавишу нужно нажать, чтобы удалить мерзкое сообщение. Я думал давить все клавиши по очереди, но это было слишком рискованно. Что, если бы я нажал «единицу» и мне бы сообщили: «Сообщение сохранено. До свидания»?! Мне пришлось бы начать все сначала. И вообще. Зная этого хренова медвежатника-оператора, информация вполне могла быть такой: «Сообщение сохранено и отправлено на местную радиостанцию. До свидания». Я решил действовать поэтапно.

– Ты уверен? – спросила Сара, не успокоенная моим ответом.

– Да. Просто я очень хотел в туалет.

– Понятно… Так когда ты… – послышались шаги, Сара повысила голос, а тон изменился, и я понял, что она отошла от двери. Сара отправилась надевать куртку. Она наденет куртку и инстинктивно потянется рукой в карман за телефоном, чтобы включить его, я знал это на все сто.

– Сара, – позвал я ее, – останься тут. Я услышал, как шаги приближаются.

– Что? В чем дело? Ты уверен, что ты в порядке?

– Да, просто я… скучал по тебе, – сказал я, продолжая слушать, как трахаю Джорджи. Господи, почему бы мне не поторопиться и кончить? Что я там пытался доказать?

– Что?

– Я скучал по тебе. Я рад, что вернулся и ты снова со мной.

– Пока ты в туалете?

– … Да. – Вот идиот. Быстро, скажи же что-нибудь, чтобы отвлечь ее, что-то, на что она обязательно ответит: «Ну, а как прошел твой день?»

– Ну, знаешь… мелкая проблема с посетителем в самом конце, так всегда бывает. Мне нужно было проверить кассу… – шаги, голос изменился, она снова шла в гардероб за курткой, – …но все было…

– Сара, останься здесь! Я сейчас выйду!

– И мне нужно быть прямо у двери в этот момент, да? Намечается грандиозная сцена?

– Нет… просто я… – Мать моя женщина, наконец-то: сообщение закончилось. Баба-робот проинформировала меня, что для удаления сообщения нужно нажать клавишу «семь» (Семь! Семь! Просто не могу поверить! Кто, мать твою, использует семерку для удаления сообщений! Этот провайдер точно контролируется какой-то демонической сектой). Я нажал кнопку, и мне сообщили столь прекрасное и желанное подтверждение того, что «сообщение удалено». Какое поистине гармоничное сочетание слов. Я смыл воду в туалете для достоверности. «Я выхожу!..» – прокричал я Саре. Я совершенно не мог избавиться от радостных эйфорических ноток в голосе.

– Нет, подожди секунду, – прокричала она в ответ, – журналисты еще не настроили камеры…

С телефоном за спиной я распахнул дверь, выскочил и поцеловал Сару в губы до того, как она успела вымолвить хоть слово. Я использовал этот маневр для того, чтобы развернуться, будучи к ней спиной, и подойти к ее куртке. Легким движением я снял ее с вешалки, аккуратно вложил телефон обратно в карман и подал куртку Саре. Гладко, безупречно и безопасно. Ну, кроме одного факта: я никогда не подавал Саре куртку за все время, что мы были вместе, так что она просто уставилась на нее, предположив, что я держу ее в руках, чтобы продемонстрировать ей нечто.

– Что? – спросила она, вглядываясь еще усиленнее.

– Ничего. Я просто подаю тебе куртку.

– Почему?

– …Потому что я скучал по тебе.

Она смотрела на меня секунды две в полном молчании.

– Поня-я-ятно, – сказала она через некоторое время. Оделась и еще раз взглянула на меня. – Так и что произошло в Лондоне?

– Я подписал деловые бумаги, в этом не было ничего особенного. Хотя необходимо было сделать срочно. А вообще ничего особенного.

– А потом что произошло?

– Ничего. Я немного посмотрел телевизор в гостинице. Выпил в баре. Все довольно скучно.

– Ну, конечно же. Но мне интересна та часть истории, объясняющая, как ты появился у этой двери магазина в таком виде, словно только что пробежал стометровку, будучи изнасилован и связан?

Я смеялся над этим бесконечно. Я бы не стал винить Сару, если бы она решила, что я впал в истерику, и дала бы мне пощечину, но, как бывает, она отвлеклась. Как я и предполагал, сработал рефлекс, и она первым делом засунула руку в карман и достала телефон, чтобы включить его. Но когда аппарат был уже включен.

– У меня включен телефон, – сказала она.

– Да, – кивнул я.

Я думал, что это положит конец обсуждению вопроса.

– Но утром я его выключала. Я всегда его выключаю, когда прихожу на работу. Это часть маленького ритуала по подготовке к делам.

– Может быть, сегодня ты забыла! Где бы ты хотела поужинать? Может быть, поедим вне дома?

– Нет, я точно его выключала. Я наверняка помню, потому что как раз в этот момент говорила Сюзан, что у меня садится батарейка.

– Понятно… Ну, может, кто-то случайно прислонился к куртке. И телефон сам включился.

– А такое бывает?

– О да, – сказал я со знанием дела, – кнопки на телефоне слишком уж чувствительные.

– Хмм…

Она посмотрела на мобильник и, задумавшись, наморщила нос.

Я не знаю, о чем она думала. Но я точно знал, что думать ей не стоит. Я вовсе не хотел, чтобы она вдруг решила: «Хмм… А дай-ка я проверю, когда был сделан последний звонок… Пожалуй, так и поступлю». Эта мысль висела в воздухе, но пока еше не коснулась Сариной головы. Теперь моей целью стало преградить ей проход в Сарины мозги, используя все свои навыки и знания.

– Бу! – завопил я, подпрыгивая прямо перед ее носом, улыбаясь и тряся ее за плечи.

– Боже мой!

– Что?

– Боже мой… Ты меня напугал до смерти.

– Прости, я просто… Я скучал по тебе.

– Том, чем ты мать твою занимался? Посмотри на себя. Ты истекаешь потом, весь в грязи, твоя одежда порвана, у тебя синяк под глазом, и теперь – господи-прости – ты решил поиграть со мной. Что с тобой мать твою случилось?!

– Понятно. Да. Пойдем, я расскажу тебе по пути к машине… – сказал я, ведя ее к двери, – ты просто не поверишь.

И это, по крайней мере, было сущей правдой. А в течение последовавших пятнадцати минут я не сказал ни одного правдивого слова.

Так прекрасно отмокать в ванне. Хорошо как для тела, так и для души. Я даже испытал маленькое тайное наслаждение, когда разделся, чтобы забраться в воду. Как известно, обычно бывает так: жена обнаруживает неверность мужа, когда тот снимает рубашку, чтобы переодеться, и она видит у него на спине следы ногтей. Это старый прием, действенный до сих пор, потому что он адаптируется ко времени. Такое случается: жена, домашний ангел, наверняка рьяно роется в его одежде, когда открытие сделано. Или, может быть, супруги собираются лечь в постель, и вдруг оказывается, что служанка ложится вместе с ними. Можно даже разработать прекрасный литературный образ «шрама», если вам так хочется. И, конечно, особенно приятно, когда писатель пойман в момент размышления над таким старым писательским трюком. Но здесь произошло совсем другое. Я позволил себе повеселиться над тем, что был так обезображен, что даже если бы у меня и были царапины на спине, они никогда бы меня не выдали. У меня был фингал под глазом, живописные свежие ссадины на локте и коленке и масса разных других отметин и порезов по всему телу, в основном из-за падения с велосипеда, но еще и, по моим подозрениям, от траха в туалете. Господи, Джорджи в момент страсти могла бы откусить мне ухо целиком, и все равно бы мне это спустили с рук, учитывая то, как я сейчас выглядел.

Я парился до тех пор, пока мои руки не стали красноватого цвета, словно словесный кал У. Одена. Лежать в ванне было настоящим кайфом, но еще мне не хотелось спускаться вниз и лицезреть Сару: устроенного мне экзамена было вполне достаточно на сегодня. Она не вела себя настырно, просто хотела выяснить те моменты, которые не поняла, потому что иногда я нес абсолютный бред. Вы, конечно, можете себе представить, в каком я оказался положении? Импровизации под пулеметным огнем.

Но пародоксально, когда я наконец набрался смелости и решился спуститься вниз, Сара более не педалировала вопрос. Мы немного поели, посмотрели телевизор, она спросила, как дела с книгой, и мы поболтали о том о сем. Все было очень мирно. И уютно. С Джорджи было просто фантастично, но с Сарой было очень приятно ощущать домашний комфорт. Сидеть на диване и есть чипсы, пока она просматривает каталог магазина «Арго» в поисках нового фена для волос. Когда мы лежали в постели, ее голова у меня на животе, и я закончил читать статью, то почувствовал настоящее блаженство.

– Почему ты не рассказал мне о вечеринке? – спросила она.

– А?… – ответил я рассеянно. Сделал вид, что увлечен журналом и не расслышал, что она сказала, но на самом деле я все прекрасно слышал и содрогаясь подумал: «Вот дерьмо».

– Я говорю, почему ты не рассказал мне о вечеринке?

– Хммм…? – попытался я еще раз, чтобы подчеркнуть, насколько пустячным казался мне ее вопрос, – …какой вечеринке?

– Той, которую устраивает издательство, чтобы отметить удачные продажи книги.

Каким-то образом я умудрился притормозить и ответил:

– А, о той самой. – Я перевернул страницу в журнале (для вида, я не то что не читал, даже не представлял, что передо мной за строчки) и потом ответил небрежно: – А зачем мне о ней упоминать? Это всего лишь пустяшное мероприятие отдела паблисити.

– Потому что ты знаешь, что я хотела познакомиться с Джорджиной Най, и я могу это сделать на вечеринке.

– Не уверен, что тебя пропустят. Она для журналистов. И знаешь что…

– Нет, мне можно пойти, – в ее голосе была грустная уверенность.

– Правда? – сказал я, делая вид, что еще больше погружаюсь в журнальную статью. Мое притворство было столь рьяным, что я действительно кое-что прочел на странице. Потом быстро перевернул страницу и открыл следующую, испугавшись, что слишком долго рассматривал, как выяснилось, рекламу крема против молочницы.

– Да. Я заходила к Хью и Мэри, пока тебя не было, чтобы забрать видео «Международного гран-при», которое они для меня записали…

– А… Только я уйду вечером из дома, так ты садишься за видеокассету с велосипедистами…

– Нет, я не… просто… – Сара не собиралась отвлекаться от темы. – Послушай, неважно. Суть в том, что, когда я была у них в гостях, они упомянули о вечеринке. Я точно могу пойти, если захочу. Они, кстати, решили, что мне обязательно надо там быть.

– А, понятно. – «Ох, черт!» – Хорошо. – «Вот дерьмо». – Я просто не подумал. Как я уже говорил, это просто скучное мероприятие для прессы. Я сам не думал туда идти.

– Я пойду, даже если ты не пойдешь.

Хорошо сказано – прямо в точку.

– Сначала не собирался идти… но потом подумал, что мне придется, иначе я буду выглядеть зазнайкой. К тому же, может быть, обзаведусь там новыми связями.

– А разве там не будет Эми? Она же обычно делает это вместо тебя.

– Думаю, что будет, но…

– А, да, она точно будет. Я звонила ей вчера вечером, чтобы спросить, пойдет она или нет.

К этому моменту мой желудок съежился до размера лесного ореха. Меня совсем не радовала перспектива того, что мы втроем: я, Джорджи и Сара – будем в одном помещении. Но мне казалось невероятным представить Сару и Джорджи вдвоем, пока я сижу дома и кусаю локти. Если Сара собиралась познакомиться с Джорджи, мне просто необходимо быть рядом, чтобы контролировать ситуацию. А вдруг Джорджи что-то случайно обронит? Было бы лучше, если я буду поблизости, чтобы держать оборону. Но линия развития сюжета на вечеринке казалось просто милой игрой по сравнению с новой вестью, что вчера Сара звонила Эми. Я вполне мог себе представить начало их беседы:

Сара

. Эми, пока Том в Лондоне подписывает тот контракт…

Эми

. Ты что несешь, мать родная?

– Ты бы могла позвонить мне, – сказал я. Я подумал, что стоит добавить, – потому что Эми последнее время страдает шизофренией, галлюцинациями, потерей памяти, патологической ложью, и все такое. – Но я был в замешательстве, стоит ли самому об этом сообщить или подождать, пока Сара спросит, почему Эми ничего не знает ни о каких контрактах и моей поездке в Лондон, и объявить правду о болезни Эми поникшим голосом.

– Ну, я не хотела тебя беспокоить, к тому же мне показалось вполне естественным спросить Эми о ее делах, а не спрашивать об этом тебя. Ты же не знаешь о ней всего, верно? Она всего лишь твой агент.

– Верно.

– И знаешь, что меня поразило, если хочешь знать… она очень скрытная… а может быть, она более сдержанная со мной, чем с тобой…

– Скрытная?

– Я разговаривала с ней по телефону десять минут, и за это время она не дала мне ни одного определенного ответа, кроме того, что она идет на вечеринку… Вообще-то не знаю, стоит ли назвать ее «скрытной» или «уклончивой». Эми, похоже, говорила намеками, чем меня просто поразила.

– Она же мой агент.

– Я знаю, что не часто с ней общаюсь, но Эми всегда сторонится меня, так ведь? Но я никогда не замечала, чтобы это было так явно.

Я пожал плечами. Я не мог придумать более вразумительного жеста.

– В общем, – продолжила Сара, – по крайней мере, она сообщила мне, что идет на вечеринку. Ты даже не сказал мне об этом мероприятии. Весь вечер я расспрашивала тебя о книге и как идут дела, и ты ни разу даже не затронул эту тему. Словно ты что-то скрываешь от меня.

– Скрываю? Скрываю что? Я не знал, что меня проверяют, как на допросе. Я просто думал, что мы болтаем, и даже в голове не держал, что стоит упоминать какую-то дурацкую вечеринку отдела паблисити. Если бы ты меня спросила, я бы все тебе рассказал.

– Но как я могла спросить тебя, если я не знала о ней?

– Но ты же знала.

– Но ты не знал, что я знала.

Меня явно атаковали. Я эвакуировал войска под прикрытием долгого театрально вымученного вздоха. Мы перестроились и напали с тыла в надежде, что он будет менее защищен.

– Господи, Сара, у меня был такой жуткий день: я носился туда-сюда, споткнулся о бомжа, упал и еще масса всего, и вот я возвращаюсь домой, и ты туда же! Причем неизвестно, по какому поводу. Из-за того, что я не сказал тебе о том, что это не очень-то и важно и о чем ты и так знала.

Я действительно чувствовал себя ущемленным, а не просто наигрывал, чтобы произвести впечатление. Я чувствовал себя обманутым и использованным. Господи, словно я не был и так в кошмарном напряжении оттого, что мне приходилось жонглировать разными выдумками, связанными с моим любовным романчиком, неужели моей девушке было обязательно осложнять этот и без того нелегкий процесс?! Бутерброд явно падал маслом вниз.

Сара смотрела мне прямо в глаза так долго, что мне стало неуютно. Беспредельно долго, так что от моей гримасы, изображающей раненые чувства, начали побаливать мышцы век. Наконец она вздохнула и опустила голову мне на грудь.

– Прости, Том. Просто я…

Она не закончила фразу «Просто я…», приглашая меня продолжить беседу вопросом: «Просто что?», как мне показалось. Но я не собирался этого делать. О нет, господи помилуй! Я бы хотел похоронить этот вопрос и закрыть его раз и навсегда, но у меня не было готовых ответов, так что фраза повисла в воздухе. Изо всех возможных вариантов этот был самым приемлемым.

Немного позже я начал поглаживать ее волосы. Я гладил их некоторое время, притворяясь, что снова погрузился в чтение. Ее голова лежала так, что глаза были не видны, но явно открыты: взгляд Сары был настолько пронизывающим, что я видел, что она вглядывается куда-то, даже не видя ее глаз. Я не подал виду, что чувствую, что глаза ее все еще смотрят в глубь спальни, потому что тогда мне пришлось бы спросить: «О чем ты думаешь?», что было явно опасным направлением. Хотя это слишком ясно, что я не спрашиваю, о чем она думает, словно признаю собственную вину. Вместо этого я старался проводить по ее волосам так, как гладят голову человека с закрытыми глазами. Ситуация, как вы видите, дошла до высочайшего уровня напряжения. Я хотел подвинуться в кровати, потому что у меня заболел синяк, но не осмеливался. Ситуация была настолько непредсказуемой, что любое внезапное движение, шум или даже малейшее перемещение попки могли вызвать пламенную дискуссию. Я продолжал гладить ее по голове, пока не решил, что можно позволить себе тихо-тихо зевнуть, сигнализируя, что пора спать, и медленно выключить свет.

Темнота была озвучена тишиной. А потом Сара, не двигаясь, прошептала:

– Ты любишь меня?

– А где же сравнения? Как тележка любит поверхность дороги? Больше, чем есть фотографий кошек в Интернете? Как что?

– He как что. Просто… ты меня любишь?

Я прижал ее крепко к себе, так крепко, что чуть ли не сломал ей позвоночник.

– Господи, да. Конечно, я люблю тебя.

– ‘Ты ничего не хочешь мне сказать? – спросила Эми за секунду до того, как выпустить изо рта взрыв сигаретного дыма.

– Нет… – ответил я довольно мрачно.

– Понимаю, имеешь полное право.

Я не видел Эми целую неделю и не разговаривал с ней столько же. Я знаю, что некоторые могут не общаться со своими агентами месяцами, но я и Эми редко обходились без того, чтобы не встретиться или поговорить по телефону несколько раз в неделю. Это было частью стратегии Эми, ее маленькое нотабене: «Я твой агент, мы едины духом». Я не знаю, сколько у Эми было клиентов, определенно несколько десятков, но с ней всегда было ощущение, что ты не просто ее любимчик (отложим в сторону некоторые вздорные детали контракта), но вообще единственный ее клиент. Но я думаю (и так бы мне и хотелось думать), что это было не просто игрой. Иногда мы просто встречались пообедать, потому что ей хотелось со мной пообщаться. Чтобы поболтать, она могла заказать несколько бутылок вина, не беспокоясь, что кто-то их выпьет. Именно Эми предложила встретиться на этот раз, чтобы обсудить, как продвигаются книжные дела, и пожелала оплатить счет.

– Имеешь право, – повторила она насмешливо. – Но предупреждаю, что мне довольно сложно понять, что можно говорить твоей девушке, когда я не знаю, что говорить нельзя, если ты понимаешь, о чем я?

– Да… спасибо, что прикрыла меня. Я тебе обязан.

– Ага.

– Но мы просто друг друга не поняли.

– Ах… ха-а-а…

– Не сомневаюсь.

– Всенепременно.

Я ответил громким протяжным вздохом.

– Хорошо, Том, не обижайся и не капризничай. Я не собираюсь быть твоим личным прихотерапевтом. Не подумай, что я намереваюсь заняться твоим воспитанием. Да, действительно, я надеялась, что ты повзрослел и избавился от сотворения кумиров – увлечения женщинами, которые обладают особым очарованием индустриальной постройки.

– Я не встречался с Фионой.

– А я что сказала – Фиона?

– Всего лишь недоразумение.

– Неважно. Я советую тебе еще раз хорошенько подумать. Всегда лучше сначала хорошенько подумать.

Эми осушила стакан вина и, держа во рту сигарету, наполнила новый. Всю последнюю неделю, с тех пор как мы расстались с Джорджи, я провел очень скрытно, но самое сложное оказалось – прятать сигареты. Нос Сары был просто радаром. Она точно могла бы профессионально заняться вынюхиванием нелегально провозимых сигарет на таможне в Дувре. Я серьезно подумывал о том, чтобы снять где-нибудь квартиру под чужим именем, просто чтобы я мог там спокойно курить.

– Можно стрельнуть сигарету? – я повел подбородком на пачку сигарет Эми, лежащих на столе.

– Когда ты начал курить? – спросила она. В той особо нервирующей манере, как и можно было ожидать.

– Я не сказал, что начал курить, я всего лишь спросил, можно ли мне сигарету?

– Это что – часть твоего магического замысла, над которым ты работаешь?

– Знаешь, вполне приемлемо выкурить сигарету без того чтобы «начинать курить».

– Это слишком утонченно для меня. Я агент, а не писатель, если помнишь.

– Послушай, если ты не хочешь давать мне сигарету, так и скажи.

– Нет-нет, бери, пожалуйста.

– Спасибо. Нет такого шотландца, который пожалел бы сигареты.

Я зажег сигарету. Ощущение просто потрясающее.

Эми затаенно смотрела на меня какое-то время. Я было решил, что она собирается сказать нечто, что мне совсем не хотелось бы слышать, но, к счастью, пока возможные реплики все еще витали в воздухе, ее особый умственный термостат выключился, и она отвела глаза. Я насладился парой безмятежных затяжек в ожидании, пока она вернется. После прогулки по сторонам энергия обратилась в живое тело, взгляд снова сфокусировался, и, чтобы начать новую тему, Эми сказала:

– Так… в общем… «История роста»…

– Я в курсе, что книга продается бешеными темпами. Разве они не допечатали два дополнительных тиража?

– Они печатают уже третий. Пол побежден.

– Почему?

– Потому что он понимает, что они явно издадут больше чем двести тысяч копий и он должен будет отдать нам те призовые деньги, о которых мы договаривались. Ему проще отрезать себе яйца и вручить их нам, чем отдать еще два процента прибыли. Кстати, вполне возможно, он именно так и сделает, потому что он знает, что я его обставила и добилась самых выгодных для нас условий. Так что его яйца уже у меня в кармане.

– Неплохо.

– И для тебя тоже хорошо. Когда мы дойдем до отметки двести тысяч копий, у тебя в кармане окажутся еще тридцать тысяч фунтов.

– Ну, тогда начинаю выворачивать карманы прямо сейчас.

– Нет, сейчас стоит исполнить маленький победный танец. Боже всемогущий, эта сделка принесла нам в двадцать раз больше, чем мы когда-либо зарабатывали!

– Нет-нет, я очень доволен… но в жизни есть кое-что еще, кроме денег.

– Ну, тут ты начинаешь…

– Эми…

– Что?

– …Ничего.

Она медленно кивнула:

– Да, вокруг много что происходит.

Она, казалось, адресовала эти слова скорее себе, чем мне.

Мы молча стряхнули пепел с сигарет.

– Хорошо! – сказала Эми, усилием воли заставив себя просиять. – Ты сиди тут, Том, и кури сигареты как истинный некурящий, а я пока напьюсь по-серьезному.

– Хорошо.

– Следи за мной. После третьей бутылки я могу изъявить желание с кем-нибудь подраться, но если не изъявлю, то напомни мне об этом.

– Договорились.

Я держал связь с Джорджи через мобильник. И хочу признаться, что атмосфера была накалена до предела. Я настроил телефон так, что он вибрировал при новом сообщении, так что каждое послание от Джорджи сопровождалось секретным щекотанием у талии. Если кто-то желает знать, что за потоки срабатывают в такой ситуации, пусть лучше выйдет на улицу и глянет на облака. Сообщения шли по необходимости: Джорджи была чрезвычайно занята работой над книгой, и у нее не было ни секунды личной в течение дня. Но все оказалось очень эротично. Я никогда не думал, что обмен несколькими неуклюжими словами на расстоянии в тысячи миль может так учащать мое дыхание и пронизывать дрожью все тело (особенно промежность). Но так и вышло. Кстати, несколько раз мы умудрились перекинуться по телефону, и разговоры эти скорее снижали напряжение, нежели нагнетали его. Я надеюсь, что при встрече мы не разбежимся по разным концам комнаты, посылая друг другу сообщения: «Сильнее» и «О да!».

Темная сторона нашей переписки была в том, что мне приходилось прятать ее от Сары. Это было ужасно. Я ощущаю, что мне пришло сообщение, и уношусь куда-нибудь, чтобы его прочесть. Трепещешь до дрожи, но, как я уже сказал, просто жуть. Мучительно неприятно обманывать Сару из-за этого потока волнующего тайного общения. Мне приходилось так часто сбегать в туалет, чтобы прочитывать и отвечать на сообщения, что Сара решила, что у меня развивается простатит.

Особенно сложно было скрываться, потому что Сара следила за мной. Сначала я убеждал себя, что это всего лишь мой бзик, который сопровождает измену: что она на самом деле ведет себя так же, просто я накручиваю себя и везде вижу отражение своей вины. В итоге я остановился на том, что она и раньше пристально рассматривала меня, еще задолго до того, как я начал общаться с Джорджи, когда я был еще младенчески невинен. Но Сара явно вела себя иначе. Во-первых, она стала молчаливее и всегда смотрела в упор и сосредоточенно, когда я обращался к ней, словно она управляла визуальным детектором лжи. Последняя крохотная надежда на то, что я бредил, лопнула, когда я однажды спросил ее: «Что не так?» Скажем прямо, у меня не было привычки раньше задавать Саре подобные вопросы. Однако я делал это порой, пока мы жили вместе. Обычно после выпитого пива я входил в такой раж, что мог легко приютиться около нее и прошептать «Что не так?», словно предчувствуя,

что

ее ответ будет примерно таким: «Ну… я так хотела, чтобы ты сделал со мной кое-что удивительно непристойное, но это столь грязно, что я стесняюсь признать, что просто не могу без этого». Но до последнего времени подобные предчувствия меня обманывали. Наоборот, Сара всегда умудрялась находить нечто другое, несексуальное, что ее беспокоило, обсуждение этого занимало три-четыре часа, и это после моего краткого вопроса. Но сейчас, когда я подсел к ней на диван и спросил: «Что не так?», надеясь, что могу вернуть все на круги своя разговором вроде: «Что не так?» – «Мне кажется, ты спишь с Джорджиной Най». – «Нет». – «А, понятно, ну, тогда все хорошо». Но в ответ я услышал: «Ничего», что было явным сигналом, что «есть чего».

Я попытался не разбухать. Старался делать вид, что мне по барабану то, что за последнюю неделю или около того все, что касалось Джорджи, было весело, будоражаще и сексуально, в то время как нахождение рядом с Сарой становилось все более надоедливым и полным стресса, мне постоянно приходилось быть начеку. Понимаете, я любил как Джорджи, так и Сару, и я не хотел играть в предпочтения: хотя иногда Сара и осложняла мне жизнь, я очень гордился тем, что отношусь к ней ровно и не сужу ее.

Будет верным, если я скажу, что напряжение в доме усиливалось с приближением вечеринки. Ничего особенного не происходило, ничего особенного не говорилось, но в воздухе определенно нагнеталось электрическое напряжение.

Мы почти не перемолвились друг с другом, когда наступил тот вечер. Сара, в течение полутора минут обычно собиравшаяся на выход, провела почти два часа, примеряя наряды и укладывая волосы. Я уверил себя в том, что этот вечер завершит мучения: Сара познакомится с Джорджи, и ее сомнения растают под очаровательной улыбкой кинозвезды. Она увидит, что наши отношения – всего лишь невинные, исключительно профессиональные. А потом, я надеюсь, Джорджи и я сможем смыться куда-нибудь вместе и быстренько потрахаться на славу. Я старался убедить себя в том, что вечеринка – замечательное мероприятие, но все равно мне хотелось, чтобы закончилась она побыстрее.

Празднование проводилось в номере городской гостиницы и начиналось поздно вечером. Чтобы привлечь журналистов, нужно устраивать вечеринку после того, как по сути везде уже закончили продавать алкоголь, всегда беспроигрышная стратегия. Сара настояла на том, что мы поедем на такси, а не на ее машине. Что означало, что она собирается напиться. Я бы мог повести машину, конечно, но если Сара собирается принять от души, я бы тоже хотел иметь такую возможность. Когда прибыло такси, все стало немного живее. Я позвал Сару: «Такси уже тут», и она ответила: «Хорошо». Однако, к несчастью, мы не смогли продлить этот разговор. Мы забрались на заднее сиденье, зажглась красная лампочка «двери заперты», а Сара и я погрузились в тишину, когда каждый делает вид, что сосредоточен на себе: такое переживаешь обычно, стоя в лифте с незнакомцем.

Центр Эдинбурга ночью распадается на сегменты. Визуально он разделяется, словно суммарное целое города днем – ночью становится глубоким чернильным морем, неравно усыпанным отчетливыми силуэтами. Основные достопримечательности: Национальная Галерея, Банк Шотландии и высящийся над остальными постройками Замок – освещены мощными прожекторами, словно они проталкиваются вперед, дырявя ночную темень. Сара и я сидели вместе в такси, тихо глядя на разбитый вдребезги город из противоположных окон.

– Привет, Том, – вздохнул Хью, – привет, Сара, ты хорошо выглядишь.

– Спасибо.

– Мэри тут где-то поблизости… – он оглядел комнату, но не смог отыскать ее. – Ну, я уверен, что вы столкнетесь с ней вскоре. Она где-то неплохо проводит время, я уверен… Для нее это настоящее развлечение, конечно, но я вам клянусь, чем больше хожу на такие мероприятия, тем больше их ненавижу. Тут нет искусства, нет творчества, мы приходим на сборище – и все уже закончилось. Все, что они собой представляют, – это стая журналистов, слетающихся на мертвое мясо и выглядывающих, чем тут можно поживиться, – словно черви, поедающие наши трупы… там есть столики с закусками-канапе, кстати, если вы желаете чего-нибудь.

– Может, позже, – сказал я. – А Эми тут? – спросил я, желая как можно быстрее найти союзника. К тому же спросить, где Эми, означало то же самое, что и спросить, где алкоголь, это было так же эффективно, зато звучало, словно тебя вовсе не интересует спиртное.

– Да, – сказала Сара (совершенно бессмысленно, подумал я), – она тут?

Хью оглядел комнату еще раз.

– Я видел ее… Но не уверен, где она сейчас… А вино в том дальнем углу.

– Понятно, тогда я двинусь в том направлении.

Сара и я отошли, оставив уставившегося в стакан Хью: там перед ним как на ладони наверняка лежала вся холодящая бессмысленность существования.

Комната была элегантной: в благородном эдвардианском стиле, подсвеченная мягким теплым светом, приглушенным ровно настолько, чтобы создать ощущение интимности. Колонны, идущие от арочных погодков, разбивали пространство и только усиливали ощущение комфорта, хотя помещение было на самом деле довольно большим и вмещало не менее двухсот человек, которые бы чувствовали себя здесь довольно свободно. Гости фланировали туда-сюда и общались, сбившись в группы по два, три и четыре человека, мы пробирались мимо них, Сара шла на шаг позади меня.

– Смотри, – сказала она внезапно, но без особого энтузиазма.

Я повернулся сначала к ней, а потом в направлении ее быстрого кивка. Я не увидел ни Эми, ни Джордж.

– Что? – спросил я.

– Это Пэдди Адамс.

Я повернулся еще раз и, теперь уже зная, кого нужно искать глазами, выделил его. Он болтал с женщиной (или скорее забалтывал ее), сочетание ее возраста, привлекательности и повседневной одежды свидетельствовали о том, что она явно была телевизионным ассистентом. Я видел, как он старается. Дурачок. Женщина теребила основание бокала. Она постоянно медленно и преувеличенно изящно убирала за уши пряди волос песочного цвета и наклонялась к нему ближе, чтобы с интересом прослушать еще раз то предложение, что она не расслышала с первого раза. Когда собеседница что-то ему сказала, слова ее сопровождались жестом пальцев: чтобы подчеркнуть высказанную идею, она дотронулась до его руки. Бедная женщина, должно быть, уже совершенно отчаялась, размышляя над тем, стоит ли ей встать на четвереньки прямо тут и оголить свою задницу, чтобы Адамс понял послание, которое читалось в ее глазах: «Ты уже достаточно сказал, господи-боже, а теперь просто вызови такси», но он продолжал решительно ее забалтывать, когда она была уже совсем тепленькой.

Я повернулся к Саре.

– Да, – сказал я. – Это он.

– Разве ты не подойдешь поздороваться?

– Поздороваться? Но я не знаком с Адамсом.

Сара глянула на меня и не ответила. Я быстро догадался, что она хочет что-то сказать тем, что ничего не говорит. Я не был уверен, что она имеет в виду. Я немного подумал.

«А, да, вот в чем дело, мать твою!»

– Ну, в смысле, я не знаю его лично. Мы обменялись парой слов на вечеринке у Бенни Баркера… – «которая, конечно же, имела место, и я присутствовал там всю ночь, и все происходило именно так, как я тебе рассказывал, Сара, и это вовсе не прикрытие для моих развлечений с Джорджи в ее гостинице, где я тебе изменял в порнографических сценах», – …но я бы не сказал, что знаю его.

– Понятно, – сказала Сара, кивая: медленно покачивая головой и строго держа мой взгляд в поле своего зрения.

Вот дерьмо. Если бы я сразу вспомнил, что сказал Саре, что якобы познакомился с Пэдди Адамсом, все бы могло идти гладко. Я пробормотал, что лучше его не беспокоить, пока он очевидным образом клеит кого-то. Теперь ситуация выглядела так, словно я стараюсь держать Сару от него подальше. Учитывая ее настроение, она, наверное, решила, что с ним я тоже сплю.

– Хорошо, хорошо, – взорвался я, – давай подойдем и поздороваемся.

Я тяжело направился к тому месту, где стоял Пэдди Адамс. Сара следовала за мной, причем слишком близко, она точно усекла бы, если бы я, скажем, воткнул карандаш ему в глотку до того, как он вымолвит хоть слово. Что означало, что придется действовать по плану «Б». Адамс наверняка знакомится с сотнями, может быть, тысячами людей по работе. Сейчас уровень мелькающих перед ним лиц должен был быть особенно высок из-за фестиваля и его успешного теледебюта. Несмотря на то что Адамс был ирландцем, у меня все-таки оставался шанс, что он поведет себя как истинный англичанин и не подаст виду, что у него нет ни малейшего представления, кто я. Особенно я бы понизил свои ставки, если бы начал вести себя, словно мы закадычные друзья.

– Пэдди! – Я положил руку ему на плечо, на лице у меня поигрывала усмешливая улыбка. – Старый дружбан, как поживаешь?

– Хорошо, – ответил он, его выражение лица, словно навесной мост, колыхалось от «рад тебя видеть» до «о боже».

– Именно так ты и выглядишь, правда, – сказал я.

– Так и есть, – подтвердил он.

Молодая женщина, казалось, в огромной степени была раздражена моим неловким вмешательством. «Кто…?» – начала она, глядя на Адамса. Я вступился, пока она не продолжила фразу.

– Привет! – Я пожал ей руку, то есть не то чтобы мы пожали друг другу руки, я просто взял ее ладонь в свою и чуть потряс ее. – Я Том.

Она наклонила голову, и ее губы чуть приоткрылись, чтобы сказать нечто вроде: «Какой Том? Откуда ты знаешь Пэдди?», или: «Пэдди, кто это?», или: «Отцепись от моей руки, умник гребаный». Собираясь озвучить один из вариантов, красотка вдохнула воздух, но я успел ее опередить.

– О, Пэдди, это моя девушка Сара.

Сара кивнула.

Адамс кивнул в ответ.

– Вы очень забавный, – сказала Сара с улыбкой.

Лицо Адамса расслабилось и расплылось в мальчишеской улыбке. Ему уж точно не было дела, чем вы занимаетесь, если вы – молодая красивая девушка, которая говорит, что считает его забавным.

– Спасибо, – ответил он.

Сара расплылась в еще большей улыбке. Этого было вполне достаточно, спасибо большое. «Адамс, я сказал: это

моя

девушка Сара. Сукин сын».

Он и Сара сияли в лучах собственных улыбок. Женщина, которая была телевизионной ассистенткой, смотрела на Сару так, словно фокусировалась на ней целиком и повторяла как заклинание: «Цистит-цистит-цистит».

– Ладно! – рявкнул я. – Нам пора, может, увидимся позже, Пэдди.

– Да, – ответил он, определенно скорее Саре, чем мне.

Сара… улыбнулась. Господи, почему бы им двоим не начать прямо тут? Может, Адамс еще спросит, не помогу ли я поднести столик, чтобы он мог поставить Сару раком? Будет лучше для него, если мы не увидимся позже, потому что, если это произойдет, он имеет все шансы быть скинутым с балкона. Но потом, как это и должно случиться, он явно не останется тут надолго. Как только мы разошлись, то встретились глазами с его спутницей – якобы телеассистенткой, и я был целиком уверен, что она удвоит свои усилия, чтобы забрать Пэдди отсюда как можно скорее.

Мы с Сарой отошли. Я посмотрел на нее укоризненно.

– Что? – спросила она.

Я хотел ответить: «Сама знаешь что. Какую теплую встречу ты оказала Пэдди Адамсу, который так гордится своим музыкальным провинциальным ирландским прононсом, и порадовала его подмигивающий взор». Дело в том, что я старался изо всех сил сделать все, чтобы Сара не узнала правду о Джорджи, и испытывал жутчайшее чувство вины по поводу всей этой истории, а она тут флиртует с Пэдди Адамсом. Открыто. Прямо у меня на глазах. Кто бы говорил о «высоких моральных устоях»: у меня было полное право устроить настоящий скандал прямо тут. Но я умудрился каким-то образом усмирить свои эмоции и ответил:

– Ничего.

Я продвигался мимо других гостей и уставился прямо вперед, хотя краем глаза видел, что Сара продолжает смотреть на меня. Через некоторое время мы подошли к столику, заставленному бокалами. За ним стояли двое официантов и наполняли пустые бокалы вином, пока наполненные разбирались гостями. Поблизости, стараясь перегнать всех, крутилась Эми. Под воздействием алкоголя она слегка покачивалась под звучащую мелодию.

– Привет, Том, – сказала она и поцеловала меня в обе щеки, подняла бокал, словно предлагая тост за мое появление, и потом осушила его. – Сара, – продолжила она чуть более формально, – ты хорошо выглядишь.

– Спасибо. Ты тоже.

– Ну, все идет по плану, поэтому я вполне счастлива, – Эми улыбнулась и одарила меня многозначительным взглядом, демонстрируя, что она имела в виду огромную кучу денег, которые мы должны были получить из-за превосходных продаж книги Джорджи.

– Это точно, – я улыбнулся в ответ, поднял стакан и сделал глоток. Вкус был просто мерзким. Я не люблю вино, не знаю, почему я все время пью его.

Эми сделала долгую затяжку, схватила стоящий на столе знак «Курение запрещено», перевернула его вверх тормашками и стала использовать как пепельницу. – Я тут ношусь туда-сюда, но это того стоит, думаю.

– Носишься туда-сюда? – переспросила Сара.

– Хм? А, в Лондон и обратно, причем довольно часто… чтобы решить кое-какие вопросы для Тома. – Она чокнулась со мной бокалами.

– О, да, так ты была в Лондоне, когда я тебе звонила на той неделе, верно?

– Хм… нет, – ответила Эми, подняв брови в знак того, что вопрос показался ей странным. – Нет, тогда я была в Эдинбурге.

– A… – Сара посмотрела на бокалы с вином на столе и долгое время выбирала, какой из них взять, несмотря на то что все они были совершенно одинаковыми. – …Я просто подумала, что, может быть, ты была там. Никогда ведь не знаешь, где люди, когда звонишь им на мобильный телефон, верно?

– Я была в Эдинбурге, – Эми недоуменно пожала плечами.

– Понятно, – кивнула Сара и сделала глоток вина.

– А самая главная женщина уже тут? – перевела стрелку Эми.

– Ты имеешь в виду Джорджи? – поддержал я и, спохватившись, добавив, – ну, Най? – через долю секунды. – Я не в курсе.

– Пол сказал, что привезет ее сюда сразу, как только они закончат…

– Шотландскую телепередачу в Глазго, – продолжил я.

– А… вот что она делает…

– Ну, да, ну, мне так кажется. Я прочитал в газете, что она сегодня выступает на каком-то шотландском телешоу. Думаю, что в Глазго. То есть это имелось и виду в тексте. Но, может быть, я ошибаюсь. Это просто предположение. Да мне-то откуда знать, а? Господи, какое ужасное вино, да?

– Правда? – удивленно спросила Эми и взяла со стола новый стакан. Она залпом выпила половину. Сapa и я посмотрели на нее, ожидая вердикта, но она бессмысленно посмотрела в ответ, казалось, ей и в голову не приходило отвечать на мой комментарий.

– Ну, – сказал Сара через некоторое время, – а что вы с Томом планируете делать дальше?

– Отпуск – вполне подходящая идея, как думаешь, Том?

– Собираетесь вместе съездить на море? – спросила Сара странным голосом и улыбнулась странным образом.

– Ха! Нет, он твой на период отпуска, Сара.

– Спасибо.

– Мне хватает его на работе.

– Не сомневаюсь.

Внезапно Эми отвлеклась. В противоположном конце комнате была небольшая свалка, что совершенно точно означало, что приехала Джорджи. Эми встала на цыпочки, пытаясь разглядеть, что происходит, поверх голов других гостей. Не думаю, что ей это удалось. Изображая полную беспечность, я, наоборот, не смотрел туда. Наконец стало очевидно, что я – единственный человек в комнате, кто, развернувшись на 180 градусов, смотрит в противоположную сторону. Теперь я точно нелепо выглядел, и моя конспирация работала против меня, так что я повернулся. Сквозь перемещающиеся толпы людей я поймал взглядом Джорджи. Она улыбалась, выглядела уверенной, расслабленной и невероятно притягательной.

– Это Пол и Джорджина Най? – спросила Эми.

– Да… – сказал я. – Я пока схожу в туалет.

Я не собираюсь разыгрывать мелодраму и говорить, что испытал приступ панического ужаса, но все-таки некий мандраж присутствовал, и страх был тоже. Впервые Джорджи и Сара находились лицом к лицу. Более того, я видел их обеих в одном пространстве. Джорджи, реальная Джорджи, – в поле зрения в другом конце комнаты, я слегка повернул голову и увидел Сару, тоже вполне живую. Я объединил их воедино, и этот визуальный опыт сокрушил разделяющие две разные истории стены: а мне нравились эти блоки защиты, даже очень нравились. Мне потребовалось несколько минут в туалете, чтобы очнуться, перевести дыхание и побеседовать наедине с собой по-мужски, глядя в зеркало.

После терапевтического омовения рук я вернулся в комнату. Джорджи и ее агент Пол стояли с Хью у стола с напитками, не так далеко от Сары и Эми. Но Джорджи и Сара все еще были на приличном расстоянии. Вообще-то именно Эми смотрела в ту сторону, в то время как Сара смотрела в другую, даже не глядя в том направлении. Мне было интересно, сознательно ли Сара «повернулась к Джорджи спи-пой», но вроде это было не так. Казалось, она была очень заинтересована беседой с Эми. Может быть, они нашли общий язык и обсуждают пороки англичан? Я подошел к группе, где стояла Джорджи.

– Добрый вечер, – сказал я, вернее, скорее прочирикал, перестаравшись изобразить беспечную радость.

– Привет, Том, – ответил Хью.

– Какие люди, – сказал Пол.

Джорджи лишь вежливо улыбнулась.

Мы немного поболтали о том, как хорошо продается книга. Пол метался между двумя линиями поведения, отмечая, насколько ошеломительным был успех книги, чтобы угодить Хью, но, учитывая мое присутствие, публично беспокоился о том, что рынок очень велик, так что неизвестно, удастся ли им продать хоть еще один экземпляр и может ли это значить, что Джорджи не получит тех денег, на которые рассчитывала? Казалось, его вовсе не волнует, что говорит он совершенно противоположные друг другу вещи. Развивая одну из двух тем, он увлекался ею целиком, без доли неловкости или осознания неправильности собственного поведения. Тем временем Джорджи и я прикладывали массу усилий, чтобы не смотреть друг на друга. В общем, я так пялился на Пола, чтобы никто не подумал, что я смотрю на Джордж, что не заметил, как к нам подошла Сара. Казалось, она появилась сзади меня совершенно внезапно, словно была телепортирована. Когда она произнесла: «Привет!», я почти отпрыгнул назад, комедийно ахнув от неожиданности. К счастью, мне удалось скрыть напряженное гипертрофированное удивление, превратив его в совершенно естественное нервное вздрагивание.

Я наклонился к ней и чмокнул ее в щеку. Сара посмотрела на меня так, словно я сделал нечто из ряда вон (а так и было).

– Пол, Джорджина, познакомьтесь: это Сара, моя девушка.

Джордж улыбнулась и кивнула.

– А она шутница, Том, – сказал Пол и подмигнул Саре. Вот ведь гад.

– Ах… – Хью оглядел комнату. – …Я как раз вспомнил о том, что до сих пор не видел Мэри. Простите меня. Думаю, мне лучше заняться поисками своей жены.

– Именно это я говорю себе каждый раз, когда иду на вечеринку, – прокаркал Пол. – Но до сих пор не нашел подходящую кандидатуру. Скажу по секрету: я разглядел довольно много достойных особ, если вы понимаете, о чем я!

– Да, – ответил Хью, но вид у него при этом был такой, словно он из слов Пола ничего не понял. – Ну, увидимся с вами чуть позже.

Пол театрально поперхнулся. Исключительно социальный жест, всего лишь единожды и в определенный момент: «Хч-ррр» – и сделал глоток вина. Я удивился, что он почувствовал себя не в своей тарелке из-за того, что Хью не оценил шутки, которая была не на его волне; я даже вообще удивился, что он имел представление, что существуют другие волны, кроме его собственной.

– Ну, – продолжил он, – …я тоже, пожалуй, пойду, если вы не против. Вижу твоего агента, Том. Пойду поболтаю с ней чуть-чуть. Может быть, удастся вымолить немного сострадания у этой женщины.

Он допил вино, звучно опустил бокал на стол и направился в сторону Эми.

Таким образом, Сара, Джорджи и я остались втроем.

– Так… – сказал я. Щелкнул зубами, выпустил клубы воздуха, прохмыкал пять-шесть нот несуществующей мелодии и состроил пару гримас. – Так вот… – Сара смотрела меня на меня престранным образом. Не тем напряженным исследовательским взглядом, что был раньше. Это была смесь недоумения с заинтересованным наблюдением. Я даже не мог понять, смотрит она с симпатией или антипатией. Я бы даже сказал, что она сама была не уверена в этой путанице.

– …Сара – большая поклонница «Устья»! – скачал я внезапно, довольный пришедшей в голову мыслью.

Сара улыбнулась Джорджи немного смущенно.

– Да, – сказала она. – Я думаю, что вы там отлично играете.

– Ну, я просто произношу написанные для меня слова, – ответила Джорджи, включив припасенную скромность, я видел, как она использовала этот прием пару раз до этого. – От меня всего лишь требуется вовремя приходить в студию и не спотыкаться о декорации.

– О нет, вы просто замечательная актриса.

– Ну, не знаю насчет этого… но все равно спасибо. Так, это, кажется, прошло просто великолепно.

– Слушай, может, будем уже двигаться домой? – сказал я Саре, делая показательный шажок в сторону выхода.

– Домой? Мы же только что приехали.

– Ну, я бы не сказал «только что»… к тому же будет адски сложно поймать такси, если мы будем уходить вместе со всеми.

Сара повернулась к Джордж.

– Вот такой Том всегда – сказала она с издевательским отчаянием. – В кои веки раз выводит меня в свет, а когда это происходит, то стремится запихнуть обратно. Я не удивлюсь, если он просто хочет добраться домой, чтобы посмотреть какой-нибудь фильм по телевизору.

– Нет, я…

– Ты уверен? Когда мы вернемся, я проверю, не обведен ли он красным кружком в программке!

Я посмотрел на Джорджи.

– Я вывожу ее в люди. Я все время куда-нибудь с ней хожу, – меня переполнила странная потребность убедить Джорджи, что я хороший партнер. Странная в том смысле, что я чувствовал необходимость доказать Джорджи, что хорошо отношусь к своей девушке: девушке, которой я изменял с ней.

– Все время? – с издевкой переспросила Сара.

– Мы ходили в бар в прошлое воскресенье.

– Это не выход в свет.

– Нет, выход. Ведь это ты хотела пойти, а я не хотел. Но я пошел с тобой.

– Неплохо, – ответила Сара, – надеюсь, вам удалось неплохо провести с ним время, Джорджина.

Буууф! В одну секунду температура моего тела взвилась до восьмидесяти градусов.

Однако Джорджи не дрогнула. Она лишь мягко улыбнулась и сказала:

– Он настоящий профессионал. Мне понравилось с ним работать… И мне, конечно, очень нравится книга. Том удивительно живо все описал.

– О, пишет он экспрессивно. На диване мне и слова из него не вытянуть… А может быть, он такой разносторонний: каждому достается свой Том?

Это уже было слишком: явно больше сведений, чем требуется. Мне было неясно, то ли Сара что-то пытается донести до Джорджи (возможно, «Том – дерьмо, не стоит с ним связываться») или она просто стала говорливой от волнения в присутствии знаменитости, я видел, что такое случается на автограф-сессии Джорджи.

– Ну… – Джорджи дружелюбно пожала плечами. – Я ничего об этом не знаю. Я просто рада, что у нас была возможность поработать вместе… мне приятно знать, что он прошел через этот опыт, как психологически, так и физически, да? – она улыбнулась. – Хотя должна заметить, что твой синяк теперь внушает меньше опасений. Никто и не заметит. Сара тоже улыбнулась. Потом поморщила нос во внезапном смятении.

– Вы видели синяк Тома? Я и не знала, что вы виделись после шоу Бенни Баркера.

– Ха-ха-ха, – засмеялся я. У меня не было ни малейшего представления, что значила моя выходка и что делать дальше. – Ха-ха-ха… да, – продолжил я, уставясь в свой бокал с вином и потрясая головой, словно вспомнив нечто поразительное. – Да-а-а… – я поднял глаза. Сара смотрела на меня. С таким видом, словно ожидает моего ответа вот уже сутки. – Да, я видел Джорджину после того, как споткнулся о бомжа, мельком.

– А-а-а-а, понятно, – сказала Сара. – Ты вообще-то не упоминал, что Джорджина тоже была в Лондоне.

– Не упоминал? Ну, я встретил там ее случайно. Она была с агентом, когда я отправился подписывать контракт с внесенными изменениями.

– Я так поняла, что ты споткнулся о бомжа уже после этого.

– Я вернулся обратно после того, как споткнулся.

– Зачем?

– Меня настолько потрясло мое падение, что я уже не был уверен, что действительно все подписал.

– То есть ты потерял память?

– Ну, временно. Честно говоря, я не хотел тебе про это рассказывать.

– Понимаю.

– Да… Господи, какое ужасное вино, правда?… Хью!

Хью вернулся, я криком позвал его и показал на него пальцем. Это называется «смена курса».

– Что? – спросил Хью слегка раздраженно.

– Это ты, – ответил я.

– А что в этом такого?

– Ничего, по крайней мере, я не вижу в этом ничего такого.

Хью подумал секунду и потом решил, что все так и есть и нужно просто принять это к сведению.

– Джорджина, я наконец обнаружил свою жену. Она беседует с кем-то, кто продает книги оптом для крупной сети магазинов. Может, вы подойдете и очаруете его чуть-чуть? Никогда не помешает внедрить в головы этих людей идею о том, что вашу книгу стоит разместить на еще более выгодном месте.

– Конечно! – Джордж взглянула на Сару и на меня, прежде чем последовать за Хью. – Было приятно снова увидеть тебя, Том, – сказала она, коснувшись моего плеча, – и приятно было познакомиться, Сара.

Потом она ушла.

Я стоял рядом с Сарой и крыл всеми известными ругательствами свой мозг, словно пленного врага, которого мне нужно заставить заговорить. Больше всего я боялся возникшей паузы, потому что мне хотелось, чтобы все выглядело так, словно неловкости неоткуда взяться. Но в голове было пусто. Возможно, это продолжалось всего несколько секунд, хотя мне почудилось, что намного дольше. Неуютное молчание продолжалось бы и дольше, пока не вступила Сара:

– Она оказалась не такой, как я ожидала.

– Так всегда и бывает, правда? Легкое разочарование?

– Нет. Не разочарование. Просто…

– Что?

– Чисто по-человечески. Думаю, я удивилась, что она настолько… плотская.

– Хммм… – я постарался прогнать все возникшие в моей голове образы.

– А ты что о ней думаешь?

– Я не знаю. Я вообще о ней не думаю.

– Но ты на нее пялился.

– Нет, – сказал я, причем довольно возмущенно, мне хотелось продолжить: – «Я вообще на нее не пялился. Я изо всех сил не пялился, доводя себя до нервного истощения от прикладываемых мною усилий на нее не пялиться, чтобы не показаться подозрительным, так что ты ничего не знаешь, только выдвигаешь свои пустые безосновательные обвинения». Но вместо этого я повторил: – Нет, я не пялился, – слегка надув губы для убедительности.

– Да нет, пялился. Тайком.

– Теперь еще и тайком? Вот напридумывала.

– Зачем мне придумывать?

– Ну, кто тебя разберет.

– Почему ты не сказал мне, что видел ее в Лондоне?

– Потому что ты не спрашивала.

– Нет, спрашивала. Я точно помню, что спросила: «Кого ты видел в Лондоне?», а ты ответил: «Никого». Я снова спросила, причем несколько раз, и наконец ты выдал драгоценную информацию, что видел агента Джорджины. Но по твоему рассказу создавалось впечатление, что ты просто сидел в гостинице и больше ничего не делал. Ну, еще спотыкался о бомжей.

– О господи! Да не то чтобы мы виделись с Джорджиной. Она была в офисе, и мы обменялись парой слов. Это не называется «видеться». Что за допрос?

– Ну ладно, не защищайся.

– Я и не защищаюсь, блин.

– Ты что, втрескался в Джорджину Най?

– Господи! Это ты еще откуда взяла?

– Я просто спрашиваю. Она очень привлекательна, и ты погрузился в мысли о ней, когда писал книгу… и у тебя явно было что-то на уме. Вообще-то, я думала…

– Что?

– Ну, ничего… – ответила Сара, потряхивая головой. – Но в этом, что ли, была проблема последнее время? У тебя что, «синдром Най»?

– Нет, конечно, нет… Она слишком… – «Что она слишком? Она была самим совершенством». -…слишком богата для меня.

– Тебе нравится Мадонна, а у нее просто тонны денег.

– Это другое: она была бедной, когда она мне впервые понравилась. В те времена, когда вышла перцам пластинка, у Мадонны было пусто в кармане.

– Ну, ясно… Никогда не думала, что ты такой марксист даже в вопросах секса.

– Ну, а я не думал, что у нас с тобой были проблемы последнее время.

Это, конечно, ложь, но, что называется, «ложь во спасение». Я имел в виду, что был совершенно счастлив заверить Сару в этом, чтобы она почувствовала, что если и есть «проблема», то исключительно из-за приближающихся месячных, дико возросшей чувствительности, глупости или еще чего-нибудь. Так что вообще-то это была «белая ложь», которую я готов был развивать, чтобы успокоить Сару и заверить в том, что все хорошо.

– Как выяснилось, их нет, – ответила Сара тоном, необычным для того, кто чувствует себя успокоенным и уверенным.

– И как это понимать?

– Как тебе больше нравится.

– А что это значит?

Сара пожала плечами и посмотрела в другую сторону.

Я вспыхнул.

– Послушай, я не знаю, в чем проблема, но, на мой взгляд, ее вообще нет. Я вполне счастлив, меня и Джорджи не связывает ничего, кроме работы, и я собираюсь пойти взять что-нибудь поесть, ты хочешь что-нибудь?

За этот вечер, полный странных взглядов, Сара оглядела меня самым наистраннейшим образом.

– Нет, – ответила она.

– Хорошо, – сказал я и направился к шведскому столу. Когда я дошел до еды, то не был уверен, что она полезет мне в горло.

По пути я решил вообще проигнорировать застолье и выскользнуть наружу, чтобы выкурить успокоительную сигарету. На улице около входа было намного меньше людей, чем внутри. Я умудрился стрельнуть пару сигарет без особого ущемления совести и сосредоточенно выкурил их. Я велел себе успокоиться. И сам же ответил, что постараюсь.

Я выкурил последнюю сигарету и выбросил окурок в ночную темень: она упала на асфальт, рассыпавшись фейерверком оранжевых искр, словно на краткий миг распустился огненный цветок. Ну почему все так ополчились против курения? Потом я быстро шмыгнул внутрь и начал искать Сару. Но был избавлен от поисков: я подошел к столику с вином, чтобы выпить еще, и она сама меня нашла.

– Где ты был? – спросила она.

– Искал тебя.

– Тебя не было очень долго.

– Я не мог тебя найти. Где ты была?

– Я искала тебя.

– А, – кивнул я, – ну, вот мы и нашли друг друга.

– Да… Пока я ходила кругами, я снова встретила агента Джорджины Най. Я спросила его о том контракте с исправлениями, который ты ездил подписывать.

Мне захотелось закричать.

– Правда? – Я глотнул вина и обвел глазами комнату с беспечным видом и якобы слушая лишь вполуха.

«О, Господи, дай мне сил!»

– Он сказал, что не имеет представления, о чем я вообще говорю.

– Ну, ясное дело, – сказал я, закатив глаза и вздохнув. – Ясное дело, что именно так он и должен был отменить. Это очевидно.

– Мне не очевидно.

– Тсс! Он агент! Он не будет обсуждать детали контракта с посторонними людьми, верно? Агент хочет, чтобы все было конфиденциально. И в любом случае, – сказал я, показывая, что обижен, – почему ты вообще проверяешь меня?

– Я не проверяла тебя. Просто это первое, что пришло мне в голову, единственная общая тема для разговора. И я не спрашивала его о деталях контракта. Я просто сказала: «Так вы и Том встречались на прошлой неделе, чтобы внести изменении в контракт, да?» Вот и все.

– Но, задав такой вопрос, ты выдала информацию, что контракт был изменен.

– Ну, он мог бы ответить: «Мы встречались по делам, это правда» или что-нибудь в этом роде. Вместо того, чтобы отвечать: «Нет, я никогда не встречался с Томом в Лондоне», а потом он оглядел меня так, словно я шпионю за тобой.

– Пфф, он просто не хочет ничего разглашать.

– Даже признавать, что виделся с тобой?

– Да.

– Даже мне, твоей девушке?

– Этот человек просто одержим бизнес-вопросами, понимаешь?

– Тогда давай пойдем и спросим его еще раз. Вместе.

– Господи, мы не можем так себя вести!

– Почему не можем?

«Хороший вопрос, Сара. Дай-ка я глотну вина и подумаю над этим».

– Это смутит его, – сказал я наконец конспиративным шепотом. – Это признак дурного тона.

– Как это?

– Послушай, агент не хотел выдавать тебе никакой информации именно потому, что ты моя девушка. Он не хотел говорить об этом, потому что это показалось ему оскорбительным, но он тебя не знает, зато знает, что обычно именно от девушек идет утечка информации. Когда они мстят. Сознательно рассказывают все подряд после того, как отношения закончены.

– Я и не знала, что наши отношения подходят к концу. И кто еще в курсе, кроме тебя и агента Джорджины Най?

– Ну, не передергивай. Ты же знаешь, что я имею В виду. Он ведь не знает – вдруг мы разбежимся хоть сегодня вечером, агенты все подозрительны.

Сара не выглядела полностью убежденной. Но она и не выглядела так, словно произнесенная мной тирада была самым невменяемым бредом, что ей приходилось слышать в своей жизни, и вроде бы она не собиралась заехать мне по лицу туфлей просто за то, что я попытался заставить ее поверить в такую ерунду. «Так что это был настоящий триумф», – решил я.

Сара молчала. Что было славно. Стоило на этом и остановиться. Я взял со стола бокал вина и вручил ей. Мол, выпей, расслабься. Алкоголь и молчание, вот что нам было сейчас нужно. Она сделала глоток, нe сводя с меня взгляда, но все равно ничего не сказала. Ситуация выровнялась, когда к нам подошли Хью и Мэри. Сара была сбита с толку и пассивно участвовала в разговоре, но непринужденная беседа отвлекла ее, так что она не просто стояла, погруженная в размышления. «В продолжение вечера она выпила еще несколько бокалов вина, и мы четверо неплохо провели время», – думаю, можно сказать и так.

Мы очень долго и спокойно беседовали на совершенно безболезненные темы, потом Хью посмотрел на часы и сказал:

– Я сделаю последний обход.

Было уже поздно, и многие гости разъехались. В комнате осталось мало народу, и было легко разглядеть всех: я отметил, что Джорджи, очевидно, уехала, хотя Пол все еще был тут и общался с Эми.

– Да, нам, пожалуй, пора домой, – сказал я.

– Мы подвезем вас, – предложила Мэри. – Мы уже заказали такси и просто высадим вас у дома.

– Но вам не совсем по пути, – сказала Сара. Хью махнул рукой, отметая все сомнения, – благородный жест.

– Тихо, «Макаллистер и Кэмпбел» оплачивают такси… мы можем проехать мимо Инвернеса, если хотите.

Хью отправился любезно прощаться с теми, кто может помочь в деле продажи книги, а Мэри отправилась ожидать такси, которое должно было подъехать в течение десяти минут. Сара и я медленно вышагивали к гардеробу. Я обнял ее за талию, когда мы шли по комнате. Она посмотрела на меня и, казалось, вот-вот собиралась что-то сказать, но затем прикусила губу, замолчала и тоже обняла меня. Мы надели пальто и после этого с легкостью вернулись в объятия друг друга, что было очень приятно. Сара даже сонно положила мне голову на плечо, когда мы шли по направлению к выходу. Я смотрел на нее. Внезапно раздался фальшиво дружеский и слишком громкий возглас: «Том!», так что мне не нужно было даже оборачиваться, чтобы понять, что он явно предвещает неприятности.

– Привет, Фиона.

– Отличный вечер, не так ли? Мне кажется, он прошел просто великолепно. – Фиона была, как обычно, холодна, но, кажется, немного пошатывалась, несмотря на свой ледяной покров.

– Да.

– А это, должно быть, и есть твоя девушка? – фраза звучала довольно оскорбительно: Фиона произнесла слово «девушка», словно из всех возможных вариантов выбрала самый рискованный и произнесла его вслух практически на ощупь, за отсутствием альтернативы.

– Это Сара, да. Сара, познакомься, это Фиона. Фиона – глава отдела паблисити в «Макаллистер amp; Кэмпбел».

Сара подняла голову с моего плеча и улыбнулась.

– Привет. Очень приятно познакомиться.

– А! Шотландка, как я слышу! – продекламировала Фиона. – Тому определенно нравятся шотландки, – она улыбнулась, как змея, которую хочется взять зa хвост, покрутить над головой, ударить несколько раз о дерево и бросить в огонь.

– Простите? – сказала Сара.

– А, ну я просто имею в виду, что ты ему определенно нравишься, а ведь ты – шотландка.

– Ну, – сказал я, – нам пора, Фиона…

– Уставшие и затраханные, да? Кстати, вопрос в тему: вы видели Джорджину Най сегодня?

Она играла со мной, словно кошка с мышью: кошка, которую хочется взять за хвост, покрутить над головой, ударить несколько раз о дерево и бросить в огонь.

– Да, мы с Сарой пообщались с ней недолго.

– И Сара тоже? – ответила она с огромным изумлением. – Как мило! Вы ее поклонница, Сара?

– Мне кажется, она хорошая актриса.

Мне показалось, я чувствую телесное напряжение Сары. А может быть, я всего лишь ненароком обнимал ее все туже и туже, отчего казалось, что тело ее напряжено.

– Да, прекрасная актриса, правда? Том тоже ее большой поклонник, верно, Том?

– Не особенно.

Я попробовал сдвинуться с места, чтобы это не выглядело так, словно я норовлю сбежать, но Фиона совершила предусмотрительный маневр. Она передвинулась, чтобы загородить мне проход, делая вид, что всего лишь меняет свое местоположение.

– О, Том, не притворяйся, что ты не поражен звездой! Я знаю, что ты наслаждался каждой минутой и ты определенно вложил всю свою энергию в ее… – она отпила вино, – книгу.

– Я добросовестно отношусь ко всем своим книгам. – Я подвинулся чуть в сторону, таща за собой Сару. На пути Фионы стояла колонна. Пытаясь держаться впереди нас, она тоже передвинулась чуть в сторону. Она оперлась плечом о колонну, а я начал быстрое обходное движение в сторону выхода. Но Фиона была еще проворнее: она обежала колонну и появилась с другой стороны, снова прямо напротив нас.

– Ну, ты не зря потратил свои силы на книгу Джорджины, верно? Как я заметила, ты доставил ей сущее удовольствие, она крепко пожала тебе руки, и не только.

– Фиона? – сказала Сара.

– Да, дорогая. Прости, что надоедаю светской болтовней, тебе, должно быть, она уже надоела. Я уверена, что Том просто обожает с пользой проводить время с тобой и Джорджиной Най.

– Фиона, – повторила Сара, – кажется, ты намекаешь, причем довольно неуклюже, что Том трахается с Джорджиной Най?

Физиономия Фионы резко изменилась: вместо усмешки появилась тревога, причем перемена эта была жутко уродливой. А на мне вообще не осталось лица.

– Нет, я… – начала она, но Сара еще не закончила.

– Но, понимаешь, нас ждет внизу такси, так что давай сейчас забудем о мелких пакостях? Прошу прощения, если испорчу приготовленный тобой сюрприз, но мне уже давно известно, что Том трахается с Джорджиной Най, это позавчерашние новости. Так что если есть еще что-то…

– Я…

– Вот и отлично. Тогда мы пойдем. – Сара повела нас обоих прочь в сторону выхода. Я остолбенел, так что безропотно последовал за ней по пятам, а Фиона стояла в полном смятении.

– Сара? – позвала Фиона, внезапно обретя дар речи, и помчалась за нами. – Я… Должно быть, ты неправильно поняла меня… Вовсе не… – Она догнала нас и положила руку на плечо Сары, остановив нас и развернув Сару к себе лицом. – Я… – начала она и остановилась, когда Сара посмотрела ей прямо в глаза. Затем Сара холодно перевела взгляд на ее руку на своем плече. Глаза Фионы последовали за глазами Сары. Я увидел, как Фиона сжала ее плечо еще сильнее, давая понять, что не отпустит, пока Сара не даст ей закончить свою речь. Сара снова перевела глаза прямо на Фиону, они тут же пересеклись взглядами. В вакууме они смотрели друг на друга секунду. Потом Сара ударила Фиону головой прямо в нос.

Прямо так. Бац! Звук был жутким: такой мог раздаться при игре в крикет хомяком.

Глаза Фионы остекленели, и она остолбенела еще больше. Пораженная – психологически или физически, или и то и другое разом, она ничего не могла сделать. А я надеялся, что она рухнет, словно падающее дерево. Конечно, вряд ли стоило на это надеяться, находясь в гостиничной зале, но я все-таки лелеял представление, как она валяется без сознания, а ее топчут лошади. Но мне не пришлось увидеть продолжения, потому что Сара утянула меня к выходу, а Фиона все еще исполняла танец жены Лота.

Мы торопились, Сара задавала темп, так что мы очень быстро оказались снаружи.

– Эй! – крикнула Мэри из окна такси, стоящего сразу напротив гостиницы. – Залезайте, Хью вот-вот подоспеет.

– Спасибо, – сказала Сара, сияя, и мы залезли внутрь. Она села на откидное сиденье напротив Мэри. Я сел на длинное боковое сиденье у окна и посмотрел на нее, но она не ответила взглядом. Вместо этого она радостно болтала с Мэри о том, как она хотела бы скорее скинуть туфли с усталых ног. Вскоре пришел Хью, и мы двинулись домой. Сара и Мэри продолжали болтать, а Хью разговаривал со мной о том о сем, но информация явно не доходила до моего мозга.

Мы подъехали к нашему дому и вышли. Мы помахали рукой Хью и Мэри, отъезжающим в такси, в это время Сара вставляла ключ в замок. После нескольких попыток дверь отворилась, и Сара почти ввалилась в прихожую, когда дверь наконец поддалась. Я прошел за ней внутрь, она включила свет, скинула туфли, стала снимать пальто и, повернувшись ко мне, сказала:

– Ну ты и сволочь.

Моим первым инстинктом было желание ответить: «Что?» с совершенно искренним невинным выражением лица. Инстинктивно, в прямом смысле. Я ни секунды не раздумывал над тем, стоит ли произносить это. Я обдумывал возможные варианты по дороге в такси и не придумал ровным счетом ничего. Но это едва ли не вылетело у меня само собой. Я умудрился вовремя затормозить и промолчал в ответ.

– Ну? – сказала Сара. Она выглядела безумно злой. Я практически никогда не видел ее такой злой, просто бешеной. Мне стало страшно. В голове крутилась только одна мысль: «Сейчас она врежет мне головой». Сара позволила мне помяться пару секунд, а потом повторила еще более настойчиво:

– Ну?

Я утомленно вздохнул.

– Фиона – сука, – сказал я. – Она всегда меня ненавидела.

– То есть хочешь сказать, это неправда? Ты это хочешь сказать?

– Господи, конечно, это неправда. Я не знаю, зачем ты ей сказала, что знаешь об этом.

– Я сказала ей это, потому что не хотела, чтобы эта зарвавшаяся английская дура думала, будто бы она умнее меня. Чтобы она не вообразила, что может поигрывать своим секретиком у меня на глазах, а бедненькая глупая девушка не понимает, о чем идет речь и что происходит перед самым ее носом.

– Но это неправда…

– Конечно, это правда, мать твою. Ты думаешь, я не заметила, что что-то происходит? Все эти твои секреты и странности, и идиотские истории, и таинственность, и секреты…

– Ты уже сказала про секре…

– Я знаю, что сказала, мать твою. Я знала, что что-то не так, видя, что с тобой происходит. Сначала я увидела ее на вечеринке, и она смотрела на кого-то другого, и я подумала, что ты спишь с Эми…

– Эми! – я вовсю расхохотался.

Если я когда-нибудь еще раз окажусь в подобной ситуации, я никогда больше не буду громко смеяться. Это правило выучивается с первого раза.

– Ах ты гад! – Сара обрушилась на меня с оглушающими ударами. Она была просто вне себя: ни один из ударов не был слишком сильным, но внезапно возникло ощущение, что она атакует меня не двумя, а всеми десятью руками. – Ты полный урод, мать твою!

– Господи! – сказал я, прикрывая руками голову. – Успокойся!

Сара действительно перестала бить меня и отошла чуть-чуть назад, но я уже не тешил себя мыслью, что это имело отношение к моим навыкам ведения переговоров.

Я умоляюще вытянул вперед руки. И, честно говоря, приготовился обороняться, если она соберется снова на меня напасть. – Прости. Просто это настолько невероятно, что ты могла подумать, что я встречаюсь с Эми!

Теперь засмеялась Сара, ее смех был сухим.

– Но более вероятно, мать твою, чем мысль о том, что ты встречаешься с Джорджиной Най.

Это меня уязвило. Вполне справедливо: Джорджина Най – знаменитая красавица актриса, которой восхищается добрая половина Великобритании, так что непросто ее отхватить, но говорить, что невероятно, чтобы она переспала со мной? Что она совершенно мне не подходит? В смысле, как же так, вообще-то ожидаешь несколько большего уважения от своей девушки. Это вряд ли могло повысить мою уверенность в себе, верно же? Девушка считает, что вы не смогли бы покорить Джорджину Най? Могу сказать только то, что в конце потрясение от новой информации явно не пошло ей на пользу. Если я был настолько безнадежен, то что говорить о ней? А?

Я рассудил, однако, что не время делиться этими соображениями.

– Но я не сплю с Джорджиной Най, – настаивал я, – это пустые домыслы.

– Не надо, Том! – Теперь в глазах у нее стояли слезы, но, мне кажется, больше от злости, чем от чего-то еще. Или, что более вероятно, ее смена настроений, казалось, свидетельствовала о ее перепутанных чувствах и эмоциях, которые Сара не могла сдерживать. От нее исходили скорбь, и отчаяние, и непонимание, и боль, и еще тысяча других эмоций одномоментно. Не было названия тому, что читалось в ее глазах… то есть она была в состоянии аффекта, которое вполне можно было использовать как смягчающее обстоятельство в деле по убийству.

– Даже не смей так себя вести! Это уж действительно подло. После всего, что произошло… твоих эксцессов, твоих глупых выдумок… все твои идиотские объяснения… помнишь, тогда я просто спросила, влюблен ли ты в эту женщину, а ты ответил, что «между вами» ничего нет…

– Простоя…

– И как ты смотрел на нее сегодня вечером. А ее агент ничего не знал о вашей встрече по контракту, а Эми так невнятно разговаривала со мной, что очевидным образом что-то скрывала, и эта дура Фиона… и кроме всего – выражение твоего лица сейчас. Не смей так неуважительно относиться ко мне и думать, что я настолько наивна, что поверю, что ты не спишь с ней. Ты настолько меня не уважаешь, да? Да?

– Я… – В горле у меня пересохло, я едва мог говорить.

– Я повторю еще раз: ты спишь с Джорджиной Най, да?

Я опустил голову.

– Да, – признался я. Чуть громче шепота и подавившись собственным ответом.

– Ты… сраный… придурок! – повторила Сара. – Так вот насколько ты меня уважаешь, да? Ради меня даже не стоить врать другим? Нет, нет, давай-ка напрямую, можешь плюнуть мне прямо в лицо.

– Ты сказала…

– Ты мерзкий отвратный урод. За тебя решает твой член, это я могу понять, но я никогда не думала, что ты настолько низко меня ставишь, что готов так спокойно ударить меня под дых.

– Но ты… прости, но…

– Господи, надеюсь, что к Джорджине Най ты будешь относиться лучше, мать твою, раз ты теперь с ней.

– С ней? Я не с ней. Ну, то есть да, но я не с ней, я настолько же с тобой, если не больше. Это… ох, я не знаю, что это… Я запутался.

– Если ты думаешь, что будешь «со мной» и «с Джорджиной Най», то ты не то что запутался, мне даже слова не найти, кто ты, тварь такая.

– Я не имел в виду… Я хочу сказать, что не знаю, что мне думать и что делать.

– Правда? О бедненький Том и его внутренний сумбур. Я, конечно, не так глубока, очевидно, потому что я знаю, что думать: я думаю, что ты последняя сука. И что делать, я тоже знаю. – Она подвинулась, открыла входную дверь и распахнула ее. – Пошел вон, – сказала она.

– Ну же, Сара… давай нормально поговорим…

– Xa! «Мистер Обсудим Наши Чувства», видали вы его? До свидания, сидящая на диване задница, которая помалкивает и утомленно, мать твою, вздыхает, если я пытаюсь завести разговор: «Разве мы не можем обсудить это после вечерних новостей: я смотрю репортаж». Иди-ка, «Мистер Обсудим Наши Чувства». Какая внезапная перемена, мы могли бы все обсудить… Ах ты, сука!

– Сара…

– Если хочешь поговорить, иди – поговори со своей шлюшкой-актриской…

– Она не шлюха, – я почувствовал, что не могу, чтобы Джорджи все время опускали. Я хотел быть справедливым, и было бы, ну, бесчестно не защищать ее, когда ее обзывают. – Я думал, тебе она нравится.

– Что? Ты… о-о-о, понимаю… Ты имеешь в виду, мне нравится она как актриса? Да она просто богатая сучка, которая трахала моего молодого человека у меня за спиной!

– Ну же, Сара, веди себя разумно. Я понимаю, что ты расстроена, но давай попробуем вести себя как взрослые. Это не меняет того, какая она актриса и какой человек. Она милый человек.

– Не меняет того, кто она? Конечно, меняет. Она – человек, у которого есть все: деньги, слава, успех, и она не смогла удержаться от того, чтобы украсть то, что есть у меня, а у меня есть не так уж много.

– Ты заблуждаешься. Вообще вы очень похожи.

– Мы никоим образом не похожи, мать твою.

– Это неправда. Во-первых, ты начальница в магазине, а она – директор завода в «Устье».

– Она только играет начальницу, эта тупица!

– Но она знает, что это за ощущение, она провела две недели на настоящем заводе, наблюдая за работой руководителя, чтобы сыграть роль.

– Ну назови мне хоть одну причину, почему бы мне тебя не зарезать прямо на месте?!

– Я не сказал, что это одно и то же…

– Хорошо, Том. Просто она – избалованная богатенькая сучка, которая берет и хапает все, что ей нравится, а я никто. Никто с тремя парами туфлей, с работой без перспектив, с жизнью без перемен, а она может просто появиться и взять моего парня, потому что… потому что ей все разрешается. Потому что она великая звезда, о ней пишут газеты, ее показывают по телевизору, а я всего лишь серая девушка, которая торгует чертовыми полуфабрикатами, хреновыми пиццами для микроволновки и гребаными каннеллони под бешамель. И я буду делать одно и то же, мать твою, до скончания дней, пока не сдохну. Господи, наверное, она смеется от одной мысли, что я могу с ней соперничать!

– Это не соревнование, господи, и мне нет дела до того, что она известная актриса, это просто глупо.

– Да уж, конечно, это совсем для тебя не имеет значения!

– Нет, не имеет…

– Конечно! Ты никогда не думал: «Вот красота! Я трахаю Джорджину Най! Фантастика!» Даже и мысли такой не было?

– Нет. Никогда. Джорджина, кстати, совсем не привлекала меня до нашего знакомства. Все происходило постепенно, я даже заметить не успел.

– Могу себе представить. Наверное, это был настоящий шок, мать твою, когда однажды ты посмотрел вниз и заметил, что ты трахаешь ее как конь, – «Господи-прости! Неужели я трахаю актрису?»

– Все… послушай, все было совсем не так. Это была просто… – я хотел сказать «судьба», но это почему-то показалось мне неуместным в тот момент. – Я не могу объяснить, но я люблю вас обеих и…

– Так, значит, ты ее любишь, да?

– Я люблю вас обеих…

Сара схватила меня за шиворот и выкинула за дверь.

– Я просто очарована твоей любвеобильностью, Том. Отлично, мать твою… А теперь убирайся вон.

– Куда?

– А мне-то какое дело? Просто проваливай. Можешь вернуться днем, когда меня нет, и забрать вещи. Можешь сделать это в течение следующей недели. После этого я поменяю замки, а твои оставшиеся шмотки сожгу.

Я наклонился к ней.

– Я люблю тебя, Сара. Я знаю, что ранил тебя, но я все равно люблю тебя… больше, чем могу передать словами.

– Я закрываю дверь. Вернусь через две минуты, чтобы проверить, тут ты или нет, и в руках у меня будет топор.

И Сара захлопнула дверь у меня перед носом.

Я решил, что ей требуется время, чтобы успокоиться.

*

– Прости, – пробормотал я в двадцатый раз, – я не знал, куда мне пойти… и, честно говоря, мне больше и не хотелось никуда идти.

– Ничего, – сказала Джорджи, – я все равно еще не спала. – Она зажгла сигарету и бросила мне пачку. Я жадно вынул одну. Для таких случаев должны быть особые сигареты: быстрые и крепкие, можно ведь купить специальные изотонические спорт-напитки с большим содержанием глюкозы; нужно изобрести сигареты для кризиса, которые зажигаются легким ударом об стол и в которых всего одна, зато всеобъемлющая затяжка.

После скандала с Сарой я позвонил Джордж на мобильный и подъехал в гостиницу на такси. Ночные работники, очевидно, приняли меня за одного из гостей и разрешили пройти прямо в ее номер, не сказав ничего, кроме: «Добрый вечер, сэр», у стойки администратора.

– В общем, – сказал я, – думаю, тебе стоит об этом знать.

– Да, – ответила Джордж и улыбнулась профессиональной улыбкой.

– Прости.

– Ты не виноват, Том. Если кто-то и виноват, то это… – Джорджи сделала длинную затяжку, – …это Фиона.

– Сука. Я уверен, ей всего лишь хотелось помучить меня… но она явно выпила вина и переоценила свои силы, да и недооценила Сару тоже. Все равно… сука.

– Утром я первым делом позвоню Полу, он с ней разберется.

В голове я прокрутил, как Пол говорит полушепотом: «Я с ней разберусь». И потом, наверное, потирает ноздрю.

– Он ее не убьет, правда ведь? – спросил я, немного напуганный.

– Что?

– Ну, не направит кого-то из лондонской банды разобраться с Фионой?

– Ну что ты. Я думаю, что Пол просто позвонит ей и предупредит, что если она вымолвит еще хоть слово, то может распроститься со своей карьерой, что ни я, ни Пол, ни те, на кого Пол имеет влияние, не будут работать с теми, кто наймет ее. Почему ты подумал, что Пол убьет Фиону?!

– Ну… знаешь… такой у него странный акцент. – Такая фраза звучала очень глупо.

– А.

– Но не говори ему, что я сказал тебе это.

– Конечно, нет… не то он тебя убьет.

Мы позволили себе улыбнуться настоящими, даже веселыми улыбками.

– Ну, – сказал я, – так и что мы будем делать?

– А что Сара будет делать?

– Я не знаю. Она восприняла все намного хуже, чем я представлял.

– Ты представлял, что она узнает?

Я действительно представлял себе это. Часто. Сара обнаружит какую-нибудь деталь, и все станет явным. Она разрыдается в три ручья. Расстроится почти до состояния прострации: в стрессе от новостей и в шоке оттого, что потеряла меня. Это будет ужасно и очень-очень страстно. Я обниму ее, пока она плачет, прижму крепко к себе и скажу, как все-таки жестока Судьба, обрушившая на нас такое испытание. Большинство людей минует такой стресс, и им в жизни не приходится оказываться в ситуации, когда они одновременно встречают двух людей, с которыми им суждено быть. Я тоже немного всплакну и скажу, что люблю ее гак же, как любил всегда. Что не могу вынести мысли о том, что моя любовь к Джорджи положит конец нашей любви с Сарой. Мы будем лежать в обнимку всю ночь. А наутро Сара встанет с покрасневшими от невысохших слез глазами, но верящая в то, что я все еще люблю ее, и мы постараемся найти способ, как мы втроем будем жить дальше, как сделать так, чтобы отношения между нами были оправданны.

Я не мог себе вообразить, что она просто взбесится и выкинет меня из дома. Я, кажется, припоминаю, что Сара угрожала мне топором в какой-то момент, уж этого я точно не мог себе никогда представить.

– Нет, – сказал я, качая головой, – не в том смысле, что я представлял себе, что она узнает. Я имел в виду, она отреагировала намного болезненнее, чем я мог бы гипотетически себе представить, как бы она поступила, если бы узнала.

– Понимаю.

– В общем, неважно… Я не знаю, что Сара собирается делать. Я оставлю ее выспаться и позвоню завтра. Она действительно выпила довольно много вина на вечеринке, так что, может быть, все дело в алкоголе. – Да, наверное, так оно и было.

– Хмм… – Джорджи прикусила губу. – Ты думаешь, она что-нибудь скажет, когда алкоголь выветрится?

– Я уверен, что она скажет нечто более вразумительное.

– Нет, я имею в виду, ты думаешь, Сара хоть что-нибудь скажет? – спросила она.

Я посмотрел на нее, чуть прищурившись, не понимая, к чему она ведет.

– Прессе, – пояснила Джорджи, – ты думаешь, она расскажет прессе?

– Господи, нет, конечно! – «Нет, конечно, она не расскажет. Или расскажет? Нет, невозможно поверить. Сара уж точно не могла так опуститься». И к тому же она прекрасно понимает, как это губительно. Отдать историю на растерзание прессе – настолько злобный и подлый поступок, что он просто страшен: это по-настоящему ранит наши отношения и заживить их будет невозможно. Я не мог поверить, что она может сделать нечто подобное. – Нет, Сара никогда так не поступит.

– Сколько книг ты написал от имени женщин, чьи мужья были уверены, что их жены так не поступят?

«Господи!»

– Но Сара другая.

Джордж оглядела меня с усмешкой, словно говоря: «Хорошо, как скажешь».

– И где ты планируешь пожить пока?

– Я думал, что сегодня могу переночевать здесь.

– Да, – Джорджи на секунду сжала мне руку, – конечно, можешь, а потом?

– Ну… надеюсь, Сара уймет свои вулканические взрывы и пустит меня обратно в дом… то есть в соседнюю спальню, например. Но вообще-то для подстраховки я, наверное, сниму гостиничный номер.

– Но не в этой гостинице.

– Господи, нет, конечно, я просто не могу себе этого позволить… А, понятно. Я понимаю, что ты имеешь в виду. Нет, я сниму номер в другой гостинице. Далеко отсюда.

– Ты очень милый, Том, – она коснулась моего лица на секунду, – особенно учитывая все выпавшие на твою долю трудности.

Мы проговорили еще полчаса, непрестанно куря и обсуждая тысячи возможностей и вопросов. Потом мы тихо легли спать. Мы просто спали рядом и не занимались сексом. Что, конечно, совершенно меня устраивало. Мы были оба истощены как физически, так и духовно. В любом случае, заниматься сексом при таких обстоятельствах, учитывая то, что случилось совсем недавно и еще не выветрилось из головы, было бы верхом неприличия. Даже кощунством. В общем-то, я даже рад, что секса не было среди рассматриваемых нами вариантов. Фу.

Наутро я отправился забронировать комнату в гостинице, причем довольно шикарной. Я далеко не беден, учитывая ту сумму денег, которую должен был вот-вот получить за книгу, так что я был уверен, что могу позволить себе провести пару ночей в довольно приличном месте. После этого я отправился домой и имел отвратительную десяти минутную беседу с Сарой.

Я никогда не думал, что она может быть такой противной, честно говоря. Я позвонил домой совершенно оправданно, сказав, что мне требуется забрать кое-какие вещи и это не может ждать до следующей недели, когда она выйдет на работу: мне нужны были бритва, носильная одежда, зарядка для мобильного и так далее. Я даже позвонил в дверь, вместо того чтобы воспользоваться ключом. Сара разрешила мне пройти в дом, чтобы забрать вещи, но оставалась холодной и разговаривала со мной сквозь зубы. У меня было ощущение, словно я пытаюсь вести переговоры с Терминатором. Однако самое главное началось, когда я сказал, что ситуация просто идиотская, что мне стоит остаться и мы все обсудим. Тогда она по-настоящему взвилась. Она орала, что если я еще раз появлюсь здесь в ее присутствии, она выкинет в окно все мои вещи, не давая мне и недели на то, чтобы собрать манатки, и коли я не уйду в ближайшие пятнадцать секунд, она позвонит в полицию! Я жил в доме несколько лет, но если смотреть на ситуацию с точки зрения готовящейся суровой битвы на уровне закона, то по всем бумагам этот дом целиком принадлежал ей.

Я ушел с чемоданом вещей и совершенно новым трезвым взглядом на ситуацию. Никуда не деться, должно было пройти несколько дней или даже неделя до того момента, как Сара придет в себя и нормализуется.

Когда я обустроился в своем номере, я набрал номер Джордж. Мы поговорили несколько минут, но она спешила на встречу с Полом. Она отправлялась в турне по стране на неделю, чтобы провести еще несколько паблисити-акций. Так что я сидел в гостинице в течение всего этого дня и провел в номере весь последующий. Я всегда держал поблизости мобильный телефон, даже ночью оставлял его включенным, пока он заряжался. Я не хотел пропустить тонок Сары с предложением мириться. Я понимал, что в ней идет внутренняя борьба и ей тяжело сделать первый шаг, но я хотел быть уверен, что, когда она все-таки решится на это, я буду рядом с ней.

Мне не хотелось никуда вылезать, но там, где я находился, делать было особо нечего. Я провел некоторое время в гостиничном баре, куря и попивая виски. Виски как раз редкостно подходит для подобных ситуаций, ведь невозможно представить себе, как киногерой, попавший в жуткую передрягу, сидит в баре и накачивается бельгийским пивком или шерри, верно? Но выпивать в одиночестве в гостиничном баре можно только какое-то время, потом вы впадаете в беспробудную тоску. Так что я выбрался из заведения до того, как наступил этот пагубный момент, поднялся в комнату, где выпил еще из мини-бара, сел на край кровати и уставился в телик.

Хью застыл и вперился в меня, словно он был не живым, а собственной фотографией, причем странною качества: недвижимый образ, изображающий нечто среднее между полнейшим неверием и совершеннейшим ужасом.

Я мало радовался тому, что мне придется рассказать ему о ситуации, но подумал, что стоит с этим покончить раз и навсегда. С одной стороны, это было соответствующим поступком, Хью должен был иметь необходимую справку о происходящем по профессиональным причинам, связанным с работой «Макаллистер amp; Кэмпбел» над книгой Джорджи. С другой стороны, Сара в свою очередь могла заговорить об этом с Мэри, причем довольно скоро, так что он мог услышать версию из другого источника, а я предпочитал рассказать ему так, как посчитал нужным. Я не хотел, чтобы он слушал испорченный телефон от Сары, через его жену, которая выставила бы меня явно не в лучшем свете. Вообще-то я даже беспокоился, что ему уже об этом сообщили до того, как я зашел к нему в офис поутру. Но выражение на его лице явно доказывало обратное.

Однако, по моим предположениям, некто уже получил кое-какие сведения, и это была Фиона. Когда я вошел в офис, Фиона как раз направлялась куда-то с кучей манускриптов. Она подняла глаза, увидела меня, побелела, и потом она сбежала, правда, сбежала. Конечно, хотелось думать, что чувство вины и мой карающий взгляд вызвали подобную реакцию, но это вряд ли. Думаю, что в субботу утром ей позвонил Пол и объяснил, как это будет выглядеть, если в новостях появится сюжет о том, что Джорджи увела женатого мужчину, а по всей стране гремит, как сестринский гимн, ее книга. И как это отразится на репутации Фионы, если пойдет слух, что именно она разгласила негативную информацию, хотя формально именно Фиона и отвечала за паблисити книги. Я уверен, что Пол дал ей недвусмысленно понять, что при таких обстоятельствах ее карьера в издательском бизнесе явно сменит курс: из начальника отдела паблисити в шотландском представительстве «Макаллистер amp; Кэмпбел» до магазина уцененных книг в Риле, где она будет распаковывать коробки. Несмотря на заверения Джорджи, я не мог отказаться от мысли, что он еще и хорошенько пригрозил ей физической расправой.

Хью все еще сидел с застывшим выражением лица.

– О, – вымолвил он сквозь силу.

– Да, боюсь, что все немного запутано.

– Так… Сколько… Сколько вы и Джорджина Най вместе…?

– Всего две-три недели, вообще-то. Хотя… – Я пожал плечами, – …Наверное, сам знаешь…

– Нет, вообще-то не знаю, – сказал Хью. – Я и понятия не имел. О боже мой, бедная Сара!

– Да… да… но и «бедный я» тоже, конечно же. – Ты?

Меня задел такой ответ.

– Да, – повторил я, – ведь я сижу в одиночестве в гостиничном номере, и пью крохотные и неприлично дорогие бутылочки «Драмбуйе», и смотрю повтор дурацкого «Мистера Эда». Это Сара выкинула меня из дома, а не я ее.

– Но, Том… ты же понимаешь, что сам виноват…

– А, понятно! Всегда во всем виноваты мужчины, верно? Ты никогда этого не замечал? Когда кто-то изменяет, виноваты всегда мужчины. Если он сбился с пути, то он бездумный эгоистичный ублюдок, настолько ничтожный, что он готов погубить вас, потому что не может отказать своему члену в быстреньком перетрахе. Но если женщина пошла по кривой дорожке, то из чувства, что ее не любят, или игнорируют, или недооценивают, и снова подлец мужчина во всем виноват. Если у мужчины любовная связь, то это просто интрижка, когда член истекает слюнками и не слушается мозга, или жалкий кризис среднего возраста. Но если женщина неверна, это всего лишь показывает, какая она сложная особа: она знала, что «отношения закончились», хотя этой бедной глупой половинке казалось, что все иначе. И это не ее каприз, жадность и полуправда, о нет, не ее лобовая атака, а это всего лишь следствие того, что она очень ранима. А если чурбан этого не видит, значит, этого достаточно для того, чтобы доказать, что мужчина жесток и помешан исключительно на себе. Удивительно, не правда ли, кто бы ни изменял, это всегда вина мужчины?!

– Том? Это ты спишь с Джорджиной Най.

– О господи… Я говорю в смысле цивилизации, Хью… в общекультурном смысле. Не надо воспринимать все так буквально.

– Ну…

– Ладно, давай представим на секунду, что речь идет именно обо мне…

– Хм…

– Ты любишь Мэри, верно?

– Конечно.

– А твоя сексуальная жизнь протекает нормально?

– Мэри интересуется садоводством в последнее время.

– Э-э-э? Что это значит? Что садоводство – противоядие от секса?

– А мы говорим в обще культурном смысле или в личном? Потому что…

– Неважно, неважно… Это не имеет значения. Ты удовлетворен сексуально с Мэри, верно ведь?

– Том… – увиливал Хью в явном смущении.

– Так ты удовлетворен?

– Да, Том, удовлетворен.

– Хорошо. Так что ты ее любишь, и ваша сексуальная жизнь в порядке… но это не значит, что ты больше не человек, что ты не испытываешь совершенно такие же эмоции, как и все остальные люди. Тебя же все равно привлекают другие женщины?

– Нет.

– Конечно, привлекают!

– Нет.

– Ну как же… а, например, Камерон Диас?

– Но это не одно и то же, Том.

– Почему это? – Я откинулся на стуле в ожидании его убедительного объяснения.

– Потому что я могу смотреть на Камерон Диас и думать, что она привлекательна, но это очень отличается от того, если бы я спал с Камерон Диас. Николь Кидман тоже кажется мне вполне соблазнительной… и Тори Амос. Кортни Кокс, Анжелина Джоли, Кэтрин Зета-Джонс, Лиз Херли, Гвинетт Пэлтроу, Шерил Кроу, Кэти Джеймисон…

– Кэти Джеймисон? Это еще кто?

Хью наклонился ко мне и показал в окно на соседнее с «Макаллистер amp; Кэмпбел» здание.

– Кэти Джеймисон… – сказал он, – …из отдела защиты авторских прав… Сандра Баллок, Найджела Нельсон, Натали Имбрулия, Дженни Аггатер, Кирсти Уорк, учительница географии в школе у моей дочери, женщина, стоящая за прилавком в отделе мяса и сыров в супермаркете, золовка Мэри в Кинлочеви…

– Хорошо, хорошо.

– …Но главное, я никогда по этому поводу не выскакивал из штанов. Я никогда не спал ни с одной из них.

– Но ты бы сделал это, будь у тебя такая возможность.

– Нет. Никогда.

– Ты бы сделал это, не ври, гад!

– Нет, не сделал бы. Потому что Мэри, узнав об этом, бросила бы меня.

– Ara, a если предположить, что ты знал бы, что Мэри никогда об этом не станет известно?

– Невозможно такое знать.

– Гипотетически.

– Ну, если гипотетически я бы был уверен, что она никогда не узнает, я бы переспал с одной из них. Но отвлеченно я могу воображать это хоть сейчас.

– Вот-вот, так что, считай, ты спишь с Камерон Диас!

– Нет, потому что в реальности я никогда бы этого не сделал. Мэри узнала бы и бросила меня.

– Но это не меняет того факта, что ты этого хочешь, верно?! Сделаешь ты это или нет, что важнее – действие или намерение, это спор Сартра и Канта, правильно? По меньшей мере, ты должен признать, что это нерешимый вопрос философии и морали, и будет наивно, если ты скажешь, что раз и навсегда решил эту проблему сегодня утром, Хью.

– Хм…

– Разве не так?

– Ну, допустим…

– Так вот… – Я наклонился вперед и стал колотить пальцем по столу для усиления эффекта. – Так же и я – очень увлечен одновременно двумя женщинами, а все из-за случайного совпадения, что я лично знаком с ними обеими. Если говорить о морали, вполне можно поспорить, что я заслуживаю больше порицания, чем любой другой сексуально зрелый человек на этой планете, но я оказался в обществе, где измена наказуема для мужчины, и это аксиома. Господи! Вот так жульнические игральные кости. Даже ты не на моей стороне! Что я сделал такого, что так неправ?!

– Хмм…

– Скажи мне, что я сделал неправильно?

– Хмм…

– Я полный идиот, да?

– Хочешь чашку чая?

Я резко откинулся на стуле, внезапно почувствовав потерю всех сил и безумную усталость, и сказал хриплым шепотом:

– Да… да, спасибо.

Я звонил Джорджи беспрерывно, но ее мобильный был выключен. Я оставлял сообщения с просьбой перезвонить. Я был расстроен и… Я был подавлен и испуган, я хотел поговорить с ней: она бы могла меня выслушать и посочувствовать. Джорджи больше, чем кто-либо другой, знала, как я люблю Сару, гак что она смогла бы понять, как меня сбило с ног происходящее. А потом произошло нечто интересное: около девяти вечера Джорджи прислала сообщение такого содержания: «Мне нужно подумать обо всем».

Самым пикантным было мое знание, что по ее контракту она могла пользоваться мобильником бесплатно. Бросить меня, прислав текстовое сообщение, не стоило ей даже восьми с половиной центов, во что бы это обошлось мне, решись я ее покинуть? Это показалось мне фатально несправедливым. Меня подташнивало, колотило, каким-то образом я умудрился убедить самого себя, что я не так понял ее слова. Надо было очень постараться, имея подобные улики на руках, потребовались мощнейшие усилия воли, как вы можете себе представить. Не люблю хвастаться, но меня бросало достаточное количество женщин, так что смысл фразы «Мне нужно подумать обо всем» был прозрачен. Я ответил ей: «Ты хочешь сказать, все кончено?»

Чуть позже Джорджи ответила: «Я так не говорила. Просто мне нужно подумать обо всем».

То есть это явно был конец: она меня бросила.

Я бомбардировал ее, но ответа не получал. Я звонил постоянно, но попадал на голосовую почту. Вот такая жестокая вещь со мной произошла. В тот самый день, когда я понял, что мои отношения с Сарой могут кануть в Лету (конечно, я и до сегодняшнего утра знал, что это не шутки, но я все-таки не думал, что она настолько, эээ… серьезна, понимаете, действительно серьезна), в этот же самый день Джорджи оставила меня. Я не мог этого понять.

Да, очевидно, что Джорджи была амбициозна и ужаснулась от угрозы своему имиджу, но я просто отказывался принять, что она бросила меня так спешно и бессердечно, когда ситуация открылась. Джорджи не могла быть настолько бесчувственной и корыстной. Я занимался с ней сексом – я знал, какая она на самом деле. Довольно быстро я догадался, что, должно быть, агент заставил ее так поступить! Не нужно себя обманывать: нужно смотреть правде в глаза. Наверное, Джордж сидит сейчас в гостиничном номере со слипшимися от слез ресницами, охрипшим от рыданий голосом, нервная дрожь пробегает по съеженной спине, она вся на нервах. Она прижимает к себе мобильный телефон и безутешно глядит на сообщение, которое Пол заставил ее мне послать. И не может ему противостоять: Джорджи, конечно же, находилась под полным его контролем. Он рулил ее жизнью уже долгие годы, став почти вторым отцом, она не может ему сопротивляться. Нет сомнений в том, что корысть заставляет агента беречь то, что он вложил в нее. Что я мог сделать в такой ситуации? Ничего. Я уже видел, что Пол отнял у нее даже мобильный телефон и все мои сообщения попадали прямо к нему в лапы. Более того, Джорджи была Джорджи, и я не мог просто связаться с ней, как с обычным человеком. Вообще-то, если бы я попытался связаться с ней и делал бы это настойчиво, то Пол бы наверняка сдал меня в полицию как маньяка-преследователя. И что несомненно, если он сломал Джорджи внутренне, заставил ее сдаться, отречься от нашей любви и принять условия игры, то она уже потеряна для меня.

Теперь оставался один выход. Нужно было напиться до потери пульса и позвонить Саре.

Так что первым делом я очень-очень-очень напился. Первая стадия заняла около часа. Чтобы избежать садистских цен на напитки из мини-бара, я отправился вниз и заложил там фундамент опьянения. Я накачался самыми разнообразными напитками, включая пиво и крепкое спиртное. Эффект был сильным, так как вливалось все в совершенно пустой желудок. То есть не совсем пустой: после сорока пяти минут выпивания желудок скрутился от голода, и я смолотил три пакетика жареных орешков, которые, на мое счастье, продавались в баре. Потом я совершил экскурсию по собственному мозгу, чтобы изучить свое состояние, и отрапортовал сам себе, что я «не пьян», а просто «расслаблен и, наверное, испытываю легкое головокружение». Но все-таки я подумал, что выпил уже достаточно, чтобы подняться наверх и продолжить. Со мной в лифте было еще несколько гостей, но мне хватило ума двигаться медленно и размеренно. Я медленно и размеренно шагнул в лифт и медленно и размеренно нажал кнопку нужного мне этажа, так что я сомневаюсь, что гости хоть чуть-чуть заподозрили, что я выпил. Мне вполне удалась моя маленькая хитрость, а как только двери лифта закрылись, я исчез из их поля зрения, поэтому было уже неважно, что до номера я шел, отскакивая от стенки к стенке.

Я открыл дверь и сразу двинулся к мини-бару. Я понял, что перестарался с алкоголем больше, чем мне показалось сначала. Продвигаясь по комнате, я начал отклоняться влево и через дверь, распахнутую самым удобным образом, свалился в ванну. Я лежал в ней несколько минут и самопроизвольно хихикал, не помню уже над чем. Потом собрался с силами и, случайно уронив рулон туалетной бумаги прямо в унитаз, отправился в спальню. Я не очень расстроился из-за намокшей туалетной бумаги, ну, вытащу ее завтра утром, не думаю, что мне понадобится сегодня унитаз. Я открыл мини-бар и был удивлен, приятно удивлен, когда обнаружил, что на этот раз напитки вовсе не кажутся такими уж дорогими.

Я сел на край кровати и открыл первую бутылку. Раздался удовлетворительный треск, и крохотные металлические соединители на крышке щелкнули в моих опытных лихих руках. Алкоголь был приятно крепок. Он обжигал мои губы и язык, словно был моей карой. Мое намерение дойти до высшей точки заставило меня открыть еще одну бутылочку того же самого напитка практически сразу. Некоторое время я сидел, не двигаясь… Господи, я почувствовал, что мне стало очень-очень плохо. Меня могло стошнить в любой момент… Нет, секундочку., все в порядке: прошло. Я нагнулся, достал бутылку «Перно» и раскупорил ее тоже.

В самом начале первого ночи я позвонил Саре.

– Але? – сказала она сонно.

– Это я… я люблю тебя.

– Том…

– Я очень-очень-очень-очень-очень-очень люблю тебя, Сара.

– Том?

– Что?

– Я хочу, чтобы ты немедленно отвалил и больше никогда мне не звонил, ясно?

– Но я люблю тебя. Тебя что, не волнует, что я люблю тебя? Ты сука! Ты – нет! Я это не имел в виду! Не вешай трубку! Пожалуйста… это… я люблю тебя.

– Ты спутал меня с Джорджиной Най?

– Между мной и Джордж все кончено. Кончено.

– Та-а-ак.

– Я хочу быть только с тобой.

– Значит, она бросила тебя?

– Она не бросала меня… сука… это все ее агент, я ему рожу размажу… она не… в смысле, речь идет о тебе и обо мне, она тут ни при чем.

– До свидания, Том.

– Нет! Нет – мне нужно тебе кое-что сказать…

– Счастливо.

– Нет – пожалуйста! Послушай. Я должен тебе сказать об этом, ладно?… Просто дай мне сказать одну вещь.

– Что? Ну что еще?

– Это… так. Сара?

– Что?

– Я люблю тебя.

– Я сейчас выключу телефон.

Связь оборвалась.

Я посмотрел на свой мобильный. «Сука! – завопил я, глядя на него. – Да пошла ты тогда! Если ты так хочешь, то ладно… пошла ты!»

Я снова набрал Сарин домашний номер, но связи не было. Я позвонил Саре на мобильный. Он тоже был выключен, так что я оставил ей сообщение с объяснениями в любви. Теперь мне нечего было делать, кроме как возвратиться к мини-бару.

Не знаю, когда я наконец отключился, но я не продирал глаз до 11.30 следующего утра. Я смутно помнил, что было прошлой ночью, но, используя физические улики вместо собственной памяти, попытался восстановить события.

1) Я продолжал пить, потому что мини-бар был опустошен.

2) В какой-то момент я разбил вазу и попытался спрятать осколки от персонала гостиницы, засунув их в вентиляционное отверстие.

3) Я не знаю, сколько сообщений я отправил, но последние пять из них, что сохранились на моем телефоне, были такого содержания: «я люблю тебя», «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ», «ты сраная сука», «я скучаю по тебе» (это было отправлено Джорджи) и – снова Саре – «я люююблюююю тебя».

4) Я очень сильно ошибался по поводу того, что унитаз мне не понадобится.

Я попытался позвонить Саре на трубку, чтобы извиниться за свое поведение прошлой ночью. Возможно, с последующими извинениями за остальные поступки тоже. «Номер недоступен» – получил я ответ. Я решил: либо Сара поменяла номер мобильника, либо внесла мой номер в «черный список». Я был раздавлен отчаянием. Причем не тем вселенским высоким отчаянием, а всего лишь скверным презренным мраком. Эмоционально это было то же самое, что безвылазно сидеть в мокрой одежде, словно я попал под жуткий ливень и насквозь пропитался влажностью и душераздирающей скорбью.

Я был омерзителен, я был настоящей тварью, и причина моей мерзости заключалась в том, что я был тварью. Можно как угодно переставлять слова местами, но никак не избежать вывода о том, что ты – определенно мерзкая тварь.

Я позвонил Эми и договорился о встрече сегодня вечером. Я подготовил тираду: «Неважно зачем… просто мне важно увидеться с тобой. Мне нужно тебе кое-что сказать», но возможности произнести фразу не представилось.

– Эми? Ты свободна сегодня вечером?

– Хм, да. В восемь тридцать в «Галюцци», хорошо? – Да… я…

– Отлично, тогда увидимся. Счастливо.

Готов поспорить, что, когда я звонил, у нее была встреча с другим клиентом. Все пытались подчеркнуть, как мало я для них значу, казалось мне.

Я принял душ и надел единственную чистую одежду, имеющую у меня. После этого я не делал ничего. Вообще ничего. Я полусидел, полулежал на кровати, даже не включая телевизор (все звуки резали ухо и причиняли боль, потому что я страдал похмельем, вообще-то, конечно, я никаким похмельем не страдал, просто любые звуки были бы вульгарным вторжением в мою скорбь: неуместным и раздражающим). Я курил, и курил, и курил, пока не настало время идти на встречу с Эми, а мое дыхание не стало напоминать велосипедный насос.

– Господи, Том, какой ты молодец!

Эми помолчала всего лишь пару секунд после моего – никак не связанного с темой нашей беседы – объявления о том, что я сплю с Джорджиной Най, и теперь глаза ее горели. Она наклонилась через столик, сжала мое плечо и поздравительно потрясла.

– Молодчина! – повторила она.

– Ты же говорила, что она Трахомонстр.

– Так говорят, да, но она Трахомонстр из категории «А». Если разделить количество тех, кто ей засадил, на количество тех, кто мечтал бы ей засадить, то получится невероятно крохотное число.

– Так ты думаешь, что секс с Джорджиной Най это… что? Достижение, которым можно гордиться?

– Совершенно верно. Это же Джорджина Най. В смысле… Господи, Том, молодец какой!

– Сара относится к этому несколько иначе.

– А, понятно… Так Сара знает?

Я зажег сигарету.

– Да… она вышвырнула меня из дома.

– Как она узнала об этом?

– От Фионы. Ну, вообще-то много было всего. Капля за каплей. Но, для краткости, можно просто сказать, что это все сука Фиона.

– Вполне объяснимо.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, тебе же она разонравилась, верно?

– Она мне никогда и не нравилась… – брякнул я, беспрестанно постукивая концом сигареты о край пепельницы, – …и к слову, если уж продолжать тему, то я ей все равно никогда не нравился.

Эми воскликнула, не соглашаясь:

– А какое это имеет значение?

– Какое Фионе до этого дело? И я уверен, что она не хотела меня подставить, просто слишком много выпила и…

– Ее подсознательное желание дало о себе знать.

– Но я же ей не нравился…

– Не это желание, урюк: ее желание мести. У Фионы мир крутится вокруг Фионы. Ты мог ей быть по фене, но она хотела, чтобы ты был от нее без ума. И ей определенно ни к чему, что ты перестал ею интересоваться, а потом запал на кого-то еще. К тому же на женщину с гораздо более привлекательной задницей, чем у нее.

– Я…

– Ха! – Эми радостно хлопнула в ладоши. – Задница Джорджины Най – официально признанная лучшая задница в Британии, по мнению читателей, по меньшей мере, двух общенациональных изданий! Великолепно, мать твою! Фиона, наверное, скоро коньки откинет, хотелось бы на нее посмотреть.

– Я думаю, агент Джорджи уже осложнил ее жизнь.

– Но не так, как… Подожди, ты хочешь сказать, что Пол уже в курсе?

– Мне кажется, да… Мне кажется, Пол сделал все, чтобы Джорджи больше со мной не виделась.

– А давно Пол в курсе?

– Ну, не знаю. Наверное, с субботнего утра.

– Понятно…

Эми подняла бокал с «Кьянти». Вино колыхалось, пенясь алым, и выплеснулось за край стакана.

Я наблюдал, как оно по-змеиному струится по стенке бокала, словно капля крови. Господи, «словно капля крови». Я действительно так подумал. Когда осознаешь, что вдруг начинаешь мысленно выдавать пассажи, обычно подходящие исключительно для тайных дневников четырнадцатилетних школьниц, то тут уж не ошибешься: положение из рук вон плохо. «Словно капля крови», господи, прости.

– Эми… я немного запутался, полный капут, – выдавил я.

– Да. Это вполне понятно, Том. Могу представить, что ты сейчас чувствуешь. Но все равно есть и плюсы: понимаешь, ты можешь заработать тысячи на новой книге.

– Какой новой книге?

– На книге «Как я трахнул Джорджину Най»… На какой же еще?

– Но я не собираюсь писать об этом книгу.

– О, ну я пошутила насчет названия… Хотя если подумать, можно использовать астериски «Как я *** Джорджину Най». А если будут придираться, мы просто скажем, что имеется в виду «любил». Но мы поставили астериски просто из скромности. Господи, да все само уже пишется!

– Да, оно и должно писаться само, потому что я это писать не буду.

– Том, Том, ты просто должен написать эту книгу. Ты не можешь упустить такой шанс. Ты же обеспечишь себя на всю оставшуюся жизнь.

– Ни за что.

– Том… – она понизила голос и приняла скорбный вид. – Это твой шанс представить свою правдивую версию событий: рассказать свое видение истории.

– Господи, Эми! Как ты можешь использовать этот прием? Это же дешевый прием, как ты можешь так со мной обращаться?

– Потому что он всегда срабатывает.

– Ну, на этот раз не выйдет. Я не стану писать эту книгу.

– А Сара? Думаешь, Сара не продаст эту историю?

– Нет, она не станет.

– Ты уверен в этом?

– Да.

– Потому что ты ее знаешь?

– Да.

– Скажи мне… после того как она узнала о тебе и Джорджи, она ведет себя как та женщина, которую ты знал последние сколько там лет?

Господи, до чего же хитра. Как мне повезло, что Эми мой агент.

– Не в этом дело.

– А в чем же, интересно?

– Сара не настолько в курсе дела, чтобы всем рассказывать. Она неизвестный руководитель отдела в магазине замороженных продуктов, чей парень, тоже неведомо кто, переспал с Джорджиной Най, а она прохлопала ушами. Из этого выйдет только журнальная зарисовка…

– Две странички, не эксклюзив: думаю, в одном из продвинутых женских журналов вроде «Магу Claire».

– Да, они, кстати, платят гроши! Нет! Замолчи! Сара могла заработать пару фунтов, но она не знает подробностей… вообще ничего не знает, на самом-то деле. Сара не сделает этого, она не будет на этом зарабатывать, тем более если предложат смешные деньги.

– А если предложат большие?

– Нет. Я имею в виду, что даже если она это и сделает, то я все равно не буду. Мы оба знаем, что люди всегда хотят подставить другого: якобы «представить правдивый отчет о событиях», или «не позволить кому-то оставить все так, как есть», или «дать миру знать, какой ты на самом деле». Но сейчас-то речь идет обо мне. Я не думаю, что это правильно. Если я это сделаю, то буду сам себе противен, речь идет о моем собственном достоинстве.

– Мать твою, что за бред святоши! На-ка выпей-ка, Том! Да тебе нужно было жить в Древней Греции. Послушай, что ты несешь: якобы ты расшатываешь этические принципы Великобритании! Это простая деловая сделка. Если ты пропустишь ее, это означает лишь то, что ты потеряешь сотни тысяч фунтов. Вот и все. Ты проиграешь. Джорджина Най и этот чертов Пол Дуган сбегут, посмеиваясь над тобой. Ты останешься при своих интересах, а жизнь будет продолжаться, и никто тебе памятник не воздвигнет.

– Мне все равно. Как я уже сказал, речь идет обо мне, а я не хочу этого делать.

– Тогда ты сошел с ума.

– Вполне вероятно. Но боюсь, что в этом случае ты не получишь десять процентов.

– Я и не думала о своих десяти процентах.

Я подмигнул ей.

– Хорошо, – сказала Эми, – я имею в виду, что думала не только о своих десяти процентах. Я думала о том, что будет лучше всего для тебя. Я знаю, что у людей часто возникает дисгармония между их высоким внутренним миром и низким зарабатыванием на жизнь, я-то уж это знаю, я просто хотела, чтобы ты хорошенько подумал об этом. Если ты твердо намерен продинамить удачу из-за чертового самурайского кодекса чести, мать твою, дело твое. На мой взгляд, ты не прав, но я соглашусь с тобой, потому что это твоя воля. – Эми ввинтила сигарету в пепельницу. – Я твой агент, но я и твой друг тоже.

– А что больше?

– Эй, не перегибай палку, ладно? Ты уже и так забрался в мою зеленую зону, так что остановись, понял?

Возникла передышка. Я переворачивал пачку сигарет на столе.

– Ну, – сказал я, – наверное, мне пора рассказать, зачем я хотел тебя видеть.

– Что? Ты хочешь сказать, что не для того, чтобы поведать мне о том, что ты переспал с Най? Господи, а что же тогда? Ты собираешься снять маску и признаться, что ты инопланетянин?

– Я хочу, чтобы ты помогла мне организовать встречу с Джорджи. Позвонить ее агенту и устроить это.

– Не думаю, что это возможно, Том. Знаменитость? Отвергнутый любовник? Пол этого не позволит. Он решит, что ты нападешь на нее.

– Я не собираюсь на нее нападать…

– Хорошо, эту позицию я и займу в переговорах.

– Послушай, вы с Полом тоже можете там присутствовать. Устроим встречу где-нибудь в общественном месте, ну, ясное дело, не в самом многолюдном, и мы вчетвером там встретимся. Я должен посмотреть ей прямо в глаза еще раз, вот и все…

Эми уставилась на меня, медленно кивая.

– …О боже ты мой, я не собираюсь нападать на нее.

– Я не говорила…

– Если уж на то пошло, – добавил я с грустью, – она сама легко сможет избить меня до полусмерти.

– Ума не приложу, как Пол пойдет на это. Мы с тобой последние, с кем бы он хотел оказаться за одним столом.

– Он согласится. В общественном месте. Тем более, он придет в ужас, когда узнает, что я собираюсь поведать миру эту историю. Если он подозревает, что в его силах уговорить меня на своем кокни-диалекте этого не делать, имея под рукой Джорджи, пользуясь моей привязанностью к ней, он просто не сможет отказать.

– Ммм… – сказала Эми. – В этом что-то есть.

– Все будет в порядке, правда. Мне необходимо с ней увидеться. Я не могу покончить с этой историей, не увидевшись с Джорджи в последний раз.

– Бедная ты тварюжка.

– Я знаю. Просто жуть.

Эми покачала головой.

– Нет. Это… А что с Сарой? Ты думаешь, вы помиритесь?

– Сначала был в этом уверен, но теперь… Шансы вернуться понемногу свелись к нулю. Зачем ей это?

– Сожалею.

– Неважно.

– Тебе должно быть хреново, да? – Эми потянулась ко мне через стол и, положив свою руку на мою, легонько ее сжала. Забавно: мы целовали друг друга в щеки годами, но наши руки соприкоснулись впервые. Я был безмерно благодарен за поддержку. Я перевернул свою и сжал ее руку в ответ: слишком сильно, как мне показалось. Будучи в отчаянии, я нуждался в ком-то, за кого можно было уцепиться. Эми улыбнулась.

– Ну ладно… – сказала она, вздохнув. – И это пройдет. Ты переживешь. В конце концов: ты все равно трахался с Джорджиной Най, этого у тебя никто не отнимет.

Дом сражался со мной. Диван говорил: «Здесь вы сидели вместе с Сарой», шкаф ворчал: «Вынь отсюда свою одежду, теперь я только для Сары», а гриль хмыкал: «Больше не будешь тут делать тосты с сыром, тварь».

Я пришел забрать еще кое-какие вещи, и это было непереносимо. Если вдаваться в подробности, я ощущал сжимающую боль в животе, было ужасно наяву ходить по комнате столь родной, нашей, которая теперь, казалось, намеренно отвергала меня. Каждая вещь казалась утратой. Никуда не деться от сознания факта, что я побежден. Да, мне причиталась кругленькая сумма за «Историю роста», но мне не по карману жить в гостинице все время, даже если это гостиница среднего класса. При всем при том, в номере не хватило бы места для всех моих вещей. Мне нужно будет найти комнату или квартиру. Сделать это было равносильно приговору, что я и Сара уже больше не будем вместе. Дело в том, что я хотел спустить все на тормозах, прошло всего меньше недели, может быть, Сара смягчится? Но она ультимативно заявила мне, что все вещи, не вынесенные отсюда после пятницы, будут сожжены и уничтожены. И я не мог ей не верить после всего, что она мне сказала тоном, не терпящим возражений. Я признал ее правоту, потому что теперь она вообще со мной не разговаривала. И уж ничего не оставалось, как верить из-за ее сообщения на автоответчике.

Сара отыскала заброшенный телефон с автоответчиком на чердаке. Когда мы разом приобрели мобильные телефоны, он нам больше не требовался, и мы отправили его туда вместе с другими электронными приборами, отжившими свой век. Оставили лишь домашний телефон для выхода в Интернет и чтобы общаться с другими, не платя за мобильную связь. Я подошел к автоответчику и нажал кнопку «сигнал»… просто чтобы послушать голос Сары. После жужжания и щелчка донеслось потрескивание: «Привет, это Сара. Я сейчас не могу подойти к телефону, но если вы хотите оставить сообщение, то можете сделать это после сигнала. Только если это Том, тогда прошу повесить трубку и пойти далеко и надолго». Сообщение, хоть и говорило прямо о ее чувствах, еще ничего не доказывало. Вполне разумным объяснением того, что она снова установила автоответчик, явилось то, что она желала знать, кто звонит, прежде чем подходить к телефону. Чтобы она могла не брать трубку, если это я. Но не это дало мне понять, что наступил конец. Больнее всего было то, что она сама отыскала этот автоответчик и сама установила его. Раньше бы Сара и подходить к нему не стала, она не могла запрограммировать таймер на видеомагнитофоне или разобраться в программах микроволновки. Сара и техника были несовместимы. Был бы я тут, она бы настояла на том, чтобы я установил эту чертову штуковину. Иных вариантов не существовало: либо я устанавливаю ее сам, либо Сара выходит на улицу и бьет по ней лопатой. Но теперь вот оно как… Найден, прикреплен и установлен безупречным образом. Автоответчик означал, что Сара приняла внутреннее решение, что меня тут больше нет, и реальным поступком объявила, что мир от этого не рухнет. Знаете, как некоторые мужчины считают, что если их жены пользуются вибратором, то они им не нужны? Так это мизер по сравнению с тем, каково мне было из-за этого автоответчика. Господи, и это вы называете стрессом: в кино электроприборы не показывают вам, что вас можно в два счета заменить, пока у них не появляется человеческая чувствительность и искусственный интеллект. Меня же поставил на место этот хренов автоответчик.

Я собрал два чемодана вещей и вызвал такси, чтобы отправиться обратно в гостиницу. В ожидании его я написал Саре записку о том, как сильно ее люблю и надеюсь, что мы сможем прийти к согласию, и оставил на столе. Закрыв глаза, я представил себе, причем предельно отчетливо, слыша шелест ее куртки, как, возвратившись домой с работы, она находит мою записку на столе и, не глядя, комкает и выкидывает ее в мусорное ведро.

Пол потянулся через стол и пожал мне руку с непередаваемым энтузиазмом. Сукин сын. Со стороны можно было подумать, словно он подготовил встречу и сиял от удовольствия, завидев меня. Эми сказала, что он наотрез отказывался, пока она не намекнула ему о том, что я могу написать книгу о произошедшем. «Он не стал бы со мной встречаться, если бы его яйцам ничего не угрожало, – сказала мне Эми, ехидно посмеиваясь. – Но как только я намекнула об утечке сведений о Най, так он просто загорелся мыслью о встрече». Вот мы и оказались тут спустя несколько дней. Пол преследовал одну цель: взять под контроль последствия произошедшего, которые были неизбежны. Его улыбочки и доброжелательные жесты были ленточками, украшающими кусок собачьего дерьма. Джорджи, напротив, даже не поднялась, когда Эми и я вошли, и не взглянула на меня, когда я сел за стол. Она просто уставилась в сторону, в пространство и с отсутствующим видом вертела в руках прядь волос, выбившуюся из-под шляпы.

Мы сознательно приехали в пригородный ресторанчик довольно рано. Предполагаю, что владельцы надеялись, что еще несколько посетителей могут подъехать на обед, но сейчас мы были тут одни.

– Рад тебя снова видеть, приятель, – сказал Пол. – Эми? – Он поднял бутылку вина и вопросительно на нее взглянул. Эми кивнула, и он наполнил ее бокал. – Том?

– Нет, спасибо, – ответил я.

Пол откинулся на стуле и хлопнул в ладоши.

– Ну, отличненько. Так…

Эми зажгла сигарету.

– Пол, – сказала она, – мы хотели встретиться, чтобы выяснить несколько вопросов. – Конечно, для этой встречи не было ни единого повода. Поэтому Эми была намерена нести околесицу некое время, чтобы все выглядело прилично. – Я уверена, ты догадался, о чем идет речь, – добавила она многозначительно.

– Без понятия, дорогая. Мы уже подписали все документы и решили все вопросы, разве не так?

– Совершенно верно, совершенно верно… но есть и другие вопросы. Личного порядка.

Я безотрывно смотрел на Джорджи, надеясь, что она, естественно, посмотрит на меня, услышав эти слова. Но она отвернулась куда-то в сторону.

– О, думаю, что не стоит об этом распространяться, если ты понимаешь, о чем я, – ответил Пол. – Личное – это личное, разве нет? И это уж совсем непорядочно, если ты начинаешь трепаться о своих личных делах направо и налево… все оказываются в дурацкой ситуации.

– Все это очень хорошо, Пол. Но я думаю, что внести ясность, исключительно между теми сторонами, которых это касается, хм… не помешало бы. Скажем, для дальнейшего налаживания отношений. Взгляд Пола застыл на Эми. Похоже, агент призадумался. Он почесывал себя под мышкой. Эми смотрела ему в глаза, не моргая.

– Я уверен, что моя клиентка никогда не причиняла никому страданий, – наконец вымолвил Пол.

– Ты можешь так говорить, но моему клиенту приходиться страдать, оказавшись в безвыходной ситуации и не получив объяснений, почему так произошло, – ответила Эми.

– Возможно, моя клиентка была немного, ммм…

– Холодна?

– Я собирался сказать «некоммуникабельна». Но поймите мою клиентку, это защитная реакция.

– А как, по-твоему, чувствует себя мой клиент? Находясь в точно таком же положении, испытывая такие же страхи, но потеряв всякие представления, что происходит.

Я подумал, что Эми притягивает наш случай за уши. Нельзя было сказать, что я был «в точно таком же положении», что и Джорджи, и потому, что это не есть истина, и потому, что я не мог претендовать на характеристику «точно такие же страхи». Но Эми определенно вошла в раж и говорила страстно, так что мне было все равно. Жаль, что ее выступления затянут встречу. Надеюсь, у меня останется время, чтобы заставить Джорджи посмотреть мне в глаза.

Я

хотел только одного – секунды искреннего контакта.

Пол уставился в пол.

– Моя клиентка просит прощения, если твой клиент расценил это неверным образом.

– А как еще мог мой клиент расценить это, мать твою? – Эми повторно наполнила свой бокал вином. – А? Мой клиент не привык так себя вести, он не из таких, ты же знаешь это. Человек рискнул, открылся, потому что он думал, что это того стоит и события могут получить какое-то развитие… а потом вдруг узнает, что все на этом и заканчивается и он остается полным идиотом.

Должен признаться, что если бы я разговаривал с Полом, то не был бы так решителен и использовал бы явно другие формулировки для описания своих чувств.

– Твой клиент никогда не выглядел идиотом, – тихо сопротивлялся Пол.

– Ну., зато чувствовал себя идиотом, это уж точно!

– Эми… – сказал я, но она не прекратила.

– Самым большим идиотом в Эдинбурге, мать твою!

– Ябы не… – начал я, но, как выяснилось, Эми меня не слушала.

– Все смеялись над его глупостью и наивностью: «Ха-ха, вот так придурок».

– Никто не смеялся, никто даже ничего не знал, – возразил Пол. – А твой клиент подумал о том, что, возможно, моя клиентка отдалилась, испугавшись, что именно она была так наивна, что открылась?

Джорджи перестала демонстративно смотреть в сторону. Вместо это она уставилась на Пола. Джорджи даже положила руку ему на плечо, но Пол никоим образом не отреагировал и продолжал разговаривать с Эми.

– Моя клиентка должна быть осторожна, у моей клиентки есть ее клиенты, о которых она должна думать, – сказал он.

Разговор постепенно превращался в полнейший абсурд.

– А у моего клиента их нет? – ответила Эми, изобразив горькое удивление.

– О, ну же, дорогая, вряд ли это тот же уровень, верно?

– Верно, то есть мой клиент – дерьмо? Ты это хочешь сказать? У меня ничего не стоящий неважный клиент? А я сама слишком маленькая для больших игр?

– Не впадай в истерику: я этого вовсе не говорил. Но посмотри на ситуацию трезво. Если ты успокоишься и посмотришь…

– Да мне надоело быть спокойной! Надоела спокойная бизнес-Эми. От нее не будет никаких проблем, она же смотрит на все так реалистично и она такая, мать твою, спокойная! – Эми прикусила губу и начала неуклюже выковыривать сигарету из пачки.

– Эми, я никогда…

– В том-то и дело, что ты никогда ничего. В этом-то и вся проблема.

– Ой-ой-ой! – сказал я, постукивая рукой по столу. – Подождите-ка минутку… – Не глядя на Пола, потому что я смотрел только на Эми, я ткнул в него пальцем. – Вы что с ним, то самое?

Эми не ответила, только яростно теребила зажигалку, что не принесло никаких плодов, она чиркнула, выдавив несколько искр, но пламени не было.

– Не могу в это поверить! – сказал я. – Вы с ним были вместе! Господи боже. Вы этим занимались, и ты мне ничего не сказала.

– И что? – сказала Эми довольно раздраженно. – Она ткнула пальцем в сторону Джордж. – Ты мне тоже не говорил, что вставил ей.

– Это совсем другое дело.

– Почему это?

– Потому что ты, черт возьми, мой агент, ты должна мне сообщать, с кем ты спишь.

– Глупости, ничего я не должна.

– Должна, если ты спишь с врагом.

– Пол? – спросила Джордж, в одном ее слове были все возможные вопросы.

– Да… – ответил ей Пол мрачно, – у нас был флирт.

– Почему ты мне не сказал? – спросила она, пораженная.

– Господи! – Он жестко кивнул в мою сторону. – Ты же мне не сказала, что он тебе вставил!

– Я бы попросила вас прекратить повторять, что мне вставили, пожалуйста? – настойчиво сказала Джордж.

– Как ты могла? – пытал я Эми. – Он же тварь. – Боковым зрением я видел, как Пол дернулся, как только слова слетели с моих губ. Я повернулся к нему. – Так Эми мне сама говорила, она называла тебя «тварью»: она всегда так говорила.

– Я не говорила, что он «тварь»… – промямлила Эми.

– Говорила, мать твою!

– Ну, даже если и говорила… знаешь… не всегда слова совпадают с чувствами.

Джордж дергала Пола за рукав.

– Когда все это случилось, Пол? Ответь мне! И сколько времени… В смысле, когда все это закончилось?

– Закончилось? – сказал Пол, прихрюкнув. – Спроси ее.

– Эми? – спросила Джордж.

Эми посмотрела в сторону и пожала плечами с наигранной беспечностью.

– Спроси у него.

Я устало присвистнул, глянув по очереди на Эми и Пола.

– Послушайте, вы тут вдвоем сами разберитесь, ладно? – Я посмотрел на Джорджи, поймал ее взгляд и указал движением головы на дверь. – Мы оставим вас на пару минут. Решите свои проблемы…

– Нет у меня никаких проблем, – встряла Эми с приклеенной улыбкой на лице.

– Ну… – сказал Пол.

– Вы оба… – заявил я строго, – …разберитесь со своими чувствами. Вы должны быть агентами, так, боже мой, и ведите себя как агенты. – Я встал и еще раз взглянул на Джорджи. Она замялась, но вскоре тоже встала и вышла следом за мной из ресторана.

На улице я расхаживал из стороны в сторону, поглядывая через стекло на Эми и Пола. Пол что-то говорил, касаясь руки Эми. Она не отвечала, но и не убирала ее.

Джордж демонстративно стояла поодаль от меня и смотрела на горизонт со скрещенными на груди руками. Она чуть покачивалась на носках взад и вперед с одной ноги на другую, словно пыталась согреться. Я знал, что моя придумка (или, честно говоря, моя надежда-мечта) не сбылась: Пол не запрещал ей со мной видеться. Ее тело недвусмысленно говорило и не собиралось скрывать, что она хотела бы находиться там, где нет меня.

Я зажег сигарету.

– Хочешь? – сказал, предлагая ей пачку.

Джорджи отрицательно покачала головой.

Я дотронулся до булыжника носком ботинка, подвигал его туда-сюда и пнул в лужу у края дороги. Он споткнулся о неровный поребрик и, промазав, упал где-то слева.

– Черт, – раздраженно прошипел я тихо сам себе.

Городскому совету не помешало бы позаботиться о городских поребриках.

Я еще раз затянулся сигаретой и посмотрел на Джорджи.

– Я бы не предал историю гласности, ты же знаешь, – начал я.

Джордж быстро взглянула на меня.

– Я знаю, – подтвердила она и снова отвела глаза. – Пол напуган до смерти… но я никогда не думала, что ты это сделаешь. Это был бы тогда не ты.

– Ты меня любишь?

– Нет.

Джорджи могла бы хотя бы сделать вид. Разве не так? Знаете, хотя бы на секунду, что бы она потеряла?

– Ты совсем меня не любила? – Ну, мне кажется, просто необходимо было узнать. Пусть я услышу в ответ: «Да… недолгое время» или «Нет, вообще-то», и тогда можно будет погрузиться в отчаяние, муки и жалость к самому себе. В любом случае, будет что взять с собой.

Джорджи тяжело вздохнула. Она втянула внутрь воздух, держала его некоторое время запертым в легких и рывком выпустила. Она быстро взглянула на меня.

– Я думаю, что любила свое представление о тебе.

– Понятно… понятно… – кивнул я. – Так и… что это, мать твою, значит?

– Я любила то, что у тебя есть; то, кем ты был. Устроенный, в безопасности и комфорте, без амбиций… Сара, стабильные отношения и тихая спокойная работа. Мне нравилось, что твоей девушке никогда не нужно было волноваться о том, какова она для тебя и правдивы ли ваши отношения. Правда ли ты ее любишь или просто…

– Свое представление о ней?

– Туше.

Я выкинул сигарету на землю и злобно растоптал ее, разрывая на части, размазывая ее содержимое по асфальту. Тогда мне казалось, что так и нужно было сделать, просто необходимо. Проблема в том, что я не докурил ее. Вообще-то сделал всего лишь несколько затяжек. Господи, скурил ее всего наполовину. Какая потеря! И жажда курить осталась. Я зажег еще одну. Вот дерьмо.

– Я не сознавала этого, понимаешь? – продолжала объяснять Джорджи. – Я не понимала, что меня к тебе влечет, до последнего времени.

– Когда я все это потерял?

– Думаю, да.

– Ну… понимаю… тебя привлекала моя жизнь, а не то, кем я был… – я кивнул в знак того, что понимаю, – так ты слегка больная на голову, да?

– Мой психолог говорит, что у меня проблемы с самооценкой и чувством безопасности.

– А, ну тогда другое дело.

Джорджи немного разозлилась и впервые посмотрела на меня нормально.

– А ты можешь честно признаться, что я тебя привлекала не потому, что я – знаменитая Джорджина Най, хотя бы отчасти? Несмотря на все твои разглагольствования о знаменитостях, разве тебя не волновала мысль о том, что ты занимаешься сексом с кем-то, кого показывают по телевизору?

Я хотел сказать: «Нет, это никогда не имело никакого значения», как я говорил Саре. Но я не стал. Меня поразило то, что я теперь не был в этом уверен. Могу ли я наверняка сказать, что это вообще никогда ничего не значило? Что эта мысль ни разу не проносилась у меня в голове, вызывая легкое возбуждение? А если это было так, если меня привлекало в Джорджи не то, кто она, а то, какой жизнью она живет, тогда, выходит, я был таким же психом, как и она? Довольно новые фундаментальные сведения о моей персоне.

Лучше всего не думать об этом.

Я пожал плечами.

– Ну, – сказала Джордж с ощущением триумфа, – вот видишь.

Ха! Вот я ее и поймал, потому что на самом-то деле я ничего не подтверждал.

Джордж покосилась в окно на Пола и Эми. Она сидели, прижавшись друг к другу, и разговаривали.

– Мне кажется, им нужно больше, чем пара минут, – сказала она. – Я собираюсь поймать такси. Скажи Полу, что я сама доберусь обратно, ладно?

– Конечно.

– Знаешь, – добавила Джорджи, поворачиваясь, и взгляд ее был извиняющимся. – Я никогда не хотела…

– О, не надо, – улыбнулся я, – пусть, по крайней мере, хоть одно клише останется невысказанным.

Джордж улыбнулась мне в ответ.

– Ну… выше голову, Том. Я надеюсь, что у тебя все получится.

– Да! А я надеюсь, что ты… ну… что ты будешь и дальше так же знаменита и невероятно богата. Думаю, что эта заваруха на деле показала, что для тебя и вправду важно, и тебя отныне больше не привлекут химера бездумной анонимности и обладатели крохотных денежных сумм.

Джорджи улыбнулась и в шутку ущипнула меня за грудь. Я улыбнулся ей в ответ, даже несмотря на то, что она вообще-то задела ручку, что лежала у меня в кармане, ткнув ею прямо в сосок, и мне было очень больно. Потом она потянулась вперед, поцеловала меня в щеку, развернулась и пошла по улице. Я наблюдал, как Джорджи удаляется, думая, обернется она или нет? Подарит ли один краткий взгляд, может быть, «последний взгляд»? Но она этого не сделала. Она просто продолжала идти, пока не завернула за угол, передо мной лежала пустая дорога.

«Нужно было сообразить, чем все закончится, еще в тот первый раз, когда Джорджи упомянула своего психолога», – сказал я сам себе.

Думаю, из этого можно было бы сделать довольно эффектный финал. Я легко мог себе вообразить: горько-сладкий, конечно, но определенно симпатичный конец главы. Том, немного грустный, но зато более мудрый, был готов к новой жизни.

В реальности я чувствовал себя куском дерьма.

Или я так думал. Когда говорят: «Я самый счастливый человек на свете!», вполне возможно, что так оно и есть. Но тот, кто заявляет: «Я самый несчастный человек на свете!», скорее всего, очень сильно ошибается. Я думал, что чувствовал себя куском дерьма в тот день, но на самом деле я едва ли вошел в первую фазу дерьма.

Последовавшие дни и недели были заполнены – причем до краев – отсутствием Сары. Я сидел в своем гостиничном номере и хотел заплакать. Я, конечно, и плакал тоже, но самым худшим было постоянное желание плакать. Я чувствовал, что переполнен предсмертным отчаянием, необходимо было выплеснуть его каким-либо образом: плакать, кричать, биться о стену, все, что угодно, только бы избавиться от давящей глыбы внутри. Я сидел со сжатыми зубами и сжатыми кулаками. Я умолял воздух в надежде, что появится божество и мы заключим сделку. Я молил, чтобы физический ужас этого столбняка и жуткого отчаяния любой ценой вырезали у меня изнутри.

Мне хотелось забыться. Мое сознание превратилось в открытую рану, оно пытало и мучило меня, пока сон не приносил немного покоя. Но и сон не был ко мне особо добр. Я лежал пластом весь день и спал урывками ночью. При этом я беспробудно пил и большую часть времени проводил, плавая в сюрреалистическом океане между сном и явью, иногда чуть ниже поверхности, иногда чуть выше, но все время не зная наверняка, в каком из измерений я нахожусь.

Честно говоря, мне казалось, что я сошел с ума. Я определенно делал вещи, говорящие о сумасшествии. Я не мылся, не брился, не менял одежду, не спал сутками или не трезвел в течение трех дней и потом брел к магазину Сары, когда она уходила с работы… в надежде, что, увидев меня в таком состоянии, она, возможно, смилостивится и возьмет меня домой. Серьезно, именно так я и думал: «Том! Ты воняешь! О, как я по тебе скучала!» Я трезвонил ей постоянно, просто чтобы услышать ее голос на автоответчике. Когда подходило время оставить сообщение, я не клал трубку, а просто молчал. Я как последний лунатик думал, что, может быть, ну может быть, однажды она будет сидеть там и слушать тишину, зная, что это я, и, почувствовав мою боль, возьмет трубку и предложит мне попробовать еще раз начать все сначала. Вот как я думал. Я был не молчаливым телефонным маньяком, я просто был отчаявшимся мужчиной, тянущим руку и уверяющим ее, что я все еще люблю ее и жду. Я ходил в те места, где, по моим догадкам, мог встретить ее. Я не имею в виду к нашему… к ее дому в прямом смысле. Я имею в виду, что представлял, где Сара может находиться в это время, например, в пабе, который ей нравился, или в магазине, или еще где-нибудь, и шел к тому месту. Фантазии идиота состояли в том, что мы с ней столкнемся случайно и я буду так же удивлен, как и она: «Ну, рад, тебя снова видеть», и потом… ну, не знаю, но все должно было завершиться тем, что она пригласит меня домой и все будет так, как раньше. Вот как я фантазировал, в полном безумии веруя, что встреча может так или иначе привести к примирению. В воскресенье я по полдня бесконечно нарезал круги вокруг барбекю на «Инглз-Грин-роуд». И спустя четыре часа, что неудивительно, по меньшей мере один охранник начинал ходить за мной по пятам. Что хуже всего, я начал люто ненавидеть парочки. Я видел, как они идут по улице, обнявшись, и меня переполняла ненависть к ним оттого, что они вместе и счастливы, оттого, как небрежно и беззаботно невнимательны они к той головокружительной удаче, соединившей их.

Я был бесполезным существом. Совершенно лишним на этой планете во всех смыслах. Возможно, у всех в голове есть стереотип: писатель, изнывающий от тоски с бутылкой бурбона под рукой; он непрерывно стучит по клавиатуре, чтобы поспеть за потоком изливающихся из него слов. На самом деле депрессия не огонь для творчества, скорее, она напоминает душащее одеяло. Я даже усилием воли не мог заставить себя включить свой ноутбук, не говоря уже о том, чтобы написать пару корявых предложений. Моей энергии и желания хватало только на то, чтобы сидеть и чувствовать себя слабым, разбитым и потерянным. И если я не приносил никакой пользы самому себе, то мешал жить и другим. Я приходил в офис к Хью и рыдал ему в жилетку. Хаотичные жалостливые монологи с повторами и жалкими неловкими паузами. Хью пытался помочь. Он норовил заставить меня двигаться вперед, переключиться на другие вещи и вообще взять себя в руки. Хью, желающий меня развеселить: это сама по себе была ситуация с разгромным счетом. Каким жалким куском дерьма вы должны быть, чтобы сам Хью вас успокаивал? Словно вас уговаривал не бросаться в бездну самоубийца.

По иронии судьбы, сравнимой только с ударом гаечным ключом по губам, я своевременно узнал милую новость, что Эми и Пол поженились. Эми пыталась скрыть это от моих глаз изо всех сил, но я знал, что это так. Она была просто неприлично счастлива. Как мог кто-либо, кто-либо во всем мире, наслаждаться совершенно бездумным и даже вульгарным счастьем, когда со мной происходило такое? От этого мне становилось горько, и я злился на самовлюбленность человечества, но поступок Эми, тем более что счастлива она была с агентом Джордж, можно было считать практически предательством. От ненависти к ней меня спасало лишь то, что я знал, что это не ее вина. Не Эми сражалась против меня, против меня была вся вселенная. Судьба превратилась в садистку-хулиганку, и я был ее главной мишенью: я стал жертвой вселенской злонамеренной агрессии.

Наконец я осознал, что Сара была единственной подходящей мне женщиной на планете и всегда останется единственной, это озарение снизошло в агонии на первой стадии моего отчаяния. Вооруженный новым знанием, изменившим мою картину мира, я писал ей длинные письма, где объяснял свое открытие. Первое письмо заканчивалось словами: «…невыносимо, что я понял это только сейчас. Я знаю, что слишком поздно и ты не примешь меня обратно, но мне было необходимо сказать тебе об этом. Не волнуйся, я не жду от тебя ответа».

Когда по прошествии пяти дней в ящике не было толстого конверта с намеком на то, что, учитывая новые обстоятельства, она возьмет меня к себе, я написал новое письмо. Оно начиналось с извинений за повторное вторжение, но в предыдущем письме я забыл упомянуть некоторые важные детали и подумал, что их нужно описать для законченности картины. Я также научным образом пытался расположить ее к себе, скромно намекая на то, что она холодна, безразлична и безжалостна к испытываемой мной боли. Я не получил ответа и на это письмо тоже. Поэтому я, естественно, написал еще несколько писем. Однако, написанные мной после двух первых, новые письма были выдержаны в более твердом ритме и более выверенном формате. Начинаясь с самоунижения и извинений по поводу того, что было сказано в прошлом письме, заканчивались тем, что повторяли то же самое, что было сказано в прошлом письме.

Когда же я понял, что мне нужно наконец предпринять, чтобы Сара простила меня? Я уже порядком думал над этим, что ей пора поверить в произошедшие во мне перемены. Когда же мне стало очевидно, какой знак может убедить ее в этом? Думаю, что понимание это нарастало постепенно в течение многих дней и ночей. Со временем я осознал, что должен сделать это не только для Сары. Я понял, что это было важно и для меня тоже. Я был дерьмовником. Бездумным напыщенным куском дерьма, и мне необходимо было измениться. Не только потому, что у меня появился шанс снова быть с Сарой, но и потому, что мне просто жизненно важно было измениться. Нужно было порвать со Старым Томом, должен был родиться Новый Том и взять дело в свои руки. После того как я принял это решение, все остальное показалось мелочью. Теперь у меня появились связанные воедино цель и надежда: я почувствовал себя значительно лучше, чем в последние недели.

Хотя, честно сказать, я по-прежнему чувствовал себя куском дерьма, но уже другим кусочком.

*

Я выбрал день по собственному разумению. Когда я понял, что созрел или, по крайней мере, знаю, что нужно делать, то решил, что планируемое событие произойдет в субботу через две недели. Учитывая, что дата была выбрана с бухты-барахты и ничего нельзя было перенести, например, из-за дождя, мне по-настоящему повезло: день был просто великолепен. Сухой, безоблачный, солнечный день. Такой день кажется при всем этом еще и чистым: даже на большом расстоянии все видно словно через прозрачное стекло. В такой день выходишь на улицу и внезапно – даже если у тебя нет такой привычки – делаешь глубокий очищающий вдох и стоишь, улыбаясь, руки в боки.

Наученный горьким опытом, я подстригся заранее, решив не дожидаться рокового дня. Все остальное я тоже подготовил заблаговременно. Единственное, что могло подвести, – это лимузин с шофером, он должен был подрулить во второй половине дня, но мне ничего не оставалось, кроме как положиться на то, что машина окажется в нужное время в нужном месте, что шофер не заболеет или что-нибудь в этом роде. И сделать иначе было никак нельзя. Мне не по карману было покупать лимузин и оплачивать зарплату шофера для того, чтобы использовать их один-единственный раз. Нанять их на несколько часов и то оказалось до содрогания дорого. В любом случае, лимузин, даже если бы он и сломался, определенно лучше кареты и лошадей. Первым делом я подумал о лошадях и карете, конечно, но быстро пришел к выводу, что это было довольно глупо. Начнем с того, что в лимузине хотя бы был DVD-плеер.

Остался неразрешенным еще один существенный вопрос, но и это было вне моего контроля. Я забронировал путешествие и уже купил билеты (в Венецию – куда же еще? Я слышал, что там воняет, но все равно, знаете, Венеция – это Венеция, не правда, ли?). Однако я не позвонил Саре на работу, чтобы ей втайне организовали отпуск. Я хочу сказать, что мог бы это сделать, но я не верил, что они сохранят это в тайне. Главное в том, что я делал, – суперсекретность. Да, стоило это целое состояние, хотя я ни в коей мере не сожалею об этом, но все же я бы хотел, чтобы вы помнили: стоило это целое состояние. Тут и роскошь, и баловство, и веселье, но главное – неожиданность. Я никоим образом не был готов рисковать элементом неожиданности из-за того, что кто-нибудь по какой-то причине вдруг решил бы в шутливой манере обо всем рассказать Саре и, похихикивая, вскользь упомянуть о том, что завтра ей стоит принести на работу защипку для носа, если вдруг она отправится туда, где воняет. Мы уладим вопрос с ее отпуском. Сары не будет пару недель, и им просто придется с этим смириться. Им бы пришлось это сделать, если бы она вдруг слегла с дизентерией, верно? Разница, в общем-то, небольшая.

Я купил костюм. Даже и не думайте догадаться, во сколько он мне обошелся: поверьте, что правда страшнее, чем вы можете себе представить. У меня не было выбора, потому что, взяв костюм напрокат, я бы не смог его вернуть. Я надеялся исключительно на то, что в предстоящие годы буду свидетелем на несчетном количестве свадеб, а учитывая цену костюма, я рассчитывал подружиться с большим количеством людей лишь для того, чтобы подстрекать их к этому важному шагу в их жизни, если потребуется. Изначально я подумывал, что нужен еще и букет цветов. Однако, поразмыслив над этим более основательно, пришел к выводу, что Сара не очень-то любит цветы. Я ни разу в жизни не видел, чтобы она сама приносила домой букеты, а в одной-единственной вазе, что была в доме, хранились шариковые ручки. Мне показалось бесполезным дарить ей цветы. Дарить цветы нужно тем, кто их любит, а Саре нужно подарить то, что нравится именно ей. Я подумал и наконец вспомнил, что однажды она упоминала, что любит сливочную помадку. Так что вместо цветов я купил ей пакет с помадкой.

Не поддается описанию, как я нервничал во время сборов. Я весь вымазался дезодорантом, но мои подмышки все равно напоминали крохотные тропические болотца. Я тянул с надеванием рубашки до последнего, но когда наконец надел ее за десять минут до выхода, то носился по гостиничному номеру, выставив руки в стороны, но согнув их в локтях. Так танцоры обычно изображают кукол. Я расстегнул воротник и подул на подмышки. Я был настроен сделать все самым правильным образом.

Я вышел в вестибюль гостиницы заблаговременно и ждал там. Я решил, что не буду курить, чтобы не пахнуть сигаретным дымом и быть образцом совершенства для Сары, но я непередаваемо нервничал, чтобы не закурить. «В любом случае, – сказал я себе, – скоро я начну новую жизнь с Сарой и брошу курить, так что я вполне могу себе позволить выкурить последнюю парочку сигарет под занавес». К тому же, как я обнаружил, я непреднамеренно положил в карман пиджака на две трети полную пачку сигарет и зажигалку, что было удачным совпадением, исходя из которого я, честно говоря, и принял окончательное решение.

С небольшим опозданием – на целых сорок секунд по моим часам – за мной прибыл лимузин. Водитель знал, куда ехать, но уточнил у меня еще раз, чтобы не было недоразумений. «Лучше знать наверняка, – сказал он, – вдруг где-то вас ждет куча людей у церкви, а я припарковался у супермаркета, торгующего замороженными продуктами, тогда определенно возникнут неприятности. Думаю, вы понимаете меня». Я заверил его, что у него верные указания, и объяснил, что от него требуется, пока мы ехали.

Мы покатили через центр города, и я тревожился, что мы застрянем в пробке. У меня не было цели быть у Сариной работы в определенное время, так что если мы прибудем туда на полчаса позже, это ровным счетом ничего не изменит, но для душевного комфорта мне было важно, чтобы все происходило по составленному мною плану, и из-за перспективы опоздания я выплеснул еще несколько литров пота в подмышки. Однако, как только мы выехали на Принц-стрит, мое отчаяние сменилось радостью и легкостью.

– Остановитесь! – воскликнул я, обращаясь к водителю.

– Я не могу здесь остановиться, сэр, – ответил он.

– На одну секунду, пожалуйста!

– Мы не можем просто так остановиться на Принц-стрит, особенно на машине такого размера. Мы заблокируем все движение, и меня оштрафуют в тридцать секунд.

– Мне нужно выскочить ненадолго. Я вернусь меньше чем через тридцать секунд.

Он тяжело вздохнул и ответил:

– Надеюсь, что так и будет, сэр, – и остановился.

Практически сразу послышался гул сирен.

Однако я не обратил на это внимания, потому что я только сейчас понял, что кое-что забыл. Я не предусмотрел одну деталь, для полного совершенства не хватало одного – музыки. Я понял это, когда мы проезжали мимо торгового центра «Уэйверли» и из окна лимузина я увидел четырех музыкантов-эквадорцев со свирелями, в пончо и шляпах. Я увидел, как они готовятся играть, и сразу же понял, что должен взять их с собой.

Чтобы убедить музыкантов немедленно собрать все инструменты и залезть в машину, мне потребовались кое-какие серьезные навыки ведения переговоров и обещания невероятного количества денег. Довольно дорогое развлечение, должен вам сказать: ехать в лимузине по Принц-стрит в субботу днем под аккомпанемент эквадорских свирелей. Но все равно я бы никогда себе не простил, если бы упустил эту последнюю деталь для полного совершенства устроенного мной представления. Сделка заключена, я впопыхах усадил всех четверых в машину, и мы снова покатили. Эквадорцы сели напротив меня, и по дороге я объяснял им, что делаю и как им нужно встать чуть позади меня, обеспечив сцену романтическим и магическим музыкальным сопровождением. Музыканты внимательно слушали меня, а потом зашептались друг с другом по-испански.

Один из них, которого я посчитал главным из-за его огромной шляпы, спросил:

– Какую музыку нам лучше играть?

– Ну, на ваше усмотрение… – пожал я плечами и указал на их инструменты.

– Мы можем сыграть «Такая, какая ты есть», – ответил главный. Он оглядел своих компаньонов в ожидании подтверждения. Они все закивали без тени сомнения.

– Билли Джоэл, – пояснил один из них.

– Очень романтично, – добавил главный.

Я неуверенно покрутил головой:

– Я… хм… Не думаю. Это может выглядеть чуть… пошловато.

– Это прекрасное произведение. Очень романтичное, – сказал главный, слегка обидевшись.

– Билли Джоэла все недооценивают, – встрял эквадорец с гитарой в руках.

– Да… – ответил я, – конечно же… хм…

– Его альбом «Пятьдесят вторая улица» – один из моих самых любимых.

– Да-да, но мне кажется, лучше сыграйте что-нибудь свое, эквадорское.

Главный пожал плечами.

– Как скажете… вы же платите. – Он откинулся на сиденье и всю дорогу демонстративно смотрел в окно, чтобы не видеть меня.

Я дал водителю указания, и он припарковался недалеко от магазина Сары. Я не хотел, чтобы она видела машину до самого финала. Я вынесу ее на руках… нет, подождите-ка – это как-то глупо… мы выйдем вместе, и я махну рукой: лимузин подъедет и отвезет нас в аэропорт. Я велел водителю дождаться моего взмаха рукой до того, как подъезжать. Он спросил, будет ли это какой-то особый взмах. Я пояснил, что самый обыкновенный.

– Фу, – сказал эквадорец с гитарой в руках, когда поднялся, чтобы вылезти из машины. – А я-то думал, отчего это сиденье такое неудобное… – Он вручил мне плоский пакет с помадкой. Я заглянул внутрь. Помадка была расплющена, но в остальном с ней все было в порядке. По крайней мере, если не знать, отчего она была такой теплой.

Осталось сделать только одно: войти в дешевый магазин замороженных продуктов и найти там женщину своей мечты. Эквадорцы и я прогулочным шагом направились ко входу. Перед стеклянными дверьми я остановился на секунду и сделал глубокий вдох… Эквадорцы ждали, когда настанет их час. Я кивнул им, они заиграли, и мы вошли внутрь.

Я прошелся вдоль всех касс и посмотрел на ряды, но Сары не увидел. На секунду меня охватила паранойя, и я подумал, что, возможно, ошибся и Сара не работает в эту субботу! Однако я все продумал, несколько раз сверял даты и был уверен, что она должна быть здесь. Все в магазине – и продавцы, и покупатели – застыли и наблюдали за мной: пакеты безжизненно повисли в недвижимых руках, продукты бесшумно двигались по конвейерной ленте у кассы и сбивались в кучу в специальном отсеке. Я подбежал к Сюзан, которая сидела за последней кассой и смотрела на меня взглядом, в котором можно было прочесть полнейший ужас.

– Привет, Сюзан… а Сара в офисе?

– Я не… – начала она, но тут из-за ее плеча вдруг вырос старший менеджер Терри.

– Нет, – встрял он, – я только что оттуда. А что все это значит, Том?

– Я ищу Сару.

Терри слегка повернул голову в направлении кассовых аппаратов, но при этом не сводил с меня глаз.

– Кто-нибудь знает, где Сара? – крикнул он.

– Мне кажется, она в туалете! – крикнула в ответ женщина за соседней кассой, имени ее я не помнил.

– Не могла бы ты пойти и позвать ее для меня, Пэм?

Ах да, Пэм. Ей удалили матку, мне об этом постоянно рассказывали, хотя я и сопротивлялся.

– Так… – сказал Терри. Он улыбнулся. Щелкнул зубами. Вдохнул воздух и медленно выдохнул. Он медленно постукивал по крышке кассы, в такт эквадорской музыке.

– Кажется, дела у вас идут неплохо, – заметил я, кивнув на недвижимых покупателей.

– Ну, знаешь… жаловаться не приходится… Видишь ли… наш магазин… А вот и Сара!

Она появилась сбоку от него, Пэм бежала позади.

– Ну… – сказал Терри и начал отступать: он пятился назад, слегка приседая, словно выходящий из комнаты лакей.

Сара выглядела просто потрясающе. Волосы убраны назад, в розовом рабочем комбинезоне из нейлона, с глубоко засунутыми в карманы руками. От ее совершенства и красоты у меня подкосились ноги. Один ее ротик казался настолько мил, что можно было провести всю жизнь, уставившись на него в благоговении. Ее носик был настолько прекрасен, что сердце мое чуть не разорвалось, каждая ноздря по отдельности вызывала больше эмоций, чем классические симфонии. Ее глаза… О боже мой, ее глаза… те, что привлекли меня в первый раз много лет назад. Они были запредельны. Они были так восхитительны, что их совершенство и очарование разрывало меня на части, они были прекрасны до такой степени, что было больно в них смотреть. Но представить, чтобы они на меня смотрели, – все равно, что быть освященным. Взгляд Сары был весомым и осознанным, он, словно чистая вода, смывал с меня все наносное.

Я сделал шаг по направлению к ней. Сара ничего не сказала, не сдвинулась с места, а просто продолжала смотреть на меня с выражением, как мне показалось, исключительного любопытства.

– Сара, – начал я, – я знаю, что совершил ужасный проступок. Я знаю, что причинил тебе боль. Но поверь мне, я за это уже заплатил, причем больше, чем ты можешь себе представить. Теперь я вижу, что виноват не только в том, что я сделал, но и в том, чего не сделал. Я всегда искал легкие пути, делал то, что не требует усилий и не создает проблем. Я думал о себе, тогда как должен был думать о тебе, потому что без тебя. – я понял это только сейчас, – я ничто. То, что произошло между нами, заставило меня понять, что все эти годы я был недостоин тебя. Но, Сара, я изменился! Я изменился, и все, что мне нужно, единственное, чего я хочу, – это еще один шанс. – Я полез в карман. – Я купил нам тур, самолет улетает через пару часов, и… – Тут я открыл коробочку с кольцом и протянул его ей. – Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж… Сара, я хочу, чтобы ты дала мне возможность заслужить тебя.

Я замолчал на секунду и потом поднял другую руку.

– Да, и еще я купил тебе сливочной помадки. Сара уставилась на кольцо: эмоции медленно начали проявляться на ее бесстрастном лице.

– Я не знаю, – начала она, – что ты тут делаешь и о чем вообще думаешь, мать твою?

– Я прошу тебя выйти за меня замуж, – ответил я немного смущенно. Мне казалось, я довольно четко все объяснил, или нет?

– А отчего ты вообще решил, мать твою, что я хочу выйти за тебя замуж? Что все это значит? Магическая приманка, перед которой не устоит ни одна женщина? «Настоящее»? Не могу поверить, что ты настолько высокомерен… думаешь, что, предложив кольцо и дворец бракосочетания, ты сведешь с ума маленькую девочку?! Меня когда-нибудь интересовал брак? Никогда, если можешь припомнить.

– Ну… нет, но это жест, верно? Заявление…

– …что ты готов «принести жертву»? Ты это хочешь сказать? Господи, он готов жениться: он готов вынуть пулю из моего сердца. Как оскорбительно, самонадеянная тварь!

– Речь идет о преданности…

– Я и так была тебе преданна… и думала, что ты мне тоже предан.

– Прости меня. Просто…

– Неважно. Это не имеет никакого отношения к делу. Главное тут в том, что как бы это тебя ни удивляло, я не хочу за тебя замуж. Более того, скажу тебе, что не хочу даже пойти с тобой выпить. Не хочу разговаривать с тобой, видеть тебя и даже знать, жив ты или умер. Я не хочу за тебя замуж, я хочу, чтобы ты провалился в излом земной коры… Том?

– Да?

– Иди на…

Она повернулась, чтобы уйти прочь, но я быстро передвинулся и оказался к ней лицом.

– Но, Сара, пожалуйста, я не могу без тебя. Я не нахожу себе места. Ты не поверишь. Во мне нет ничего, ничего, кроме всепоглощающей боли, что тебя нет рядом. Я не могу спать, не могу работать, не могу думать о чем-либо, кроме тебя. Я пытаюсь есть, но еда не идет, Сара. У меня нет слюны, и еда застревает в горле. Горло сохнет, когда думаю о тебе, а думаю я о тебе все время. Сейчас я едва могу нормально разговаривать, мой глупый сухой язык огромен и неуклюж. Сара… – Я протянул руку и дотронулся до нее. – Я без тебя, как сухой колодец.

Она холодно посмотрела на мою руку. Рука безжизненно упала.

– Ну да, дело только в тебе и в том, как ты себя чувствуешь. Хорошо, ты тут главный объект, так давай скажем пару слов о тебе. Ты думаешь только о себе. Твои ноги воняют. Ты плохо трахаешься. Но хуже всего то, что ты трус. Все эти годы я слушала, как ты напыщенно разглагольствовал о славе, как она пуста и глупа, а ты такой умный и намного выше этой ярмарки тщеславия, и про бедного заблудившегося Хью, и: «Кому вообще есть дело до фотографии Рассела Кроу, покупающего блеск для губ?» Целые годы ты вещал о том, как не хочешь выделяться. Так вот… это чушь. Потому что я видела, как ты читаешь книжную колонку в «Гардиан» каждую, мать твою, неделю, и скулы на лице ходят ходуном, а потом ты отправляешься в свою комнату и пребываешь в скверном настроении весь день. Хмм… и почему каждый раз, когда у автора берут интервью на телевидении, тебе обязательно нужно смотреть, и каждый раз ты сидишь до самого конца и, фыркая, приговариваешь: «Мудозвон»? Почему так, Том? Потому что ты жаждешь славы и признания, причем так сильно, что твои внутренности завязываются в узел… но ты слишком труслив, чтобы даже попробовать себя в чем-то! Ты досмерти боишься критики, неудач и того, что люди не будут тебя любить. Так что же ты делаешь вместо этого? Ты можешь писать книги, но в то же время от этого отказываться. Так ты страхуешь свои ставки. Ты никогда не получаешь похвалу, которой тебе так хочется, но зато и не рискуешь быть униженным. У тебя нет медалей, но зато ты не последний, верно, да? «Уважаемый в узком кругу». Второй номер по собственному желанию.

Я думал, что меня вырвет. Я точно разревусь, я чувствовал, как дрожат мои губы, и я растопырил глаза, чтобы слезам было больше места и они остались под веками, вместо того чтобы течь по щекам. Я старался, чтобы голос мой не вибрировал, но он дрожал, то поднимаясь на тон выше, то опускаясь.

– Так ты хочешь сказать, что все взаимосвязано? Что я никогда не пойду ва-банк и на отношения это распространяется тоже?

– Господи, нет! Вот опять. Так, Том, ты мог бы себя описать в книге. Такова могла бы быть мотивация поступков твоего героя в минисериале на телевидении. Но в реальной жизни ты не настолько глубок. Ты просто хочешь иметь все и не терять ничего, все очень просто. Но, пожалуйста, попытайся, мать твою, понять, что я не объясняю твою психологию! Я просто поношу тебя в хвост и гриву. Потому что ты предал меня с какой-то проституткой, и поэтому я имею право это делать. Понимаешь? Ты выглядишь полным идиотом, когда играешь в догонялки. Ты далеко не так умен, как тебе кажется. Каждый раз, когда я смотрю велогонки, я с сожалением думаю о том, что твоя задница и в подметки не годится заднице любого из велосипедистов. Ты совершенно никчемный человек, мать твою, Том.

– Сара… я просто хотел…

– Ты хотел, чтобы тебе все сошло с рук. И готова поспорить: ты думал, что у тебя все получится, потому что ты уже написал эту сцену для себя в голове. Ты думаешь, что идиотское предложение, какая-то долбаная «грандиозная сцена» из поганой романтической драмы все вернет на свои места? На основе этого заблуждения, основанного только на твоих собственных интересах, ты являешься сюда и позоришь меня перед моими сотрудниками. В последний раз повторяю, Том: я не хочу тебя больше видеть. Проваливай…

Я разглядывал ее лицо и не нашел ни единого подтверждения тому, что искал. Сара смотрела на меня, и в глазах ее не было даже ненависти. То, что я увидел там, было еще больнее: я не представлял для нее никакого интереса. Я едва ли не споткнулся, когда развернулся, внезапно мне почудилось, что суставы моих ног соединены наперекосяк, но я умудрился остаться на ногах и, покачиваясь, вышел на улицу.

Меня все еще тошнило, но теперь у меня еще и кружилась голова. Я потерял ориентацию в пространстве и не знал, куда мне идти. Наверное, я выглядел пьяным. Я шел неизвестно куда, не чуя земли, но чувствуя, что ноги дрожат и подкашиваются. Мои ступни касались земли неожиданно или, наоборот, рассчитывали, что она на несколько сантиметров выше, чем есть на самом деле. Время исчезло: оно просто отсутствовало там, где я находился. Всего лишь тошнотворный душераздирающий рев в ушах, продолжавшийся вечность. Честно говоря, у меня было ощущение, что я умираю.

Потом из-за спины рука коснулась моего плеча.

Тело мое взорвалось изнутри, мысль о том, что Сара смягчилась немного и вышла следом, освободила меня. За один удар сердца состояние мое изменилось от нечеловечески жуткого до чудесного. Волна эйфории прокатилась по каждой клетке моего тела, внезапно озарив мое лицо насмешливой улыбкой, освободив мои легкие и подарив мне новую кожу. Метнувшись, я обернулся, чтобы взглянуть на нее.

Эквадорец в самой большой шляпе посмотрел на меня с неловкостью. За ним тащились остальные: они явно следовали за мной по улице, словно мы были паровозиком.

– Мне жаль, – сказал он, – но мы же играли. Мы играли, как и договаривались.

– Да, – ответил я тихо.

– Так… – Он поднял брови.

– Так что? Ах… да. Ваши деньги.

Мы вернулись на лимузине в город. Шофер высадил нас в центре, и я в костюме и с квартетом музыкантов-эквадорцев, гуськом перемещавшихся за мной, отправился на поиски банкомата.

– Спасибо, – сказал главный, когда я вручил ему пучок банкнот на довольно круглую сумму, означающую, что, по-видимому, я не смогу снять ничего с карточки еще целую неделю, – если мы вам. еще когда-нибудь понадобимся…

Я выразительно на него посмотрел, и он поспешил прочь со своими компаньонами.

Все в Эдинбурге казалось чужим. Я повернул голову, чтобы оглядеться кругом, здания казались перекошенными, или грязными, или похабного цвета. Но сильнее всего было ощущение, что я больше не принадлежу всему этому. Город жил своей жизнью, но она протекала мимо меня, словно инородное тело в кровотоке. Я начал спускаться с холма, исключительно потому, что спускаться было легче. Моя энергия иссякла, я был пуст, выжат. Впереди шли магазины, а за ними кафе. Поравнявшись с ним, я ввалился в дверь и хлопнулся за ближайший столик. Ни капли воли, чтобы сделать еще один шаг.

Я вынул сигарету и зажег ее. Я сделал долгую затяжку и с интересом уставился на сверкающий конец, приближающийся и пожирающий бумагу. За ним появился живот официантки, я смотрел в упор, но у меня не было ни единой мысли, мнения или заключения по его поводу. В какой-то момент я поднял глаза и посмотрел ей в лицо.

– Что вам принести? – Ручка ее была занесена над страницей блокнота.

Я выбил сигарету о край пепельницы.

– Вы же не подаете пюре из бананов и тунца в подливе, да?

Она брезгливо посмотрела на меня.

– Нет, – сказал я, снова замерев над пепельницей, – нет, я так и думал.

VIII

Ну, не такой уж я мудрец, но даже я предполагал, что все это добром не кончится. Но, как я уже говорил, именно поэтому я и показал вам эту историю. Понимаете? Я выбрал Тома, Сару и Джорджину по ряду причин. Одна из них – то, что нет никакой особой причины, по которой я их выбрал, понимаете? Имена, названия, профессии, поверхностные детали в этой истории – лишь декорации, все это может иметь к ним отношение, но, по сути, на их месте мог бы быть кто угодно и где угодно. История, если вы улавливаете мою мысль, история, в общем-то, неизменна: все, что они могут сделать, так это написать ее сами. Том страдает, потому что он, по его мысли, потерял Сару, однако он страдает, потому что любой на его месте испытывает то же самое. Химические элементы, получаемые им, напоминают никотин или кокаин не только потому что, они вызывают волну тех же чувств, но и потому, что к ним привыкаешь. Правда-правда, я не шучу, эти штуки недалеки друг от друга. Неудивительно, что сейчас у него ощущение, словно началась ломка. И это все моих рук дело! Я хотел, чтобы вы, люди, продолжали жить… и это не просто значит, что вам должно быть хорошо вместе, но и чтобы вам было плохо порознь. Политика кнута и пряника, понимаете, что я хочу сказать?

Но Том скучает не по Саре, он всего лишь скучает по партнеру. Вся эта чушь по поводу того, что люди предназначены друг для друга… как там некоторые говорят? «Где-то есть половинка для каждого, и двое должны найти друг друга». Что?! Я хочу вас спросить, что же это за система управления видом? Так вы бы все давно вымерли. Факты таковы: наличие партнера не имеет никакого отношения к судьбе и родственным душам, просто вы оказались поблизости. Принюхались, пригляделись и подошли друг другу, а ваша голова, учитывая особенности ее строения, решила, что ваш партнер – некто особенный. Понимаете, да? Если вы сами подумаете над этим минутку, то обязательно поймете, что я честен с вами.

Джордж знаменита. Но Дик Чейни тоже знаменит. Вы думаете, Тома бы привлек Дик Чейни, если бы они встретились? Понимаю, это против вашей природы, хорошо, но не усложняйте ситуацию. Все очень просто. Обычно вы объединяетесь по внешней привлекательности. Я подумал, что если и должен быть какой-либо принцип, то этот самый лучший. Все то, отчего зависит дружба: родство интересов, взгляды на мир, ум и т. д. и т. п. – даже рядом не стоит с внешней схожестью в отношениях мужчин и женщин. Я не могу даже назвать точное количество ученых, поставивших эксперименты и доказавших эту закономерность. Один тип из Калифорнийского университета даже выяснил в ходе своего исследования, что чем привлекательнее пара по физическим параметрам друг другу, тем больше шансов, что они сильно влюбятся один в другого. Ха! Ну не умница ли я? Еще один исследователь обнаружил, что это правило работает, если сравнивать внешность женихов и невест на свадебных фотографиях, основываясь исключительно на их внешности. В общем, понимаете, зачем я вообще вам все это рассказываю? Не может быть, чтобы вы этого не заметили, верно?

Я не хочу сказать, что вы ничего не чувствуете, но ваши чувства зависят от окситоцина, вазопрессина и эндорфинов – потому что таковы правила игры, а не из-за мистического совпадения судеб. Нет тут никакой мистики. Когда наркоман хочет дозу, он всего лишь хочет дозу, и ничего больше. И что бы он себе ни говорил, вам очевидно, что это наркотик дергает его за веревочки, понимаете? Я знаю, что довольно сложно перенести эту ситуацию на что-либо еще, но разница невелика, просто разные наркотики.

Что подводит меня ко второй причине, по которой я выбрал Тома: потому что мы можем посмотреть на его состояние после случившегося. Я надеюсь, что, проследив отчаяние Тома, откуда оно взялось и по какой причине, вы поймете собственную горечь, если она когда-нибудь настигнет вас. И это понимание облегчит ваши страдания. Я знаю, что мне не все удалось, я уже говорил вам об этом, и я не пытаюсь избежать нарицания, но, может быть, возникнет свет в окошке, если вы поймете, что речь идет всего лишь о молекулах и возможностях.

Хорошо, хорошо, конечно же: я упрощаю ситуацию. А что бы вы сделали на моем месте? У меня голова пухнет, когда я думаю обо всей этой биохимии, неврологии и так далее. Но в целом все всегда одинаково. И в результате, какой бы атомной ни была смесь эмоций, в ней нет звездной пыли, понимаете? Короче, не пудрите мозги себе и другим, не усложняйте жизнь: нельзязаставить решить все проблемы за вас, как бы вы ни утрировали ситуацию, «в машине нет демона», ладно?

Я надеюсь, это расставит все по своим местам и успокоит вас. Я должен был додуматься, что в человеческой природе обязательно видеть в любви особое значение и волшебство, потому что вам нужно видеть себя особыми. И вы верите в то, что любовь – это самое лучшее в человеке, делающее вас такими, какие вы есть. У меня не было цели сделать это намеренно, но мог бы сам догадаться. Так что я явился сюда, чтобы рассказать вам начистоту, как обстоят дела. И исправить свои оплошности. Если в следующий раз вы почувствуете себя куском дерьма из-за подобных заморочек, то можете сказать себе: «Конечно, я чувствую себя куском дерьма. Но это всего лишь молекулы, это не удар судьбы или что-нибудь в этом роде». Легче не станет, боль уйдет не сразу, но вы будете иметь представление о происходящем, верно? Засуньте руку в огонь, и боль будет адская, но вы же не воспринимаете это на свой личный счет, верно? Вы не позволите этому происшествию сломить ваш дух.

Так что у Тома с Сарой примирение не произошло. И это плохо. Мне нравится, когда все получается: я очень расстроился из-за неандертальцев, например. Но они переживут это. Они не были рождены или созданы друг для друга, они просто встретились и жили вместе какое-то время. Молекулы и возможности. С этой точки зрения и нужно смотреть на вещи. Я надеюсь, я понятно объяснил урок, и вам это поможет, и знаете, смею надеяться, мои комментарии искупят вину за недоработки в прошлом.

Берегите себя, ладно?

IX

Послушайте, мне кажется, вы несправедливы ко мне. Я чувствую поток отрицательной энергии, и это неправильно. Я встал с вами на один уровень, а вы теперь себя вот как ведете. И что важнее, считаете, что я мог бы по-божески вмешаться в ситуацию, не учитывая то, что я только что вам рассказывал. Я выбрал Тома и Сару, потому что они раскололись, мне нужна была развалившаяся пара. Чтобы вы могли понаблюдать процесс раскола и как это мелко в масштабах вселенной или в других категориях, неважно. И что за придирки, упреки, что я это все подстроил? Ну да, славно, моих рук дело, но всего лишь из-за нескольких недочетов в выработанной мною стратегии. Результат не прогнозировался заранее. К тому же я не хотел навредить Тому и Саре лично, не так ли? Вы что думаете? Вы думаете, я помню всех из рода человеческого после того, как прошло столько времени?

Проваливайте, господа.

Вы такие неблагодарные, люди! Даже если бы я и мог как-то помочь Тому и Саре, что вовсе не значит, что я так и поступлю, кому это на руку? Это всего лишь парочка неудачников, картину мира они никак неизменят. Знаете, что я думаю? Я думаю, вы просто не хотите посмотреть правде в лицо. Вы зациклились на них, чтобы не видеть самого главного.

И в любом случае это не по моему департаменту. Я устанавливаю правила, вот что я делаю. Включаю механизм и пускаю его по воле волн. Я пассивный бог. Я не влезаю в повседневные дела. Таково мое правило.

Так что.

Я…

О-о-ох… Ладно. Хорошо. Если это вас осчастливит, я форсирую события, только в качестве исключения из правила. Но я не собираюсь заниматься прессингом, только чтобы ублажить вас, договорились? Я что-нибудь организую… посмотрим, что произойдет. Вот и все. Все остальное случится само собой, хорошо? И вы уж, пожалуйста, не рассказывайте никому, что я авторитетно вмешался, ладно? Представляете, что скажут все эти люди, убитые оползнями или обвалившейся каменной кладкой, если узнают, что я вмешался в личные дела, а? Вообще-то их, конечно, можно понять. Ну ладно, раз пообещал, то надо выполнять.

X

Два года спустя

Ну да, все правильно. Прошло два года. Вам что-то не нравится? Вы бы хотели, чтобы я явился к Саре на следующий день в виде золотого слона или как? Да опомнитесь же вы наконец, люди!

Глава 12

Хью ритмично выстукивал ручкой по лежавшему перед ним блокноту. Он держал ее вертикально, так что на бумаге появлялись лишь беспорядочные точки.

– Тебе не нравится? – Я только что подкинул ему идею для моего второго романа. Он явно не тянулся за телефоном и не требовал, чтобы тут же появились юристы и мы заключили контракт не сходя с места. – Необязательно роботы, – добавил я, – это могут быть и инопланетяне. Или летучие голландцы.

– Нет-нет, против роботов я не возражаю, – ответил он и еще настучал огромное количество крошечных точек. – Я понимаю, куда ты клонишь, и роботы вполне подходят по сюжету.

– Так в чем проблема? В чем тогда дело? Все дело в вагине, да ведь? Все дело в ней, так? Господи, Хью, но мы живем в двадцать первом веке – люди могут…

– Нет, Том… не в этом дело. Идея звучит очень… интригующе. Я уверен, мы можем с ней что-нибудь сделать. Просто… ну… мне исполняется сорок на следующей неделе…

– Правда? Но, Хью, ты ни разу не упоминал об этом! Почему же ты не преподнес мне эту новость? Ох! Почему ты не рассказал мне об этом, когда, сидя в этом самом офисе, ты целыми месяцами разглагольствовал о собственной смертности?

– Видишь ли…

– Что?

– Ничего особенного… Ну, мне исполнится сорок. Я надеялся, что закончу книгу, когда мне стукнет сорок… я переписал последний кусок вчера ночью, знаешь? Дерьмо, Том, полное дерьмо получилось.

– Мне кажется, что все дело в том, что тебе исполняется сорок. Кризис среднего возраста.

Хью потупил глаза.

– Нет, – сказал он. – Вообще-то, я собирался тебе сказать, что устраиваю вечеринку.

– У тебя будет вечеринка? – Я расхохотался. – Собираешься отметить свое сорокалетие? Я думал, ты предпочтешь запереться в туалете и прорыдать весь день.

– Я так и собирался. Не знаю, в чем дело, но я чувствую себя просто обязанным устроить вечеринку. Никак не отделаюсь от мысли, что было бы невежливо не праздновать. Очень странно. Мэри тоже на меня наседала последнее время. Настаивала на вечеринке.

– Понятно… Ожидается костюмированный бал?

– Очень смешно. Но дело в том… что Мэри и я хотели бы пригласить тебя.

– Спасибо. Конечно, я с удовольствием приду. Не знаю, зачем нужно так раздувать это. Конечно, вы, может быть, волновались, что я не приду и что тогда праздник просто не состоится без моего присутствия?

– Нет, дело не в этом… Просто мы хотим пригласить еще и Сару.

Я не видел Сару два года.

– А, понятно.

– И ты, и Сара – наши друзья, Том. Мы хотим, чтобы вы оба там были, но мы не хотим, чтобы это… – фраза повисла в воздухе. Не знаю, как он собирается продолжить. Может быть, что-то вроде: «…чтобы это превратилось в то, что вы оба будете бросаться друг в друга трюфелями в нашей гостиной».

– Ну что ты, Хью… Сара и я расстались два года назад, этой истории сто лет. Меня совершенно не смущает, что она там будет. – Я усмехнулся. – Может быть, вам лучше спросить Сару, не против ли она, что я там буду, а?

– Боже мой, Том! Неужели ты думаешь, что мы не спросили ее об этом первым делом?

– А! Понятно. Конечно же, – кивнул я и потом очень беззаботно спросил: – И она сказала, что не против?

Хью уставился на меня.

– Она сказала, что ваши отношения – история столетней давности.

– Тихо, не надо читать между строк, Хью. Это распространенное выражение. Для меня все в прошлом, и я уверен, что для Сары тоже. Верно?

– Да.

– Да? В прошлом? Ну… это хорошо. Мне бы не хотелось думать, что она все еще переживает, когда для меня история уже в далеком прошлом. Это было бы несправедливо.

– Может быть, вам стоит побыть в разных комнатах?

– Слушай, Хью, приди в себя. Все в порядке, не переживай… Она придет со своим молодым человеком?

– Том…

– Я шучу, шучу… все будет в порядке.

Я был уверен, что так и получится. Даже забавно. Думаю, главное правило – не поддаваться на провокацию, шотландские женщины успокаиваются и перестают быть убийственно злыми после восемнадцати месяцев разлуки. Так что, надеюсь, мы сможем поговорить как взрослые на этот раз. У нас есть прошлое, но нет эмоций, которые распалили бы ситуацию. Это будет почти как встреча с одноклассником, с которым вы дрались в начальной школе. Я даже ждал этой встречи с нетерпением, исключительно из любопытства. Я очень хотел увидеть Сару, не испытывая при этом эмоций. Со стороны. Но не более того. Для меня это все-таки было прошлым.

– Хорошо, что ты пришел, Том, – сказала Мэри.

Я вручил ей бутылку вина.

– Я не мог пропустить официальный момент, когда Хью окажется за чертой этого мира.

– Ха, тогда официально ты лет на пятнадцать опоздал на эту вечеринку. Но мы беспокоились, что ты не придешь, мало ли что.

Я приехал к разгару вечера. Понимаете, я специально оттягивал время. В ожидании подходящего момента я два часа метался по квартире. Я не хотел выглядеть так, словно только и мечтаю туда попасть или словно у меня нет личной жизни. Не то чтобы кто-то обратил на это внимание и подумал бы так, конечно. Но… ну, мне просто казалось, что будет лучше приехать, когда все уже будут в сборе.

– Прошу прощения, – сказал я, – меня задержали дела.

– Нет проблем, самое главное, что ты добрался.

– А Сара тут?

«Ты полный идиот, мать твою, Том!»

– Нет, пока не приехала.

«Черт! Черт! Черт! Может быть, мне стоит сказать, что я забыл кое-что и мне нужно срочно вернуться домой, чтобы найти это кое-что, так я смогу приехать после того, как она будет уже тут? Или, может быть, мне стоит повесить плакат на шею с надписью “Том. В нетерпении. Нет личной жизни. Пожалейте меня”. Но если я могу выбирать, значит, не так все плохо».

Мэри глянула на меня, и я чувствовал, что лицо у меня полыхает и краснеет, – это выглядит смешно, когда тебе шесть, но куда колоритнее по накалу, если тебе тридцать и ты профессиональный писатель с собственной квартирой. Внезапно я увлекся расстегиванием молнии на куртке. Мэри продолжила:

– Сара подъедет позже… Том… – в сомнениях она тяжело вздохнула, перед тем как продолжить, словно давая мне шанс взять дело в свои руки.

– Просто я знаю, что Хью был очень… – я рассмеялся и шутливо покачал головой, – переживал, как мы с ней вдруг встретимся на вечеринке. Я подумал, может, он прячет ее в кухне, снабдив вооруженной охраной?

Мэри на секунду застыла, и ее глаза осмотрели меня внимательно, изучая мои скрытые намерения, потом она кивнула: «Понятно» и взяла мою куртку. Легкое радостное выражение появилось на ее лице.

– Иди и выпей что-нибудь. Поброди по комнатам. Как я поняла, в гостиной беседуют об Эмисе, в столовой – об экранизациях книг, а в оранжерее обсуждают тиранию узких рамок жанров. Но, если хорошенько поискать, можно найти кого-нибудь из моих друзей и завязать нормальную человеческую беседу.

– Спасибо, но, исходя из собственного опыта, я знаю, что лучше мне выпить чуток, а потом можно приступать к Эмису.

Упершись взглядом в ковер, я пошел в столовую за с едой и напитками. Там было полно всякой всячины. Я выпил стакан красного вина и жадно уставился на кростини.

Самым неприятным являлось то, сказал я себе слегка раздраженно, что на самом деле вовсе не было ничего особенного в том, что я снова увижу Сару. Только Хью и Мэри, казалось, думали иначе, но я ведь не обязан играть в их игры, стараясь доказать, что они не правы? Знаете такую игру, когда лежишь ночью в постели и пытаешься не думать о женской груди? Возможно, в нее играю только я один, но вы понимаете, что я имею в виду? Я уже давно не думал о Саре. Конечно, я вспоминал о ней какое-то время после того, как мы расстались. Некоторое время я просто сходил с ума, в этом нет сомнений. Я был неуравновешен, неадекватен, одержим, стремился к саморазрушению, страдал депрессией, в общем, полный набор. Но все это продолжалось примерно две-три недели или, может быть, год. Мне не довелось ее видеть после того неудачного случая на работе, и вообще я практически ничего о ней не слышал. Несколько наших общих друзей взвалили на себя непосильную ношу, чтобы не упоминать ее имени в моем присутствии, и мне перепадали лишь крохи с информационного стола, когда я слышал, что о ней говорили другие. Изредка кто-нибудь проговаривался, забывая о моем присутствии. Именно поэтому я так и ждал этого вечера: мне хотелось доказать всем присутствующим, включая и Сару, что весь этот колоброд в прошлом.

Я всего лишь пригубил второй стакан вина и болтал с парой, переживавшей из-за своего незнания последних новинок порнографии, когда Сара вошла в комнату вместе с Мэри.

Как только я увидел ее, горло мое пересохло, живот задрожал, а мой… в общем, можно просто сказать, что это был не лучший момент для моего желудочно-кишечного тракта. Я сразу же отвел взгляд, повернувшись к собеседникам. Я сделал это за долю секунды. Но даже эта мгновенная реакция оказалась слишком медленной. Сара видела, что я смотрел на нее. Я вернулся к разговору и начал активно кивать в ответ на то, что говорил мне мужчина. Еще я очень громко рассмеялся на его забавное замечание. Собеседник слегка вздрогнул.

– Вообще-то не думаю, что детское рабство – такая смешная тема, – заметил он.

– Что? О нет же, я не над этим смеялся, просто это напомнило мне одну шутку!

– Шутку о детском рабстве?

– Нет. – Я сделал глоток вина, потом рассудительно потряс головой. – Говорите, детское рабство, да? Жуть. Просто жуть.

Это было ужасно. Должно быть, прошло уже два месяца с тех пор, как мысль о существовании Сары посещала мой разум. Но стоило посмотреть на нее долю секунды, и ладони мои вспотели. Это была определенно лишь рефлексивная реакция, нечто от старой привычки. Это всего лишь инстинкт, отголосок прошлого, так чешется несуществующая рана. Все в порядке. Это был не я: всего лишь моя идиотская автономная нервная система.

Я заставил себя целый час беседовать на самые специфические темы. Причем, словно в наказание, жутко неинтересные. Но странным образом во время разговоров я ощущал, где находится Сара: прямо позади меня, слева, в соседней комнате и так далее. Моя кожа, казалось, нацелилась на нее, определяя местоположение, словно я был компасом. Однако сочетание этих ощущений с разговорами, в которых я заставлял себя участвовать, вскоре стало слишком невыносимым. Часа было вполне достаточно, чтобы соблюсти приличия. Так что ровно через час с того момента, когда я заметил, что Сара пришла, я извинился перед человеком, с которым разговаривал, потому что внезапно понял, что больше не могу сосредоточиться на предложении, которое собеседник даже не успел закончить. Я отправился поздороваться с Сарой, чтобы избавиться от всех этих глупостей и спокойно вздохнуть.

Я нашел ее в кухне (ясное дело, я убедился в том, чтобы это не выглядело, словно я ищу ее нарочно). Сара разговаривала с мужчиной, который, как я понял, не то делал, не то продавал настенную плитку. Он говорил о кафеле в ванной – ясное дело, специалист: кого еще могут заинтересовать подобные темы для беседы.

– Привет, Сара! – сказал я, широко распахнув глаза и делая полшага назад от удивления, что наткнулся на нее. Мол, какое совпадение.

– Привет, Том, – ответила она.

Я не был уверен, что это могло значить.

– Познакомься, это Ян, – добавила она.

Мы пожали друг другу руки, и Ян продолжил рассказывать о плитке. Спустя некоторое время я был готов открыть ящик стола, достать кухонный нож и зарезать его, причем, думаю, меня бы оправдали.

Ни я, ни Сара не вымолвили ни единого слова, кроме: «Понимаю» или «Правда?», но это вовсе не смущало Яна, мужика ничуть не смущало, что говорил он один, равно как и односторонность беседы. Он говорил и говорил. И опять говорил. Я чувствовал, как у меня растут когти. Разве Ян не чувствовал, как я хочу, чтобы он отвалил прочь? Мне кажется, Сара тоже этого хотела. Господи, теперь этот придурок заговорил о цементе, как можно быть таким занудой?! Я бы лучше слушал голос женщины-робота, которая сообщает вам о том, что вы неправильно повесили трубку. Если бы мне пришлось ждать автобуса сорок пять минут на остановке в какой-нибудь промозглый вторник и там оказался бы Ян, я бы лучше скучал в одиночестве. Господи! Пожалуйста, сделай так, чтобы он остановился!!!

Наконец, когда прошло уже несколько столетий после того, как он начал свой рассказ, Ян поднял стакан в воздух и сказал:

– Ну… мне нужно сходить за вином.

– Тебе нужна хорошая взбучка, вот что тебе нужно, – сказал я. Я был на взводе из-за этого Яна, понятно? Любой бы сказал так на моем месте, честное слово.

Реакция Яна балансировала между удивлением и напрягом.

– Ха! – добавил я, указывая на него пальцем и усмехаясь.

– А… ха-ха! Неплохая шутка, – ответил он, счастливо улыбаясь в ответ, и отправился за очередным бокалом вина. Надеюсь, после этого он покинул страну и умер.

Сара и я секунду стояли молча. Я попивал вино и с интересом рассматривал вещи на кухне, которые совершенно точно принадлежали не ей.

– Ты хорошо выглядишь, – сказала Сара, причем очень-очень неожиданно, как мне показалось.

– Спасибо, и ты тоже… я вижу, ты подстриглась. Она подняла руками волосы и взлохматила их, словно проверяя – на месте ли они и все еще такие же короткие?

– Ах, да. Я подстриглась очень давно… тебе назло, честно говоря, – она рассмеялась. – Я подстриглась, потому что знала: ты бы возненавидел мою короткую стрижку.

– Понятно.

– …И мне самой жутко не нравилось.

Я кивнул.

– Но, – сказала она, снова проводя руками по волосам, – они вроде как отросли уже.

– Да, волосы имеют обыкновение расти.

– Забавно, да?

Я сделал еще один глоток вина.

– Эми не могла приехать, как я понимаю? – спросила Сара.

– Да, верно. Она подумала, что слишком далеко ехать из Лондона, пока ребенок еще такой маленький.

– А, да. Конечно. Но она все еще твой агент, верно? Даже несмотря на то, что она теперь живет там?

– О да. Замужество и материнство не помешали ее карьере, даже наоборот, на самом деле. Она теперь каждый раз говорит мне, что для настоящих литературных агентов Лондон – единственное подходящее место.

Сара улыбнулась.

– Как все меняется.

– Так и есть… на самом деле.

Еще одна пауза, очередной глоток вина.

– Сара, – спросил я так же, как бы спросил любого знакомого о его партнере, просто чтобы проявить интерес к человеку, – я слышал, ты встречаешься с профессиональным велосипедистом?

Месяцев десять назад эти сведения выболтал мне Хью, когда разговаривал по телефону с Мэри во время нашего совместного обеда. Он тут же стал суетливо извиняться. И я, конечно же, беспощадно отколошматил его за то, что он впал в истерию просто из-за того, что случайно проболтался, что Сара с кем-то встречается. Господи-прости, будто бы после такого промежутка времени мысль о том, что Сара встречается с кем-то другим, могла хоть как-то на меня повлиять! Да боже упаси, Хью, ты как старая наседка! И потом я направился в туалет, где меня вырвало.

Некоторое время после этого одна мысль о том, что Сара занимается сексом с другим мужчиной, заставляла меня кусать одеяло, а думал я об этом довольно часто. Потом напивался до позы риз и весь вечер строчил слова «СТЕРВА» и «СУКА» на листочках бумаги, пока не чувствовал, что пора переходить к следующему этапу: молотить ногами шкаф и рыдать.

Но все это обычная процедура выздоровления, верно? И в любом случае, все это было несколько месяцев назад, ясное дело, сейчас это меня уже не волновало.

Сара издала короткий смешок.

– Встречалась одно время.

– Вы расстались? – спросил я, ощущая физическую боль от напряжения, что принудил мышцы лица изобразить сострадание и сочувствие.

– Да… расстались.

– Жаль.

– Ну, ничего страшного. Значит, не судьба.

– Понятно.

– Мне было противно смотреть, как он бреет ноги.

– Понимаю.

Мы оба прочистили горло. Казалось, наступил подходящий момент.

– А ты? – спросила Сара. – Ты с кем-нибудь встречаешься?

– Нет, я ни с кем не встречался с тех пор, как мы расстались. – Я тут же понял, что звучит это поразительно плоско или, что даже хуже, это неуклюжий намек на то, что Сара всегда была единственной для меня и что моя сексуальная жизнь закончилась в тот день, когда она ушла от меня. – Но я жутко много мастурбировал, – поспешно добавил я.

– Ты стал настоящим писателем. – Сара звякнула ногтем об основание бокала. Звук оказался чистым, но очень-очень раздражающим. – Я прочитала твою книгу.

– Неужели!

– Да, и мне понравилось.

– Правда?

– Ну, честно говоря…

– «Обсервер» назвал мой роман душераздирающей историей, вызывающей ужас и напоминающей гноящуюся рану.

– Вот придурки, много они в этом понимают.

– О нет, это они ее так похвалили. Это серьезная художественная литература. Я написал ее не для того, чтобы угодить вкусам публики. Я надеюсь, что я достаточно хороший писатель, чтобы выйти за рамки категорий «понравилось» и «не понравилось».

– Ясно. Но мне книга показалась сырой. Ничего, что я тебя критикую?

– Все нормально.

– Я слышала, твоя книга довольно хорошо продавалась?

– Хмм…

– Разве нет?

– Она стала культовым хитом.

– Что это значит?

– Знаешь, что такое хит?

Она пожала плечами:

– Предполагаю, что да.

– Так вот, она была культовым хитом.

– Ясно.

Я небрежно махнул рукой:

– Неважно. Главное, что я остался верен себе… и я думаю, со следующей книгой дела пойдут еще лучше. Там действуют роботы.

– Роботы-убийцы?

– Я пока не решил. Знаешь, я скучал по тебе.

Я не мог больше сдерживаться. Я был поражен, что мне удалось сдерживаться так долго, честно говоря.

– Ну… да… – Сара опустила глаза и снова со звоном дотронулась до бокала. Звук действовал мне на нервы.

– Я… – «О господи». – Хочешь выпить еще? Я хочу попробовать напиток, который Хью и Мэри привезли из Гамбии. Они сказали, что там это пьют на празднествах, заправляют этим тушеное мясо и используют в традиционном ритуале наказания воришек коз. Хочешь попробовать? По-моему, очень забавно. На этикетке изображен дефибриллятор.

[5]

Что скажешь? А?

Она улыбнулась мне вполсилы.

– Нет, пей сам. А я пойду поболтаю с одним приятелем… Узнаю новые сплетни… Ну, сам понимаешь.

– Хорошо, конечно. А я пойду разберусь с этим напитком… Рад был увидеть тебя, Сара.

– Да, я тоже, Том.

Я энергично вышел из кухни и прошелся по дому.

Так, вот и все. Что еще можно было сделать? Или сказать? Я хотел, нет, мне просто необходимо было сказать Саре, что я скучал по ней. Сказать ей это, пока я трезв и разумен. Чтобы это не прозвучало так, словно брошеный бой-френд ноет по поводу своих чувств. Вместо этого я хотел заверить Сару, что она – особенный для меня человек и поэтому я скучаю по ней. Теперь история определенно канула в Лету. Неужели это все?! Не осталось никаких сомнений. С этого момента любые действия будут расцениваться как могильные раскопки, отказ успокоиться. Хмм… если таков был конец, то я слишком переоценил финал.

Ну и дела.

«Черт! Черт! Черт! Ты пожалеешь об этом, Том… Но вся проблема в том, что ты пожалеешь еще больше, если не попробуешь».

Я провел остаток вечера в разговорах с почти незнакомыми людьми на совершенно не интересующие меня темы. Мэри произнесла тост, который жутко смутил Хью, а потом мы спели песенку о том, какой он развеселый добрый малый. Потом Хью произнес короткую речь, в которой виртуозно умудрился соединить благодарности всем присутствующим и новости о том, что бактерии выработали иммунитет ко всем видам антибиотиков, так что определенно грядет новая эра эпидемий. Классический Хью: все зааплодировали и принялись подбадривать его. Все это время я держал Сару в поле зрения и в голове.

В конце концов я заметил, что она прощается с хозяевами. Я был в другом конце комнаты и не мог расслышать, что она говорит, но невозможно не распознать нечто вроде: «Ну, мне, наверное, пора двигаться» даже без звукового сопровождения. Я метнулся к ним.

– Ну… мне, наверное, пора двигаться, – сказал я. – Было очень весело, Хью… Мэри. – Я посмотрел на них обоих и улыбнулся. – А все невыпитое вино достанется Саре.

– А я тоже уезжаю.

– Правда?

– Да, меня ждет такси.

– Правда? Хм, послушай, а нельзя мне тоже им воспользоваться? Ты выйдешь у своего дома, а я поеду дальше. Так мне не придется тратить время на вызов такси и ждать, пока оно прибудет, и я оплачу весь счет, конечно же… – В знак вопроса я поднял брови и сохранял такое выражение лица целую вечность. Я заметил, как выпрямились Хью и Мэри, словно кто-то увеличил напряжение в их позвоночниках, повернув вентиль на пол-оборота.

– Я уверена, что тебе не придется долго ждать такси, Том, – сказала Мэри. – К тому же дом Сары и твоя квартира вообще-то не по пути, тебе придется много переплатить.

– Подумаешь, это всего лишь деньги! – нетерпеливо воскликнул я. – Сара?

– Мне все равно, – сказала она, пожав плечами.

– Сара, ты… – начала было Мэри, но Сара показала ей, что уже представляет, что именно Мэри собирается ей сказать, так что все в порядке и Мэри не о чем беспокоиться. Опередив хозяйку, Сара ответила:

– Ладно, пойдем, не хочу заставлять водителя ждать. Хью, еще раз с днем рождения. Мэри, я позвоню тебе на следующей неделе, хорошо? Пойдем, Том.

Торопливой походкой мы направились к такси.

Всю дорогу я был занят тем, что проверял каждое свое слово, как бы оно не выглядело словно намек на что-то другое. Мы разговаривали, словно играли в «табу».

[6]

Сара, казалось, чувствовала себя совершенно комфортно и ничего не имела против того, что я нахожусь рядом, только была чуть молчалива. Когда мы наконец остановились у ее дома и наступил решающий момент, в ушах у меня зазвенело.

– Ну… – сказала Сара.

– Ну… – кивнул я в знак согласия.

– Вот мой дом, – она махнула рукой в направлении дома.

Я высунулся в окно и увидел его в мрачном полусвете натриевых ламп.

– Выглядит все так же.

– Да. Но ты бы видел, что внутри! Я даже не пылесосила квартиру с тех пор, как ты был тут последний раз, – она рассмеялась. – Представляешь?

– А можно мне посмотреть, что внутри?

Смех Сары мягко оборвался, и она уставилась на меня в оба глаза. Не в том смысле, что она могла уставиться на меня как-то иначе, просто я хочу сказать, что ее взгляд был пронизывающим. Она ничего не сказала, и я тоже. Слышен был только рокот мотора, да тихое скрипение сидения и наше дыхание, но накал происходящего был запредельным и просто невыносимым. Воздух казался совершенно неподвижным, но у меня возникло ощущение, словно мне в лицо дует ветерок.

– Допустим, я скажу, что ты можешь зайти на чашку кофе… – произнесла Сара ровно. Еще мгновение на заднем сиденье такси, я бы и так нарушил тишину, напустив лужу, из-за невыносимо взвинченной атмосферы, – …будешь ли ты достаточно разумен, чтобы понять, что ничего, кроме кофе, не будет и ничего, кроме этого, я не хочу?

– Господи, конечно!

– Хорошо… Ты хочешь зайти на чашку кофе?

– Почему бы и нет.

Сара направилась к дому, пока я расплачивался с таксистом. Я не ожидал, что столкнусь с таким тревожащим сочетанием знакомого и незнакомого. В доме чем-то пахло. Но запах был не резким. Я понял: это пахло «нашим домом». Других слов не подобрать. Потому что невозможно чувствовать запах собственного дома, любое жилище пахнет так или иначе, но в своем невозможно различить запах, ваш нос просто не реагирует на него. А я чувствовал запах, запах нашего дома, который на самом деле почувствовать невозможно… вот такие пироги.

Сара приготовила кофе, и мы сели в гостиной. Я на диван, Сара – отдельно на стул.

Я оглядел комнату, которая выглядела точно так же, как и раньше. Я не мог не отметить, что на полу был все тот же ковер.

– Мне нравится твоя перестановка, – сказал я.

– Я пыталась создать некую ретро-атмосферу.

Я подул на кофе.

– Я действительно был так плох в постели? – спросил я.

– Ха! Единственное, что застряло в твоем мозгу, да?

– Нет-нет… просто…

– Ты был ничего.

– Ничего?

Сара сидела и улыбалась.

Я кивнул.

– Понимаю, – сказал я, – так ты собираешься так меня и оставить с этим «ничего», да?

Она сидела и улыбалась.

Я опустил глаза и посмотрел в чашку.

– Ты когда-нибудь жалеешь о случившемся?

– Жалею? В смысле, поэтому я пошла и потрахалась с кем-то еще, это ты имеешь ввиду? Да, я… или подожди секундочку…

– Ясно, я получил по заслугам, знаю. Я просто хочу спросить… Ты никогда не думала о том, что все могло быть иначе?

– Не случись этой жуткой измены?

– Ты когда-нибудь думала об этом?

– Если бы ты не перечеркнул все ради мимолетного перепиха с актриской?

– Ты когда-нибудь думала об этом?

– …Иногда. Конечно, я думаю об этом… иногда.

Я поставил чашку кофе на стол и потянулся к ней.

Сара тревожно вскрикнула:

– На подставку!

– Ох… прости, – я переставил чашку и придвинулся к Саре. – Сара, нам было так хорошо вместе. И я все время думаю о тебе…

– Когда мастурбируешь?

– Нет.

Она подула на кофе и уставилась на меня.

– Серьезно, – сказал я, – я думаю о тебе каждый раз, когда я прохожу мимо отдела замороженных продуктов в супермаркете, например. И я вряд ли мастурбирую там.

– Это ты сейчас так говоришь.

– Я бы хотел попробовать еще раз.

– Разве ты не помнишь, что я сказала в такси? Я не готова к чему-то большему, чем кофе, Том.

– Я изменился, Сара. Правда, изменился.

– Том… и я тоже. Причем очень сильно.

– Я вижу… Но я все равно люблю тебя. Все очень просто. Отбрось суету, посмотри сквозь декорации, и ты увидишь, что все очень просто: когда я смотрю на тебя, то знаю, что все еще люблю тебя.

– Не все так просто… Хорошо, я признаю, что иногда скучаю и даже до сих пор неравнодушна к тебе, но я больше не в состоянии тебе доверять. А без доверия отношения невозможны.

– Но ты можешь мне доверять! Возможно, я единственный мужчина, которому ты можешь доверять в полной мере.

Сара сделала большой глоток кофе и медленно кивнула:

– Хитер… очень хитер. Я попалась, думаешь так? Потому что ты знаешь, что я не попрошу тебя уйти, пока не услышу, как ты докажешь такое заковыристое утверждение… Хитер.

Я переместился ближе, чтобы смотреть ей прямо в глаза.

– Вот что я тебе скажу об измене, Сара… это просто фантастика.

– Мне кажется, ты уже теряешь зрителя, Том.

– Нет, послушай меня. Количество людей, которые изменяют, огромно, около шестидесяти процентов, я где-то читал. Измена – не отклонение от нормы, а норма. Тут нет ничего удивительного, потому что это просто фантастика, как я уже говорил. Ты испытываешь возбуждение, свежесть и новизну, как на первом этапе романа, плюс еще дополнительный слой будоражащей секретности и интриги. И много секса. Кто может устоять? Почти никто. У тех людей, которые не изменяют, просто не было такой возможности. И я вовсе не одобряю измену…

– Да неужели?

– Правда. Я сообщаю тебе факты. Так как же оставаться верным, когда измена так привлекательна, и волнительна, и сексуальна? Когда она делает тебя желанным, ценимым и семнадцатилетним?

– Нечего быть циничной сукой.

– Хорошо. Я признаю, что был настоящей сукой. Но продолжим разговор об измене. Чтобы устоять, нужно хотеть сохранить то, что имеешь, по-настоящему хотеть, даже если тебя прельщает нечто настолько лестное, возбуждающее и просто фантастическое, как роман на стороне. Далее. Это следует из вышесказанного и является самым главным. Ты должен быть совершенно, абсолютно уверен, что это не сойдет тебе с рук. Что твой партнер, сколько бы ты ни лгал, ни умолял, ни обхаживал его, никогда не простит тебя. Тебя выставят за дверь. Все кончится. Причем совершенно точно.

Сара сделала еще один большой глоток кофе и продолжала смотреть на меня, ничего не отвечая.

– Разве ты не видишь? – сказал я. – Я знаю, что измена никогда не сойдет мне с рук. Я единственный человек на свете, который точно знает, что если он изменит тебе, то ему придется несладко.

Она осушила чашку и поставила ее.

– Хорошо, – сказала Сара. – Но есть логические ошибки. Во-первых, если бы согласилась начать все заново, то это бы доказывало, что тебе все сошло с рук. – Она встала и пошла по направлению к прихожей. Я Вскочил и двинулся за ней. – Твоя теория действительна, только если я никогда не прошу тебя. Как только я прощу тебя, все рассуждения обрушатся на глазах.

– Готов признать, что на эту тему можно поспорить. Но я должен отметить, что за то время, что ты не давала мне ни единого шанса, я стал человеком, который достоин твоего прощения. Одно исключает другое… мне кажется.

Сара дошла до входной двери и остановилась.

– Во-вторых, есть я, – сказала она. – Если измена так изумительна, как ты мне только что расписал, я просто жажду попробовать сама, и мне придется разбить тебе сердце, верно? Мне просто ничего не остается, как изменить тебе.

– И я готов пройти через это.

– Почему?

– Потому что я идиот.

– Это точно.

– Я все еще люблю тебя.

Сара опустила глаза и глубоко и медленно вздохнула.

Я положил руку ей на плечо. От одного прикосновения к ее коже волосы у меня на шее стало покалывать.

– Я не знаю, что ты чувствуешь, Сара, – сказал я, – но если я не сделаю все, что в моих силах, в этот последний раз и не попробую убедить тебя дать мне еще один шанс, я никогда не прощу себя. Я буду еще большим трусом, чем когда-либо, и я буду страдать всю мою оставшуюся жизнь. Давай попробуем еще раз?… Ответь мне.

Сара подняла взгляд, словно изучая мое лицо в подробностях, а потом посмотрела мне прямо в глаза. Она сделала шаг вперед и поцеловала меня. Ее губы были теплыми и мягкими, их прикосновение принесло освобождение и экстаз. Мы обняли друг друга крепче, наш поцелуй стал глубже и крепче. Возникало такое ощущение, словно всплываешь после того, как находился под водой так долго, что легкие чуть ли не разорвал ись. Радость, освобождение, эйфория. Я полностью погрузился в свою радость. Сара отвела свои губы от моих, еще раз коснулась моего рта своим и отступила на шаг назад.

– Нет, – сказала она.

– Что?

– Нет. Я не могу попробовать еще раз. Я не хочу пробовать.

– Но…

Сара открыла дверь и отодвинулась в сторону, так что стало понятно, что мне ничего не остается, кроме как уйти.

– Чем-то твое предложение привлекательно, – сказала она, – и ты создал довольно здравую теорию, не думай, что я не благодарна тебе… но это невозможно.

– Почему? Почему же?

– Потому что все кончено. Все в прошлом. Легко можно впасть в ностальгию, но на самом деле, если бы все было так замечательно, то оно не стало бы прошлым, верно? Ты всегда останешься для меня особенным, Том… но давай не будем прикидываться, ладно? Жизнь продолжается. Нельзя войти дважды в одну реку, и не нужно даже пытаться.

– Но я хочу двигаться вперед.

– Хорошо сказано!

– Ты до сих пор держишь открытой дверь.

– Да… Можешь вызвать такси по мобильному.

Я

несколько раз сглотнул, что было не так уж легко, могу вам сказать, и потом сделал шаг на улицу.

Я обернулся и просто стоял с минуту, стараясь придумать нечто уместное, трогательное и при этом жутко умное, что можно было бы сказать на прощание.

– До свидания, Сара.

– До свидания, Том, – ответила она и закрыла дверь.

XI

Ну… Я попытался. Специально для вас я дал им еще один шанс. И это оказалось не так легко. Каких усилий мне стоило заставить Хью устроить вечеринку, никому бы такой задачки не пожелал. Слушайте, да этот парень – просто рупор отчаяния, если вы понимаете, что я имею в виду. Он так держится за дно, что руки выдернешь из плеч, вытаскивая его наверх.

Возможно, когда-нибудь Сара вспомнит об этом дне и будет ругать себя. А может быть, ей пойдет на пользу, что она стала такой прохладной, рациональной и упрямой. Тому определенно муторно. По мужчинам удар бьет сильнее: они переживают отказ больше и дольше. Но из-за того, что я запамятовал, что сделал с анатомией, когда придумывал деторождение, они избавлены от определенного дискомфорта. Так что на самом деле все сбалансировано. А главное, как я уже повторял, все это не так уж важно. Вами правит химия, а не магия. Правда. Как ни печально, в любви нет мистики. Посмотрите на безответную страсть как на пищевое отравление. Теперь вы знаете, как все функционирует, и это должно облегчить вам жизнь. Я вовлеквас в эту историю, заставив переживать, но в награду подарил вам еще одно чувство, которое, надеюсь, поможет вам снять напряжение… чувство, что не все еще потеряно.

Так что – читайте дальше. Договорились? А мне пора, у меня полно дел.

До встречи!

*

Расплывчатый силуэт за матовым стеклом на секунду остановился, потом дверь рывком распахнулась.

– О, Том! Какая встреча! Господи, сколько же прошло времени? Четыре минуты?

– Герои ведь всегда возвращаются, правда? В тех фильмах, что тебе нравятся? Мужчины всегда делают еще одну попытку, когда кажется, что все потеряно.

– Правильно… Но можно я скажу тебе, что, как известно из опыта, все твои попытки подражать киногероям всегда заканчиваются неудачей?

– Полным крахом.

– Тебе явно не подходит роль настойчивого поклонника или маньяка-преследователя. Тебе нужно сделать выбор.

– Нет, это тебе нужно сделать выбор.

– Да… Вообще-то, пожалуй, ты прав.

– Ну так я жду, Сара! Что скажешь?

Примечания

1

Как, по-твоему, я сексуальный?

(англ.)

2

Перевод С. Я. Маршака.

3

Моя вина

(лат.).

4

Братья Крэй – Ронни и Регги Крэй, самые знаменитые преступники Англии.

5

Дефибриллятор – прибор, использующийся в медицине для электроимпульсной терапии нарушений сердечного ритма.

6

Табу – игра, в которой одна сторона объясняет слово, не произнося его, а другая должна догадаться, что имеется в виду.

Ник

Келман

Девочки

В семнадцать лет юношей тянет к зрелым женщинам. В двадцать пять они предпочитают общество своих ровесниц. Но когда мужчинам за сорок, лишь одна вещь способна свести их с ума — девочки. Их невинность — и их порочность. Кто-то считает это распущенностью, кто-то — естественным, а потому разумным зовом природы. Можно легко оправдать и простить себя, когда речь идет о юных проститутках. А если это обычная соседская девчонка? Дочурка вашего приятеля? Ваша собственная дочь?

Ник Келман

Девочки

Это было бы невозможно без М. и И.

Ник Келман был стипендиатом Массачусетского технологического института, где обучался в аспирантуре по когнитивным наукам. После нескольких лет работы в независимом кино, он участвовал в проекте Университета Брауна по литературному творчеству, где завоевал приз Джеймса Эссетли за дипломную работу. Сейчас он пишет и преподает в Нью-Йорке, где живет вместе со своей тридцатилетней подругой и собакой.

~~~

Честный и жестокий взгляд внутрь мозга мужчин.

Богаты они или нет, белые или черные, влиятельные или не очень, признаются они в том или нет — все мужчины хотят одного и того же…

Это прекрасная, прекрасная книга.

Джеймс Фрей, автор романа и сценария фильма «Миллион кусочков»

~~~

…lacrimae volvuntur inanes.

…понапрасну катятся слезы.

Вергилий. Энеида

Как твое имя?

Кто твой отец?

Он тоже богат, как и я?

Нашел ли он время объяснить,

Что тебе нужно для жизни?

«В это время года», «Зомбиз»

Гомер

— от греч.

Нómêros:

Тот, кто слагает песни.

Когда они стали такими юными? Эти девочки, которые еще вчера были так далеки от нас, что казались нам другой страной. Скажите мне, когда они стали детьми?

Детьми, которых нам так хочется баловать и которым так хочется потакать. Детьми, которым мы готовы отдать все что угодно, все, чего они хотят. Абсолютно все. За исключением самих себя. Ибо мы — это вовсе не то, чего хотят дети. Потому что детям это не понятно.

Но, в отличие от детей, они заставляют нас трепетать. В отличие от детей, они способны уничтожить нас взглядом. Одним лишь взглядом. Или одной своей кожей, такой упругой на каждом сантиметре их тел. Своими плоскими животами, ничем не поддерживаемой грудью и худенькими коленками. Своими «многообещающими, как распускающийся бутон» губами, ибо ничто не похоже на распускающийся бутон так, как девичьи губы, даже сами бутоны.

И когда они перестали действительно игнорировать нас? Когда они начали подлизываться к нам? Когда мы пленили их? Нашими деньгами, компаниями, ощутимой стабильностью. И когда мы стали мужчинами, до такой степени ревнивыми?

Возможно, ты даже встретишь ее снова. Возможно, на обледенелом поле у стен средневековой каменной церкви. Возможно, пересекая маленькую пустынную площадь, где не будет никого, кроме тебя, ее и уличного торговца кокосовой стружкой. Возможно, в переполненном метро, где зловоние сладостей, чипсов и металла вынуждает вас обоих дышать ртами, дышать часто и тяжело, как животные. Но не так, как вы это делали когда-то.

И это она узнает тебя, не ты ее. Она произнесет твое имя неуверенно, со знаком вопроса. А ты еще какое-то мгновение не сможешь сказать в ответ ни слова, хотя и так уже смотришь на нее в полном безмолвии несколько минут, и лишь затем подумаешь: «Нет, этого не может быть!» Более того, ты произнесешь ее имя с удовольствием. Но не так, как ты это делал когда-то.

— Боже мой, — скажет она, — ты почти не изменился!

— Ты тоже выглядишь потрясающе, — ответишь ты. Но это не то, о чем ты подумаешь. Ты подумаешь о том, что сам никогда бы ее не узнал.

Она не то чтобы выглядит плохо, она выглядит — как? — на свои тридцать. Для своего возраста, в сущности, она смотрится великолепно. И если рядом будут другие мужчины, ты заметишь их пристальные взгляды, скользящие по ней. Если вы будете на пляже, ты удивишься — если, конечно, та информация была верной, — как по-прежнему уверенно она носит бикини после рождения троих детей.

И все же ты никогда бы ее не узнал.

— Это костюм от Шанель? — Ты услышишь, как произносишь эти слова, но не сможешь остановиться. — Я думал, ты ненавидишь Шанель. Ты всегда говорила, что это… как там? — И здесь ты внезапно смутишься на мгновение, затем, улыбаясь, открыто пародируя, ты все-таки произнесешь это слово именно так, как тебе всегда хотелось бы, как она сама говорила его когда-то, так свободно, так серьезно, так давно, — …буржуазно?

— Не знаю, — пожав плечами, скажет она. — Сейчас мне это нравится.

И она смутится оттого, что ты упомянул это словечко в той манере, в какой она употребляла его сама. Когда она верила, что оно что-то значит. Смутится. Даже сама признает, что она уже не та. Но решит, что причина изменений в том, что она чего-то добилась, а не в том, что что-то потеряла.

Ты был в Пусане.

Когда ты летел, порт был скрыт за облаками. Города было совсем не видно, лишь верхушки гор. Мужчина справа от тебя, кореец, произнес:

— Ха! Это смог! Смог! Не так уж приятно, а? Смог! Ха-ха! Ха-ха! Смог!

И он продолжал смеяться сам с собой, уткнувшись в свою газету. Ты по-прежнему работал на тот инвестиционный банк и отправлялся в командировку, чтобы выяснить, почему строительство контейнерного судна отстает от графика. Тебе было сказано, что, возможно, придется наказать кого-то в назидание другим, а кого — ты определишь сам.

А когда ты приземлился, моросил дождь, было серо. Весь город был серым. Построенный из бетона и металла, построенный, чтобы просто быть построенным. В этом дожде, практически переходящем в туман, ты не мог разглядеть улицу. Сквозь изморось мелькали причудливые, словно пробитые компостером красные и зеленые дырки — неон рекламы, светофоры, лампочки мусорных урн. И все. По дороге из аэропорта в отель и следующим утром из отеля в офис ты совсем потерялся. Ты пытался проследить свой маршрут по карте, которую дала тебе твоя подружка, но это было бесполезно. Ты не понимал, где находишься.

В офисе ты провел целый день, внимательно изучая цифры, тоннаж импортированных материалов, ежедневную стоимость проволочки, укомплектованность судна. На следующий день ты посетил само судно. Туман не рассеялся, и когда ты стоял рядом с командной вышкой, то не видел края незаконченной еще палубы. Где-то на середине она растворялась в скелете балок, который, в свою очередь, растворялся во мгле. Как будто туман был кислотой, как будто это туман остановил строительство.

А когда ты все-таки уволил одного человека, он начал кричать по-корейски. Перед каждым встречным он что-то выкрикивал в твой адрес. Непонятные слова на корейском. Лицо этого низкорослого человека покраснело, живот нависал над ремнем, он показывал куда-то пальцем, расправив плечи.

И ты взбесился, потому что он не понимал. С этим ничего не поделаешь. Или он думал, что ты тут в игрушки играешь, когда изображал оскорбленную добродетель? Ты поднял трубку телефона, чтобы вызвать службу безопасности, его выдворили, но он продолжал бушевать и за стенами кабинета. Как только ты открыл рот, собираясь сказать присутствующим, что не стоит беспокоиться, кореец распахнул дверь, прокричал что-то напоследок и ушел. Ты помнишь, каким же толстым он выглядел, втискивая свое туловище в этот дверной проем, как выворачивались наружу дужки его очков, поднимаясь к ушам, помнишь мелькнувшую у тебя мысль, не острая ли корейская еда сделала его таким нервным. Ты не понял ни слова из того, что он кричал.

Однако когда ты покинул здание, когда ты сел в черный автомобиль, каким-то образом доставивший тебя из офиса в отель на Хюндаи-бич, ты заметил, что тебя трясет.

А так как перед обедом ты обычно брился, то пришлось посмотреть на себя в зеркало, и ты снова разозлился на того человека, разозлился за то, что он заставил тебя это почувствовать, почувствовать себя пристыженным, хотя тебе нечего было стыдиться.

— Какого черта он там себе думает? — Ты размахивал влажной бритвой перед собственным лицом, наполовину покрытым пеной. — Думает, может получать выгоду, не неся ответственности? Пошел он!

Сотрудники местного офиса пригласили тебя в вегетарианский ресторан.

— Вообще-то, я не вегетарианец, — ответил ты, но еда, как ни странно, была вполне удачной. Все жареное, и ты съел много сои.

А когда ты вернулся в отель, ковер перед твоим номером был мокрым.

Это невозможно было проверить, но ковер был мокрым потому, что там был он. Невозможно проверить, что ему было слишком стыдно возвращаться домой к жене и что поэтому он несколько часов скитался под дождем, прежде чем окончательно усесться под дверью твоего номера в надежде разжалобить тебя. Невозможно проверить, что он только что сдался, только что решил, что его поведение нелепо, только что спустился вниз по лестнице, как раз когда ты поднимался на лифте. На мгновение ты замешкался с магнитной карточкой-ключом. Как только ты закрыл за собой дверь, запах мокрого ковра поглотил все.

Ты в Пусане.

Пьяный, сидишь на краю кровати. Ты хочешь лечь, но, как только пытаешься это сделать, тебя начинает тошнить. Каким-то образом твои глаза находят часы. Здесь всего десять часов вечера, значит, там твоя подружка как раз придет сейчас на работу. Она дизайнер-график. Ты поднимаешь телефонную трубку; ты звонишь ей по корпоративной телефонной карте.

— Привет, милый! — Она явно рада слышать твой голос. — Как оно там? Как идут дела?

Ты открываешь рот, но не знаешь, что сказать. Ты думаешь, что, может быть, тебе нужно услышать оправдание в свой адрес, поэтому рассказываешь ей о том, что сегодня случилось, опуская лишь эпизод с мокрым ковром, эпизод, о котором ты ничего не знаешь. Но когда ты получаешь от нее это самое оправдание, когда она произносит, что ты сделал так, как должен был сделать, ты понимаешь, что это совсем не то. Тебе не надо, чтобы она говорила, что ты сделал все правильно, тебя не волнует, будет ли она считать твой поступок правильным или нет, потому что ты уже сделал это и ты лишь хотел услышать от нее: «Я знаю, как это бывает».

Но она, конечно, не может этого сказать. И никогда не сможет. И даже если когда-нибудь сможет, то тогда уже ты не сможешь оставаться с ней. Тогда вы оба устанете. Тогда она будет лучшим другом, но наихудшей любовницей.

Ты не вникаешь в ее болтовню. Ты думаешь. Но как только ты открываешь рот, чтобы спросить: «Слушай, может, мне надо было поступить по-другому? Так, чтобы самому не переживать?» — ты расшифровываешь звуки, которые она издает.

Она рассказывает тебе, как наконец использовала абонемент в косметический кабинет, подаренный тобой на ее день рождения, — единственное, что ты мог позволить себе купить, ибо вся прошлогодняя премия ушла на погашение долга за обучение. Она рассказывает, как провела там целый день, и как они холили и лелеяли ее, и как они восстанавливали ее силы, и насколько хорошо она себя чувствовала после всего этого — как обновленная женщина.

Пауза. Она спрашивает:

— Ты хотел что-то сказать?

— Нет, — отвечаешь ты, пытаясь казаться удивленным.

— О, — говорит она, — а звучит, будто ты хотел что-то сказать.

Тебе кажется странным, как такое может быть, ведь ты уверен, что не произнес вообще ни звука.

— В любом случае, милый, послушай, — продолжает она, — мне надо бежать, у меня встреча, но, когда ты вернешься, мамочка сделает своему малышу такое, от чего ему станет безумно хорошо, — она обещает, договорились?

— Договорились, — хихикая, соглашаешься ты.

Но, повесив трубку, ты вовсе не чувствуешь себя лучше. Точно так же, как тебе не требовалось, чтобы она говорила, что ты сделал все правильно, тебе не требовалось и ее обещаний. Мамочки — для маленьких больных мальчиков. Ты не болен, ты не маленький мальчик, тебе не нужно сочувствие. Самая чуткая и заботливая любовница ничего не смогла бы сделать для тебя прямо сейчас; прямо сейчас даже твоя собственная мать ничего не смогла бы сделать, чтобы тебе стало лучше. Она точно так же, как и твоя подружка, не знает, не может знать, как это бывает.

Головокружение уменьшилось, но совсем не прошло; ты включаешь телевизор. На одном из каналов транслируют только эротические шоу, двадцать четыре часа в сутки ничего кроме эротических шоу. Да уж, действительно, совершенно особая страна. Ты переодеваешься в махровый халат, щелкаешь по другим каналам. На одном из них идет какой-то конкурс красоты. Ты смотришь его несколько минут и понимаешь, что это действительно соревнование в красоте. Ты пытаешься мастурбировать, но это не то, это неинтересно, этого недостаточно.

Ты выключаешь свет. Ложишься в постель. Но не можешь уснуть. Корейские девочки с конкурса красоты засели в памяти, ты никак не можешь выкинуть этих кореянок из своей головы.

Затем ты вспоминаешь про визитку. Сообщив тебе о командировке в Пусан, где, возможно, придется наказать кого-то в назидание другим, твой босс оглянулся вокруг, убедился, что поблизости нет ни одной женщины-сотрудницы, и сказал, что «…если ты заскучаешь, у них есть самые лучшие проститутки во всей Корее». Затем он достал одну из своих визиток и написал на обратной стороне имя — имя консьержа в отеле, которого нужно спросить и который «позаботится о тебе».

— Да ну, Сасуот, ты же знаешь, у меня есть подружка, — ответил ты.

— Да, знаю, — ухмыльнулся он и засунул визитку в твой нагрудный карман.

Ты снова включаешь свет. Голый, нашариваешь пиджак и вытаскиваешь карточку. Ты сидишь на краю кровати, снова и снова вертя ее в пальцах. Ты изучаешь отпечатанное имя твоего босса и корейское имя на другой стороне, написанное ручкой за тысячу двести долларов. В голове пролетает множество мыслей. Это ведь ничем особо не отличается от мастурбации, верно? Я бы не стал ей сознаваться, что дрочил, правда? Наконец ты решаешь позвонить и узнать, сколько это стоит. Просто из любопытства.

Невероятно, как это дешево. Самая дорогая девочка стоит дешевле первоклассного обеда на Манхэттене. Теперь ты оправдываешься перед самим собой, что сможешь отослать ее обратно. Ты только посмотришь, как она выглядит, и, если передумаешь, отошлешь. Конечно, придется заплатить ей, но никаких проблем, тебе это по карману. Корейские девочки с конкурса красоты снова мелькают в голове. Ты просишь прислать тебе самое лучшее из того, что у них есть. Ты используешь именно это слово — «лучшее».

Ты выключаешь верхний свет. Лежишь на кровати. Потом встаешь и включаешь одну лампу, не такую яркую, излучающую, как тебе кажется, более романтический свет. Ты надеваешь халат, съедаешь мятную конфету. Оглядываешься вокруг и обнаруживаешь, какой у тебя творится беспорядок. В панике, ибо она может прийти в любой момент, ты спешно прибираешь комнату. Забрасываешь носки в платяной шкаф, заправляешь кровать, приводишь в порядок бумаги и ноутбук на столе. Ты хочешь понравиться ей, хочешь, чтобы она поняла, что ты не один из тех жлобов, что здесь ее ждет нечто особенное. Специально для нее. Не хочется, чтобы она подумала, что ты животное.

Стук в дверь, легкий короткий стук.

Когда ты открываешь ее, видишь совсем не то, что ожидал. Ты представлял себе красотку со страниц «Пентхауза», высокую кобылку, молодую, но не слишком, ярко накрашенную, с накладными ресницами, с истончившимися от постоянной укладки волосами, подтянутую и сексапильную, но с тяжелым, изнуренным взглядом; с грудью, еще не обвисшей, но достаточно тяжелой, чтобы под ней на ребра ложилась легкая тень; с длинными, стройными ногами, крепкими и мускулистыми, но с уже чуточку оплывшими контурами в самом верху, у ягодиц; с упругим животом, очерченным двумя бороздами мышц по центру, но который тем не менее слегка выпирает ниже линии бедер; с кожей, все еще тугой на скулах, где она из-за этого кажется больше растянутой, чем подтянутой, и при этом какой-то вязкой на шее, где она ползет вверх-вниз, точно следуя глотательным движениям ее горла. Короче говоря, ты представлял кого-то, кого бы ты хотел трахнуть.

Взамен всего этого перед тобой стоит девочка — и не очень высокая, и не ярко накрашенная. Ее груди — маленькие и настоящие, но тем не менее им хватает силы удерживать надетый на ней топ без бретелек. Не похоже, чтобы она занималась спортом, однако ее обнаженный живот абсолютно плоский, без капли жира, гладкий; над ним, оставляя малюсенькую тень там, где к коже примыкает ткань, исчезает под топом ее нежная узкая грудная клетка; по краям живота, где он прячется в низко сидящую на бедрах юбку, ее тазовые кости образуют две маленькие выпуклости. Изгибы ее ног только сформировались, лишь недавно выросли ее косточки, даже не совсем закончили расти и еще совсем не начали умирать. Ее черные волосы прекрасны — густые, блестящие, здоровые. Белая дорожка отраженного света падает на них с одной стороны. Ты уже забыл, как выглядят здоровые волосы. Ты не можешь разглядеть ни одной морщинки — ни вокруг ее больших евразийских глаз, ни возле маленького рта, ни на лбу. Ни единой. Ее кожа идет точно по линии челюсти, а затем внезапно ныряет вниз, где встречается с горлом, перетекая с каждой стороны шеи в три жилки; одна из них тянется к плечу, другая упирается в середину ключицы, еще одна — в ее край, образуя выемку, из которой возникает гортань, и вновь возвращается к челюсти. А ее запах… он полностью забивает запах все еще сырого ковра. Ее запах — единственный запах во всем мире.

При этом все ее тело рвется наружу — ее губы, ее грудь, ее бедра, — ее тело целиком будто не решило еще остановиться, окаменеть, раскрошиться. За всю свою жизнь ты никогда не видел ничего более зрелого. Именно это слово приходит на ум — «зрелое».

Ты удивлен. Это не то, чего ты ожидал. И ты определенно желаешь ее сильнее, чем предполагал, но, прежде чем кровь начинает стучать в твоей голове, ты убиваешь свое желание, давишь и запихиваешь его куда подальше. Этой девочке не больше шестнадцати, эта девочка нелегальна. Нелегально — вот что заставляет тебя контролировать свое желание. Не «неправильно», а «нелегально». Твои глаза скользят по ее ключицам, ты ловишь себя на фантазиях о том, как ямочки над ними превратились бы в чаши, наполненные влагой.

Однако ты находишь в себе силы произнести:

— Думаю, это ошибка. Понимаешь, «ошибка»? Произошла ошибка.

— Я говорю по-английски, — отвечает она без акцента, слегка поводя глазами.

— О! — говоришь ты. — Ну, я… я думаю, это ошибка — я имел в виду совсем другое.

Она пожимает плечами.

— Прекрасно. Они могут прислать кого-нибудь еще. Нет проблем.

Не взглянув на тебя, она разворачивается и начинает удаляться по коридору. Ты смотришь, как она идет, замечаешь, какая маленькая у нее задница, как даже сквозь юбку на каждой половинке видны ямочки, как ткань морщится над раскачивающейся при каждом шаге крепкой плотью. Двигаясь в сторону лифта, она начинает играть в какую-то игру с рисунком на ковре, наступая лишь на определенные цвета, избегая других, и сама едва не сваливается при этом.

Ты потрясен. Она так близко, и она может стать твоей. Это не какая-нибудь католическая школьница в автобусе, не какая-нибудь девочка, на которую смотришь и думаешь: «Черт! Если бы только это было законно», и встряхиваешь головой, и не даешь этой мысли вновь вернуться, потому что это — незаконно, и ты не хочешь рисковать, ведь что бы ты ни сделал, что ты мог бы сделать, все станет известно, ведь, так или иначе, ты публичный человек. Это же — проститутка. Сейчас, в данном случае, требуется произнести лишь слово, и она может стать твоей. И своими руками ты коснешься ее тела, ртом — ее шеи, сосков, твой член будет внутри нее, и она будет тереться о тебя внутренней стороной бедер, ее ладони будут упираться в твои ребра, а предплечьями она сожмет свои маленькие крепкие груди вместе, она перебросит волосы на одну сторону и, глядя прямо тебе в глаза, произнесет своим маленьким, своим крошечным дерзким ртом на чистом английском: «Да, вот так! Трахни меня!»

Ты оглядываешь холл. Пусто. Ты выкрикиваешь:

— Подожди минутку!

Не останавливаясь, не сбиваясь с шага, она разворачивается и идет к твоему номеру и, опять же не взглянув на тебя, проходит внутрь. Ты ловишь себя на мысли: «Возможно, здесь это даже и не противозаконно, возможно, совершеннолетие здесь наступает в пятнадцать или шестнадцать, а ей вполне уже может быть семнадцать или восемнадцать». И закрываешь за собой дверь.

Ты хочешь поглотить ее. Ты хочешь вдоволь насладиться ею своим ртом — насладиться ее шеей, ее руками, ее животом. Ты мог бы пожирать ее вульву часами. Со своей подружкой ты всегда делал это из вежливости. Она занималась оральным сексом с тобой, поэтому ты занимался им с ней, или ты хотел, чтобы она занялась этим с тобой, поэтому ты делал это для нее. Ты не против этого. Ты знаешь парней, которым не нравится это делать, но они так или иначе делают это по той же причине, что и ты, — нет, ты вовсе не против этого, но это никогда не заводило тебя, как сейчас. Иметь ее своим ртом — единственное, о чем ты можешь сейчас думать. Ты кладешь ее спиной на кровать, раскидываешь ее руки и сразу же притягиваешь ее киску к своему лицу. Кожа на ее бедрах под твоими руками настолько гладкая, что напоминает тебе бумагу для факса. Прикасаясь к ее ногам, ты чувствуешь скребущие мозоли на своих ладонях. Ты ощущаешь, как твоя щетина царапает ее правое бедро. Боясь поранить ее, ты еще шире раздвигаешь ее ноги. Сухожилия с внутренней стороны ее бедер натягиваются, словно маленькие стальные канаты, а там, где они заканчиваются, там, где они сильнее всего выступают, где под и над ними образуются неглубокие чашеобразные ямки, — там холмик вульвы ниспадает к ее заднице.

Она полностью выбрита, и тебе очень хотелось бы, чтобы сделала это она сама; щель между ее ног выглядит настолько изысканно, словно ее вырезали тончайшим скальпелем. Бережно ты раздвигаешь ее кончиками своих пальцев, обнажая складочки коричневой плоти. Ты никогда раньше не замечал, как неловки твои пальцы, как огромны, как ужасны. Как у гориллы, думаешь ты. Какое-то мгновение ты смотришь на ее вульву, раскрытую, словно морское животное, словно анемон, готовый поглотить неосторожную рыбку, затем мельком окидываешь взглядом ее тело. Она не двигается, она уставилась в потолок, ты не можешь видеть выражение ее лица. И ты накрываешь ее своим ртом. На мгновение ты испытываешь облегчение, когда случайная щетинка колет твои губы. На мгновение тебе становится интересно, побреет ли себя точно так же твоя подружка. А потом ты забываешься.

Неожиданно она стучит тебя по плечу, стучит так, как если бы вы стояли в очереди на автобус, а ей потребовалась бы информация. Ты поднимаешь на нее глаза, один из твоих обезьяньих пальцев еще внутри нее. А она говорит:

— Если ты хочешь трахнуть меня, делай это сейчас — у тебя осталось пятнадцать минут.

Ты не можешь в это поверить. Ты не можешь поверить, что делаешь то, что делаешь, вот уже сорок пять минут. Ощущение такое, будто ты только что начал. И ты ловишь себя на мысли, как это ей удается следить за временем.

На самом деле ты не хочешь прекращать то, что делаешь, но чувствуешь, что должен, что ты платил не за ее удовольствие и должен получить то, за что заплатил фактически. Одно легкое движение — ты переворачиваешь ее, и она, опираясь на руки, уже стоит на коленях. Надавливая на выступающие лопатки, ты подталкиваешь ее вперед, поддерживая снизу за живот. Ты собираешься войти в нее сзади — твой взгляд скользит по изогнутому желобку ее прогнувшегося позвоночника до поясницы, где он заканчивается крошечной, плоской буковкой «V», вздымающейся вверх, словно стрела, наконечник которой вырезают две полусферы, расходящиеся у ее бедер, а от острия начинается расщелина задницы — маленькой, круглой и упругой, словно мячик, — и снова ты охвачен страстным порывом прильнуть к ней своим ртом. Не понимая, что делаешь, ты лижешь ее анус.

Назавтра, в самолете, когда ты мысленно вернешься к случившемуся, когда попытаешься восстановить каждую деталь, ты вдруг внезапно вспомнишь, как твое тело делало это, и удивишься, где же ты был сам, когда все это происходило. Там и тогда, в самолете, когда стюардесса предложит тебе на выбор говядину или курицу, одна мысль об этом сделает тебя больным. Но здесь и сейчас, в твоем номере в отеле, то, что ты делаешь, то, чего ты никогда не сделал бы раньше, вызывает у тебя невероятное желание кончить. Ты входишь в нее, хватаешь ее своими руками, руками, которые почти полностью заключают ее тонкую талию в кольцо, и вставляешь ей снова и снова. Своим членом, самой верхушкой его головки, ты трахаешь ее прямо в свод матки, и при каждом толчке она издает пронзительный крик. Ты не можешь сказать — от боли это или от удовольствия, но надеешься, что и оттого и от другого одновременно. Ты боишься, что разорвешь ее, что раздавишь ей ребра, когда сжимаешь ее маленькие груди, крепкие, словно апельсины, что сломаешь ее руки, когда притягиваешь к себе, что задушишь ее, когда — после всего лишь пяти или шести толчков — ты кончаешь и обессиленно падаешь на нее сверху.

Но она чувствует себя великолепно. Она позволяет тебе немного полежать на ней, осторожно вытаскивает из себя твой член, убеждаясь, что презерватив на месте, вытирает руки о простыню и, выгибаясь, выползает из-под тебя. Ты не можешь пошевелиться. Смотришь, как она одевается. На мгновение она исчезает в ванной, чтобы поправить волосы и макияж, но это занимает совсем немного времени, и, когда она заканчивает, когда ты все еще лежишь пластом, она произносит:

— Мне пора.

Ты собираешься с силами, чтобы поднять себя с кровати, вытащить себя из-под огромного груза, навалившегося на тело, и ошарашенно протягиваешь ей деньги. Это меньше четверти того, что ты обычно тратишь за день.

Она берет купюры без всяких церемоний и кладет в свой кошелек. Ты все еще голый. У двери, открыв ее со скрипом, она поворачивается и произносит:

— Прошу прощения, что напомнила вам о времени, — все всегда делают то же, что и вы, и забывают о времени, а потом сходят с ума, когда понимают, что время вышло.

— О, не беспокойся об этом! — Ты подбираешь необходимые слова, ты говоришь это, желая дать ей понять, что ты не такой, как все остальные мужчины, что ты никогда не сходишь с ума.

Она же только кивает и отвечает:

— Если вы захотите меня снова, спросите Джин. — И уходит.

Возвращаясь в постель, ты ждешь, что после всего произошедшего будешь чувствовать себя хуже некуда. На самом деле ты надеешься почувствовать себя ужасно. Но этого не происходит. Наоборот, ты чувствуешь, что потрахался прямо-таки фантастически. Чувствуешь себя заново родившимся. Голова твоя чиста, и ты невольно ощущаешь прикосновение простыни всем своим телом.

Когда ты плавно погружаешься в сон, то начинаешь понимать, что никакой ошибки не было, консьерж отлично понял тебя. Должно быть, Сасуот говорил именно об этом. Самые лучшие проститутки. Просто двое старших товарища лучше тебя знали, что тебе нужно.

На следующий день, прежде чем твоя командировка закончится и ты покинешь эту страну, ты покупаешь своей подруге подарок — антикварное ожерелье. В любом случае ты собирался ей что-нибудь привезти и потратил лишь немногим больше того, что планировал изначально.

Ты был в Пусане.

Твой урок с увольнением сработал. Строительство судна завершили вовремя. Ты сэкономил четверть миллионов долларов. Ты был героем. Корабельный картель пригласил тебя и твоего босса в ресторан, из которого открывался панорамный вид на город. В какой-то момент, пока они заказывали девять дюжин велфлитских устриц, Сасуот наклонился вперед и прошептал тебе прямо в ухо:

— Добро пожаловать в клуб.

Ты думал о человеке, которого уволил, о том, сможет ли он когда-нибудь есть в таком ресторане, как этот, пить такое же вино, но, когда Сасуот произнес эти слова, ты перестал считать себя единственным виноватым. Ты наконец почувствовал, что у тебя есть компаньон, кто-то, кто тебя понял.

Та ночь была безоблачной. После ужина они взяли тебя с собой в шумный стрип-клуб и отправили в отдельный кабинет с девушкой, которую звали как-то-там-Энди. На следующее утро ты смутно припоминал, как она отсосала у тебя, но ты не сказал бы наверняка, ибо был очень пьян. И когда ты лежал тем субботним утром, а рука твоей спутницы покоилась на твоей груди и на вас обоих падали сквозь шторы лучи солнца, ты думал о том, когда последний раз был таким пьяным, думал о Джин, стоящей за твоей дверью, о том, как она выглядела, стоя за твоей дверью, о том, как она пахла, стоя за твоей дверью, о том, что там, за твоей дверью, не осталось больше никакого другого запаха — вообще.

*

Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,

Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал…

Илиада

[1]

*

Поздно. Ты в каком-то богом забытом городке. Ты умудрился выкроить день, чтобы сбежать от всего и всех, арендовать грузовик, приехать сюда и осмотреть огромный участок земли, случайно оказавшийся выставленным на продажу. Ты мечтаешь о ранчо. Где-нибудь там, где никто не сможет тебя донимать. Где-нибудь, где нет никаких линий передач. Где-нибудь, где ты сможешь пристрелить любого незваного гостя.

Позже, когда солнце уже село, тебе пришлось проехать чуть не тридцать миль до ближайшего города, чтобы пообедать. Впервые с семнадцати лет ты не знаешь, где остановишься на ночь, и ты удивлен, насколько хорошо тебе от этого ощущения. Ты бы никогда не подумал, что это вызовет какие-то иные чувства, кроме беспокойства.

И вот ты тормозишь около единственного ресторана в городе — закусочной, вокруг которой припаркованы огромные грузовики. Хотя, по сути, здесь нет стоянки для дальнобойщиков. Просто это одно из тех мест, где они останавливаются отдохнуть. Просто им негде больше этого сделать.

Ты усаживаешься в кабинке, официантка приносит тебе меню. Она не говорит ни слова, даже не смотрит на тебя. И ты удивлен, насколько тебя раздражает такое отношение — как к любому другому. Ты бы никогда не подумал, что это вызовет иное ощущение, кроме расслабленности.

Изучая меню, краем взгляда ты улавливаешь открывающуюся дверь. Вошедший человек направляется прямо к тебе и произносит:

— Прошу прощения.

Ты поднимаешь на него глаза. Перед тобой — крупный мужчина, гораздо крупнее тебя, одетый в грязную футболку и голубые джинсы, на пряжке ремня которых выведено «Крокодиловая ферма». С его потертой черной бейсболки желтыми буквами кричит надпись «Кровопийца», и ты внезапно осознаешь, что твоя-то — не только новая, но и надпись не ней гласит: «Зарождение жизни».

— Вы заняли мою кабинку, — говорит мужчина.

Он не разжигает ссору, он всего лишь констатирует факт, что ты совершил ошибку. Констатирует так, как если бы ты остановился спросить его дорогу, а он ответил, что ты свернул не там, где надо.

— О… Ну хорошо, я не возражаю, чтобы мы пообедали вместе, никаких проблем, — произносишь ты с дружеской улыбкой, благодаря которой совершено больше сделок, чем ты можешь вспомнить. Ну, разве что ты действительно очень постараешься вспомнить.

Он осматривает пустующую сторону кабинки, переводит взгляд на тебя и говорит:

— Нет, я так не думаю. Мне хотелось бы получить мою кабинку в мое полное распоряжение прямо сейчас.

И вновь он смотрит на тебя без тени враждебности. Он просто сообщает тебе то, о чем тебе следует знать.

Ты оглядываешь забегаловку. Ты знаешь, куда это может привести. Поэтому больше не произносишь ни слова. Просто встаешь и, поскольку пустых кабинок больше нет, направляешься к стойке. Но за спиной раздается:

— Эй!..

Ты разворачиваешься в полной готовности оказать сопротивление, прямо здесь, в своих новеньких кедах. Дело зашло уже достаточно далеко, думаешь ты, и в голове проносится что-то типа: «Меня не волнует, что из этого выйдет, я больше не позволю этому красношеему помыкать мною».

— Вы забыли свое пальто, — произносит он и протягивает его тебе.

— Спасибо, — отвечаешь ты, забирая у него свою вещь.

— Не за что, — с этими словами он втискивается в кабинку. — Что это? Телячья кожа? Она прямо-таки великолепна, такая мягкая.

— Нет, думаю, это овчина.

— Ха! Я и не знал, что овчина может быть выделана так тонко, — замечает он, беря в руки меню.

Так как ты сидишь за стойкой, сидишь с меню в руках на одном из металлических стульев с потертой обивкой, за спиной ты слышишь вопрос подошедшей к нему официантки:

— Привет, Джейк, что будешь? Как обычно?

И его ответ:

— Привет, Лу-Энн! Да, пожалуйста, если ты не возражаешь.

И пока ты жуешь свой третьесортный куриный стейк, тебе приходит на ум, что твое самоощущение не зависит ни от твоей работы, ни от той респектабельной жизни, которую ты ведешь после работы. Ты осознаешь, что твое самоощущение никогда никуда не денется. Ты осознаешь, что, пока ты окружен другими людьми, ты будешь чувствовать себя по-прежнему.

У некоторых млекопитающих на конце пениса имеется небольшой крючок. Их совокупления настолько неистовы, что без этого крючка ничего бы не вышло. Но иногда в процессе совокупления крючок цепляется намертво. Не в состоянии разъединиться, животные не могут ни добывать пропитание, ни спать. Тогда они так и умирают. Соединенными намертво.

Я помню, как держал тебя за руку в Авиньоне. Мы гуляли по средневековым улочкам, узким, как каньоны, выворачивая лодыжки на булыжнике. Солнце — оранжевое, желтое — делало все вокруг прекрасным, между окнами были натянуты веревки с выстиранным бельем, бездомные собаки мочились в водосточных канавах.

Еще в колледже мы представляли, как будем здесь гулять. Ты защитила диссертацию на тему папского периода, мечтала увидеть все эти столь важные места, места, которые раньше были для тебя лишь словами и зернистыми фотографиями. Это было мечтой, ставшей для тебя реальностью.

В крепостях и замках вурдалаков ты рассказывала мне, что здесь произошло, кто и как был убит. У городской стены, откуда был виден разрушенный мост, ты запела песню. Твой французский был великолепен. Там оказалась маленькая английская девочка, которая, услышав твое пение, убежала от матери и спросила, можешь ли ты выучить ее этой песне. Когда девочка говорила, ты взяла ее крошечные ручки, вняла серьезности ее просьбы, улыбнулась и посмотрела на меня. Ветер растрепал твои волосы, но думаю, ты видела мою улыбку. Ты научила девочку песне, а ее мать благодарила тебя так, будто ты оказала ей величайшую услугу, совершила величайший подвиг.

Мы остановились в отеле в стиле Людовика XIV. В первую ночь в номере нас ждало шампанское. Я заказал его. В первую ночь ты пыталась налить мне его в открытый рот со своей обнаженной груди, но вместо этого оно каскадом разлеталось от твоего соска, струя расщеплялась, стекала вниз по груди, бежала по твоему телу, туда, где оно касалось постели. Я слизывал все, что мог, но матрас все равно намок.

Я покупал тебе все, что ты хотела. Абсолютно все. Крест крестоносца, выкованный из серебра и инкрустированный ониксом. Амуницию времен Регентства, таможенная пошлина на которую оказалась равной ее цене. Письмо об отлучении от церкви, подписанное Папой Римским VI.

Но от браслета ты отказалась. Ты рассматривала его очень внимательно, а затем положила его по вертикали и произнесла: «Нет, я его на самом деле не хочу». Ты не знала, что я заметил, как ты теребишь стеклянный браслет на своем запястье, когда разговариваешь, браслет, который я привез тебе из деловой поездки в Лондон. Вероятно, ты сама не заметила, что теребишь его.

Ты выглядела такой счастливой. И я наслаждался твоей компанией. Меня не особенно интересовала средневековая история папства, но она так возбуждала тебя, делала тебя такой живой, что я мог слушать твои рассказы часами. Твои глаза загорались, когда ты говорила об этом, сияли. Такого не случалось, когда ты рассказывала о своей работе в PR-компании. Я помнил, почему я увез тебя так далеко, чтобы задать всего один вопрос, ответ на который мне был уже известен.

Последней нашей ночью, после ужина, здесь, у главного фонтана в центре перекрестка, я попросил тебя выйти за меня замуж. Ты, конечно же, ответила «да». И это было то, что должно было случиться. Не было ничего неверного, совсем ничего. Я чувствовал себя прекрасно.

Во время обратного полета ты время от времени посматривала на кольцо, надеясь, что твоя соседка скажет, какое оно прелестное, спросит тебя о нем. Но она была слишком стара, она читала, ела и ничего не говорила. Наконец где-то посередине Атлантического океана ты обняла меня за шею, вздохнула и, закрыв глаза, шепнула:

— Как в сказке!

Я поцеловал тебя в бровь и слегка отодвинул твою левую руку, чтобы увидеть отчет, который пытался читать.

Но я помню, как держал тебя за руку в Авиньоне.

*

Ты ненавистнейший мне меж царями, питомцами Зевса!

Только тебе и приятны вражда, да раздоры, да битвы.

Храбростью ты знаменит; но она дарование бога.

Агамемнон Ахиллесу, Илиада 1:176

*

Иногда ты просыпаешься среди ночи. Твое сердце наполняет страх, тот самый ужас, что ты ничем не защищен, что ты уязвим, что, несмотря на все твои деньги и многочисленных подчиненных, завтра ты можешь оказаться на улице — рабочим на фабрике, водителем автобуса, — и будешь препираться с подружкой по поводу того, можете ли вы себе позволить сходить в кино. Всего лишь какое-то вшивое кино. Ты лежишь, уставившись туда, где в темноте должен быть потолок, и осознаешь, что рядом с тобой кто-то есть. Но ты не знаешь кто. Ты даже не был особенно пьян. Наверняка это кто-нибудь из привычного круга кандидаток — временные секретарши, пробивающиеся на сцену актрисы, юные сестрички. Они не в состоянии ни поговорить с тобой, ни выслушать тебя, ни найти тебя очаровательным. И сейчас одна из них лежит рядом с тобой. Она, должно быть, младше тебя раза в два. Но это все, что тебе известно. Ни ее лицо, ни ее имя, ни ее тело тебе не ведомы.

И ты ненавидишь себя за собственную слабость, за то, что снова принял наркотики, за то, что курил уже брошенные тобой сигареты. Ты хочешь, чтобы ее тут не было, кем бы она ни была.

Утром, когда ты просыпаешься, она уже в душе. Тебе становится интересно, как она выглядит, но это не имеет значения, потому что она должна уйти. Но когда шум воды стихает, она, не стыдясь своей наготы, ступает в комнату, вытирая тело полотенцем для рук. Совсем не так, как женщины твоего возраста, которые как можно быстрее выключают свет и натягивают длинные юбки, чтобы спрятать свои обвисшие тела. Ее мокрые волосы и блестящие в утреннем солнце соски, и браслет на ее лодыжке, или татуировка, или проколотый язык, или что-нибудь вроде этого заставляют тебя трепетать, и ты уже знаешь, что не выгонишь ее, и будешь слушать ее болтовню весь ланч, кивать головой и улыбаться. И не потому, что тебе хочется нравиться ей. А потому, что наблюдение за ней действительно вызывает у тебя улыбку, потакание ей действительно делает тебя на миг счастливым. Как наблюдение за чем-то свободным, вольным, как наблюдение за спущенной с поводка собакой, резвящейся на пляже. Ты слишком устал, чтобы так же бегать, слишком озабочен, чтобы наслаждаться солнцем и волнами, но наблюдение за тем, как резвится это животное, как оно получает удовольствие, по меньшей мере, помогает тебе вспомнить, на что это похоже. Зарабатывая деньги, ты разучился ими наслаждаться. А другие могут только наслаждаться ими, потому что они их не зарабатывают.

Если вы занимаетесь бегом вместе с другом, и оба при этом в состоянии вести разговор, можете быть уверены — от пробежки не выйдет никакого толка.

Ты позволишь ей наряжать тебя, позволишь выучить тебя новым танцам, сводить тебя в новые клубы, новые бары, хотя в действительности для тебя это не имеет значения, ибо для нее — имеет. Ты позволишь ей затащить себя в грязный тайский ресторан с посредственной едой, а когда она спросит: «Ну как тебе?», ты ответишь: «Супер!» И она скажет: «Я же говорила!»

И ты оставишь все как есть, потому что не сможешь ничего объяснить, да и пусть уж она лучше останется счастливой и несведущей, чем информированной и несчастной. По сути, это происходит из-за того высшего шика, которым ты соблазняешь ее, и поэтому ты не можешь быть ни с одной из них слишком долго. Потому что, получив информацию, они становятся такими же, как ты, они становятся такими же уставшими и пресыщенными. Но пока они еще не понимают мир, они все еще могут напомнить тебе о радости. Они — маленькие сгустки радости.

Через них ты можешь проживать свою жизнь, даже если ты смертельно устал. Маленькие сгустки радости в бикини-стрингах, которые еще не слишком устали, чтобы заняться парасейлингом, у которых все еще вызывает трепет панорама, открывающаяся взору при прыжках с парашютом, которые еще не открыли для себя, что нет ничего, стоящего открытия. Да, ты хочешь обладать ими. Но не как собственник, а духовно.

*

Требует бог Аполлон, чтобы я возвратил Хрисеиду;

Я возвращу — и в моем корабле и с моею дружиной

Деву пошлю; но к тебе я приду, и из кущи твоей Брисеиду

Сам увлеку я, награду твою, чтобы ясно ты понял,

Сколько я властию выше тебя…

Агамемнон Ахиллесу, Илиада 1:182

*

Мы улыбаемся, когда они рассказывают нам что-то, чего мы не знаем и что еще меньше понимаем.

Улыбаемся, когда они распекают нас за то, что мы скучны, за то, что не хотим ничего делать, кроме как просто сидеть, когда у нас выпадает возможность не работать, несмотря на деньги и игрушки, которые у нас есть, деньги и игрушки, о которых мы всегда мечтали.

— Мы могли бы заняться чем угодно, — говорят они. — Слетать в Китай на выходные, погонять на машинах, все что угодно, но единственное, чего хочешь ты, — сидеть здесь и пялиться в самый большой из всех виденных мною телевизоров.

Да, это все, чего мы хотим, но не все — чего хотели. Сил на что-нибудь еще уже не хватает, ушла энергия, и они должны быть благодарны нам за это, ибо именно поэтому мы в них нуждаемся, именно поэтому они заставляют нас трепетать, именно поэтому мы улыбаемся им и ничего не говорим, ведь теперь они — наша энергия. Они обладают энергией, которую мы растратили в других местах, они нужны нам, чтобы мы могли оторваться от дивана, потому что без них было бы достаточно минутного покоя.

Улыбаемся и находим очаровательным, когда их впечатляет то, что некогда впечатляло нас, — шампанское, частные самолеты, дорогие сигары, — к тому же они необходимы нам для этого. Без них все это было бы нам ни к чему.

Что сами боги ценили выше всех остальных жертв?

Что было тем единственным, что даже они могли принять лишь единожды?

Ты всегда задавала мне те вопросы. Еще до того, как мы узнали, что разведемся, до того, как ты обнаружила записку от дочери Даниэля, до того, как твой друг увидел меня в Сиэтле с той студенткой, которая посещала мои лекции. Ты задала мне один из тех вопросов на самом первом нашем свидании.

— Боже, все это так фальшиво! По мне, так это совсем непривлекательно. А ты как думаешь? — спросила тогда ты.

Даже если бы ты расценила это как-то иначе, мой ответ был известен. Твой плотный бюстгальтер с поддерживающими чашечками подсказывал мне, что ты рассчитываешь от меня услышать.

— О, абсолютно с тобой согласен! — сказал я, хотя предпочитал ничем не стесненные груди официантки.

Так ли уж необходимо было задавать мне этот вопрос? Лучше уж ничего не говорить вообще. Тогда мне не пришлось бы лгать, тогда, по крайней мере, между нами не осталось бы некой двусмысленности.

Хотя те ранние вопросы были для меня легкими. Я знал, что сказать, когда ты спрашивала, не выглядишь ли ты толстой, хороша ли юбка, куда можно появиться в таких туфлях. Но чем дольше мы знали друг друга, чем больше мы занимались сексом, тем больше и больше возникало трудностей.

Мы проживали тот период, когда ты взяла себе за правило пристально разглядывать других мужчин, в то время как я разговаривал с тобой. Тебя настолько злило, что я смотрел на других женщин, что этим ты собиралась показать мне, как это обидно. Но когда я не реагировал, ты бесилась еще сильнее.

— Почему тебя это не волнует? Если бы ты любил меня, волновало бы! — кричала ты мне.

Это был первый вопрос, ответа на который я не знал. Я не понимал, почему я не могу одновременно любить тебя и доверять тебе.

Но после этого было много чего еще. Было много таких вопросов, ответов на которые я не знал, вопросов, которые ты всегда задавала мне после секса, вопросов, которые явно отравляли твой мозг целыми днями, неделями. Вопросов типа: «Если я приведу домой другую девушку, ты тоже будешь спать с ней?» Вопросов типа: «Если я исчезну, сколько ты выдержишь, прежде чем переспишь с кем-нибудь другим?» Вопросов типа: «Как сильно ты меня любишь?»

После того, как на первый из них я ответил: «Ну, думаю, если ты приведешь ее с собой, то буду», — после того, как ты неделю отказывалась отвечать на мои призывы, я очень быстро понял, что я должен делать, если хочу остаться с тобой. Я очень быстро понял, что даже когда я ничего от тебя не скрывал, ты все равно не хотела слушать правду.

Что порождало те вопросы? Страх или предчувствие, или то и другое сразу, или что-то совершенно иное? Зачем ты задавала мне те вопросы, если не хотела слушать ответы? Зачем ты научила меня лгать тебе?

В турецком языке есть термин

chitter-chitter,

обозначающий «свежеиспеченный», «готовый к употреблению». Японское

hatsuikuzakari no bi

обозначает «цветущая девичья красота». На языке африкаанс

hoë ouderdom

значит «самая зрелая, наилучшая».

Ziix cöima

переводится с индийского как «тело существующее», слово же

ziix

применяется в основном в отношение к трупам или «телам, которые больше не существуют». На языке урду…

Чей-то день рождения, ты не совсем уверен, чей именно. Может, толстой, раздражающе хихикающей блондинки, может, немецкого дизайнера, только что сошедшего с институтской скамьи. С толпой поглощающих коктейли банкиров и консультантов ты перемещаешься от такси к такси, от бара к бару. Воздух повсюду такой густой, что становится видимым. Сейчас и тогда ты ловишь себя на размышлении о том, могут ли маленькие свечи на столе воспламенить этот сгустившийся воздух. Сейчас и тогда ты рисуешь себе огненную бурю, стирающую с лица земли этот бар. Ты рисуешь это в своем воображении — и сейчас, и тогда, — хотя прекрасно знаешь, что дымка образовалась из-за испарений влаги, знаешь, что испарившаяся влага не может загореться.

К тому же сегодняшняя ночь не такая как все остальные. Сегодня вечером с тобой твоя подружка. Ты присматривался к ней некоторое время, несколько лет. Возможно, больше, возможно, чуть меньше. Тебе кажется, что ты знаешь ее достаточно хорошо. Знаешь, что она любит булочки. Знаешь, что она утверждает, будто играет в шахматы лучше, чем есть на самом деле. Знаешь, что юмор ее более вульгарен, чем тебе бы хотелось. Ты знаешь, что своему старшему брату она рассказывает то, чего не рассказывает тебе. Знаешь, что иногда она застывает перед зеркалом — замерев, с зубной щеткой в руках и полным зубной пасты ртом, а когда она видит сзади тебя, то перестает пялиться и снова начинает чистить зубы. Обычно, если вы оба куда-то выходите и у вас нет «свидания», то она тусуется со своими друзьями, а ты со своими. Но сегодня вечером все ее друзья заняты. Поэтому она здесь, с тобой, расспрашивает, кто есть кто, просит тебя представить ее.

Сегодняшняя ночь не такая, как все, еще и потому, что ты договорился встретиться со своим старым школьным другом в одном из баров. И вот присказка «должны же мы когда-нибудь повидаться» материализовалась. И действительно, словно призрак, вызванный силой воображения, словно твой мобильный связался с иным миром, твой друг появляется в назначенном месте в назначенное время.

Ему не стоит никаких усилий пройти сквозь толпу, она расступается перед ним сама. Ты никогда не забудешь, что в школе он стоял в хвосте, и по твоим воспоминаниям за эти годы он подрос совсем немного. Но, как-никак, это была лишь школа. И по тому, как люди в баре уступают ему место, ты понимаешь, что, даже если ты этого не замечал, он, конечно же, еще рос и рос. Тебя удивляет, как он умудрился прийти сюда в голубых джинсах.

— Это он, — говоришь ты своей подружке. — Пойдем, я хочу познакомить тебя с ним.

Вы оба покидаете очерченную границу области вашей компании — «наивысшее существующее сословие», как назвал бы это один из твоих друзей, потому что из своего местоположения вы можете видеть всех входящих. Снимая одну ногу с другой, чтобы встать, твоя девушка пристально смотрит на чьего-то итальянского дружка. Его взгляд, в свою очередь, устремляется на нее, между ее коленей.

— Полагаю, Паоло пытался углядеть мои трусики, — говорит она тебе.

У нее — твоей подружки — все в порядке с именами, даже после нескольких коктейлей «Космос».

— Кто это — Паоло? — спрашиваешь ты, первым проталкиваясь сквозь толпу.

Она, протискиваясь за тобой, ничего не отвечает. Она знает, что тебя, в сущности, не волнует, кто такой Паоло.

После того как ты хлопаешь по широкой спине своего друга и он оборачивается, народ в баре начинает расступаться и перед тобой. Словно окруженный гипнотическим полем, он всех вокруг оттеснил назад. Краем глаза ты видишь удивление твоей подружки. Старый школьный друг выглядит совсем не так, как твои теперешние друзья, и он смотрелся бы гораздо более «на своем месте» в ирландском баре с липким полом и раздолбанной мишенью для дротиков, чем здесь.

Она терпеливо наблюдает, как оба вы широко разводите руки, вопите:

— Э-э-эй! — и начинаете обмениваться рукопожатиями.

С самыми лучшими намерениями ты притягиваешь его в свои объятия. Но ваши сцепленные руки остаются между вами, и объятие получается неуклюжим.

Когда вы наконец высвобождаетесь и твой друг выпрямляется, ты бросаешь взгляд на свою подружку. Она в ожидании.

— Пенни, Клей. Клей, Пенни, — произносишь ты, когда они смотрят друг на друга.

После этого они пожимают руки.

— Приятно познакомиться, — говорит Клей.

— Взаимно, — отвечает Пенни.

Она приветствует его так, как никого до сих пор не приветствовала. Не то чтобы ей не нравились твои друзья или она насмехалась над ним. Просто у нее свои друзья, у тебя свои, и она не хотела бы ничего менять. Поэтому во время первого знакомства с твоими друзьями она всегда сдержанна, даже если ей любопытно. Но сейчас правый уголок ее рта немного приподнялся, сейчас она слегка склонила голову, глядя на Клея снизу вверх.

— Слышала, что вы коп, — добавляет она.

— Это моя собственная легенда, и я ее придерживаюсь, — отвечает он с улыбкой.

Он поднимает свою кружку пива за знакомство и делает глоток. Пенни, как ни странно, смеется.

— Четко сказано, — говорит она.

В вашу кабинку у стены вы возвращаетесь втроем. Ты стараешься оградить Клея от раздражающей тебя блондинки, но не можешь избежать ее хохота. Поскольку ты знаешь своего друга давным-давно, поскольку Пенни уже наслушалась всяких неуместных историй о тебе, поскольку они с Клеем уже достаточно близки, ее вопросы становятся наглыми.

— Какое у тебя оружие? Ты когда-нибудь стрелял из пулемета? Ты ловил кого-нибудь на улице? Они на самом деле устраивают туалет прямо в камерах? — трещит она. — Если это правда, я определенно никогда бы не смогла сидеть в тюрьме.

Когда он разговаривает с официанткой и отправляется в туалет, ты подумываешь сказать ей что-нибудь, предупредить, чтобы она прекратила расспрашивать, но решаешь не делать этого. Вряд ли он возомнил себя знаменитостью, диковинкой. К тому же она бы не стала ничего слушать.

Не удержавшись от обсуждения тем, в которых ты разбираешься, ты невольно втягиваешься в разговор, идущий вокруг, разговор о тенденциях в сфере торговых соглашений. Рассуждая, ты время от времени мельком поглядываешь на свою подружку. Тебе не слышно, о чем она говорит, но она слишком много смеется, слишком часто прикасается к твоему другу, слишком часто шутливо тыкает его в живот. Даже отсюда, с того места, где ты сидишь, ты замечаешь, как ее пальцы встречают сопротивление. Должно быть, он каждый день находит время качать мышцы. Ее глаза сверкают, когда она пялится на его разговаривающий рот, они скользят по его груди, по его бицепсам, когда, как ей кажется, он не видит ее взгляда, когда он тянется за выпивкой или разглядывает кого-нибудь из проходящих мимо. С внутренней стороны его левой руки ты видишь шрам, который невозможно получить, упав с лошади или лодки.

Однако ты понимаешь, что не ревнуешь. Наоборот, пока сидящая рядом с тобой робкая женщина бубнит по поводу распада Организации стран экспортеров нефти, ты рисуешь в своем воображении, как твоя подружка занимается с ним оральным сексом, представляешь их обоих в местном туалете — твоя девушка, раздвинув ноги, садится перед ним на корточки, мини-юбка задрана, одну руку она запустила в трусики, другая — на его члене. Последний раз, когда ты был здесь, — несколько месяцев назад, но только тогда вы были с ней здесь вдвоем — она точно так брала в рот у тебя. Вы заняли туалет, и обратно в бар она вела тебя уже мимо длинной очереди из удивленного народа, хихикающего, когда вы проходили мимо. Ты понимаешь, что вместо того, чтобы вызывать ревность, ее флирт заводит тебя.

Разговор закончился, ты снова присоединяешься к своим. Пенни пытается объяснить, чем она зарабатывает на жизнь. Ты уверен, что Клей не совсем ее понимает, хотя ты можешь и ошибаться. Ты припоминаешь, что в школе он преуспевал, припоминаешь, что вступительные экзамены в полицейскую академию намного труднее, чем принято считать.

Вы продолжаете разговаривать. Иногда кто-нибудь из твоей компании присоединяется к вам, а когда ты говоришь им, чем занимается Клей, они удивленно вопрошают: «Неужели?»

Становится поздно, народ расходится, ваша компашка уменьшается. Блондинка, спотыкаясь и истерически хохоча, выходит на улицу. Сквозь окно возле вашей кабинки тебе видно, как она уверяет каждого встречного, что с ней все в порядке. Сейчас никто из вас не может вспомнить, о чем вы говорили минуту назад. Вы с Клеем делаете по глотку пива. Твоя подружка, рассеянно опираясь локтями о стол, играет забытой соломинкой для коктейля. Она двигает ее конец туда-сюда, наблюдает за этими движениями. Сосредоточившись, она растягивает крошечные лужицы разлитой по столу жидкости, затем смешивает их все вместе. Внезапно, прежде чем ты успеваешь остановить ее, она, глядя на Клея, спрашивает:

— Ты кого-нибудь убивал?

Весь вечер она удивляла тебя подобными выходками, но все же на этот раз ты восклицаешь:

— Пенни!

— Извини, — говорит она тотчас же, — извини. Не следует спрашивать об этом — это серьезные вещи, я знаю… извини…

— Все в порядке, — пожимает плечами Клей. И ничего не отвечает.

— Упс! — произносит Пенни. — Мне нужно в комнату для маленьких девочек, прошу прощения…

Чтобы выйти из полукруглой кабинки, встает она не без усилий. Вместо того чтобы подняться и пропустить ее, Клей откидывается назад как можно дальше. Когда она протискивается мимо него, ее задница практически касается его лица. Ты видишь, как он наблюдает за ней, идущей через бар, мимо натыкающихся на пластиковые стулья людей, танцующих под французский рэп. Ты собираешься сказать что-нибудь, но появляется официантка.

— Последний заказ, парни… — объявляет она.

— Вот дерьмо! — вырывается у Клея. — Сколько времени?

— Около четырех, — отвечаешь ты.

Официантка стоит между вами, оглядываясь взад-вперед.

— Простите, — произносит Клей. — Мы ведь ведем себя прилично, правда?

Он смотрит на тебя.

— Да, конечно, все в порядке — я расплачусь.

— О’кей. — И официантка исчезает.

— В чем дело? — интересуешься ты.

Он разглядывает маленький клочок бумаги, который только что извлек из своего бумажника.

— Думаю, я опоздал на последний поезд, — говорит он.

— О, — облегченно произносишь ты. — Ничего страшного! Можешь остаться у нас!

— Правда? Ты не возражаешь?

— Конечно же нет, вовсе не возражаю! Не глупи! У нас есть гостевая комната. Абсолютно никаких проблем.

— Ладно. Спасибо, дружище.

— Эй, парни, в чем дело? — спрашивает твоя возвратившаяся подружка. — Что собираются делать старые друзья?

— Пора идти, — отвечаешь ты.

— О-о-ой! — надувая губки и глядя на Клея, говорит она. — Только я начала получать удовольствие…

Она улыбается. Ты уже очень давно не видел, чтобы она себя так вела, возможно с момента вашего с ней знакомства. Тебе становится интересно, так ли она себя ведет, когда отдыхает со своими друзьями. Они все такие красавчики, они всегда должны получать удовольствие. Официантка приносит чек как раз в то время, когда Клей произносит:

— Я тут застрял, но надеюсь, все будет в порядке…

Пенни едва заметно смотрит на тебя, ты показываешь ей на маленький клочок бумаги, затем поглядываешь на друга, и она отвечает:

— Брось, не глупи, у нас есть свободная комната.

Они продолжают болтать, пока ты ловишь такси. Ты не можешь разобрать слов, но, когда такси останавливается, ты слышишь, как Пенни снова хихикает.

— Скверный мальчишка! — говорит она, когда они с Клеем подходят к машине.

Клей садится на переднее сиденье, сзади места для троих не хватит. Как только ты даешь водителю адрес, Пенни подвигается к тебе близко-близко и шепчет:

— Не могу дождаться, когда доберемся до дома.

Она начинает целовать твою шею приоткрытым ртом, но без языка, начинает гладить твой член сквозь брюки. Ты не можешь удержаться и через тонкую ткань шелковой блузки щиплешь ее за соски. Время от времени ты поглядываешь, не смотрит ли на вас Клей. Не то чтобы ты переживаешь, как почувствуешь себя, если он все-таки смотрит, — смутит тебя это или возбудит, — просто ты знаешь, что должен поглядывать. Но он ни разу не оборачивается. Он уставился в окно, по его лицу, скользя через переносицу, проплывают огни. Но все же, когда подружка начинает расстегивать тебе ширинку, ты хватаешь ее за запястье.

Когда ты открываешь дверь квартиры, ваша собака уже тут как тут. От радости она прыгает на тебя и Пенни, а затем обходит Клея вокруг, обнюхивает отвороты его штанин и только затем прыгает и на него. Клей присаживается на корточки и обеими руками треплет собаку за загривок.

— Как его зовут? — спрашивает он.

— Это фараонова гончая, — говоришь ты, — чистокровный… его зовут Ромулус.

— Я сейчас приготовлю тебе комнату, — произносит Пенни, бросая шаль на кресло у двери и исчезая в квартире.

Пока вы ее ждете, ты показываешь Клею, во что вы с Пенни вложили деньги. Собака следует за вами по пятам. Когда вы останавливаетесь, она садится и с надеждой смотрит на Клея. Клей слушает без комментариев, когда ты перечисляешь имена дизайнеров и художников вашего дома. Он садится в кресло от Корбюзье, когда ты рассказываешь о нем, кивает в знак согласия, когда ты спрашиваешь:

— Удобно, не правда ли?

Когда ты сообщаешь ему, какую сумму выложил за маленького Джексона Поллока, случайно приобретенного на аукционе, он лишь поднимает брови.

— Знаю, в это невозможно поверить, — говоришь ты. — Конечно, это не особо каталогизированная картина, но все же…

Глядя в окно, он замечает:

— Прекрасный вид.

Берет с каминной полки фотографию в рамке и изучает ее.

— Это мы с Пенни и ее родителями на корабле ее отца. Думаю, около Корфу, — поясняешь ты. Никто больше не использует слово «яхта». На фотографии Пенни красуется в бикини.

— Я выгляжу такой толстой на этом снимке, — говорит она за твоей спиной.

Клей возвращает фотографию на место.

— Все готово? — спрашиваешь ты.

— Ага.

— Прекрасно. Пошли, я покажу, где ты будешь спать.

— Как здорово! — восклицает он, когда видит свою комнату. — Спасибо, ребята.

— Можешь располагаться, — отвечает Пенни. — Где ванная, ты знаешь…

— И кухня, — добавляешь ты. — Все, что захочешь, бери сам — mi casa es tu casa

[2]

…

— Круто! Огромное спасибо! — снова повторяет он, присаживаясь на край кровати.

Ты желаешь ему спокойной ночи. Но как только начинаешь закрывать дверь, собака внезапно протискивается в комнату между твоих ног. Ты снова открываешь дверь.

— Ну же, Ро, давай, выходи отсюда! — приказываешь ты, указывая дорогу ногой.

Тупо уставясь на тебя, пес продолжает торчать посередине комнаты.

Клей, глядя на него, улыбается:

— Супер! Да ничего, я не против, пусть остается, если вы не возражаете.

— Нет, не возражаем, — отвечаешь ты. — Ему дозволено спать где угодно, за исключением нашей комнаты, поэтому…

— Только не позволяй ему запрыгивать на кровать, — добавляет Пенни, — он испортит простыни.

— О’кей, никаких проблем, спокойной ночи, — машет рукой Клей.

Собака, каким-то чутьем поняв ваш диалог, сворачивается на ковре. Ты еще даже не закрыл дверь, а Клей уже стянул футболку и начал расстегивать штаны.

В вашей собственной комнате, когда вы оба почистили зубы, когда оба разделись, когда повесили на плечики свою одежду, потому что она слишком дорогая, чтобы ее просто бросить на кресло или на пол, какими бы уставшими вы ни были, когда Пенни сложила свои драгоценности обратно в шкатулку, когда ты спросил, не нужно ли ей поставить будильник, когда ты закрыл дверь и выключил свет, когда вы оба легли в постель, она наклоняется над тобой и шепчет:

— Ну нет, дружочек, у нас есть одно дельце.

Ты открываешь глаза и смотришь на нее, полосатую как тигр в оранжевом уличном свете. Она скользит вниз по твоему телу и начинает лизать твой член. Она знает, что это практически всегда тебя заводит, как бы поздно ни было. И вот ты уже приподнимаешь бедра к ее лицу, руки находят свой путь к ее голове, твои пальцы в ее волосах.

Так как ты уже достаточно тверд, она переворачивается на спину, раздвигает ноги и, лаская себя пальцем, произносит:

— Трахни меня.

Зная, что это тоже вызывает у тебя невероятное желание, она старательно орудует средним пальцем.

Она не открывает глаза дольше обычного и, когда ты ее трахаешь, она не обнимает тебя, а вцепляется руками в спинку кровати. Тебе интересно, не представляет ли она на твоем месте кого-то другого, интересно, не представляет ли она на твоем месте Клея. И внезапно ты видишь в воображении, как Клей трахает ее. Фантазия вызывает у тебя желание кончить. Ты шепчешь:

— О ком ты думаешь?

— Ты о чем? — переспрашивает она. Ее глаза по-прежнему закрыты.

— Все в порядке, я не против, скажи мне.

Ты замедляешься, почти останавливаешься. Она не отвечает.

— Это Клей, да?

Она открывает глаза, какое-то мгновение изучает твое лицо.

— Возможно.

— Да? — повторяешь ты, начиная снова ее трахать, грубо, но медленно. — Ты хочешь, чтобы он тебя трахнул?

— Возможно, — снова отвечает она, закрывая глаза каждый раз, когда ты входишь в нее, и открывая их снова, когда выходишь.

— Да? — спрашиваешь ты. — Думаешь, у него огромный член?

Она ничего не отвечает, только стонет. Твои толчки становятся грубее.

— Ты хочешь сосать его здоровый, толстый член, пока я трахаю тебя? Хочешь, чтобы он кончил тебе в рот, пока я трахаю тебя?

Ее глаза снова закрыты, она стонет.

— Да, — выдыхает она. — Да. Я хочу сосать его член…

Ты едва не кончил, услышав, как она это произносит. Едва. Вместо этого, не успев осознать собственных действий, ты останавливаешься и почти выходишь из нее, и говоришь:

— Давай, сделай это.

Она открывает глаза и смотрит на тебя с минуту. Ты же просто молча встречаешь ее пристальный взгляд.

— Ты серьезно? — спрашивает она.

— Ты хочешь этого?

— Не знаю, — она немного смущена. — Ты не против?

— Господи, нет.

И это правда. Ты понимаешь, что вовсе не будешь против. Клей не представляет для тебя опасности. Если бы это был один из твоих друзей-банкиров или юристов, в особенности парочка из них, у кого банковские счета побольше твоего, тогда бы, возможно, ты был против. Но не Клей. Ты знаешь, твоя подружка никогда не будет столь глупа, чтобы уйти к кому-то вроде него.

Внезапно она заговорщически шепчет:

— Думаешь, ему это интересно? У него есть подружка?

— Конечно, ему будет интересно. Со своей подружкой он встречается всего несколько недель… к тому же ни один мужчина в здравом уме не упустит возможность переспать с тобой.

Сейчас, когда ты говоришь это — хотя ты все еще в ней, — слово «трахнуть» кажется тебе вдруг неуместным.

— Как же нам быть?

Она заинтригована идеей, и ты видишь, как это ее возбуждает.

— Не знаю. Иди туда, залезь к нему в кровать… заинтересуй его, а потом спроси, не возражает ли он, чтобы к вам присоединился я… скажи, что ты хочешь нас обоих сразу… он не откажется, если будет уверен, что сможет поиметь тебя…

— Правда? — спрашивает она.

— Да, иди, попробуй — это сработает, — отвечаешь ты, заставляя ее сделать то, на что тебе самому никогда бы не хватило мужества.

Она соскальзывает с кровати, а ты следуешь за ней в холл. Прежде чем открыть дверь в комнату для гостей, она смотрит на тебя.

— Давай, — шепчешь ты.

Она открывает наконец дверь и исчезает за ней. Ты стоишь тут же и прислушиваешься, но ничего не слышишь. Ты дрочишь слегка, представляя, как она сосет член Клея. Ты не можешь сказать, сколько точно прошло времени. Может быть, две минуты, может быть, двадцать. Затем она открывает дверь, ни слова не говоря, разворачивается и возвращается к кровати. Клей сидит на краю совсем голый. Она толкает его назад, залезает на кровать сама, встает на четвереньки и начинает лизать ствол его члена, вверх-вниз. Делая это, она смотрит на тебя, и ты почти кончаешь прямо здесь, стоя в дверном проеме, глядя на рот своей подружки на члене другого мужчины. Ты быстро забираешься на кровать и встаешь на колени сзади нее. Она оказывается влажной как никогда, когда ты вставляешь ей собственный член.

Через одну-две минуты она выпрямляется, выгибается назад, одной рукой скользит по твоей голове и притягивает твое ухо к своему рту.

— Я могу с ним потрахаться? — шепчет она.

Ты просто молча киваешь, но сам думаешь, что спрашивать разрешения в такой ситуации — забавно. Она, очевидно, не представляет, насколько это заводит тебя, насколько это превосходит твою к ней привычку. Она, очевидно, не понимает, что возможность видеть, как она трахается с кем-то еще, выделяет ее из мира, с которым она давно слилась, мира, который вы построили вместе, мира, известного тебе настолько, что к настоящему моменту ты давно утратил не только желание, но даже необходимость смотреть на него. Это как трахать ее где-нибудь в новом месте, где-нибудь, где ты никогда не трахал ее раньше, — в раздевалке, в автомобиле, взятом напрокат, на туристической тропинке, — где-нибудь, где она не сможет спрятаться от посторонних взглядов и где — поэтому — ты как бы наблюдаешь за ней множеством глаз других людей, множеством глаз ощупываешь ее тело. Похоже на это, только гораздо круче. Она, очевидно, не осознает, что для тебя это так же возбуждающе, как трахать ее в самый первый раз.

А затем, когда она кончает с тобой во влагалище и Клеем во рту, когда она кончает с Клеем во влагалище и тобой во рту, когда она приходит в себя от оргазма с Клеем во влагалище и тобой в ее заднице (она кричала — да, кричала так, что на мгновение, на одно лишь мгновение, ты забеспокоился о соседях сверху, — кричала: «ОбожеодатрахайобожеОДАТРАХАЙ», закатив глаза), тебе, чтобы кончить самому, достаточного просто двигаться в ней, ибо ты ощущаешь головку члена Клея как маленький язычок внутри твоей подружки, маленький язычок в ее теле, скользящий по твоему члену вверх-вниз), когда она просит вас обоих кончить ей на сиськи, тебе достаточно, чтобы она лишь обхватила твой член рукой. Это все, что тебе необходимо. Чтобы смог кончить Клей, ей надо пару раз подвигать рукой, но все, что нужно для этого тебе, — лишь прикосновение ее руки к твоему члену. Тебе достаточно лишь осознания того, что другой намеревается кончить на нее, что она хочет, чтобы другой кончил на нее одновременно с тобой.

Ты немного вздремнул. По крайней мере, ты думаешь, что прошло совсем немного времени, хотя точно сказать ты не можешь. Но вот что ты знаешь наверняка, так это то, что постель в комнате для гостей слишком мала, чтобы вам всем в ней было удобно. Ты слегка толкаешь свою подружку локтем, будешь ее, кивком показываешь на вашу комнату. Тебе не приходит в голову оставить ее спящей с ним. Клей сильно храпит и даже не пошевельнется, хотя комнату уже освещает достаточно яркий солнечный свет. Заходя в свою комнату, ты понимаешь, что улыбаешься, все еще продолжаешь улыбаться. Из-за того, что ты сделал что-то такое, чего ни один из твоих друзей — и ты определенно это знаешь — не делал со своими подружками (с проститутками — да, возможно, но не с теми, с кем у них любовные отношения), ты чувствуешь себя превосходно. Ты чувствуешь себя так, словно ты один из всех известных тебе людей осмелился жить. Натягивая одеяло на подбородок, ты воображаешь, что тебе теперь известно, как должен был чувствовать себя Цезарь.

И ты спишь так крепко, что не просыпаешься даже поздним утром, когда встает твоя подружка. Вместо этого ты продолжаешь спать. Ты продолжаешь спать, когда она улыбается тебе, легонько целует тебя в лоб и идет в туалет. Ты продолжаешь спать, когда она встречает голого Клея в ванной, умывающегося, с вашей собакой у ног. Продолжаешь спать, когда они смотрят друг на друга и ухмыляются, слегка застенчиво. Продолжаешь спать, когда она понимает, что не в состоянии не взглянуть ему между ног, когда она поднимает глаза и видит, что Клей все еще смотрит на нее, но уже без застенчивости. Спишь, когда она прогоняет из ванной собаку, удаляющуюся с большой неохотой, и уже освобождает пространство на полу, чтобы встать на колени. Спишь, когда она не только проглатывает его сперму — хоть твою она выплевывает и всегда будет выплевывать, в качестве компенсации лишь позволяя ей стекать по подбородку, — но и хнычет, когда член прекращает пульсировать у нее во рту.

И ты будешь продолжать спать, когда она — хотя всего за несколько часов до этого ты сам видел, как она делала почти то же самое с тем же самым мужчиной, хотя ее грудь еще покрыта его засохшей спермой, будто кристаллизовавшейся на солнце солью, хотя ты вот прямо сейчас думаешь, что она никогда не уйдет от тебя к кому-то вроде него, — стоит перед ним и тихо просит:

— Не говори ему об этом, ладно?

С обложек всех глянцевых журналов смотрит поп-звезда. Ей шестнадцать, но позирует она в открывающей живот рубашке и клетчатой мини-юбке, задранной к талии, лежа на кровати, заваленной плюшевыми игрушками. Ей шестнадцать, но ее сиськи уже вполне внушительных размеров. Ей шестнадцать, а главный ее хит называется «Дай мне это снова».

В своем интервью она рассказывает: «Конечно, я ношу минимум одежды, но причина этого одна — на сцене очень жарко. Меня часто подвергает критике Организация матерей, поскольку мне еще нет восемнадцати, а я себя позиционирую как объект сексуального вожделения. Но я не понимаю, о чем они говорят, я вовсе не стараюсь быть такой».

Это вызывает у тебя смех. Но не только потому, что она так бессовестно лжет, а потому, что Организация матерей хочет верить, что она старается.

Когда твоя жизнь стала такой неживой, когда ты впервые почувствовал себя абсолютно безжизненным, ты перепробовал много всего — очень много — такого, что смогло бы вернуть тебя к жизни и позволило бы забыть, кто ты, позволило бы тебе уйти от реальности, сделало бы тебя свободным.

Затяжные прыжки с парашютом, тарзанка, скалолазание, видеоигры, героин. Но и ко всему этому ты привык. Тебе приходилось позже открывать парашют, прыгать над чем-нибудь острым, повышать разряд, играть дольше. А для всего этого — увеличивать дозу, пока стало уже больше не к чему идти.

И возможно, именно возможно, ночью, когда девушка уже ушла, но ты еще не уснул, у тебя было прозрение, что это вовсе и не было прозрением. Что это не имеет отношения ни к Пусану, ни к визитке с именем сутенера, ни к туману, ни ко всему остальному дерьму. Возможно, ты представил себе, что где-то на своем пути ты просто начал чувствовать себя именно так, но ты не можешь точно сказать где, или когда, или как это началось. Возможно, все это, по сути, гораздо более реально.

*

Деверь жены бесстыдной, виновницы бед нечестивой!

Если б в тот день же меня, как на свет породила лишь матерь,

Вихорь свирепый, восхитя, умчал на пустынную гору

Или в кипящие волны ревущего моря низринул, —

Волны б меня поглотили и дел бы таких не свершилось!

Но, как такие беды божества предназначили сами,

Пусть даровали бы мне благороднее сердцем супруга,

Мужа, который бы чувствовал стыд и укоры людские!

Сей и теперь легкомыслен, подобным и после он будет;

И за то, я надеюсь, достойным плодом насладится!

Но войди ты сюда и воссядь успокоиться в кресло,

Деверь; твою наиболее душу труды угнетают,

Ради меня, недостойной, и ради вины Александра:

Злую нам участь назначил Кронион, что даже по смерти

Мы оставаться должны на бесславные песни потомкам!

Елена, Илиада 6:343

*

Ты на южном побережье с какой-то девчонкой, которую подсунул тебе кто-то из друзей. Не совсем проститутка, а так, просто доступная девица, девица, которую парень вроде тебя может позвать с собой, когда бывает в городе, сказав:

— Эй, такой-то дал мне твой телефон и сказал, что мы можем провести время вместе.

А она отвечает:

— Ага, конечно, держи карман шире, — но разрешает пригласить ее на обед, купить ей кое-какую одежду или даже украшения и позволяет трахнуть ее.

И вот ты с ней. Вы гуляете, ты покупаешь крендельки и содовую, а затем ей хочется зайти в бутик Версаче. И вот вы заходите туда. Но как только вы переступаете порог, менеджер подходит к вам и, извиняясь, говорит, что нельзя заходить в магазин с едой и напитками. И девушка отвечает:

— О, конечно, никаких проблем. В таком случае мы скоро вернемся. Пойдем доедим на пляже. Мы скоро придем.

Но почему-то — может быть, молодой менеджер просто чем-то тебя достал? — ты возражаешь:

— Нет. Если мы хотим купить что-нибудь прямо сейчас, то мы сделаем это прямо сейчас.

И ты водружаешь крендель и содовую на одно из кожаных кресел и достаешь свой бумажник.

Но менеджер, улыбаясь, говорит тебе:

— Я прошу вас, сэр.

А ты отвечаешь:

— Нет, серьезно, сколько мне будет стоить возможность есть крендель и пить содовую прямо здесь?

А он:

— Сэр, это политика магазина.

Девушка семенит вокруг, немного смущенная, она бывала здесь раньше и хотела бы прийти снова, она ведь живет здесь. Она нервно улыбается ассистентке по продаже, примостившейся в углу, одним пальцем заправляет волосы за правое ухо.

А ты спрашиваешь:

— Пятьдесят баксов?

А он отвечает:

— Сэр…

— Сотню? — ты достаешь из бумажника пятидесятидолларовые банкноты.

Девушка перестает суетиться. Менеджер перестает разговаривать. Теперь он тоже нервничает, но разговаривать перестает.

— Две сотни?

— Хорошо, — наконец сдается управляющий.

И ты протягиваешь ему деньги, и он, не привлекая внимания, убирает их в свой бумажник, ты подбираешь свой крендель и содовую, усаживаешься в кожаное кресло и говоришь своей подружке:

— Ну, давай, примерь-ка что-нибудь.

Управляющий дает одну из твоих пятидесятидолларовых бумажек ассистентке — за молчание. Возможно, он думает, что ты дурак, что ты, должно быть, идиот, раз потратил двести долларов таким вот способом. Но ему невдомек. Он не просек сделки. Ему невдомек, что твое сегодняшнее приобретение стоит гораздо дороже этих вшивых двухсот баксов.

Потом, когда вы уходите, когда девушка покидает магазин с парой пакетов, она, позабыв о своем смущении, восклицает:

— Это было ТАК смешно! Ты ТАКОЙ классный!

Она вкладывает свою руку в твою и прижимается к тебе. Но тебе вовсе не кажется, что это было смешно, ты никогда не относился к этому как к шутке.

Наблюдая, как войска генерала Хукера и сопровождающий их повсюду бордель переправляются через реку в Фредриксбурге, генерал Ли отметил:

— Хорошо, что война так ужасна, иначе мы бы выросли слишком влюбленными в нее.

А помнишь ли ты, как тогда, в ту первую ночь, мы нашли мышь?

Повсюду были разбросаны картонные коробки разных форм и размеров, а мы сидели на ковре, еще не развернутом нами, и поглощали китайскую еду из коробочек самого маленького калибра. Но как только я передал тебе курицу, ты уронила ее и, мигом вскочив на ноги, завопила:

— Обожемоймышь!!!

Даже в тусклом свете одной-единственной галогеновой лампы, которую мы умудрились отыскать, распаковать и включить в розетку, я видел длинное темное жирное пятно от коробки с курицей, расползшееся по ковру.

Я подобрал курицу, поднялся и спросил:

— Где?

— Где-то здесь, — ответила ты, указывая пальцем.

— Ладно, купим какие-нибудь ловушки в…

— Вот! Смотри!

И я посмотрел. Мышь промелькнула в проходе между двумя рядами коробок. Тень была гораздо больше ее самой. По сути, увидел-то я только ее тень, а не саму мышь.

— Мы должны избавиться от нее прямо сейчас, — сказала ты, но смотрела при этом на меня.

Итак, я вздохнул и произнес:

— Ладно, но ты тогда должна оттереть этот соус. Хорошо, что это хоть не самый лучший ковер.

Я отыскал коробку, на которой ты подписала «НОЖКИ», и достал оттуда одну от стола, растолкал несколько коробок, пока мышь не выпрыгнула на плинтус. Но когда она добралась до стены — а дырки-то нигде не было, — ей пришлось бежать по пустой тускло освещенной комнате, тесно прижавшись к стене, скользя по ничем не прикрытому деревянному полу своими маленькими коготками. Я загнал ее в угол, преградив все пути к отступлению, и с размаху ударил ее по голове ножкой от стола. Я сделал это настолько аккуратно, что тело мыши осталось неповрежденным, лишь ее голова превратилась в слипшуюся массу шерсти с одним выкатившимся и налитым кровью глазом.

Ты не хотела даже взглянуть на это, так что, когда мы разделались с курицей, я подобрал трупик своими палочками для еды и погрузил в коробку из-под курицы, где оставшийся темный, почти черный соус поглотил крохотное тельце, словно колодец со смолой, закрыл коробку и выбросил с остальным мусором. И с чисткой ковра мы тоже закончили, пятно все равно не выводилось.

Ты что-нибудь из этого помнишь?

*

…не ложно мои погрешения ты обличаешь.

Так, погрешил, не могу отрекаться я! Стоит народа

Смертный единый, которого Зевс от сердца возлюбит:

Так он сего, возлюбив, превознес, а данаев унизил.

Но как уже погрешил, обуявшего сердца послушав,

Сам я загладить хочу и несметные выдать награды…

…Десять талантов золота, двадцать лоханей блестящих;

Семь треножников новых, не бывших в огне, и двенадцать

Коней могучих, победных, стяжавших награды ристаний…

…Семь непорочных жен, рукодельниц искусных, дарую,

Лесбосских…

…Сих ему дам; и при них возвращу я и ту, что похитил,

Брисову дочь; и притом величайшею клятвой клянуся:

Нет, не всходил я на одр, никогда не сближался я с нею,

Так, как мужам и женам свойственно меж человеков…

Агамемнон, Илиада 9:115

*

Ты никогда не обсуждаешь с ними свой бизнес, никогда не рассказываешь о вещах, занимающих практически все твои мысли и время, не только потому, что они бы этого не поняли, и не только потому, что нашли бы это скучным, не только потому, что — по своей наивности — они буду критиковать тебя за твою работу, за твою победу, за возведение твоего состояния, которым они всячески наслаждаются, а потому, что это развратит их, сделает их вульгарными, точно так же, как это произошло с самой первой из них, с той, с который ты продержался дольше всех, с той, которую ты принял за свою любовь.

Годовая прибыль индустрии порнофильмов больше прибыли индустрии фильмов законных.

И все-таки порнозвезды утверждают, что «настоящие деньги» они делают на частных клиентах — чистым налом.

Чистым налом получают основную прибыль и стрип-клубы, и проститутки.

Все говорят, что в Соединенных Штатах доход секс-индустрии превышает доход отечественных табачной и алкогольной индустрий, вместе взятых. Все говорят, что среднестатистический американец за год на сексуальные развлечения тратит денег больше, чем на походы с женой в кино и покупку видеоигр детям. Все говорят, что американец, несомненно, получает то, чего желает, не в семье.

Она дарит тебе кольцо или браслет с надписью «Мир» или «Мечтай о большем». И ты его носишь. Ты его носишь, хотя друзья косо поглядывают на него и спрашивают:

— Что за чертовщина?

А ты смущенный, ибо знаешь, как это нелепо, объясняешь:

— Это она мне его подарила.

И тогда они говорят:

— О! — и оставляют тебя в покое, потому что теперь эта вещь приобрела смысл.

Да, ты носишь эту вещь постоянно. Но ты знаешь, что она не сработает. Вот для чего тебе девушка.

*

…Тебе Агамемнон

Выдаст дары многоценные, ежели гнев ты оставишь.

Одиссей Ахиллесу, Илиада 9:260

*

Мать перехватывает взгляд, которым ты одариваешь ее дочь. Она смотрит на тебя сердито, она знает, о чем ты думаешь, ибо хорошо знает, о чем думает ее муж, глядя на подружек своей дочери. Еще больше она сердится, когда видит, что дочь ее отвечает тебе таким же пристальным взглядом.

Аполлон и Дафна. Мерлин и Нимуэ. Отелло и Дездемона. Джон Ф. Кеннеди и Мэрилин. С какого момента восхищение становится грехом?

He помню, когда точно, но, скорее всего, это было сразу после того, как мы встретились, — ты научила меня, что, если согнуть доллар вдоль и снова его распрямить, автомат будет принимать его практически всегда.

Проклинаю тебя за это. На земле так много людей, которых я забыл, людей, которые нравились мне гораздо больше тебя, людей, которых я и не помнил даже, что знал, пока кто-нибудь не упомянет их в разговоре, и мне интересно, что с ними со всеми случилось, ибо они нравились мне. Не ты. Но именно тебя я теперь вспоминаю в каждом аэропорту, в каждом спортивном зале, на каждой лестнице. Благодаря твоему маленькому трюку я никогда не смогу забыть тебя. Проклинаю тебя за это.

Любовь, вожделение, страсть, стремление, услада для глаз, соблазненный, пристрастие, болезнь, томление, страдание, тосковать, просить, непреодолимо желать, безумствовать, сильное желание, страстное желание, жажда, домогательство, голодный, ненасытный, алчный, неутолимый, жадный, влюбленный, ослепленный, нуждаться, хотеть, решиться, сведенный с ума, опьяненный, в твоей крови, одурманенный, надравшийся, под кайфом, накурившийся марихуаны, накурившийся опиума, забалдевший, одуревший от наркоты, нанюхавшийся кокаина, от-траханный, подсевший, пристрастившийся.

Где-то, когда-то, как-то ты что-то теряешь или осознаешь, что теряешь.

Если по жизни тебе везет, это случилось, когда ты был еще молод. Если по жизни тебе везет, ты видел, как развелись твои родители. Если по жизни тебе везет, твоя школьная подружка погибла в автомобильной катастрофе. Если по жизни тебе везет, ты видел, как твоя младшая сестренка уже никогда не встанет на ноги, потому что твоя семья не может позволить себе качественное медицинское обслуживание.

Если же по жизни ты неудачник, это случится, когда ты будешь старше. Если ты неудачник, ты увидишь, как твой сын потеряет место в выбранном им колледже, потому что оно достанется сыну кого-то более богатого, чем ты, сыну человека, богатого настолько, что он подарит колледжу оборудование для лаборатории. Если ты неудачник, у твоей жены в тридцать семь лет разовьется психическое расстройство, и тебе придется везти ее в больницу после того, как, придя домой, ты найдешь ее с перерезанными электрическим ножом для мяса запястьями. Если ты неудачник, ты потеряешь работу после двадцати двух лет службы и будешь слишком стар, чтобы найти другую.

Если по жизни ты неудачник, ты слишком поздно осознаешь, что твое представление о существовании этого мира — всего лишь иллюзия. Если ты неудачник, ты слишком поздно начнешь бояться.

Но если по жизни тебе везет, ты начнешь бояться, когда ты молод, бояться, что твоя жизнь внезапно изменится к худшему, а твоих сил не хватит, чтобы все опять стало так, как хочется тебе.

Но если по жизни тебе везет, ты найдешь силы в тот же день. Ты поведешь армии в Галлию, ты захватишь колонию в Новом Свете, ты овладеешь деньгами, ты будешь общаться только с теми, кто тебя уважает, оставаться только на тех работах, на которых со временем ты будешь подчиняться себе одному. И ты сделаешь это, потому что — если по жизни тебе везет — ты будешь знать, что «власть» означает, что ты не должен бояться. Власть — это значит делать то, что ты хочешь и когда ты хочешь. Власть — это иметь то, что ты хочешь и когда ты хочешь.

Если по жизни тебе везет, ты сделаешь это, ибо будешь знать, что это и есть настоящая Власть, которая стоит любых жертв, что это та Власть, без которой ты не можешь жить, что это та Власть, без которой ты только и можешь, что есть, дышать, спать и срать, а иногда не можешь даже этого. Ты сделаешь это, потому что — если по жизни тебе везет — ты будешь знать, что под словами «мы умрем за Свободу» на самом деле подразумевается «умрем за Власть».

Только вот в погоне за Властью одним из того, чем тебе придется пожертвовать, будет способность радоваться тому, что ты утратил или осознал, что утратил.

Поэтому, даже если ты достиг той точки, где не боишься ничего, той точки, где можешь расслабиться, той точки, где ты свободен, той точки, которой ты никогда не достигнешь, — даже если ты достиг той точки, ты поймешь, что счастливчиком ты вовсе не был.

Ну, ты все еще хочешь знать, кто может назвать себя неудачником?

Вы когда-нибудь видели домашнюю собаку с первой в ее жизни костью? Она будет пытаться зарыть ее в своей лежанке, или в диване, или под плинтусом, даже после того как сотрет в кровь кончик носа.

Ты рядом с собственным домом, сидишь в своей спортивной машине, привезенной для тебя из Британии. Зима. Только что стемнело, и ты увидел свет, струящийся из твоего дома. Деревья, кусты и статуи вокруг дома напоминают тебе картины вхождения космического корабля в плотные слои атмосферы. Каждая поверхность, каждый угол, каждая стена дома сверкают желтым светом. Но вдалеке объекты исчезают в темноте, размываются.

Ты приехал в Бостон на встречу. Как правило, ты пользуешься самолетом компании, вылетающим из аэропорта Кеннеди, но автомобиль доставили тебе только на прошлой неделе. Он первый на американской земле, и заполучил его ты. Поэтому и решил поехать на нем. Ты ощущал себя таким уверенным, хотел, чтобы каждый увидел твою новую машину. Ты готов был позволить им даже посидеть в ней, если они захотят. А ты знал, что захотят. Кроме того, Бостон был от тебя дальше аэропорта всего на час езды, а если прибавить сюда еще время полета и путь из Логана до офиса, то получалось, что автомобиль почти ускорял поездку. Почти. К тому же скоро должен был выпасть снег, и тогда пришлось бы ждать до весны, чтобы сесть за этот руль. Ты относишься к автомобилю как к вещи. Ты знаешь мужчин, преимущественно пожилых, которые говорят о машинах как о своих женщинах. Тебе это кажется глупым, тупо одушевлять неодушевленное.

Но затем, на встрече, этой встрече, которая, по предположениям, должна была пройти хорошо, кто-то из пришедших ниоткуда людей начал говорить о «борьбе» и «скорой перестановке». В какой-то момент один из руководителей административной службы, проходивший подготовку в военно-морских силах, произнес:

— У нас тут настоящая СВНП.

Ты спросил его, что эта чертовщина значит, и он ответил:

— Ситуация, когда Всех Нормальных Поимели.

Ты уже был в двадцати пяти минутах езды от Бостона, когда понял, что забыл показать всем и каждому свою машину. Они даже не узнали, что ты на ней приехал.

А сейчас ты смотришь на входную дверь, представляя себе, о чем захочет поговорить твоя жена, когда ты войдешь. Не то чтобы она была непонятливая. По крайней мере, она понятлива настолько, насколько может. Ты знаешь парней, чьи жены — настоящий геморрой, чьи жены начинают поливать их дерьмом, стоит им только переступить порог своего дома, чьи жены встречают их с работы словами типа: «Ты должен поговорить с газонокосильщиком, он не хочет меня слушать». А затем, когда твои друзья спрашивают: «Не может ли это подождать, пока мы не поедим?», когда они спрашивают: «Не может ли это подождать, пока я не выпью? У меня был трудный день на работе», их жены язвительно отвечают: «Ну да, конечно, прошу прощения! Ты ведь не считаешь обязанности домохозяйки трудной работой? Ты ведь думаешь, что растить твоих детей и смотреть за твоим проклятым домом — легко?» Ты знаешь парней, которые настолько привыкли к этому, что не удосужатся даже ответить, не удосужатся даже сказать: «Я не говорю, что обязанности домохозяйки — легкая работа. Я не говорю, что следить за домом — легко. Я ведь даже не говорю, что смог бы делать это сам. Я просто говорю, что ни проклятого дома, ни проклятых детей, ни даже проклятого газонокосильщика не было бы без моей работы!» Ты знаешь парней, которые не говорят ни слова из всего этого. Они вообще ничего не говорят. Просто вздыхают и отправляются за выпивкой, и наливают себе стаканчик шотландского виски двадцатипятилетней выдержки. Ты знаешь и таких парней, которые иногда предпочтут провести ночь в одиночестве в каком-нибудь отеле и заявиться на наследующий день на работу в той же одежде, чем идти ночевать домой.

Но твоя жена не такая. Совсем не такая. Твоя жена просто замечательная. Она скажет «бедняжка мой», если ты расскажешь ей о сегодняшнем дне.

Тебе зачастую даже не требуется ничего ей говорить, она сама знает, в каком ты настроении, всего лишь взглянув на твое лицо. Она посочувствует тебе, погладит по голове, легонько проведет пальцами по сгибу локтя. Если случаются какие-то проблемы с детьми или домом, она отложит их до походящего момента, а возможно, и тогда попытается решить их сама.

И все же этой ночью, когда ты отправишься в постель, когда будешь лежать, не сомкнув за всю ночь глаз, а твое сердце будет колотиться так, словно собирается выпрыгнуть из груди, когда ты вновь и вновь будешь мысленно прорабатывать стратегию своего бизнеса, когда будешь лежать в своей постели, снова и снова стараясь представить, что произойдет в самом отдаленном будущем, когда ты будешь вот так лежать, один на один со своими мыслями, — она будет крепко спать. И дети будут крепко спать, если они еще живут с тобой в одном доме. И ты счастлив дать им такую возможность. На самом деле счастлив.

Но в какой-то момент, возможно, около трех-четырех утра, когда ты встанешь, чтобы сделать себе сэндвич, но не сможешь ничего найти на собственной кухне, когда ты вернешься в постель, когда ты залезешь туда и натянешь на себя одеяло, — ты посмотришь на жену и задумаешься о том, чего она тебе не рассказывает. Задумаешься, какие проблемы тебя ждут и сколько вещей из тех, что должны были бы сделать тебя счастливым, пошли сейчас наперекосяк. Задумаешься, что это лишь верхушка айсберга той проблемы, которая не дает тебе уснуть.

И в тот момент, когда ты посмотришь на свою замечательную, заботливую, понимающую жену, на ум тебе придет мысль, что даже если она на самом деле решит поговорить с тобой, даже если в какой-нибудь момент она соберется рассказать тебе о своей жизни, как делала когда-то очень давно (но насколько давно — десять, пятнадцать лет назад?), даже если она соберется рассказать тебе, как делала это когда-то, о своей учебе или своей любви к парусному спорту или желанию присоединиться к Корпусу мира, даже если она снова соберется рассказать тебе все это, ей придется рассказать тебе и о тех проблемах, о которых она умолчала, когда ты пришел домой сегодня вечером. Потому что они стали ее жизнью. Вся ее теперешняя жизнь — это обязанности по поддержанию того, что ты — за пределами своей работы — создал для себя самого. Вся ее теперешняя жизнь — это мир, который был когда-то твоей мечтой, ради создания которого ты работал, мир, который стал бременем, — мир, которому ты сейчас не можешь посмотреть в лицо.

И, возможно, глядя на нее — от чего совсем недавно ты приходил в изумление и никак не мог поверить, что лежишь абсолютно голый рядом с такой вот женщиной, — возможно, глядя на нее, ты внезапно почувствуешь себя больным. Возможно, глядя на нее, ты внезапно поймешь, почему иногда, когда ты приходишь домой, а она, улыбаясь, открывает тебе дверь, ты не можешь вынести ее взгляда, почему иногда, когда эта дверь открывается, у тебя возникает ощущение, что ты лишь пересел с одного тошнотворного аттракциона в парке развлечений на другой. И возможно — только возможно, только лишь на долю секунды, — ты подумаешь о том, как легко было бы задушить ее спящей. Но затем ты удивишься, откуда к тебе в голову пришла такая мысль.

Ты бесцельно барабанишь пальцами по вырезанной вручную деревянной приборной панели. Ты обнаруживаешь, что думаешь о том, почему британские спортивные машины такие маленькие. Итальянские и немецкие спортивные автомобили вполне приличных размеров, почему же, интересно знать, британцы выпускают все предметы такого маленького размера.

Ты снова смотришь на дом. Затем давишь на газ, разворачиваешься и выезжаешь на дорогу, надеясь, что никто не слышал хруст гравия, когда ты проезжал мимо входной двери. Ты съездишь выпить, просто выпить по-быстрому, прежде чем пойти домой.

Сидя за рулем, ты размышляешь, не по этой ли причине некоторые мужчины не хотят жениться. Ибо они достаточно проницательны и поэтому знают, что как бы хорошо вы ни ладили, как бы хорошо ни понимали друг друга, но однажды, когда вы полностью и искренне начинаете разделять проблемы друг друга, вы в конце концов должны прийти к этой точке. Интересно, а не потому ли они не хотят жениться, ибо достаточно проницательны, чтобы знать, что забыть о своей жизни можно только в компании людей, которые частью твоей жизни не являются.

Сидя за рулем, ты размышляешь, изменилось бы что-нибудь, если бы она тоже работала, если бы ее работа была такой же нервной, как твоя, если бы по ночам она тоже не могла уснуть. Зародилось бы тогда у вас некое чувство товарищества, некое чувство того, что вы оба — вместе — боретесь против этого мира? Интересно, стало бы лучше, если бы она тоже работала? Но ты в этом сомневаешься. Если бы она тоже работала, то тогда, в добавление к напоминанию тебе обо всех обязанностях, существующих за пределами твоей работы, она напоминала бы тебе еще и обо всех обязанностях, существующих на работе. К тому же, работай она, по возвращению домой ей хотелось бы разговаривать с тобой ровно столько же, как тебе с ней — самую малость.

Ты проезжаешь мимо ресторана быстрого питания, одного из тех мест, где продают тако и бургеры, одного из тех мест, где можно затариться едой, не выходя из машины. Ты понимаешь, что за весь день ничего не съел. Ты пристраиваешься за потрепанным пикапом. Пяти- или десятилетняя малолитражка встает за тобой. Когда ты подъезжаешь к окошку заказов, рокот твоего двигателя полностью заглушает шумы их двигателей.

Официант смотрит на тебя с удивлением, когда ты высовываешься к окошку, но не говорит ни слова, пока не протягивает тебе сдачу. Но тут он уже не может сдержаться:

— Парень, если бы у меня была такая машина, я бы не стал здесь есть!

А ты улыбаешься, киваешь и забираешь свою сдачу.

Ты въезжаешь на безлюдную часть паркинга, смотришь на еду, которую он тебе выдал в бумажном пакете. Пакет не идеально чист, поэтому сначала ты решаешь съесть все это, сидя на бордюре, однако этим ты определенно испортишь свои брюки, а ужинать в каком-нибудь заведении ты тоже не хочешь, потому что не горишь желанием оставить машину без присмотра на такой странной парковке. Поэтому ты убеждаешь себя, что просто будешь особенно аккуратен с кожей обивки, и начинаешь есть в машине. Но когда половина уже съедена, ты роняешь кусочек какого-то овоща — овоща, покрытого каким-то соусом, — и инстинктивно сдвигаешь ноги вместе, чтобы поймать его, и он приземляется на ширинку твоих тысячебаксовых брюк. Богохульствуя, ты зажимаешь его большим и указательным пальцами, открываешь дверь, подталкивая ее локтем, вылезаешь из машины, кладешь пакет с едой на землю и вытираешь брюки салфеткой. Сейчас все выглядит нормально, но затем, наутро, в дневном свете, ты посмотришь на свои брюки и увидишь, что они испорчены. А сейчас ты стоишь здесь и продолжаешь жевать, слегка наклоняясь вперед за каждым кусочком, и сам себе удивляешься, почему раньше ты не додумался так поесть.

И может быть, пока ты ешь, ты смотришь на бар на другой стороне улицы, на бар, который раньше даже не замечал. Какое-то захудалое заведение, но вокруг припарковано много машин, машин, которые недешево стоили, когда покупались несколько лет назад, машин, которые могли быть чьим-то первым автомобилем или вторым в семье, машин, которые спустя несколько лет родители отдают своим чадам по случаю окончанию колледжа. И, может быть, пока ты доедаешь свой обед, около бара паркуется еще несколько машин. И, может быть, только может быть, из них выходят четыре-пять молодых девчонок, выходят именно здесь, потому что этот бар не прочесывается, выходят именно здесь, потому что им так же хорошо, как и местной полиции, известно, что этот бар получает основную прибыль на продаже алкоголя тем, кому это еще запрещено по возрасту. Интересно, как это ты с такого расстояния можешь сказать, что они молодые, если даже не в состоянии разглядеть марку их автомобилей? Они одеты слишком нарядно для такого бара, одеты в платья для коктейлей, они потратили время, чтобы уложить свои волосы. Даже стоя на другой стороне улицы, ты можешь сказать, что они потратили время на свои прически. Даже стоя на другой стороне улицы, ты можешь сказать, что выглядят они готовыми наставить кому-то рога.

И может быть, закончив с едой, ты поймешь, что уже переезжаешь на другую сторону улицы, к бару. Здесь так же хорошо, как в любом другом месте, правда? Ты всего лишь собираешь немного выпить и потом, вероятно, отправиться домой. Зачем тащиться еще пять миль до единственного бара в радиусе сорока миль, где подают виски, который тебе нравятся? А если здесь к тому же есть на что посмотреть, пока ты будешь пить, так и вообще замечательно.

Ты паркуешься с задней стороны здания, подальше от других машин, там, где тебя не видно с улицы. Ты полагаешь, что оставить машину здесь менее рискованно, чем на пустынной стоянке, где ее могут разбить, или кто-нибудь увидит ее с улицы и попробует угнать. А кто узнает, что она за зданием?

И может быть, когда ты покидаешь свой автомобиль, оставляя в нем пиджак и галстук, девушки, которых ты видел выходящими из машины, играют в бильярд. И может быть, когда ты пропустишь первый стаканчик, когда посетители перестанут на тебя глазеть, вдруг окажется, что ты вписываешь свое имя на игровую доску. И может быть, ты закончишь с девушками партию в бильярд.

После брейка, после того, как они преодолели свою первоначальную робость, после того, как они шепотом обсудили между собой, что ты делаешь в их баре, самая наглая из них, почему-то скептически, спрашивает тебя, чем ты занимаешься.

— Ну и чем же ты все-таки занимаешься?

А когда ты объясняешь, пытаясь изложить все настолько просто, насколько это возможно, все они выглядят немного озадаченными, кроме одной, которая осмеливается спросить:

— Это что-то типа коммерческого банка?

А когда ты подтверждаешь, что коммерческий банк очень похож на то, чем ты занимаешься, она кивает со словами:

— Да, однажды я видела про это кино.

А затем все они начинают с тобой болтать, интересуясь, что ты делаешь по вечерам, в каком колледже учился, где живешь, был ли ты там-то и там, во всяких известных местах, и на что они похожи, если был. И почему-то ты чувствуешь, что гордишься собой, отвечая на все эти вопросы, хотя всего лишь час назад одна мысль об этом ввергла бы тебя в депрессию, не говоря уже о том, как развязно ты себя ведешь. Одна из них, знающая твой дом, спрашивает:

— Это, случайно, не тот огромный дворец, который едва-едва виден с дороги?

Они все начинают с тобой болтать, кроме той наглой девицы, заговорившей первой. Она сидит и разговаривает с тремя-четырьмя парнями, парнями, с которыми, очевидно, она и ее подружки уже немного знакомы. Какое-то время, но совсем недолго парни даже не смотрят в твою сторону, а если и смотрят, то одаривают тебя презрительным взглядом. Однако затем, когда ты заказываешь дорогие напитки порцию за порцией, напитки, которые они никогда не смогут себе позволить, когда ты и их включаешь в вашу компанию, когда ты, как ни странно, впервые за долгое время начинаешь наслаждаться своими деньгами, они вдруг хотят поговорить с тобой, они вдруг оказываются около тебя, вместо того чтобы встать с другой стороны стола, где стоят девушки, наклоняются к твоему плечу и дают советы, как тебе бить, расспрашивают о твоем бизнесе, расспрашивают так, словно давно о нем все знают, задают вопросы, которые всегда заканчиваются словами «не правда ли?» или начинаются «не думаешь же ты…».

В какой-то момент двое из них отправляются в туалет, споря о том, что ты имел в виду, говоря о том-то и том, но, обнаружив, что туалет занят, а они не в состоянии ждать, отправляются отлить на улицу.

А возвращаются они со словами:

— Эй, чувак! Это твоя тачка?! Потрясающая!

И девушки видят, что парни, на которых несколько часов назад они оказали впечатление, теперь впечатлены тобой, впечатлены тем фактом, что тебе принадлежит какая-то конкретная вещь. Они расспрашивают о ней, о ее особенностях. Они рассуждают о ней, зная о ее технических характеристиках гораздо лучше тебя. Кроме расхода топлива на милю, единственной известной тебе характеристики, характеристики, которую ты рассчитал и проверил на деле. Им известна только фиктивная цифра расхода топлива, написанная в руководстве. Один из парней, упоминая о цене, говорит, что она состоит из такого количества цифр, что у него аж голова кружится. Конечно же, он забыл включить в эту цифру налоги, таможенные сборы и тот факт, что, поскольку машины эти безумно сложно заполучить, дилеры сдирают пятнадцать процентов сверху. Он забыл составляющие этой суммы, которой хватило бы, чтобы оплатить целый год его обучения в колледже плюс расходы на проживание. Другие же, в ответ на вопрос одной из девушек, утверждают:

— Скажи уж, что мощности у нее гораздо больше, чем тебе когда-нибудь может потребоваться.

Затем один из парней, тот, который на улицу не выходил, спрашивает, может ли он посидеть в твоей машине. И ты удивлен и странно взволнован.

— Конечно! — отвечаешь ты. — Если хочешь.

И вся ваша компания отправляется на улицу поглазеть на машину. Девушки стоят немного в стороне, в то время как парни толпятся вокруг. Когда они по очереди усаживаются на водительское сиденье, ты замечаешь грязь на их ботинках, но не говоришь ни слова — ты не хочешь показаться слишком злым и придирчивым. Затем ты вспоминаешь о коробке сигар, которые брал с собой в Бостон, нелегальных сигар. Сигар, каждая из которых стоит гораздо больше, чем этот молодняк, возможно, тратит на еду дня за три. И ты достаешь коробку, распечатываешь и предлагаешь всем по кругу. Каждый из парней берет себе по отдельной, девушки же решают разделить одну на всех.

Вернувшись внутрь, сделав первую затяжку, затяжку, дым от которой они держали во рту слишком долго, парни смотрят на тебя, кивают головами и произносят: «Ух ты!» или «Великолепно!», как будто они что-то в этом понимают. И они упорно докуривают их, хотя кое-кто после этого выглядит слегка зеленым. Девушки не могут справиться даже с одной сигарой на всех, и она тлеет — маленький заброшенный окурок со следами губной помады.

И может быть, только может быть, ты ловишь на себе взгляд девушки, той, что смотрела тот фильм про банк и не участвовала в идущем вокруг нее разговоре, ты ловишь на себе ее серьезный взгляд. Она быстро отводит глаза. Позже ты видишь, как подружки тихонько поддразнивают ее. И может быть, но только может быть, как выясниться позже, она попросит тебя подвезти ее обратно в общежитие. Ты соглашаешься — в конце концов, почему бы и нет, ты выпил совсем немного и можешь сесть за руль. Если бы ты напился, то не стал бы этого делать, ты не безответствен, и тебе совершенно не хочется садиться в тюрьму.

Пока вы едете, она разговаривает с тобой. Но с вопросами о тебе покончено, она знает о тебе все, что ей нужно знать, все, что она хочет знать, все, что ей может быть понятно. Вместо этого она безостановочно говорит о себе самой. И почему-то это захватывает тебя, тебе не становится скучно, как это случается, когда вот так с тобой болтает женщина твоего возраста. Ты готов бесконечно слушать о ее проблемах, ее отметках, ее родителях, ее учителях. И не только потому, что ее проблемы на самом деле проблемами вовсе и не являются, не только потому, что тебе известно, что все будет хорошо, но и потому, что ты осознаешь, что ее проблемы тебя не касаются, потому что ее жизнь не имеет никакого отношения к жизни твоей. А когда она рассказывает о своих надеждах, о том, что ей хочется стать ветеринаром, ты можешь просто слушать, улыбаться, кивать и бормотать в ответ: «Должно быть, это безумно интересно» или «Я бывал там, весной там потрясающе», потому что ее надежды — это все еще надежды, потому что они еще не стали заботами. Потому что ее надежды напоминают тебе, что в этом мире надежды еще все-таки существуют.

И может быть — только может быть, — она спросит, не хочешь ли ты взглянуть на ее комнату. И именно в этот момент ты должен принять решение. Именно в этот момент ты спрашиваешь сам себя, что ты здесь делаешь и что собираешься делать. Именно в этот момент ты осознаешь, что не думал об СВНП с того времени, как начал играть в бильярд, осознаешь, что не думал о том, как откроешь входную дверь своего дома с того времени, как начал разговаривать с этой девушкой и ее подругами.

Но когда ты оказываешься в ее комнате, комнате с постером какого-то неизвестного тебе фильма и плюшевым мишкой на кровати, комнате с единственной фотографией ее матери и братьев с сестрами на столе, комнате со стареньким семейным компьютером, то понимаешь, что чувствуешь себя неловко, неуместно, как будто ты не должен здесь находиться, как будто тебе стыдно здесь находиться. Ты начинаешь размышлять, что, возможно, совершил ошибку, недостойно себя повел. Но ты забываешь обо всем, когда она одним плавным, привычным движением стягивает через голову платье, являя твоему взору груди, готовые вот-вот выпрыгнуть на свободу из своего заключения, когда она в одном нижнем белье подходит к тебе, встает на цыпочки и засовывает свой язык тебе в рот и начинает расстегивать твой ремень.

И может быть — только может быть, — под трусиками у нее татуировка в виде красного медвежонка, шагающего в профиль на задних лапках. И может быть — только может быть, — видя, как это возбуждает тебя, она дрочит тебя на него. И может быть, затем она собирает немного твоей спермы и, глядя прямо на тебя, слизывает ее с кончиков своих пальцев. Годы прошли с того времени, как твоя жена — твоя удивительная, понимающая жена — делала что-то, хоть отдаленно похожее на это.

*

Тот ненавистен мне, как врата ненавистного ада,

Кто на душе сокрывает одно, говорит же другое.

Ахиллес, Илиада 9:312

*

Даже самые хорошенькие девочки, с которыми мы спим, те, которых мы считаем самыми очаровательными, те, о которых нас расспрашивают наши родственники — «а что же случилось с Дженни, она была такой милой», — даже они любят, когда мы жестоко насилуем их в постели. Да, насилуем их. Даже они задают вопросы вроде:

— Я твоя шлюшка? Твоя потаскушка? Твоя грязная сучка?

А затем содрогаются, когда мы отвечаем:

— Да… да.

Даже они просят привязать их, завязать им глаза, пользоваться ими.

А если они не любят этого, если, когда ты произносишь эти слова, они замирают, кладут руку на твои губы и просят: «Не говори этого… не используй это слово… мне это не нравится», — если они заявляют, что не хотят быть прикованными наручниками к вешалке для полотенец в ванной комнате, — они никогда не будут хороши в постели.

Они могут быть замечательными. Они могут быть прелестными. Они могут быть остроумными, очаровательными и т. д. Они могут делать что-то для женского освобождения (от чего? от кого?). Но они никогда не будут хороши в постели.

И это не потому, что мы чувствуем угрозу, не потому, что они берут верх. Беда не в этом, к тому же в действительности они вовсе не берут верх. Каждому мужчине время от времени нравится доминирующая женщина, женщина, которая приказывает ему, говорит, что ему делать в постели, говорит: «Полижи мою киску». И потом: «Хорошо. Теперь трахни меня. Но не смей кончать, пока я не разрешу». Некоторым мужчинам такое положение вещей нравится все время.

Нет, эти девочки никогда не будут хороши в постели потому, что они хотят равновесия сил. Они хотят равноправия. Они никогда не будут хороши в постели потому, что они не понимают — хороший секс не имеет никакого отношения к равноправию.

Может показаться несущественным, когда вы оставляете официантке чуть большие чаевые за то, что у нее милая улыбка.

Может показаться несущественным, что корпорации нанимают в отдел продаж более красивых женщин, чем в другие подразделения.

Может показаться несущественным, что чья-то фотография на развороте журнала — абсолютно логичный путь к известности.

Все это может показаться таким несущественным.

Когда мы начали присматривать дом, ты влюблялась во все подряд. Ты влюбилась в дом со слишком тесной кухней. Влюбилась в дом без сада. Влюбилась в дом, расположенный рядом со школьным двором.

В конце концов я поддразнил тебя по этому поводу, и тогда ты сказала:

— Это все потому, что в любом месте станет замечательно, если мы будем жить там вместе, поэтому не имеет значения, как оно будет выглядеть.

В итоге я позволил тебе выбрать дом самой, ведь для меня тоже не имело значения, как он будет выглядеть.

Ты настояла, чтобы мы занялись сексом в каждой комнате, прежде чем завезем в дом мебель.

— Чтобы окрестить его, — сказала ты. — Сделать его особенным.

*

Все здесь равно, умирает бездельный иль сделавший много!

Что мне наградою было за то, что понес я на сердце,

Душу мою подвергая вседневно опасностям бранным?

Словно как птица, бесперым птенцам промышляючи корму,

Ищет и носит во рту и, что горько самой, забывает, —

Так я под Троею сколько ночей проводил бессонных,

Сколько дней кровавых на сечах жестоких окончил,

Ратуясь храбро с мужами и токмо за жен лишь Атридов!

Я кораблями двенадцать градов разорил многолюдных;

Пеший одиннадцать взял на троянской земле многоплодной;

В каждом из них и сокровищ бесценных, и славных корыстей

Много добыл; и, сюда принося, властелину Атриду

Все отдавал их; а он позади, при судах оставаясь,

Их принимал, и удерживал много, выделивал мало;

Несколько выдал из них, как награды, царям и героям:

Целы награды у всех; у меня ж одного из данаев

Отнял и, властвуя милой женой, наслаждается ею

Царь сладострастный! За что же воюют троян аргивяне?

Рати зачем собирал и за что их привел на Приама

Сам Агамемнон? не ради ль одной лепокудрой Елены?

Или супруг непорочных любят от всех земнородных

Только Атрея сыны? Добродетельный муж и разумный

Каждый свою бережет и любит, как я Брисеиду:

Я Брисеиду любил, несмотря, что оружием добыл!

Ахиллес, Илиада 9:320

*

Ты смотришься в зеркало — ты следишь за собой, но складки плоти по-прежнему при тебе, там, где они выросли, — вдоль боков. Конечно, они вовсе не ужасны, но они полнят. Ты не можешь от них избавиться.

Каждый второй брак заканчивается разводом.

Четверо из пяти супругов признаются в измене своим партнерам, и неизвестно, сколько из оставшихся двадцати процентов просто-напросто в этом не признаются.

Мужчины, имеющие достаточно денег, нанимают на работу тысячи людей — на работу в спортивные клубы, на съемки фильмов и в различные компании — ради «заботы» о женах. Якобы смысл работы этих людей — сделать жизнь жен счастливой и удобной, завлечь их походами за покупками, будь то местный бутик эксклюзивных, расписанных вручную шарфов или далекая деревня, известная своей покрытой голубой глазурью керамикой. Но в реальности смысл работы этих людей — помочь удержать жен подальше от мужей, когда последние хотят «поразвлечься». И, по правде говоря, большинство жен прекрасно знают, за что платят этим «помощникам», большинство жен не питают иллюзий.

Тогда кто же тот, кого мы якобы обманываем?

Она позволяет тебе, нет, она хочет, чтобы ты сделал ее непристойную фотографию.

— Давай! Только для тебя, — говорит она, — будешь смотреть, когда мы не сможем быть вместе.

И вот ты здесь. Спрятавшись от жены. В среду ночью, в одной из своих одиннадцати ванных комнат, со спущенными до колен брюками от Армани. Сорокадвухлетний мужчина, обладающий миллионами долларов, король, мастурбирующий, как школьник над страницей, выдранной из «Хастлера». Потому что ты не можешь дождаться выходных.

Только это не страница из журнала. Это ее снимок на пляже. У тебя есть и другие ее фотографии, но эта — твоя любимая. Она прислонилась к большому камню. Шероховатый, железистый, огромный блестящий валун. Слева от него, на самом краю снимка, вдалеке, на белом пляже, можно различить загорающих, целые семьи загорающих. Пляж такой белый, что кажется нарисованным на куске бумаги. Ты не помнишь, как там все располагалось, наверное, людей и вправду можно было разглядеть, но ты почти уверен, что это тебя не интересовало. Она в бикини, которое ты купил ей, бикини за 340 баксов, состоящее по большей части из тоненьких веревочек. Правой рукой она приподнимает свою левую грудь, выскакивающую наружу, приподнимает ее к своему маленькому рту, к своему вытянутому, изогнутому язычку. Голова склонена вниз, насколько это возможно, ее светлые волосы ниспадают, прикрывая правую сторону тела до живота. Ее глаза прикрыты. Левую руку она запустила к себе в плавки. Ее волосы и язык блестят точно так же, как самые гладкие, самые металлизированные края камня, отливающий паутинкой позади нее. Если присмотреться получше — и ты делаешь это, — можно увидеть отблески солнца на ее языке. Сверкающее, приносящее тебе мучения местечко.

Столько всего на этом снимке может довести тебя до оргазма. Ее глаза, закрытые, словно она глубоко и сладко спит. Металлическая сережка в ее языке, которая так близко к сморщенной, розовой плоти ее соска. Ее загорелая правая рука поперек тела, полосатая, словно тигр, из-за падающих на нее волос. Но, возможно, сильнее всего тебя заводят ее плавки, поднимающиеся над холмиками ее пальцев, ты знаешь, что самая выступающая вперед выпуклость — это сустав ее среднего пальца, который она приготовилась запустить внутрь себя.

С ее стороны просто безумство так рисковать. Мастурбировать за камнем на людном пляже и позволять тебе фотографировать ее. Неужели она не понимает, что ее — тебя — вас — могут застукать? Не понимает, насколько близко к краю камня вы находитесь? Но в то же время ей нечего терять. Потому что она, должно быть, обезумела от того, что ты с ней. Потому что ее сумасшествие заразно.

Когда ты кончаешь, тебя вдруг наполняет не чувство вины, а ужас. Ты боишься, что кто-нибудь каким-нибудь образом может найти снимки. Боишься отправиться в тюрьму. Боишься потерять все, что имеешь. Но больше всего ты боишься своего позора. Никто не поймет того, что она для тебя значит, того, что значит она для тебя все, что она стоит того, чтобы рисковать, что без нее все, что у тебя есть, — это ничто. Никто ничего этого не поймет. Ты окажешься всего лишь кем-то, кто заставляет несовершеннолетних девочек позировать для непристойных снимков, кем-то, кто коллекционирует детскую порнографию.

И ты клянешься себе, что завтра с самого утра избавишься от фотографий. Ты клянешься себе, что в этот раз ты кладешь их обратно в сейф — который, в свою очередь, сам хранится в сейфе в твоем кабинете, — только на одну ночь.

И может быть, ты даже выполнишь свое обещание. Возможно, утром твое решение останется в силе. Ты сожжешь их.

Но через несколько недель она убедит тебя поснимать ее между задних стеллажей публичной библиотеки. И ей не придется уговаривать тебя слишком долго.

*

Там довольно имею, что бросил, сюда я повлекшись;

Много везу и отселе: золота, меди багряной,

Пленных, красноопоясанных жен и седое железо;

Все, что по жребию взял; но награду, что он даровал мне,

Сам, надо мною ругаясь, и отнял Атрид Агамемнон,

Властию гордый! Скажите ему вы, что я говорю вам,

Все и пред всеми: пускай и другие, как я, негодуют,

Если кого из ахеян еще обмануть уповает,

Вечным бесстыдством покрытый! Но, что до меня, я надеюсь,

Он, хоть и нагл, как пес, но в лицо мне смотреть не посмеет!

С ним не хочу я никак сообщаться, ни словом, ни делом!

Раз он, коварный, меня обманул, оскорбил, и вторично

Словом уже не уловит: довольно с него! но спокойный

Пусть он исчезнет! лишил его разума Зевс-промыслитель.

Даром гнушаюсь его и в ничто самого я вменяю!

Если бы в десять и в двадцать он крат предлагал мне сокровищ,

Сколько и ныне имеет и сколько еще их накопит,

Даже хоть все, что приносят в Орхомен иль Фивы египтян,

Град, где богатства без сметы в обителях граждан хранятся,

Град, в котором сто врат, а из оных из каждых по двести

Ратных мужей в колесницах на быстрых конях выезжают;

Или хоть столько давал бы мне, сколько песку здесь и праху, —

Сердца и сим моего не преклонит Атрид Агамемнон,

Прежде чем всей не изгладит терзающей душу обиды!

Дщери супругой себе не возьму от Атреева сына;

Если красою она со златой Афродитою спорит,

Если искусством работ светлоокой Афине подобна,

Дщери его не возьму! Да найдет из ахеян другого,

Кто ему больше приличен и царственной властию выше.

Ежели боги меня сохранят и в дом возвращусь я,

Там жену благородную сам сговорит мне родитель.

Много ахеянок есть и в Элладе, и в счастливой Фтии,

Дщерей ахейских вельмож, и градов и земль властелинов:

Сердцу любую из них назову я супругою милой.

Там, о, как часто мое благородное сердце алкает,

Брачный союз совершив, с непорочной супругою милой

В жизнь насладиться стяжаний, старцем Пелеем стяжанных.

С жизнью, по мне, не сравнится ничто: ни богатства, какими

Сей Илион, как вещают, обиловал, — град, процветавший

В прежние мирные дни, до нашествия рати ахейской;

Ни сокровища, сколько их каменный свод заключает

В храме Феба-пророка в Пифосе, утесами грозном.

Можно все приобресть, и волов, и овец среброрунных,

Можно стяжать и прекрасных коней, и златые треноги;

Душу ж назад возвратить невозможно; души не стяжаешь.

Вновь не уловишь ее, как однажды из уст улетела.

Матерь моя среброногая, мне возвестила Фетида:

Жребий двоякий меня ведет к гробовому пределу:

Если останусь я здесь, перед градом троянским сражаться, —

Нет возвращения мне, но слава моя не погибнет.

Если же в дом возвращуся я, в любезную землю родную,

Слава моя погибнет, но будет мой век долголетен,

И меня не безвременно Смерть роковая постигнет.

Ахиллес, Илиада 9:364

*

Вы с женой посещаете Санкт-Петербург. Вы еще не так давно женаты. Специально для этой короткой поездки вы купили новую камеру. Невероятно маленькую, шпионскую камеру. Безумно дорогую камеру. В царском дворце твоя жена случайно слышит, что пара примерно вашего же возраста разговаривает на английском, и спрашивает, не могут ли они вас сфотографировать. Когда она передает камеру в руки женщины, та приходит от нее в восторг. Она не может поверить, насколько та мала.

— Взгляни только, какая крохотная! — говорит она своему мужу.

Они одеты не так, как вы, на них одежда, приобретенная в универмаге, где закупаются целыми семьями. Он лишь кивает и восклицает:

— Ух ты!

Затем твоя жена, сама еще взволнованная камерой, начинает хвастаться ею перед той, которая тоже смогла ее оценить:

— Она великолепна, не правда ли? Взгляните, она может это, и это, и это!

И она демонстрирует другой женщине все возможности камеры, камеры, сделанной настолько хорошо, что она больше похожа на окуляр какого-нибудь хирургического устройства. Наконец другая женщина заявляет своему мужу:

— Дорогой, нам надо приобрести такую же!

И прежде чем ответить, он смотрит на тебя, слегка качает головой, закатывает глаза, затем, не глядя на свою жену, взметнув глаза и брови к небесам, произносит:

— Да, конечно, дорогая, нет проблем, купим сегодня же вечером…

И она смеется, но ты знаешь, что через какое-то время он услышит об этой камере снова. И всегда будет слышать о ней в тот момент, когда меньше всего будет этого ждать. Но ты знаешь, что он не может позволить купить себе такую же. И вдруг тебе становится ужасно больно за него. Тебе вдруг хочется отвести его в сторону и незаметно протянуть ему деньги на камеру, сумму, которая для тебя ничто, практически мелочь в кармане, и сказать:

— Вот, возьмите, купите ей камеру.

Но ты знаешь, что никогда не сможешь так поступить. Знаешь, что это смутит его еще больше. Знаешь, что это дискредитирует его гордость. Знаешь, что это превратит его товарищество в чувство обиды, что это разрушит мгновение, объединивший вас, когда без всяких обсуждений он сообщит тебе:

— Я не испытываю к вам ненависти за то, что вы в состоянии дать вашей жене что-то, чего хочет моя жена, потому что я знаю, что ваша жена хочет того, что вы ей дать не можете. Я знаю, что, сколько бы денег у вас ни было, этого всегда будет недостаточно. Я знаю, что, если у нее уже есть эта камера, ей хочется личный теннисный корт.

Поэтому тебе лишь становится за него больно, но ты оставляешь все как есть.

А затем, когда они вас сфотографировали, когда вы расходитесь каждый своей дорогой, когда вы уже рассматриваете свод постройки, твоя жена замечает:

— Мне они показались милой парой. Ты так не считаешь?

В каком бы месте земного шара мы ни были, повсюду мы видим мертвых. Куда бы мы ни поехали, мы посещаем захоронения, кладбища и города мертвых, мы отправляемся на экскурсии в мавзолеи, пирамиды и на могильные холмы, мы взяли за правило посмотреть хотя бы еще один монумент, еще один кенотаф, еще один дольмен, еще одно поле сражения до конца поездки. Даже в отпуске мы не только не уходим от смерти, мы ищем ее. Даже в отпуске повсюду, куда мы смотрим, мы видим эпитафию.

Ты в Нью-Орлеане, сидишь в «Кафе дю монд» за столиком под открытым небом. С колонн, окружающих террасу, облезает белая краска, будто где-нибудь в Испании. Длинные тени от этих колонн ложатся поперек маленьких металлических столиков, длинные, но постепенно укорачивающиеся. Ты пьешь цикорный кофе, ешь пончики, распыляющие вокруг облачка сахарной пудры. Тебя всегда удивляет, как много ты можешь их съесть, не почувствовав себя плохо при этом. И тебе всегда приходится уговаривать себя остановиться, иначе ты никогда этого не сделаешь.

Когда ты видишь ее, то поначалу не узнаешь. Ты вдруг чувствуешь запах желе из роз, черного чая. Ты оглядываешься вокруг, но, конечно же, в «Кафе дю монд» ничего такого не подают. Ты улыбаешься сам себе и удивляешься, почему здесь, сейчас, ты вроде бы чувствуешь запах тех вещей, которые не пробовал со времен своей поездки в Стамбул, с того времени, как ты последний раз видел Елену. И, вспоминая о ней, ты ее узнаешь. Это она стоит у светофора. Это она ждет зеленого света, чтобы пересечь улицу в Декейтере.

Да, она по-прежнему одета в том самом авиаторском стиле, который сама же так давно прославила. Да, на ней все те же винтажная мини-юбка и майка на бретельках, в которых ты так много раз ее фотографировал. Но все же ее трудно узнать.

Ты смотришь, как она переходит улицу, смотришь, как она заходит на террасу кафе, но ничего не говоришь. Тебе кажется, она видела тебя, но не узнала. Она садится недалеко от тебя, возможно даже за соседний столик. Ты по-прежнему ничего не говоришь. А что сказать? Когда приносят ее кофе и пончики, она снимает солнцезащитные очки. Любой, кто удосужился бы на нее взглянуть, заметил бы, что она плакала.

Когда ты смотришь, как она потягивает свой кофе, стамбульские воспоминания всплывают еще ярче — кофейня напротив храма Святой Софии, заполненная плотным фиалковым дымом от яблочного табака, и перестук игроков в нарды, мужчины, пристально разглядывающие тебя, ее — единственную здесь женщину, вопли муэдзина из мечети. А еще ваши встречи в течение тех двух лет, что оба вы провели в Европе. В Париже, где через открытую балконную дверь, пока вы трахались, в доме напротив ты видел другую женщину, гладящую белье. В Эгейском море, на палубе яхты Сергея, когда, после того как все остальные отправились спать, тебе пришлось закрывать ей рот ладонью, прежде чем стоны заглушили удары волн о борт. И, конечно же, самая первая встреча, встреча, когда ты еще только добивался ее.

Вы были под Барселоной. Ты фотографировал ее на пляже из черного песка и мерцающей слюды, пляже, который нисколько не был похож на звездное небо. В последний день съемок на ней — впрочем, как всегда — были темные очки. Это было ее приметой, приметой, по которой ее узнавали. Очки стали популярны именно тем летом. Каждый должен был сфотографироваться в них, но никто не делал этого так правдоподобно, как она. От ее скрытого очками лица исходила тысяча нитей лета. А когда этот день закончился, этот вечер закончился, вы вдвоем отправились гулять по средневековой части города. Это был именно тот раз, когда ты еще только добивался ее. Хотя она и дала отпор твоим первым попыткам, ты, разумеется, делал их снова. Как-никак, это была не просто очередная модель. Именно этой девушке гораздо чаще других отдавал предпочтение Дэймон Лейк. Даже если бы она не была моделью, даже если бы она была уродиной, ты бы все равно добивался ее. Тогда еще эти вещи имели для тебя значение. Поэтому на ступеньках старого кафедрального собора ты сказал ей:

— Погоди минутку. Можно? — и протянул обе руки, чтобы снять с нее очки.

И сфотографировал ее в лучах заходящего солнца, сфотографировал и, опустив камеру, произнес:

— Мне стыдно. На самом деле стыдно.

После ужина, в кресле рядом с твоей кроватью, она трахалась с тобой первый раз.

Сделав первый глоток, она морщит лицо. Кофе чересчур горький, она добавляет сахар, просит принести молоко. Ты помнишь, как она впервые позвонила тебе в Саппоро. Связь постоянно прерывалась, тогда еще телефонные линии не были столь хороши, как сейчас. У нее было утро, у тебя — ночь. Она звонила из Нью-Йорка. Она рассказывала тебе, что Дэймон оставил ей за время ее отсутствия сообщение. Рассказывала, что он предложил пойти с ним на вручение «Оскара», быть его спутницей на этот вечер.

— «Оскар», Алекс! Надеюсь, ты не против? — спросила она. — Я не хочу спать ни с ним, ни с кем бы то ни было еще.

Но ты знал, что ему о тебе она не рассказывала.

— Будь осторожна, — сказал ты.

— Буду.

Но она решила, что ты говоришь о наркотиках, о красных спортивных автомобилях, об изнасиловании.

А затем:

— Алло?.. Алло?.. Что-то странное случилось на линии — я ничего не слышу… ты здесь? Алекс, если ты меня слышишь, я позвоню тебе из Лос-Анджелеса, хорошо? Я позвоню тебе из Лос-Анджелеса, — прокричала она и повесила трубку.

Она осторожно откусывает край пончика, но для тебя сейчас она звонит из Лос-Анджелеса. Она звонила, чтобы рассказать тебе о нарядах. Многие дизайнеры прислали ей одежду из своих коллекций. Она сможет оставить ее себе, если наденет на вручение премии или даже на одну из многочисленных вечеринок по этому поводу. Она звонила тебе, только чтобы рассказать, что провела последние три дня, примеряя платья-на-один-день в своем номере в отеле, номере, оплаченном Дэймоном.

— Не беспокойся — это все лишь очередная игра в потаскушку. Всего-навсего.

Так они с подружками, еще учась в школе, называли некое подобие игры, смысл которой состоял в том, что они наряжались и просили взрослых мужчин купить им пиво и сигареты. Она рассказала тебе об этом в прошлом октябре, в Берлине, когда вы бродили под Берлинской стеной. Буквально минуту назад вы сошлись в том, что вам жаль тех, кто по другую сторону.

— Живи мечом…

[3]

— заметил ты.

Тогда ты еще говорил подобные вещи, еще пытался быть остроумным. На снегу, около мавзолея преднамеренно убитого сёгуна, ты фотографировал покров зимы. Она смеялась, утверждая, что временами ты бываешь таким загадочным.

Когда наступила последняя ночь, ты заметил иллюминацию над монастырем урсулинок. Должно быть, это Дэймон организовал, должно быть, она приехала с ним. Она быстро потирает пальцы друг о друга. Сахарная пудра. Она звонила тебе еще несколько раз. Она позвонила, чтобы спросить, представляешь ли ты, что за дверьми всех ресторанов — папарацци, представляешь ли ты, что они не могут оставить ее с Дэймоном в покое. Она позвонила сказать, что ты не поверишь, но кто-то попросил ее оставить свой автограф на развороте «Вог». И, конечно же, на следующий день она позвонила рассказать тебе о телевизионных камерах и интервью, которые они давали и которые транслировались на весь мир, рассказать тебе о гигантских статуях Оскара, расположенных по обе стороны входа в зрительный зал, и о том, кого она встретила на многочисленных вечеринках.

И все. После этого она тебе больше никогда не звонила. Она никогда не звонила, чтобы рассказать тебе, что переехала в огромный особняк Дэймона в Малибу. Она никогда не звонила, чтобы рассказать тебе, что он попросил ее выйти за него замуж. Она не звонила, чтобы рассказать тебе, что в ту ночь, когда он сделал ей предложение, она, засыпая и все еще ощущая во рту вкус ликера «Куантро» и спермы, подумала, что наверняка вот так себя чувствуют все эти королевы и принцессы, они наверняка чувствуют себя именно так. Она не звонила, чтобы рассказать тебе все это. Она никогда тебе больше не позвонила.

He то чтобы это имело для тебя какое-то значение, не то чтобы это тебя волновало. К тому времени ты был достаточно мудр, чтобы тоже пойти дальше. К тому времени ты был в Англии. К тому времени ты фотографировал ступени собора Св. Павла, Вестминстера, Кентербери.

Она извлекает из сумочки какие-то глазные капли. Откидывает голову назад. Кожа на ее шее слегка натягивается, но не до грудины. У ее блузки очень глубокий вырез. Ты слышал кое-что о ней с тех пор. Было бы невозможным ничего о ней не знать, вращаетесь-то вы в одних и тех же кругах.

Твой знакомый шеф-повар сказал как-то, что видел ее на пляже в Рио. На ней был саронг, она вопила:

— Ублюдок, сраный ублюдок!

Сняла сандалию, чтобы запустить ею в Дэймона. Он отступил назад, выставил ладони, чтобы схватить летящий на него предмет. Он смеялся, как будто играл с ней, ничего более. Она промахнулась, сандалия угодила в загорающую рядом женщину.

Твой друг-продюсер живет в одном с ними доме на Пятой авеню. Он рассказал тебе, как однажды, подходя к дому, натолкнулся на какую-то суету. Когда он поинтересовался, что происходит, кто-то ответил:

— Бриллиантовый дождь, мужик, бриллианты падают прямо с неба! — и снова принялся шарить в водосточной канаве.

Он разузнал у портье, что Елена выкинула все свои украшения в окно. Жильцы напротив слышали, как она пронзительно кричала на Дэймона, вопрошая, как он мог предположить, что они для нее что-то значат.

И, конечно же, твой давнишний ассистент, который сейчас работает над рекламными снимками их дочери. Она (дочь) не в состоянии держать свой рот закрытым. Она рассказывает ему, что мать из-за брачного контракта не может подать на развод, что в таком случае она останется ни с чем. Без денег, без связей, без какой-либо специальности, без друзей. Она рассказывает ему, что отец выплачивает алименты по меньшей мере трем другим женщинам. Она рассказывает ему, что мать работает больше, чем кто-нибудь еще, что она смотрит за ней, за домом и за штатом служащих и получает за это ежемесячное пособие.

По ее щекам стекают глазные капли. Ее глаза по-прежнему налиты кровью. И ты задумываешься, должен ли сделать что-нибудь для нее. В конце концов, тебе все известно. Возможно, ты должен рассказать ей, в каких местах дали трещину ее надежды, возможно, ты должен рассказать ей, какого рода соглашение она заключила. Но когда она убирает капли назад в сумочку, ты решаешь, что на самом деле нет больше ничего, что ты мог бы сделать, нет больше ничего, что ты мог бы сказать. Потому что она не стала бы тебя слушать. В конце концов, Дэймон был не единственным, кто использовал ее в своих интересах.

Она слегка прикасается носовым платком к своим щекам, смотрится в золотую пудреницу, проверяя, все ли в порядке. Ты бросаешь взгляд на часы. Пора уже уходить.

Ты допиваешь свой кофе, смотришь на последний пончик, приказываешь сам себе не есть его.

— Пошли, — говоришь ты своей спутнице.

— А-а-а… нам надо идти? Я устала, — вздыхает она и надувает губки.

Ты почти сдаешься.

— Нет, — отвечаешь ты. — То есть «да», да, нам надо идти, «Пресбитери» почти рядом, это совсем недалеко. Кроме того, я знаю этого директора по развитию, он весь изведется, если мы не начнем вовремя.

— Ну, давай же, — добавляешь ты, поднимаясь и кладя деньги на стол.

Она обижается, но слушается тебя и встает. Когда она наклоняется поднять свою сумку, все мужчины, взгляду которых она доступна, пялятся на нее. Ее юбка достаточно коротка, чтобы, наклонившись, она явила взору окружающих свои трусики. У нее длинные ноги, а волосы струятся волнами в солнечном свете, когда она распрямляется. Но несомненная ее особая примета — это губы. У нее великолепные полные губы. Ты назвал их «губами для минета», когда рассказывал о ней своему директору по развитию.

Ваши движения привлекли внимание Елены. Она отложила в сторону пудреницу и теперь уставилась на тебя поверх чашки кофе, которую подносила ко рту. Она изучает тебя, хмурит брови. Она рассматривает сопровождающую тебя девушку, как будто проверяет факты, цифры в бухгалтерском отчете. Твоя спутница замечает это и тоже отвечает ей пристальным взглядом, но у нее он несколько иной. Как если бы она разглядывала экспонат под стеклом в музее, который не хотела посещать.

Испугавшись, ты решаешь обратиться в бегство, шлепаешь свою спутницу по ее упругой маленькой заднице и говоришь:

— Давай, пошли.

Никто не окликает тебя по имени, когда ты прокладываешь себе путь между столиков. Никто не догоняет тебя на тротуаре. Кажется, ты отделался. Но только чтобы убедиться в этом, ты решаешь пойти кружным путем, через Мэдисон. Только чтобы убедиться, ты избегаешь идти вдоль ограждений, избегаешь приближаться к ней хоть на чуточку больше, чем это необходимо.

У перехода твоя спутница незаметно вкладывает свою руку в твою ладонь, она смотрит сначала налево, потом направо, потом на тебя — проверить, собираешься ты перебежать улицу или будешь дожидаться сигнала светофора, — и беспечно говорит:

— Боже мой! Ты видел женщину рядом с нами? Ты видел ее блузку?! Какого черта она себе позволяет? Могла бы проявлять чуть больше уважения…

Однажды, очень давно, я отпросился с работы по болезни, хотя вовсе не был болен.

Однажды мы взяли напрокат машину и отправились в Гудзонскую долину.

Однажды мы разглядывали произведения древнего искусства, после чего пообедали и отправились гулять в лес.

Однажды я воткнул себе в ноздри дикие цветы, чем вызвал у тебя смех.

Однажды, все еще смеясь, ты толкнула меня на опавшие листья, уселась на меня сверху и, внезапно прекратив смеяться, посмотрела на меня очень серьезно и попросила:

— Пообещай, что ты скажешь мне, если когда-нибудь меня разлюбишь.

Однажды ты предположила, что когда-нибудь это случится со мной.

Однажды я сказал:

— Обещаю, обещаю.

У древних греков не было слова для обозначения романтической любви. Для них любовь к предмету и любовь к женщине были одним и тем же. Когда они говорили или писали об отношениях мужчины с женщиной, то употребляли слова, означавшие «принадлежать», «высоко ценить» или «иметь секс». Когда Одиссей вернулся домой, они с Пенелопой не обнимались. Они трахались.

Крайне редко для описания половой связи греки использовали слово «смешиваться», но даже в таком случае самый впечатляющий пример, описываемый этим словом, — смешивание костей умерших Ахиллеса и Патрокла.

Афродита не была богиней любви, как принято считать, как мы рассказываем своим детям. Она была богиней секса. По сути, богиней, покровительствующей проституции. А ее сын Эрос, прелестный маленький Купидон со своими прелестными маленькими стрелами, был богом страсти.

И именно поэтому даже Сафо упоминала лишь о страстном желании, о боли, о сексе, о людях, дорогих для нее, именно поэтому даже Сафо никогда не использовала слово «любовь». Его попросту не существовало.

Римляне стали первыми, кто предположил, что может существовать еще один вид любви. Латинское слово

amare

(глагол, который все мы учились спрягать, повторяя снова и снова:

amo, amas, amat

и т. д.) главным образом объединяло в себе значение двух греческих слов:

eros

и

agape.

Оно могло использоваться для обозначения сексуальных отношений между двумя людьми, любви к себе, любви к собственности или любви между друзьями, родственниками и нациями. Тем не менее кажется возможным доказать, что, пусть и крайне редко, но слово это могло использоваться и для обозначения взаимоотношений между мужем и женой, которые, так или иначе, отличаются и от дружбы, и от сексуального желания. Но найти убедительные факты для этого очень сложно. В конце концов, римляне явно не рассматривали этот вид отношений как достаточно определенный, чтобы считать его заслуживающим собственного слова для описания. К тому же если внимательно почитать большинство известных латинских «любовных историй», то становится очевидным, что в них не говорится ни о чем большем, кроме как о сильном сексуальном желании. Любовь Дидоны и Энея, например, начинается с секса в пещере во время грозы, и описываются их отношения как «дикие» и «непристойные». Почему «непристойные»? Потому что она уже была замужем, а римляне были также первыми — возможно, это случайность, — кто учредил понятие

univira:

правило, согласно которому женщина могла иметь только одного мужа. Возможно и то, что римляне в разговорной речи использовали

amare

для обозначения понятия «быть обязанным» — ничего больше, чем простое совпадение.

Поэтому слово «любовь», которое мы употребляем сегодня, пришло к нам не из латинского или греческого языков, а из англосаксонского. Впервые оно возникло в девятом столетии и, кажется — насколько это возможно понять в настоящее время, — использовалось для обозначения «заботы человека о дорогом для него предмете, который ему уже принадлежит», в отличие от слова «страсть» (также пришедшего из англосаксонского), которое обозначало «желание дорогого предмета, который человеку еще не принадлежит». Таким образом, и любовь, и страсть могли в одинаковой степени относиться к ювелирным украшениям, лошадям или женщинам и в одинаковой манере проявляться.

В английским языке слово

love

, благодаря христианской доктрине, впервые употребляется для обозначения отношений между двумя людьми, в отличие от отношений между индивидуумом и вещью. Со временем это слово стало использоваться как перевод латинского

amare

в значении «доброжелательные отношения между людьми».

В результате и вследствие этого в эпоху рыцарства, когда христианство уже добилось устойчивого положения и секс за пределами супружества стал считаться грехом, слово

love

стало употребляться в качестве эвфемизма секса. Писатель мог упоминать о «любви» между неженатым мужчиной и незамужней женщиной (или между двумя мужчинами или двумя женщинами), не опасаясь обвинений. Не ахти какой откровенный намек на сексуальную связь вне супружества, ситуация, которая останется неизменной почти полтысячелетия. Поэтому и Мэлори говорит о «любви» Ланцелота к Гвиневере, несмотря на то что в действительности отношения, которые он описывает, похоже, значат не больше, чем случайное неумелое совокупление на черной лестнице Камелота.

Можно сказать, что слово «любовь» окончательно приняло свое современное значение в эпоху королевы Елизаветы. И кто знает, выдержало бы это значение так долго, не популяризируй его Шекспир. Шекспир, чьи работы, как Библия, переведены на столько языков. Шекспир, который как-никак писал для своей королевы.

Поэтому верьте мне, когда я говорю вам, что любовь — это копировальная машина и аркадный вариант «Змейки». Верьте мне, когда я говорю вам, что только в самом лучшем случае любовь — это совершенно новая сущность.

Ибо не имеет значения, как часто мы отказываемся от какой-нибудь вечеринки, говоря: «Нет, ребята, езжайте, а я просто поваляюсь в гостинице», — собираясь провести тихий и спокойный вечер. Не имеет значения, как часто мы не можем найти энергию для других дел, но энергия оттрахать их у нас есть всегда. Как только у нас появляется возможность оттрахать их, энергия сама находит нас.

Мировая секс-торговля живым товаром ежегодно приносит прибыли больше, чем мировая торговля наркотиками.

Лишь однажды ты попал в ситуацию, которая превзошла твои ожидания, хотя ты всегда представлял себе (как любой другой гетеросексуальный мужчина), что именно такой опыт будет гораздо лучше любого другого.

Это случилось не тогда, когда ты впервые попробовал белужью икру.

Это случилось не тогда, когда ты впервые нырнул к Большому Коралловому рифу.

Это случилось не тогда, когда ты впервые заполучил в свою коллекцию уникальную рукописную книгу.

И даже не тогда, когда ты заплатил двум проституткам за секс с тобой и друг с другом одновременно.

Это случилось тогда, когда ты уже достаточно долго встречался с бисексуальной девушкой, ты уже чувствовал с ней близость, неплохо знал ее, очень даже хорошо знал, и ты пригласил ее и ее давнюю подругу на ужин, и, прямо как в одной из этих историй в «Пентхаузе», вечер вы закончили втроем в одной постели. За исключением того, что это не было так, как в истории из «Пентхауза». Это было лучше. По сути, это было единственное из всех твоих ощущений за целую жизнь, что не описывалось словами «как» или «почти как», что не описывалось словами «ты знаешь, как чувствуешь себя после этого». Это было единственное из всех твоих ощущений за целую жизнь, что не описывалось никакими словами вообще. Это был единственный случай, во время которого твой мозг полностью отключился, во время которого ты абсолютно ни о чем не думал. Ни о чем. Во время которого ты просто существовал или, возможно, прекратил существовать.

*

…Годы, как бросил Элладу я, славную жен красотою,

Злобы отца избегая, Аминтора, грозного старца.

Гневался он на меня за пышноволосую деву:

Страстно он деву любил и жестоко бесславил супругу,

Матерь мою; а она, обнимая мне ноги, молила

С девою прежде почить, чтобы стал ненавистен ей старец.

Я покорился и сделал. Отец мой, то скоро приметив.

Начал меня проклинать, умоляя ужасных Эриний,

Ввек на колена свои да не примет он милого сына,

Мной порожденного…

Думая так, что, как боги уже не судили мне сына,

Сыном тебя, Ахиллес, подобный богам, нареку я;

Ты, помышлял я, избавишь меня от беды недостойной.

Феникс, Илиада 9:447

*

И все же иногда это — не снисхождение, иногда мы действительно наслаждаемся их компанией. Иногда, когда они рассказывают нам о своем трехмесячном пребывании в резервации индейцев навахо или своей волонтерской работе по борьбе с загрязнением атмосферы, они внушают нам любовь. Как ребенок, заметивший пожарные краны или телефонные линии и показывающий их нам.

К тому же, как и тот ребенок, они заставляют нас видеть то, что мы не видели годами, то, о чем мы не могли вспомнить, даже если видели, пока они не указали нам на это. И в этом видении — омоложение. Ибо для чего быть ребенком, если не видеть мир глазами ребенка?

Вот почему иногда мы готовы услужить им, почему иногда позволяем им руководить нами, почему позволяем им это делать, даже когда наши друзья начинают говорить:

— Ты?! Ты собираешься пойти на митинг за разрешение абортов?! Да уж, она действительно тебя окрутила, а? Нет, я, конечно же, тебя не осуждаю, будь у меня такая телка, я бы тоже плясал под ее дудку.

Но они ошибаются. Это не ты делаешь то, что хочет она. Это она заставляет тебя хотеть делать то, что делает сама, напоминает тебе о том, что ты когда-то сам хотел этого, напоминает тебе, что не все и не всегда были таким, как ты сейчас, даже ты сам. Это она заставляет тебя чувствовать, что в этих тщетных сражениях, на которые она находит силы, есть смысл, заставляет тебя снова радоваться жизни, заставляет тебя снова поверить, что твоя жизнь, в конце концов, тоже имеет какой-то смысл. Она заставляет тебя поверить в это, как когда-то твой школьный тренер по футболу заставил тебя поверить в то, что ваша команда может выиграть последнюю игру, хотя весь сезон вы терпели неудачи.

Но если бы твоя собственная дочь подошла к тебе, твоя собственная дочь, которая, по твоим подсчетам, старше ее на пятнадцать недель, если бы она подошла к тебе и сказала, что хочет провести каникулы перед выпускным классом, работая в Красном Кресте в пригороде Калькутты, ты бы сказал ей, что это глупая идея. Ты бы сказал ей, что это — потеря времени, что ей следует пройти практику, которую ты ей устроишь в фирме твоего адвоката. Ты бы сказал ей, что очень скоро она узнает, на что похож реальный мир, очень скоро она узнает, что в нем делают, чтобы выжить, и лучше ей об этом узнать как можно раньше. Ты бы сказал ей, что не каждому повезло иметь такие возможности, как у нее.

Ламия многими считается первым примером вампира в фольклоре и мифологии, потому что она пила кровь своих жертв.

Однако Ламия убивала своих жертв по злому умыслу, а не из-за необходимости.

Ламия не была призраком.

Ламия не владела сверхъестественными способностями, она не могла, например, по желанию изменить облик, не обладала чудовищной силой.

Ламия не могла считаться членом общества.

По сути, если присмотреться внимательней, Ламия является частью той мифологии, к которой принадлежат Гарпия, Сцилла и позже стала принадлежать Новоанглийская ведьма, той мифологии, согласно которой чудовище в облике существа противоположного пола угрожает уничтожить нас. Если присмотреться внимательней, то становится очевидным, что Ламия не является частью той мифологии, согласно которой чудовище при контакте с молодыми (контакте, как правило, сексуальном, и предпочтительно с непорочными) что-нибудь получает, например, силу или, в идеале, бессмертие. Трудно, например, провести четкую грань между Ламией и чрезвычайно популярными современными японскими комиксами и мультфильмами, в которых нормальные мужчины превращаются в демонов под взглядом школьниц, быстренько изнасиловав которых, они получают возможность остаться материализованными.

Это случилось, когда мы перестали ходить по музеям. Несколько лет мы ходили туда практически каждый уикенд, практически каждый уикенд мы отправлялись что-нибудь где-нибудь посмотреть. Затем, в один из уикендов, этого не произошло. Это случилось, когда между нами все кончилось. Когда мы перестали ходить по музеям.

Но после этого мы оставались женаты еще несколько лет. Годы. Зачем мы делали это?

*

..И могучего Ида, храбрейшего меж земнородных

Оных времен: на царя самого, стрелоносного Феба,

Поднял он лук за супругу свою, легконогую нимфу…

Илиада 9:558

*

Ты помнишь свой первый школьный табель успеваемости. Твоя классная руководительница написала в графе для общих замечаний: «Меньше романтики, больше учись». Мать с отцом посоветовали прислушаться к ней, сказали, что это дельный совет. Поэтому ты начал больше учиться, ты начал преуспевать. И твои родители гордились тобой, и говорили тебе об этом, и рассказывали всем своим друзьям, какой ты умный, как хорошо ты учишься.

Но, как ни странно, тот первый табель был единственным, который твой отец вытаскивал, чтобы показать своим друзьям.

Если ты пообщаешься с достаточным числом порнозвезд и стриптизерок или хотя бы почитаешь достаточное количество интервью с ними, то до тебя дойдет та единственная, верная для всех них, правда.

Не все они пустышки. Многие вполне остроумны и более чем немногие на самом деле очень интересны.

Не все они ненавидят свою работу. Некоторые ее на самом деле любят, считают забавой, радуются, что им платят за секс.

Не все они наркоманки. Фактически большинство из них со времени появления ВИЧ категорически против употребления наркотиков, и они откажутся работать с любым, кто ими увлекается.

Не у всех из них нет чувства собственного достоинства. Многие из них как раз наоборот — очень гордые, очень самоуверенные, настолько уверенные в своих силах и настолько привыкли устанавливать границы, что не потерпят дерьма ни от кого, и особенно от мужчин, с которыми спят.

Не все они выросли в распавшихся семьях, или семьях, где употребляли алкоголь или наркотики, или семьях, где в детстве они подвергались сексуальному насилию. (Хотя то или другое из вышеперечисленного имеет место быть в девяносто пяти процентах случаев.)

Нет, одним-единственным обстоятельством, которое является правдой для каждой порнозвезды или стриптизерки без исключения, является то, что выросли они в нищете.

Ты в Амстердаме, и ты не можешь поверить в собственную смелость. Униженно, с вновь всплывшим наружу давно забытым стыдом, ты попросил самую молодую из имеющихся девочек. В Амстердаме заниматься проституцией по закону можно с пятнадцати лет. Некоторые едут сюда за легализованными наркотиками. Но не ты.

Однажды, несколько лет назад, ты заплатил проститутке — когда-то снимавшейся для «Плейбоя» — пятнадцать тысяч долларов за то, чтобы она поехала с тобой в Ки-Уэст на выходные. Без сомнений — она стоила каждого цента из этих долларов. Эффектная красивая девушка того типа, о котором ты и твои друзья, будучи еще подростками, могли лишь мечтать. К тому же она была еще и профессионалкой, знала, как делать все правильно. Она изящно одевалась, казалась хорошо образованной, не смущалась, сидя за обеденным столом с твоими друзьями, их подругами и женами. Большинство из них — другие женщины — приняли ее за твою подружку. Мужчины же, даже те, которых ты совсем не знал, все прекрасно поняли. Вас выдали ваши с ней взаимоотношения. Ты был таким спокойным рядом с ней, таким расслабленным. Было очевидно, что тебя не волнует, что она думает о том, что ты сказал или сделал, очевидно, что ты не боялся рефлексии с ее стороны, не боялся не получить того, что хотел. Вы оба были просто чертовски дружелюбны друг с другом. Словно два только что встретившихся человека, которые сразу же поняли, что нравятся друг другу Да, она была идеальна. Но за все выходные ты кончал, может быть, раза четыре или пять. Естественно, в воскресенье ты был настолько равнодушен, что передал ее своим друзьям и их женам.

Однако здесь, в Амстердаме, с этой девочкой, ты уже кончил три раза за одну ночь. Девочка, которую тебе прислали, действительно юна. Возможно, ей нет даже шестнадцати. Детские черты — нескладность, длинные тонкие конечности и шея, чересчур большие глаза — едва-едва исчезли. Ее бедра раздались совсем немного, но этого достаточно, чтобы образовалась талия, ее грудь еще будет расти. Но видит бог, она просто конфетка! У нее самые прекрасные глаза, самые полные губы. Когда ты открыл дверь, на секунду в твоей голове пронеслась мысль, что она уж слишком юна, но только на секунду, а затем ты прогнал ее из своей головы, спросил самого себя, по каким вообще стандартам она «слишком юна»? По стандартам какой страны? Ведь она уже способна выносить ребенка, не так ли? В Египте она могла бы уже быть замужней матерью не одного ребенка. И видит бог, она просто конфетка, подумал ты. Она смотрела чуть искоса, смотрела, слегка опустив свое лицо и повернув его влево, смотрела на тебя краем глаза, слегка надув губки. Ты потерял над собой контроль. Ты затащил ее внутрь, закрыл дверь и трахнул ее прямо здесь же, напротив двери, не раздевая ее. И она целовала тебя. Целовала по-настоящему, широко открывала рот, проталкивала свой язык в тебя, не могла нацеловаться с тобой вдоволь. В этом она была не особо хороша, сбивчива, неумела, ваши зубы ударялись друг об друга, но это были самые лучшие поцелуи в твоей жизни. И к тому же проститутки никогда не целуют клиентов, а если и делают это, то держат все под контролем, сдерживают себя, умышленно добиваются определенного эффекта. Они делают это не ради самих поцелуев. Эта же девочка, эта юная проститутка, все еще целовалась ради поцелуев.

А когда ты кончил, то почувствовал себя немного виноватым. Даже ты. Ты посмотрел на нее (она же посмотрела на тебя в ответ, посмотрела прямо в глаза, твой член был еще внутри нее, ее руки все еще обвивали твои плечи, она посмотрела тебе прямо в глаза и резко двинула своими бедрами вперед, а когда из-за этого ее движения ты едва не свалился, потому что твои еще расслабленные колени подкосились, она широко открыла рот и грубо засмеялась, засмеялась счастливым смехом, улыбаясь и рыча одновременно, широко открыв рот), ты посмотрел на нее и подумал, что у этой девочки какая-то проблема. У нее пристрастие к сексу. Ей нравится трахаться с незнакомыми мужчинами, и лучше всего, если она будет получать за это деньги. Ты посмотрел на нее, и в твоем мозгу промелькнула мысль о том, что, видимо, ее неоднократно домогались в детстве.

А затем она вывернулась из твоих рук и, не глядя на тебя, отправилась в кровать. Она шла с задранной до талии юбкой, не удосужившись поправить ее или снять. Ей даже не пришло в голову, что в ее теле могло быть что-то, что не понравилось бы тебе. Не пришло в голову испытать стыд за какую-нибудь демонстрируемую тебе часть своего тела. Не пришло в голову, что, по крайней мере, ноги ее были развиты полностью, из-за чего выглядели они чересчур длинными по сравнению с телом. Потом она разделась и залезла в постель. Завернулась в дорогие простыни, наслаждаясь их прикосновением к своему телу. Потом она наконец развернула и расправила их, освобождая пространство для тебя и демонстрируя тебе свое обнаженное тело, вытянутое на одной половине постели, и поманила тебя пальчиком, и ты понял, что у тебя уже снова эрекция, что ты снова готов ее трахнуть. Когда она притягивала тебя в кровать за твой член, ты думал, что она, должно быть, считает, что он — твой член — принадлежит ей. Должно быть, она считает, что мужчины могут делать это с ней снова и снова, потому что она сексуальна или потому что она прекрасно трахается. Интересно, знает ли она вообще, что с нами не всегда так, что мы не всегда в состоянии это делать? Если не знает, что она, интересно, подумает через несколько лет, когда клиенты будут трахать ее только один, от силы два раза и будут после этого прогонять ее, а не оставлять на всю ночь? Мысли об этом заняли у тебя какое-то мгновение, а затем ты потерялся в ней.

И в этот раз, и в последний раз, когда ты кончил, снова вернулось чувство вины, беспокойство о ней. Да, беспокойство. Но затем ты положил руку на выступающую косточку ее бедра, увидел изгиб ребер под ее правой грудью, увидел впадинку под ее коленкой, и тебе пришлось снова овладеть ею. И каждый раз, когда ты доходил до того, чтобы взять ее снова, она смеялась тем самым смехом, холодным, грубым, довольным смехом.

Время отдыха от раза к разу, конечно же, удлинялось, и ты беспокоился о ней все больше и больше, однако же умудрился трахнуть ее пять раз за ночь. В это невозможно поверить. Ты не кончал пять раз за одну ночь со школьных времен.

Когда на следующее утро она покидает тебя, замученная, осторожно ступая — ее «орудие труда» похоже на рану, — ты даешь ей в два раза больше того, что она запросила. Ты делаешь это потому, что она была хороша, потому, что она заработала это, но еще и потому, что тебе захотелось сделать ее жизнь немного лучше. Но когда она берет деньги, то совершенно не удивляется, что получила в два раза больше, чем предполагала. Она даже не думает, что ты ошибся.

*

…но в сердце тебе бесконечный

Мерзостный гнев положили бессмертные ради единой

Девы! но семь их тебе, превосходнейших, мы предлагаем.

Много даров и других! Облеки милосердием душу!

Аякс Теламонов Ахиллесу, Илиада 9:636

*

Вот почему мы находим акценты такими очаровательными — южноамериканский, шотландский, русский, — потому что это что-то далекое от нас, что-то, доказывающее, что невежество и невинность торжествуют, а география лишь делает это более зримым.

В социобиологии много такого, чем я мог бы вам наскучить. Например, я мог бы рассказать о предположении, что с возрастом женщины — но не мужчины — теряют свою привлекательность лишь потому, что именно женщины с возрастом теряют способность вынашивать ребенка. Или что стабильность более старых по возрасту мужчин скорее обеспечит их потомством, чем компенсирует их подорванное здоровье. Или что коррекция красоты — это, по существу, не абстрактные эстетические решения, а скорее целенаправленные усилия затушевать природную индивидуальность. Или что только последние тридцать с небольшим лет (и только в развитых странах) естественный отбор был более благосклонен к тем женщинам, которые способны заставить мужчин заботиться об их защите и поддержке, нежели к другим. И может, вам покажется скучным тот факт, что чем чаще мужчины достигают оргазма, тем они себя лучше проявляют на вступительных экзаменах в MENSA

[4]

. Да, я мог бы рассказать вам о множестве скучных вещей, типа гена альтруизма, R-селекции или бритве Оккама. Но я не буду. Вместо этого я скажу вам лишь одно.

Уже давно известно, что по генетическому коду млекопитающие особи мужского пола отличаются от млекопитающих особей женского пола примерно на половину процента.

Но лишь недавно открыли, что человек отличается по генетическому коду от мыши не более чем на один процент.

Что привело к следующему предположению: когда будут вычислены геномы человека и высших приматов, у мужчин, скорее всего, окажется больше общих генов с самцами горилл, чем с женщинами.

Примерно за год до развода, в феврале, мы были в Верхнем Ист-Сайде. Была суббота, мы отправились в галерею классического греческого искусства на Мэдисон. В галерее выставлялась скульптура лошади гомеровского периода, и кое-кто решил, что мне она могла быть интересна. Да, мне она понравилась, но я сделал вид, что нет. Тогда я уже не хотел, чтобы ты знала обо всем, чем я владел, и менее всего — о двухдюймовой железной лошади, которая стоила дороже маленького дома, но спрятать которую было бы гораздо проще.

Там, где мы переходили 72-ю улицу, двое мужчин чистили машину для резки асфальта. Она представляла собой огромное металлическое колесо с тупыми титановыми зубцами и собственным механизмом передвижения. Мужчины стояли лицом к пешеходному переходу и поливали машину из шланга, из-за колеса им не было видно самого перехода. Было холодно, вода, собираясь в лужи, замерзала. Когда мы проходили мимо механизма, несколько брызг попало на твою норку. Ты обогнула машину и сказала рабочим:

— Эй, а ну-ка, взгляните, — и указала на мокрое пятно на твоем пальто. — Немного поосторожней, ладно?

Ты хотела предостеречь их, хотела объяснить им, что следующий человек может оказаться не таким понятливым, как ты.

Я попросил тебя оставить их в покое.

Почему, когда мы были детьми, мы искали в словарях неприличные слова? Неужели мы думали, что слова могут рассказать нам о том, как выглядят сущности, которые они обозначают?

«Закалка укрепляет мальчика, показывает, есть ли у него то, что требуется для преуспевания». Ты знаешь, что эта мысль весьма полезна, но ты никогда не задумываешься над тем, что конкретно требуется для преуспевания или откуда это берется. Ты никогда не задумываешься над тем фактом, что это — в конечном итоге — все, чего он действительно будет хотеть.

Тебе звонит друг. Он моложе тебя. Не намного, конечно, но все же. Он, как и ты, холост. Он рассказывает тебе о модели, с которой сейчас встречается, о восемнадцатилетней модели, с которой его познакомил один его друг. Он и сам когда-то, еще учась в колледже, был моделью. Он рассказывает тебе о ней совсем немного — насколько она забавна, как хочет «заниматься всем этим», — а ты только и приговариваешь: «Ох-хо-хо, да», потому что все это ты уже слышал, ты уже был там, где был он, потому что он рассказывает тебе о городе, который ты знаешь как свои пять пальцев. Затем он говорит, что она уехала всего на месяц, но, уезжая, заставила его дать клятву, что он перезвонит ей, когда она вернется.

— Дать клятву! — повторяет он.

Как бы то ни было, он понимает, что это уже смахивает на хвастовство. И он прав. Это понятно даже тебе.

— Ты серьезно? — спрашиваешь ты. — Дать клятву?! Так и сказала? Повезло тебе, мать твою!

Ты ревнуешь. Вокруг очень много восемнадцатилетних, но по этой ее просьбе тебе ясно, что он натолкнулся на лучший их тип, на тип, все еще любящий пиццу, тип, собирающий плюшевых игрушек, тип клятвенных обещаний.

— Знаю, знаю, — говорит он, смеясь. — Но, дружище, мне как-то не по себе из-за этого.

Ты советуешь ему не беспокоиться, в этом нет ничего плохого. Ты знаешь, что он пока не вполне тебя понимает. Но поймет. А когда это произойдет, то он осознает, что это не только то, что ему нужно, но и то, чего он заслуживает, и он перестанет переживать из-за этого.

Повесив трубку, ты не можешь прекратить думать о том, что девушка эта, должно быть, тоже еще не понимает, насколько необходимо требовать клятвы такого рода. Она, должно быть, считает, что ей повезло, раз такой парень, как твой друг, с его деньгами, внешностью, опытом, общается с ней. Она, должно быть, считает, что ему не может быть интересен кто-то ее возраста, кто-то такой неопытный, такой юный. Она, должно быть, считает, что у него есть более интересные занятия, есть более важные дела, о которых он думает. Ей, должно быть, интересно знать, что такого она может ему дать, чего у него еще нет.

Повесив трубку, ты знаешь, что она не может даже предположить, что у нее есть то, чем он и сам некогда обладал, но сейчас потерял. И это тебе известно наверняка, потому что, хотя бы предположив такую возможность, она бы никогда не сказала именно этих слов.

И еще. Если бы она не сказала именно этих слов, то твой друг никогда бы ею не заинтересовался. Если бы она не сказала именно этих слов, ей бы действительно нечего было ему предложить.

*

Царь Агамемнон! полезнее было бы, если бы прежде

Так поступили мы оба, когда, в огорчении нашем,

Гложущей душу враждой воспылали за пленную деву!

О! почто Артемида сей девы стрелой не пронзила

В день, как ее между пленниц избрал я, Лирнесс разоривши:

Столько ахейских героев земли не глодало б зубами,

Пав под руками враждебных, когда я упорствовал в гневе!

Гектор и Трои сыны веселятся о том, а данаи

Долго, я думаю, будут раздор наш погибельный помнить.

Но совершившее прежде оставим в прискорбии нашем,

Гордое сердце в груди укротим, как велит неизбежность.

Ныне я гнев оставляю решительно; я не намерен

Сердца крушить враждой бесконечною.

Ахиллес, Илиада 19:56

*

Вы с друзьями отмечаете успешное окончание сделки. Вы переходите из бара в бар, подсовывая деньги вышибалам. Повсюду жарко, полно народа и накурено. Повсюду громкая музыка, крики и модные интерьеры. Повсюду много хорошеньких девушек в мини-юбках и майках с открытыми спинами или топах с открытыми животами, но самые хорошенькие из них всегда те, кто обслуживает вас, — барменши, официантки, танцовщицы.

Спустя какое-то время, уже после того, как все вы выпили больше чем по чуть-чуть, уже после того, как большинство из вас отправилось по домам, один из твоих друзей говорит:

— Эй, мы ведь совсем близко от моего нового жилища, не хотите ли, парни, взглянуть на него?

Звучит заманчиво, и вот вы уже поднимаетесь к нему.

Дверь открывает его девушка. С девушками такого типа встречались только двое из вас, да и то пару раз. Она не рассержена. Должно быть, он предупредил ее, что будет поздно, а она просто решила его дождаться.

— Привет, ребята! — здоровается она приятным голосом.

На ней голубые джинсы и футболка, она босиком. Это не совсем парадная одежда, но и не затрапезная. Она абсолютно не накрашена, волосы убраны в «конский хвост». Выглядит она тем не менее прелестно, хотя не так чтобы очень — из-за освещения. Оно в его квартире и не приглушенное, и не неоновое.

— Какая-то ты толстая, — говорит он, заходя внутрь.

Но вы игнорируете и его самого, и его комментарий, так как расходитесь посмотреть его жилище, общий вид, кухню, домашний кинотеатр. Вы прекрасно понимаете, что он просто рисуется.

Предпочитая находиться рядом с людьми, разговаривающими с ними на одном языке, большинство бывших военнослужащих поселяются в пределах десяти миль от военной базы. Мы можем использовать эту информацию, чтобы вывести показатель уровня разводов среди бывших военнослужащих путем изучения показателей разводов в странах, где располагаются военные базы.

Когда мы делаем эти подсчеты, то обнаруживается, что показатель этот приблизительно равен среднестатистическому показателю уровня разводов в данном государстве. Это заставляет нас задуматься не над тем, почему уровень разводов для мобилизованных военнослужащих примерно равен среднегосударственному, а над тем, почему уровень разводов среди штатского населения такой же высокий, как среди бывших военных.

Ты сказала это, когда твои руки давно перестали пахнуть молотым кофе или рубленым чесноком. Ты сказала это, когда мы вернулись из поездки в горы.

По небольшой железной дороге мы поднялись в деревню, в которой, как ты когда-то слышала, все местные жители покупают сундуки. Совсем маленькое местечко, где всего-то десять или около того домов, где уровень снега достигает скосов крыш. Но когда там были мы, снега не было. Стоял теплый летний день, и прямо на улице было выставлено множество деревянных сундуков. Прекрасные сундуки, вручную разрисованные фольклорными мотивами, изображающими северных оленей и фигурки людей в традиционных нарядах, сундуки, вручную разрисованные красным, зеленым и белым. Мы купили половину выставленного товара. Ты подумывала об открытии магазина.

Позже, когда мы садились в поезд, когда начался закат, ты сказала:

— Это то, что ты хочешь, совершенно ничем не испорченное место.

А возможно, это были не горы. Возможно, это был берег, а столяры были рыболовами. Возможно, сундуки были рыболовными снастями, вывешенными на просушку. Возможно, ты даже не думала об открытии магазина. Но сказала ты именно это. И было это именно тогда, когда ты это сказала.

«Одиссея» неизбежна после «Илиады». И совсем не удивительно, что хитрый Одиссей выживает, в то время как сильный Ахиллес — нет.

Поэтому мы поддерживаем их — наших детей, — когда следим за ними на соревнованиях по плаванию, вдыхая пропитанный запахом хлорки, влагой и туманом воздух, боясь, что пока мы покупаем содовую в автомате или пробираемся на свои места, мы просмотрим, как они превзойдут собственное лучшее время в этом виде соревнований, хотя по-прежнему придут последними. А когда они стоят, дрожа в обмотанном вокруг тела полотенце, с сырыми, взъерошенными после шапочки волосами, и смотрят, как победители получают медали, мы говорим им:

— Не переживай, ты улучшила свое лучшее время, правда ведь? Ты должна гордиться собой. Ведь ты выложилась на всю катушку!

А они отвечают:

— Да, я знаю, знаю.

Потому что действительно знают. Они знают, что неважно, если они быстрые, а важно только если они быстрее всех. Они знают, что достоинства являются достоинствами только в сравнении. Они знают, что если они быстрые, но кто-то другой еще быстрее, значит, они медленные. Они знают, что если они быстрые, но кто-то другой еще быстрей, они придут последними. Они проигравшие. Они знают, что если бы они были быстрее всех, а не просто быстрыми, мы бы сказали «Так держать! Ты победила! Это было здорово!» и поехали с ними на ужин по этому поводу, где стоял бы смех и гомон и где был бы кто-нибудь из их друзей или даже целая команда.

А если они не знают этого, если они не участвовали в соревнованиях по плаванию или в научных играх в шары или в битвах отрядов, если они тем или иным образом не соперничали с самого начала, то наша задача научить их этому.

Поэтому они никогда не дадут нам того, что дают те молоденькие девочки, которых мы трахаем. Потому что они — наши дочери, а не кто-нибудь еще. Недостаточно того, что они красивы. Недостаточно того, что они любят веселиться. Недостаточно того, что они живы, за исключением тех случаев, когда они действительно с трудом выжили.

Вот почему мы чувствуем себя несостоявшимися как родители, если видим, что нашим детям нечего доказывать. Вот почему, когда они вместо «я хочу стать профессиональным серфингистом» говорят просто «я хочу заниматься серфингом», даже самые понимающие из нас — иногда даже те, у кого достаточно денег, чтобы не беспокоиться, как наши дети будут зарабатывать на жизнь, — смотрят на них и задумываются, лишь на мгновение, как это получившееся от нас существо может быть так на нас не похоже, так далеко от нас, задумываются, лишь на мгновение, наши ли это дети вообще.

Вот почему, если мы хороши как родители, мы начинаем учить их плавать как можно раньше. Мы учим их ради их же блага. Мы учим их, хотя и знаем, что благо — это держать голову над водой, в которой мы тонем.

Однако далеко не все вампиры — мужчины. В сущности, после Влада-Закалывателя самой классической моделью легенды о вампире является венгерская графиня Эржебет Батори, жившая в шестнадцатом веке. Она верила, что человеческая кровь сохраняет кожу в состоянии «юного совершенства». Поэтому в ее будуар приводили крестьян, убивали их и выпускали из их тел кровь. Затем, пока кровь оставалась еще свежей и теплой (ведь со временем она сворачивается), графиня принимала из этой крови ванну. Прежде чем ее привлекли к суду и казнили, с этой целью она убила шестьсот тринадцать человек.

Однако убитыми были не только крестьяне. По словам графини, единственная кровь, которая была способна сотворить подобное чудо, — кровь молоденьких девушек.

В твоей жизни есть одно событие, о котором ты никогда ни с кем не говорил, хотя каждый о нем знает, хотя то и дело ты все еще слышишь, как люди сплетничают о нем, люди достаточно новые в компании, которые даже не задумываются, на свое ли место они припарковали машины, но уже начинают сплетничать о главном менеджере, заглянувшем в их офис.

Ты никогда не обсуждал это событие ни с кем, хотя это случилось — когда же? — десять, пятнадцать лет назад? Раньше? Позже? По сути, никто даже не пытался говорить с тобой об этом с той ночи, когда твоя жена узнала правду и спросила:

— Хочешь поговорить об этом?

А ты ответил:

— Нет.

И она сказала:

— Хорошо, дай мне знать, если захочешь.

Иногда ты задумываешься, что случится, если ты позвонишь ей сейчас в Орегон или Гонконг или куда-то еще, где она сейчас живет, и скажешь:

— О’кей. Сейчас. Сейчас я хочу поговорить об этом.

Ты задумываешься над этим, когда не можешь перестать думать о том событии. Когда на улице поздно, а ты один. Когда остальные пассажиры в самолете спят, жалюзи опущены, и единственный звук вокруг — это слабый шум двигателей, слабый, потому что это очень дорогой самолет, и ты перестаешь думать об этом лишь потому, что стюардесса тихо спрашивает:

— Принести еще?

Ты задумываешься над этим, когда по случаю прекрасного вечера — а ты так давно не ходил пешком! — ты отпускаешь водителя после обеда, сказав ему, что собираешься пройти тридцать четыре квартала до дома. Когда ты почти сразу же при погружении ранишь руку о коралл и вынужден из-за этого подняться, а на борту — только ты, капитан и его помощник, а все остальные еще остаются под водой, и помощник подходит к тебе с бинтом, в то время как ты пристально разглядываешь в воде риф — он всего-то в десяти-двадцати футах, — и говорит тебе:

— Жаль, что вы не можете увидеть его, он прекрас…

Ты задумываешься над этим, когда вспоминаешь, как он произнес:

— Я собираюсь отвоевать это у тебя.

Человек, которого ты знал много лет, человек, с которым вы стояли у истоков этой чертовой компании, человек, без которого ты не смог бы все это провернуть, человек, знавший, как надавить на этих турков именно таким способом, которым на них следовало надавить, чтобы снизить до предела экспортную пошлину, человек, который смог удерживать форт те пять месяцев, когда болела Джиллиан, человек, который осознавал, что основная выгода вовсе не в том, в чем думали все остальные, включая консультантов.

Ты задумываешься над этим, когда вспоминаешь, как ты ответил:

— Отлично, но ты проиграешь, я уже на борту.

А он сказал:

— Ну что ж, посмотрим.

И он устроил действительно хорошую битву, откопав какого-то действительно крупного адвоката с бомбейским акцентом, но он, как бы то ни было, проиграл. Потому что единственным важным фактом было то, что судья — строгая и надменная сука с глазами цвета синевато-серого неба — хотела войти в совет директоров компании, раскрученной парнем как раз вроде тебя, и именно тебе она и благоволила.

Ты задумываешься над этим, когда вспоминаешь о том, что после оглашения решения судьи он действительно встал и заорал:

— Проклятье! Ты чертова сучка!

И он действительно опрокинул стол, его действительно пришлось скрутить по рукам трем судебным приставам, поскольку он был одним из самых крупных мужчин, которых ты когда-либо видел. Все это в конечном счете не имело значения.

Ты задумываешься над этим, когда вспоминаешь, как нескоро до тебя дошло это из новостей. Как ты не знал об этом более пяти дней, и когда узнал, первое, о чем ты подумал: «Интересно, где он достал оружие?» Как, узнав, хотя тебе и было плохо, ты отказался от чувства вины. Как до сих пор ты говоришь сам себе, что сделал все правильно, что ты снова поступил бы так же, если бы это было необходимо. Как до сих пор ты говоришь себе, что ты — не плохой человек, а всего лишь человек, который смотрит на вещи трезво.

Ты задумываешься над этим, когда размышляешь, что никогда ни с кем не говорил об этом, потому что единственный человек, с кем ты мог об этом поговорить, единственный человек, с кем тебе даже не нужно было бы говорить об этом, — это единственный человек, с кем ты сейчас не можешь поговорить, даже если очень захочешь.

Но все же то, что Ахиллес в конце концов вступил в сражение, было местью его товарищу Патроклу.

Но все же в конечном счете убил его не прославленный Гектор, а трусливый Парис.

Ты гулял по людным улицам Каира, ел финики по одной штуке из горсти, приценивался к коврам. Ты путешествовал по Андам верхом на лошади и заезжал в деревню на ланч из жареной морской свинки,

papas fritas

[5]

и лимонада. На закате открытый джип медленно вез тебя в мужской монастырь в горах. Ты вышел с деловой встречи в Токио и шагнул в свой лимузин.

Во всех этих местах оказывалась пара молоденьких девушек, на которых одежды было гораздо меньше, чем следовало бы. Во всех этих местах ты оборачивался им вслед. Во всех этих местах ты отрывал от них взгляд и сталкивался глазами с другими мужчинами. И во всех этих местах вы улыбались друг другу с абсолютным пониманием. Во всех этих местах было то, что ты бы мог разделить с другими мужчинами.

В «Илиаде» во время состязания на колесницах Эвмей ничего не говорит о своем невезенье, Ахиллес по собственной воле сжаливается над ним. Однако в «Энеиде» аналог Эвмея жалуется, что его обделила фортуна, но при этом завоевывает приз и посему его получает.

Также в «Илиаде» Менелай говорит, что сам проследит за мошенничеством Антилоха, и Антилох, боясь Менелая, сразу же отдает ему нечестно выигранный приз. Однако в «Энеиде», когда противник аналога Антилоха жалуется на мошенничество, противнику этому дают специальный утешительный приз, что позволяет аналогу Антилоха оставить себе нечестно выигранный приз.

Раньше, когда у нас была только одна машина, ты высаживала меня возле моей работы по пути на свою. И каждый день ты целовала меня на прощанье на одном и том же светофоре, не доезжая до здания моего офиса. Ты знала, что нельзя поцеловать меня, когда я выйду из машины. Кто-нибудь может это увидеть.

Самое раннее известное нам употребление слова

cunt

в современном виде датируется 1230 г. н. э. Именно в этом году оно появляется в сборнике Экволла «Названия улиц Лондона» как часть названия

Grope Cunt Lane

— переулок Ощупывания пизды. Нетрудно догадаться, каким ремеслом занимались в этом переулке.

Тем не менее происхождение этого слова остается загадкой. До Экволла его использовали только в средневековой латыни в форме

kunte,

что навело некоторых ученых на мысль, что оно пришло в этот язык из древнескандинавского, так как по форме оно имеет сходство именно с древнескандинавским наречием. Однако эквивалента этому слову в древнескандинавском языке не существует.

Поэтому гораздо более вероятным кажется то, что слово это является скандинавской версией латинского слова

cunnus,

означающего «женский репродуктивный орган» (латинское слово

vagina,

которое мы заимствовали как эвфемизм нецензурного слова

cunnus,

в действительности обозначает «футляр для оружия»).

Происхождение этого слова не вызывает ни сомнений, ни особого интереса. Оно взяло начало от греческого

kuo,

имеющего то же значение.

Однако — раз уж мы добрались до этого — вызывает интерес придуманный Гомером термин

kunopis

или «песьеликая». Он применял этот термин только в отношении женщин, в частности Елены. Но вообще Гомер применял его и в отношении к другим женщинам, как богиням, так и простым смертным, и из более позднего его употребления становится ясно, что данный термин использовался для обозначения бесстыдного, предосудительного, лживого поведения. Касательно употребления этого слова особо интересно то, что в его состав входит женский род слова «собака» —

kuon.

То есть термин

kunopis

был игрой слов. Дословно он обозначал «с собачьим лицом», но вызывал у слушателей ассоциации с женским репродуктивным органом. Как писатель, Гомер не смог бы подобрать более подходящего слова.

Но он не мог предугадать, что через столько веков после его смерти — ибо его работа стала хорошо известна и на более современном греческом, а затем и на латыни — эта необычная придуманная им ассоциация продолжит свое существование. Поэтому даже после того, как слово

kuo

превратилось в латинское

cunnus,

а слово

kuon

— в

canis,

даже после того, как оно перестало быть игрой слов, латинские авторы все еще называли женщин «песьеликими».

И раз уж мы понимаем это, то мы можем разрешить другую предполагаемую этимологическую загадку. Происхождение слова

cunning

, «коварство, хитрость».

Опять-таки, предполагается, что слово это имеет нордические корни, в данном случае — корень англосаксонского глагола

to know

, «знать» —

kunnan

, и опять-таки это кажется маловероятным. В конце концов, лисица ничего не знает, но ее коварство от этого незнания не уменьшается.

Итак, что же мы обнаружим, если присмотримся более внимательно? В древнеанглийском языке

cunning

означало «иметь секс с кем-то». Первое зарегистрированное использование слова

cunning

в английском языке датируется 1325 г. в «Пословицах и поговорках», где оно использовалось в эпиграмме «Равны между собой пизда и хитрость…». Если мы присмотримся более внимательно, то вновь обнаружим, что наиболее вероятным источником происхождения слова

cunning

является

cunnus.

И так ли уж действительно трудно представить, что слова

cunt

и

cunning

— слова, появившиеся в английском в то время, когда каждый мог стать грамотным благодаря чтению античной литературы на латыни, — имеют сходное происхождение? Так ли уж это надумано, чтобы не верить, что оба слова, одно из которых обозначает женские гениталии, а другое — коварство, хитрость, искусность во лжи, в корне произошли от слова

kuo

и его гомеровских ассоциаций?

Возможно, это было бы менее вероятным, если бы не тот факт, что именно во время появления обоих этих слов, именно в то время, когда письменная латынь сменяется письменным английским, слово

dog,

«собака», ассоциируется с трусостью и непригодностью (1325 г. н. э., «Львиное сердце»). Возможно, это было бы менее вероятным, если бы мы не имели доказательства того, что в тринадцатом и начале четырнадцатого столетий нашей эры слово «собака» имело тот же смысл, что вложил в него Гомер, а то и приобрело этот смысл благодаря Гомеру.

И возможно, это было бы менее вероятным, если бы не факт, что сегодня мы по-прежнему используем слово «собака» для обозначения «отвратительной женщины» и «чего-то, что оказалось ниже ожиданий», если бы не факт, что мы по-прежнему используем слово «сука», когда, не находя других слов, мы имеем в виду

cunning cunt,

«хитрая пизда».

И возможно, это было бы менее вероятным, если бы не факт, что слово «киска» (альтернатива слову «пизда») не только придумано женщинами, но и придумано на заре женского движения за право голоса. Возможно, это было бы менее вероятным, если бы не факт, что многим женщинам не нравится слово «пизда», если бы не факт, что многие женщины предпочитают слово «киска», но, похоже, даже сами не понимают почему. Возможно, это было бы менее вероятным, если бы не факт, что спустя три тысячи лет — лет без права голоса — для обозначения самих себя женщины используют слово «кошка», а не «собака».

Среди твоих друзей есть одна женщина. Ты знаешь ее много лет. Долгое время она была твоим врагом — она была в отделе разработки, ты в отделе маркетинга. Иногда ты приходил домой, и жене хватало одного взгляда, чтобы понять: «эта чертова сука» опять что-то сотворила.

Но затем вы оба оставили эту работу и каждый начал свой бизнес, и вы практически забыли друг о друге, пока случайно не столкнулись в барселонском ресторане «Четыре кошки».

Ты сидел в одиночестве за столиком на балконе, или мезонине, или как они там это называют в Каталонии, смотрел вниз и видел, как она вошла. Ты видел, где она села. К тому времени, как ты разделался со своим томатным супом, к ней никто не присоединился, поэтому между блюдами ты спустился вниз, подошел к ее столику и сказал:

— Это случайное стечение обстоятельств.

Но, как оказалось, это было не совсем так. После того как она подозрительно тебя оглядела и вы разделались с формальностями о здоровье, семейном положении и детях, вы обнаружили, что оба находитесь здесь для того, чтобы объявить предполагаемую цену одной и той же компании, компании, которая каждому из вас обещала эксклюзивность. И она сказала «сукин сын», а ты сказал «твою мать», и ты попросил принести остаток твоего заказа за ее столик, и ты вспомнил, что она привлекала тебя, хотя к этому времени она должна была быть по меньшей мере лет на пятнадцать старше той девушки, с которой ты трахался за ночь до отлета из Нью-Йорка, ты вспомнил, что на самом деле она привлекала тебя все эти годы, но тебе не хотелось признаться, что это могло бы быть чем-то большим, чем «трахом из ненависти».

И вы разговаривали, и сравнивали раны, и извинялись друг перед другом, оба говорили, что не понимали тогда, откуда берутся проблемы другого, но что сейчас поняли, потому что каждый столкнулся с проблемами всех отделов. И что вы бы не прочь распить вместе бутылочку-другую вина, хотя ты пил виски, а она — водку.

И вы не стали обмениваться визитками, потому что все эти годы знали, как найти друг друга, стоило только захотеть. Вы вышли из ресторана к вашим машинам, а так как свежий ночной воздух ударил в голову каждому из вас, разговор снова приобрел соответствующую ситуации формальность, и теперь, когда вы уже прощались, ты спросил:

— И где же ты остановилась?

Назвав отель, она посмотрела на тебя и произнесла:

— Что?.. Что?!

И ты ухмыльнулся:

— Идиоты! Они порекомендовали мне тоже место. Я остановился там же!

А она сказала:

— Ты меня разыгрываешь!

И оба вы рассмеялись, как раз тогда, когда ты должен был сказать: «Удачи! Может, встретимся как-нибудь в городе».

А когда вы прекратили смеяться, то почему-то посмотрели друг на друга, как пара школьников на пороге дома. И повисла пауза. И почему-то ты наклонился, чтобы поцеловать ее, а она не остановила тебя, но и не ответила на поцелуй, и тут же губы ее начали сжиматься, тут же она отступила назад и покачала головой:

— Нет, нет — это плохая идея.

И ты даже не расстроился, ты просто снова выпрямился, пожал плечами и произнес:

— Да, ты права.

И вы попрощались, и, подходя к своей машине, ты сказал:

— Удачи! Может, встретимся как-нибудь в городе.

А она ответила:

— Может быть. И тебе тоже удачи!

Но затем, прежде чем каждый из вас сел в свою машину, она заметила:

— Знаешь, мы могли бы воспользоваться одной машиной.

И ты ответил ей:

— Да, думаю, ты права.

А затем вы посмотрели друг на друга в ожидании того, кто в чью машину перейдет, но в конце концов отпустила водителя она. По дороге в отель никто из вас не произнес ни слова, вы сказали все, что можно было сказать, только потом.

Но когда вы трахались, было все как-то не так. Ты кончил слишком быстро, а в том, что она испытала оргазм, ты вообще не был уверен. Она все еще была в прекрасной форме, ее кожа по большей части все еще была гладкой, но ты думал только об ее возрасте, когда увидел ее руку на своем члене. И было все как-то не так не из-за недостатка мастерства, когда она, взяв в рот твой член, смотрела на тебя, а он при этом был глубоко в ее глотке, и она ласкала тот небольшой участок сразу за твоими яйцами, и длинные дорожки слюны стекали из ее рта на твой член. Это было потому, что вы оба достали презервативы, но ты надел свой, а не тот, что был в маленькой металлической коробочке в ее сумке. Это было потому, что, когда ты вышел из нее сзади и попытался перевернуть ее на спину, она снова придвинула свои бедра к твоим рукам и сказала:

— Не останавливайся.

Это было потому, что она думала, что это она трахает тебя, а ты думал, что ты трахаешь ее.

После того как она вернулась в свой номер спать, ты не видел ее и ничего о ней не слышал, пока через несколько месяцев, подчинившись случайному порыву, не позвонил в ее офис, не поиграл с ней пару недель в телефонные салки, и в конце концов вы пообедали с ней в Верхнем Ист-Сайде. Поначалу никто из вас не был уверен, почему другой пришел, но поскольку ты позвонил первым, то как только представилась возможность, сострил по поводу вашего «неудачного слияния», и после этого вы оба знали, почему вы здесь. И внезапно появилось много тем для разговора, и обед получился действительно приятным, а закончился он тем, что ты принял ее приглашение «привести кого-нибудь» в ее только что отремонтированный пентхаус на Саут-Бич на День труда.

И тот уикенд получился веселым, потому что, как только вы пришли, девушка, которую ты привел с собой, заявила, что хочет сразу же надеть свой новый купальник, но тебе не хотелось идти на пляж, а хотелось сначала выпить. Поэтому хозяйка сказала, что ее бойфренд будет не против показать твоей подружке дорогу. И вы отправили их обоих, а как только за ними закрылась дверь, ты посмотрел на нее, приподняв одну бровь, и спросил:

— Энрике?!

А она, с тем же выражением лица и в тот же момент, посмотрела на тебя и спросила:

— Тиффани?!

И вы оба рассмеялись, но в этот раз уже не как пара школьников на пороге дома. Тот уикенд получился веселым, потому что, когда вы отправились в город на обед и обслуживающий персонал принял вас за супружескую пару, Тиффани — за вашу дочь, а Энрике — из-за цвета его кожи — за ее бойфренда, вы оба решили, что это действительно весело, хотя если бы вам не с кем было это разделить, это рассердило бы каждого из вас. Тот уикенд получился веселым, потому что, когда в воскресенье вечером она сказала тебе: «Думаю, Энрике трахался с Тиффани, когда мы оставили их одних», ты ответил:

— Я не против, а ты?

И она пожала плечами:

— Нет, я не против. Думала, может, ты против.

И после этого ты встречался с ней так же часто, как с другими, ты узнал о ней столько же, сколько о других. Ты узнал, что она назначает свидания такому же большому числу молодых парней, как ты — молодым девушкам, хотя она никогда не позволила бы им одевать себя, и не стала бы читать ничего из того, что они советовали, и не позволила бы им решать, куда отправиться на выходные. Ты узнал, что она назначает свидание такому же большому числу молодых парней, как ты — молодым девушкам, но она хотела бы выйти за кого-нибудь из них замуж не больше, чем выйти замуж за свой костюм для дайвинга, любимую ракетку для сквоша или другую игрушку. Ты узнал, что, когда они просят у нее что-нибудь, она отвечает «может быть», а не «конечно». Ты узнал, что когда она звонит в эскорт-службу, то непременно требует, чтобы они были молодыми настолько, насколько это возможно, но это для нее не больше, чем эстетическое наслаждение, просто она предпочитает иметь секс с более молодыми мужчинами, или, как выражается она сама: «Если я собираюсь покататься на машине ради удовольствия, лучше пусть эта машина будет совсем новой».

Ты узнал, что, когда ей хочется порадовать себя, она принимает ванну с морской солью, она устраивает себе день косметических процедур. Ты узнал, что «балование» самой себя дает ей возможность почувствовать себя «на сто процентов лучше», «заново родившейся», «новой женщиной», «словно она снова может дышать».

И если вы останетесь друзьями, если вы сможете избежать предательских ударов в спину друг другу (явление, всегда кажущееся неизбежным, потому что, хотя вы и рассказываете друг другу о своих делах, вы никогда не рассказываете о своих планах), если вы продержитесь достаточно долго, то, возможно, рано или поздно ты узнаешь, что, когда ты остаешься совершенно один в квартире, ты говоришь «слава богу», наливаешь себе виски, усаживаешься перед домашним кинотеатром и смотришь DVD, она в такие моменты сидит в своей пустой столовой и пытается заставить себя не плакать.

В любви и на войне все средства хороши.

Ты знаешь, во сколько заканчиваются занятия в школе. Ты не узнавал это специально, не искал об этом информацию и не ждал весь день у школы. Просто однажды ты случайно проходил мимо в то время, когда закончились занятия, и случайно заметил время. Ты не ходишь туда специально. Ты не изменяешь свой маршрут. Но если ты проходишь мимо, то смотришь на часы. Просто чтобы узнать, стоит ли тебе задержаться на пару минут.

Бессмертный Посейдон, Бог Моря, Бог Землетрясения, Бог Быстрых Машин.

Царственный Одиссей, Бог Поворотов и Виражей, Инженер «Формулы-1».

Александр, Цезарь, Медичи, Ришелье, Наполеон, Виктория. Хотя признать это было бы слишком непопулярно, но все это — настоящие герои, люди, которые делали все, что им требовалось для достижения своих целей. Не миротворцы, не покорные.

Хотя мы всегда говорим об этом как бы в шутку, но высказывание Чингисхана, что в жизни есть три великих удовольствия: уничтожать врагов, седлать их лошадей и спать с их женами, — одно из наших любимых.

И хотя мы признаемся, что нам нравится тот отрывок из «Крестного отца», где Майкл Корлеоне говорит: «Даже не спрашивай меня о моем бизнесе», хотя мы можем открыто заявить, что предпочитаем Гренделя Беовульфу, Вейдера Скайуокеру (но не Париса Гектору, не Гектора Ахиллесу), делаем-то мы это только в отношении вымышленных персонажей. Потому что они вымышленные.

Хотя признать это было бы слишком непопулярно, но мы бы не хотели быть беспощадными, мы бы хотели выигрывать у беспощадного.

Однажды ты прочитал, что винил растворяется в морской воде.

Однажды ты прочитал, что слишком большое количество рыбьего жира может быть токсичным.

Однажды ты прочитал, что твое лицо останется прежним.

Но позже, тем или иным способом, ты узнал, что ничто из этого не было правдой. Это были просто уловки. Это были просто выдумки. Они просто делали хорошую историю еще лучше.

Я видел тебя у стольких колонн и арок, я видел тебя в стольких святых местах.

В Куско, городе-леопарде, ты провела рукой по стене. Ты не носила колец, ни одного. Пока еще.

— Она такая гладкая, — заметила ты. — Удивительно, но она гладкая даже на стыках блоков.

В руководстве для туристов говорилось, что до прихода сюда испанцев стена была покрыта золотом. Когда мы повернули обратно, когда мы шли к киоску, где продавался в стеклянных бутылках напиток инков, ты сказала:

— Она, наверное, была очень красивой до завоевания.

А я, возможно, не соглашаясь с тобой, изрек что-то о самоотверженных жертвах, и ты рассмеялась.

— Очень смешно, — сказала ты.

Это было тогда, когда я еще говорил вещи, которые заставляли тебя смеяться, а ты еще смеялась над вещами, которые я говорил. Мы купили содовой, ты откинула назад волосы, откинула назад голову и стала пить. И хотя бутылка использовалась повторно уже не один раз, и хотя грани ее уже порядком поистерлись, она все еще сверкала на солнце.

В Париже мы смотрели на очертания Нотр-Дама. Недавно поврежденный сильной бурей, снаружи он был укрыт металлическими лесами и голубым брезентом, который хлопал и поскрипывал под дуновениями бриза. Ты держала ладонь козырьком, заслоняя прищуренные глаза от солнца. Тогда ты уже носила драгоценности.

— Жаль, — сказала ты. — Но мы всегда сможем посмотреть его в другой раз.

Хотя от холода мы могли видеть собственное дыхание, ты предложила пересечь мост Сен-Луи и купить немного

gelato

[6]

в том месте, куда, как ты слышала, каждый приезжает за

gelato.

В Амарне ты попросила меня не шевелиться. Ты отошла далеко, очень далеко, и сделала снимок. Там было три храма, нагроможденных, словно кирпичи. Мечеть с раскопками вокруг нее получилась как бы пристроенной к крыше римско-католической церкви, которая, в свою очередь, получилась пристроенной к крыше египетского храма. Я вышел на снимке маленькой красной точкой.

В Петре ты сказала:

— Это то, что я хотела увидеть.

Ты разглядывала капители колонн великого храма. Их реконструировали совсем недавно. Наверху колонн были расположены головы слонов.

— Это единственные в мире колонны, увенчанные головами слонов, — сказала ты. — Никто из наших друзей не видел ничего подобного.

В ту ночь мы спали в палатках, но в нашем распоряжении были бедуины, готовые в любой момент принести нам финики и инжир.

На острове Пасхи мы провели день, прогуливаясь меж молящихся майя, глаза у которых были разрозненны или вообще отсутствовали. Там была одна стена, якобы построенная инками, и ты заставила меня сфотографировать тебя на ее фоне. Потом, спустя много лет, ты подошла ко мне с этим снимком, когда я просматривал кривые каких-то диаграмм, и сказала:

— Посмотри, как странно. Одна из перуанских фотографий попала в альбом с фотографиями с острова Пасхи!

Я взглянул на снимок и произнес:

— Нет, это было на острове Пасхи. Та стена, помнишь? Та, что будто бы была построена инками? К тому же посмотри, сколько тебе тут лет. Когда мы были в Перу, ты была намного моложе.

И ты посмотрела на фотографию более внимательно и сказала:

— О, думаю, ты прав. Теперь я вспомнила.

В Кении это была Килиманджаро, В Турции — Арарат, в Японии — Фудзи. В Греции я видел тебя на склоне Олимпа.

Позже ты сказала:

— Все священно, не так ли?

Тогда уже я не мог с тобой больше спорить.

Великолепие имени Одиссея в том, что оно может обозначать и причиняющего боль, и испытывающего боль.

Ты — на вечеринке с коктейлями, устроенной одним твоим другом. Неформальное мероприятие с небольшим числом приглашенных. Он представляет тебя какому-то мужчине и его бойфренду. Мужчина одного с тобой возраста, его же другу — максимум двадцать с небольшим. Вы втроем болтаете немного. Оказалось, что вы с более старшим мужчиной занимаетесь одним бизнесом, вы нашли с ним общий язык. Через какое-то время его бойфренд отправляется на поиски чего-нибудь поинтересней. Когда тот отходит, ты с улыбочкой спрашиваешь, сколько ему лет.

И этот мужчина смотрит на тебя, ухмыляется и бросает взгляд на пол, на стену, куда-то еще, где он может избежать твоих глаз, а затем снова смотрит на тебя, щурится, покусывает нижнюю губу, как будто ему больно, и произносит:

— Девятнадцать.

Ты хихикаешь, качаешь головой и грозишь ему пальцем, а он поднимает брови и кивает тебе в ответ. И затем, когда оба вы потягиваете свои коктейли, ты — все еще улыбаясь — понимаешь, что в сущности от смены ориентации ничего не меняется.

Почему вы решили, что соблазнять наших возлюбленных лучше, чем просто завести собственных?

Она пригласила тебя на концерт в какой-то ночной клуб. Шумно. На концертах и раньше всегда было шумно, когда у тебя было время ходить туда чаще, и следующим утром в ушах всегда звенело. Но здесь творится нечто невероятное. Аккорды ревут так, что резонируют в твоем черепе, во внутреннем ухе, аккорды такие искаженные, что ты теряешь чувство равновесия. И ты в этом не одинок, ты видишь, как у всех начинает кружиться голова, когда ревут эти аккорды. Все начинают пошатываться, но это не имеет отношения к тому, что ты здесь один из примерно всего лишь семи мужчин старше тридцати, один из примерно всего лишь семи мужчин, пришедших сюда с девочками, лет которым в два раза меньше.

Группа играет электронную танцевальную музыку с тяжелым ритмом. Главная солистка, возможно, как раз лидер группы, — женщина около тридцати. Хотя и не особенно хорошенькая, но и далеко не безобразная, выглядит она крайне притягательно, потому что кажется эдакой шлюшкой. Во время шоу она постоянно меняет наряды, один откровенней другого, а в ходе выступления «совокупляется» со стулом, садится на корточки, широко раздвинув ноги, на авансцене, шнуром от микрофона двигает туда-сюда между ног. К тому же есть еще и элементы садо-мазо. На сцене она бьет хлыстом мужчину, прикованного наручниками к металлической решетке. Появляются две девушки в обшитых металлом и перетянутых крест-накрест корсетах, одетый мясником мужчина прикладывает к их груди дисковую пилу, их лица спрятаны под кожаными масками. Пила рассыпает на публику дождь искрящихся белых брызг.

Ты чувствуешь себя слегка неловко, ты никогда особо не любил танцевать, если только не напивался как следует. Ты никогда не чувствовал себя так неловко из-за своей плешивости. Третьим или четвертым номером они играют песню, которую ты знаешь еще с колледжа, тогда такая музыка считалась новой, всего лишь — сколько же? — пятнадцать-шестнадцать лет назад. Они объявляют ее «классикой».

Ты ловишь себя на том, что, пока группа и толпа разогреваются, ты сканируешь помещение в поисках девушек без браслета на запястье

[7]

. Находишь одну такую, начинаешь ее изучать. Здесь так много обнаженной плоти, так много животов с проколотыми пупками, животов, которые будут свисать, если девушки их не будут втягивать, но выглядящих все же аппетитно, потому что, хотя они и не мускулисты, хотя они полноваты — но не отвислые, еще не отвислые, — хотя талия не просматривается, им ничего этого и не требуется. Ты приходишь в волнение, когда смотришь на них и на то, как по ним ползают руки бойфрендов. Ты понимаешь, что разглядываешь девушек, на которых никогда не взглянул бы, будь они с тобой одного возраста, никогда не взглянул бы, будь им даже под тридцать, таких девушек, над которыми вы с друзьями посмеялись бы между собой, если бы они были лишь слегка постарше, а вы увидели бы их на улице в этих нарядах — короткие кожаные топы на бретельках, пояса с подвязками, грубые ошейники с шипами, длинные перчатки из латекса.

На одной из девочек, которой никак не больше тринадцати, красуется футболка с призывом «УДАРЬ МЕНЯ, ТРАХНИ МЕНЯ, СЪЕШЬ МЕНЯ, ОТШЛЕПАЙ МЕНЯ, КОНЧИ МНЕ НА СИСЬКИ, А ПОТОМ ИДИ НА ХУЙ!». Первое, что приходит на ум: «Какие там сиськи?», и только после этого ты задумываешься, как она сюда прошла и почему такая юная девочка выбрала такую футболку.

— Угостишь меня выпивкой? — кричит девушка, приведшая тебя сюда.

Ты киваешь и сквозь толпу прокладываешь себе путь к бару. Только такие вопросы и слышишь, когда идешь куда-нибудь с девушками ее возраста. И это не потому, что они слишком молоды, чтобы самим покупать себе алкоголь, хотя так оно и есть. Это потому, что они единственные, кто не прикидывает постоянно, что они могут для тебя сделать. Потому что они единственные, кто не боится тебя. Потому что они единственные, кому пока еще нечего терять.

В тот момент, когда ты умудряешься протиснуться к бару, ты видишь там хорошенькую девушку, которая, опершись локтями позади себя о деревянный край барной стойки, смотрит на сцену. Ее волосы покрашены в черный цвет, губы подведены темно-красным, лицо набелено, на веках густой слой краски. Под нижней губой металлический гвоздик. На ней комбинезон из поливинилхлорида, заканчивающийся перчатками на руках и десятисантиметровыми шпильками на ногах. Молния расстегнута ниже грудины, но костюм сидит на ней так плотно, что выглядывает только часть груди. Но этого больше чем достаточно, чтобы заставить твое сердце колотиться. Интересно, смогла бы она застегнуть свой комбинезон выше, даже если бы захотела? Ты замечаешь, что на ней нет браслета. Ты ловишь ее взгляд, поднимаешь брови, растягиваешь губы в улыбке. Она отворачивается — вот ее единственная реакция.

Ты не можешь удержаться, приходится пялиться в другую сторону, пока ты ждешь бармена. Тебе совершенно необходимо посмотреть на нее еще разок. Бармен подходит к тебе очень быстро, игнорируя несколько человек, которые ждут дольше тебя, тех, кто моложе тебя, тех, кто не так плешив, как ты.

Делая заказ, ты достаешь свой бумажник от Гуччи из страусиной кожи. То, что ты заказываешь, заставляет девушку мельком взглянуть на тебя через плечо, взглянуть на твой бумажник. Она поворачивается. Опирается на стойку, изгибаясь в талии, вместо того, чтобы сгорбиться. Ты скользишь взглядом по ее заднице, которая теперь выпячена в сторону толпы. Цветные огни образуют сверкающие дорожки на блестящей резине ее наряда, дорожки, повторяющие изгибы ее плоти. Каждый мужчина, проходящий мимо, смотрит на эту часть ее тела. Большинство, случайно натолкнувшись на нее взглядом из центра плотной толпы, смотрят с удивлением. Их осовелые глаза расширяются, они немного откидывают головы, поднимают брови. Выглядит почти так же, будто они тщательно пытаются не наступить на змею в густой высокой траве. Почти, но не совсем. Нет страха. За одним исключением. Ну, если не принимать в расчет мужчин, не реагирующих на женщин, — они тоже смотрят, но это не более чем мимолетный взгляд. Исключение — самый юный посетитель, наверняка еще школьник. Его подружка — хоть и сильно накрашенная, но едва ли старше двенадцати, — сильно ударила его по ребрам.

— Ужасно, да? — кричит тебе девушка в комбинезоне.

— Да, ужасно! — кричишь ты ей в ответ, кивая и поглядывая на бармена.

Он приносит тебе напитки со словами:

— С вас двадцать семь пятьдесят.

Когда ты открываешь бумажник, девушка едва заметно в него заглядывает. Быстрый, неуловимый взгляд, но ты, как бы то ни было, его поймал. Когда ты берешь сдачу, она заглядывает в бумажник еще раз, полагая, что ты не можешь этого заметить краем глаза. Если бы ты не пришел сюда с другой, с девушкой, называющей саму себя «честолюбивой моделью», подружкой твоего друга, который руководит агентством, основанным вами…

Ты берешь свои напитки и, делая небольшой глоток из своего стакана, киваешь девушке. Она кивает тебе в ответ, начинает что-то говорить, но ее заслоняет парень двадцати с небольшим лет, который проталкивается между вами.

Когда ты уходишь, ты слышишь, как он заказывает три напитка, слышишь, как бармен говорит ему, что для трех напитков у него должно быть три браслета. Отходя от бара, ты отмечаешь, что тебе он такого не сказал.

И ты знаешь, что она смотрит тебе вслед и ругается, потому что этот парень отрезал ее от тебя. Позже ты увидишь ее рядом в толпе, увидишь, как она изучает юную блондинку, с которой ты пришел, юную блондинку, отдающую богатством старого Нью-Йорка даже в своей байкерской куртке и с временной татуировкой. Позже ты увидишь, как она уходит.

Когда ты возвращаешься из бара, на сцене появляется группа из шести девушек. Их одежда прикрывает только то, что совершенно необходимо прикрыть. На азиатке с многочисленными косичками и на высоких каблуках нет ничего, кроме одной полоски скотча на груди и трех или четырех полосок на бедрах. Группа начинает исполнять песню с текстом из одной-единственной фразы: «Хочу увидеть твою киску, покажи мне ее!» Солистка, каким-то образом переодевшаяся в резиновое микро-мини-платье, выкрикивает эти слова и проделывает различные манипуляции с девушками — шлепает их, водит их на четвереньках на поводках, засовывает руку им под юбки.

Шоу возбуждает тебя, делает тебя смелым. Ты передаешь своей спутнице напиток, она берет его обеими руками, осторожно, чтобы не пролить, с улыбкой говорит тебе спасибо — искреннее спасибо, необязательное спасибо. Затем ты незаметно обвиваешь ее свободной рукой за талию, кладешь ладонь на небольшой участок чуть пониже, туда, где девушка начнет раздаваться через несколько лет, притягиваешь ее к себе спиной. Она не останавливает тебя, не показывает, что загипнотизирована происходящим на сцене. Ты же потерял интерес к лесбийским сценам, хотя будь ты здесь только с мужчинами, это могло бы удерживать твое внимание часами. Сейчас ты сконцентрирован на ее крошечной, упругой заднице, упирающейся в твой пах, сконцентрирован на том, что ты ощущаешь ее каждой стороной своего члена. Ты не можешь справиться со своим волнением. Не хочешь, чтобы эрекция была чересчур сильной, но и не хочешь, чтобы она показалась ей чересчур слабой, чересчур вялой. Ты даже не уверен, что она осознает этот ваш контакт. Но должна.

Когда песня заканчивается, она поворачивает к тебе голову и слегка целует в губы. Затем, совершенно непринужденно, свободной рукой она обнимает тебя сзади за ногу, плотно прижимая к себе.

Певица снова поменяла наряд. Теперь она одета в узкий пурпурного цвета бархатный комбинезон и остроносые сапоги. Поверх комбинезона на ней надето что-то вроде резиновой сбруи, которая поддерживает ряд гигантских металлических шипов, спускающихся вдоль ее позвоночника. Те, что в середине, длиной больше фута.

Она выходит на край сцены. С нее стекает пот. Наклоняясь к залу, она спрашивает:

— Есть здесь сегодня молодые парни?

Юнцы в первом ряду сходят с ума. Она выбирает парочку из них и приглашает на сцену. Один — костлявый парень, лет четырнадцати-пятнадцати, с пурпурного цвета волосами. Другой более мускулист, немного постарше, возможно, немного азиат, но все еще никоим образом не мужчина. Когда начинается песня, она предлагает им стянуть рубашки. Парней не приходится долго упрашивать, они помогают ей, сдирают рубахи через голову и кидают их в толпу.

Она начинает петь: «Ля-ля-ля МОЛОДЫЕ ПАРНИ ля-ля-ля!» Ты не единственный, кто не может разобрать ничего кроме этих двух слов. Но эти два слова — все, что необходимо, чтобы понять, о чем песня. Возможно, эти два слова — и есть те слова, которые ты должен был понять.

А затем ты замечаешь страннейшую вещь. Тебя действительно заводит происходящее. Это яркое действо. Ты не бисексуал (нет, действительно нет, ты думал об этом, возможно, даже пытался, это не вызывает у тебя отвращения, это просто тебя не возбуждает), это не имеет к тебе никакого отношения. Просто это возбуждает тебя так, как никогда бы не смогло возбудить фальшивое лесбийское шоу. Тебя безумно заводит созерцание того, как женщина щупает этих двух молодых парней, лапает их, запускает руки им в волосы и ставит их на колени, притягивает их лица к своей промежности, вращая ей во время пения.

Им это безумно нравится, конечно же. Им немного неудобно, немного неловко, но все же они трутся об нее, трутся с двух сторон, и им уже интересно, пригласит ли она их за кулисы потрахаться, и им уже интересно, что скажут их друзья, когда они расскажут им об этом шоу. Они были бы счастливы, используй она их.

И это заводит не только тебя. Ты оглядываешься на других мужчин твоего возраста — они тоже загипнотизированы происходящим, они тоже прекратили лапать подружек, которые их сюда и привели. И это заводит не только их. Вся толпа сходит с ума, становится все неистовей. Хотя они еще очень молоды, они все же осознают, что это — особый ритуал. Хотя они еще очень молоды, они все же осознают, что это нечто единственное в своем роде. Это напоминает тебе долгий и кровавый боксерский поединок между знаменитым чемпионом и неизвестным соперником, бросившим ему вызов, долгий и кровавый боксерский поединок, где неизвестный претендент стал, наконец, ослабевать в финальном раунде, начал, наконец, ошибаться, и толпа завопила в один голос: «Прикончи его!» Долгий и кровавый боксерский поединок, где, в конце концов, даже женщины стали требовать крови. Сейчас происходит то же самое. Всем здесь хочется увидеть, как она жадно их поглощает, как насыщается ими, как удовлетворяется ими, использует их. Если бы она пригласила на сцену мужчин-красавцев, с идеальными телами, но все же уже взрослых мужчин одного с ней возраста или чуть постарше, все было бы по-другому. Даже если бы она разделась догола и трахнулась бы с ними прямо здесь, на сцене, пока пела, все было бы по-другому. Тебе определенно не было бы интересно, ты бы переключил свое внимание на ощупывание молоденькой девушки, с которой пришел. И остальные, несмотря на то, что они достаточно юны, чтобы возбуждаться от шоу такого рода, не были бы возбужденны точно так же, не были бы возбужденны в такой же степени. Они бы знали, что это совсем другое.

Это оказывается их последним номером, это то, что группа выбрала для финала.

Когда вы вместе с толпой выходите по одному, честолюбивая модель наклоняет твою голову к своей и тихо шепчет тебе на ухо:

— Мне можно не приходить домой до двух часов.

А ты думаешь в этот момент о том, чем бы отличалось шоу, если бы солистом был мужчина. Думаешь о том, что если бы он вытащил на сцену двух студенток-первокурсниц, поставил их на колени и притянул бы их головы к своей промежности, двое копов, стоящих у дверей, остановили бы шоу. О том, что это — почему-то — было бы публичным совершением непристойного действия.

А когда холодный ночной воздух ударяет тебе в лицо, ты думаешь о том, что мужчина не стал бы напяливать на спину эти шипы. Мужчина не стал бы бояться, что эти незнакомые девушки окажутся позади него, не стал бы бояться, что они сделают что-то, что он не сможет увидеть. Если бы это был мужчина с двумя несовершеннолетними девушками, он бы не беспокоился об этом, он бы не беспокоился о том, что потеряет контроль над происходящим.

*

Нимфе Калипсо в ответ сказал Одиссей многоумный:

«Не рассердись на меня, богиня-владычица! Знаю

Сам хорошо я, насколько жалка по сравненью с тобою

Ростом и видом своим разумная Пенелопея.

Смертна она — ни смерти, ни старости ты не подвластна…»

Одиссея 5:214

*

Самый распущенный из твоих друзей, именно тот, который однажды — ты видел это — подошел к мальчику пяти-шести лет, на минутку оставленному без присмотра, и сказал:

— Ты знаешь, что твоя мамочка круто трахается?

Именно он, тот самый друг. Именно он всегда опускается ниже всех. Именно он всегда надолго пропадает, когда находит женщину, которая могла бы с ним смириться.

После обвала российской экономики богатые мужчины со всего света стали ездить в Москву по одной-единственной, никем не предполагаемой причине. Проституция.

Происходило это не потому, что русские проститутки в то время были особо молодыми, или особо красивыми, или особо опытными. Происходило это и не из-за большого выбора, хотя в то время трое из четырех взрослых москвичек говорили, что они мечтают быть проститутками. Происходило это потому, что тысячи начитанных женщин, работа которых раньше требовала высокого уровня подготовки и интеллекта, внезапно оказались вынужденными обратиться к проституции, чтобы выжить. Уникальная ситуация, возникшая благодаря сочетанию быстроты экономических перемен со временем и местом, где это произошло.

Как следствие, все обнаружили, что эта особенность — столь же ходовой товар, как молодость, или красота, или опыт, а возможно, даже более ходовой. Простоватая тридцатичетырехлетняя женщина, бывший коронарный хирург, к примеру, убеждалась, что ее минет стоил столько же, сколько минет девятнадцатилетней красотки, раньше водившей автобус.

Именно ради этого опыта — нигде больше в мире недоступного — многие состоятельные мужчины специально отправлялись в Москву. Ради опыта заплатить женщине с ученой степенью за то, чтобы она позволила завязать ей глаза, скрутить за спиной руки и кончить ей в рот.

Но откуда мужчины знали, что они получали то, за что платили? Какие доказательства им предоставлялись, какие гарантии? Что было эквивалентом пузыря, наполненного кровью и помещенного в шейку матки половозрелой девушки-подростка, в двадцать третий раз продающей себя как девственницу? Забыты ли их университетские дипломы именно с этой целью, и исключительно с этой целью? Что если все женщины, утверждающие, что они бывшие специалисты по международному праву, — самозванки? Что если архитекторы все-таки не стали шлюхами?

А когда мы купили второе жилье, апартаменты в городе, ты декорировала их сама и сказала мне:

— Ты должен взглянуть на это, выглядит великолепно. Когда ты возвращаешься домой?

Английское слово

work,

«работа», происходит от средневекового английского

werk.

Оно, в свою очередь, происходит от англосаксонского

were,

которое, надо полагать, является адаптацией индоевропейского корня

werg,

взявшего свое начало от греческого

ergon.

Это слово использовалось в тех же случаях, в которых мы сегодня используем слово

work,

но оно употреблялось и еще в одной ситуации. Слово

ergon

употреблялось для описания того, что делали мужчины в сражении.

Аналогично наше современное слово

charm,

«очарование», происходит от латинского слова

carmen,

используемого для песен, заклинаний или надписей; оно в свою очередь берет корни от греческого

charma,

обозначающего «источник удовольствия». Слово

charma

дало грекам всевозможные слова со значением «радоваться», как, например, греческое слово

chario.

Но греки образовали от него еще одно слово — слово

charme.

Самое правильное значение слова

charme

в современном английском — «битва».

Все это заставляет задуматься — и неважно, насколько невероятным это может показаться во времена, когда древнегреческий язык уже умер, — а был ли осведомлен об этом Шекспир, когда его Макбет, незадолго до того, как был убит Макдуфом, придумал выражение

charmed life.

Мы мечтаем о более быстрых машинах, более быстрых кораблях, более быстрых самолетах, более быстрых компьютерах — о чем-нибудь более мощном, чем все остальное. И мы продолжаем мечтать о них даже после того, как узнаем, что нет мест, куда стоит идти, кроме тех, что мы покинули, и что чем быстрее мы идем, тем дальше мы от того, что у нас есть.

Может быть, когда-то у тебя была собака. Может быть, ты сильно ее любил. И может быть, она любила тебя еще сильнее. Может быть, ты каждый день с ней играл. Может быть, ты обучил ее всем командам. Она, может быть, вызывала у тебя улыбку всякий раз, когда ты возвращался домой, независимо от того, насколько дерьмовой была твоя жизнь. Она, может быть, действительно умерла бы за тебя без колебаний.

Но иногда, кормя ее, ты не мог не думать о том, что это, может быть, и было основой ваших взаимоотношений. А если бы каким-то образом она решала где, когда и что тебе есть, а ты бы спал на полу, держал бы кость во рту, пока она не скажет «о’кей», и сидел бы на заднице, когда она говорила «служить»?

Если когда-нибудь у тебя была собака, ты не мог не думать об этом.

После второго развода ты остановишься у своего старого друга. Будет ночь, безоблачная, лунная, вы в его деревенском доме, около сарая для лодок. Вы сядете на пирс, свесив ноги с края, и будете пить пиво из бутылок. Это будет недешевое пиво, но оно все еще будет в бутылках. Вы будет сидеть, словно пара мальчишек, только вот за исключением того, что где-то в глубине вашего сознания вы оба будете переживать, что ваши ботинки могут упасть в озеро, что вы можете посадить какое-нибудь пятно на брюки. На небе будет настоящее покрывало из звезд.

Вы обсудите работу, затем наступит тишина. Будут слышны сверчки и где-то вдали — лягушки-быки, отдаленный плеск воды на озере.

— Билл, — спросишь ты, — как тебе это удалось? Как ты умудрился остаться с Карен? Вы поженились, когда вам было по двадцать, боже ты мой!

Опять повиснет пауза.

— Ей нравятся восемнадцатилетние блондинки, — наконец произнесет Билл.

Ты засмеешься. Он над тобой подшучивает.

— Ты шутишь, — скажешь ты.

Но потом ты посмотришь на него и поймешь, что он не шутит. Он не улыбается, а лишь вглядывается куда-то поверх озера. Он глотнет немного пива.

— Да ну! Неужели?! Карен?

Даже в своем удивлении ты умудришься найти пространство, чтобы представить себе палец жены Билла, трахающий молоденькую девушку. Карен еще по-прежнему притягательна.

— А как насчет доверия? Как насчет того, чтобы быть честными друг с другом? Может, вам стоит это обсудить?

— Ну, с доверием у нас полный порядок, — скажет Билл, снова отпив пива, — все это тоже должно быть. Необходимо быть полностью честными друг с другом с первого дня. Вот почему ей комфортно, когда к нам присоединяется кто-нибудь. Вот почему ей ничто не угрожает, она понимает меня с самого начала — господи, да первое наше свидание мы закончили обсуждением стриптиз-клубов. Думаю, она сравнивала свадебные пиршества с холостяцкими вечеринками или вроде того — и она спросила меня, нравятся ли они мне. Я ответил «да», и объяснил почему. Это было для нее то, что надо. Если бы ей не понравилось — не было бы второго свидания. Или если бы я соврал ей, сказав то, что по моим представлениям она хотела бы услышать, второго свидания тоже не состоялось бы. Когда лжешь, каждый следующий раз это получается немного легче.

Затем он посмотрит на тебя, а ты будешь выглядеть удивленным, будто бы тебе только что сказали, что Санта-Клаус действительно существует, и он добавит:

— Послушай, я не говорю, что мы бы не протянули долго без этого, мне хочется думать, что протянули бы и что мы по-прежнему не изменяем друг другу, но я не могу сказать этого наверняка. Единственное, что я могу сказать, так это то, что для нас это работает.

В конце пирса раздастся звук легких шагов. Вы обернетесь. Это одиннадцатилетний сын Билла.

— Пап, мама сказала, что ужин готов.

— Спасибо, Билли, — ответит Билл.

Вы оба подниметесь и отправитесь к дому. Сын Билла поначалу захочет взять отца за руку, но затем, может быть, из-за тебя, передумает.

Он посмотрит, как оба вы пьете пиво из бутылки, и спросит:

— Пап, а можно мне немного попробовать?

Билл захихикает, посмотрит на тебя. Он потрясет бутылкой и осушит ее почти до дна. Затем передаст ее сыну и скажет:

— На, держи, можешь допить. Но не говори маме, ладно? Она рассердится на нас обоих…

Билли начнет пить, но тут же выплюнет то немногое количество пива, что успеет взять в рот.

— Фу! — скривится он. — Фу! Какая гадость! Почему вы, ребята, пьете эту дрянь?

— Однажды узнаешь, — скажет ему Билл, — однажды ты тоже его полюбишь.

За ужином Карен поймает на себе твой пристальный взгляд.

— Что? — добродушно спросит она. — В чем дело? У меня что-то на лице?

Она возьмет салфетку и вытрет рот.

*

Сели на землю они, и рыдали, и волосы рвали.

Не получили, однако, от слез проливаемых пользы.

Одиссея 10:567

*

Однажды в колледже ты организовал своему другу потерю девственности. Это случилось на вечеринке, происходившей в вашем колледже, подруга подруги твоей подруги — какая-то девица, которую ты никогда больше не увидишь, — показала на твоего соседа по комнате и спросила, кто он.

— Мой сосед по комнате в колледже, — ответил ты. — Ну как, хочешь с ним встречаться?

А она сказала:

— Не знаю, может быть, позже.

А ты спросил:

— Хочешь переспать с ним?

Она была прелестна, ты дразнил ее. А подруга твоей подруги — девушка, которую ты немного знал и видел потом снова, — игриво шлепнула тебя:

— Прекрати, ты ее отпугнешь!

Однако позже, этой же ночью, когда вы оба уже хорошенько напились, та девица подошла к тебе сама — когда рядом с тобой не было больше никого — и сказала:

— Да, я хочу.

Поэтому ты отвел ее наверх, в соседнюю с твоей комнату на одного, жилец которой случайно оказался в отъезде в те выходные. Ты велел ей раздеться, лечь в кровать и ждать, и закрыл дверь. Затем снова открыл дверь и произнес:

— Да! И не включай свет, иначе он может испугаться и начнет просто болтать с тобой или еще что-нибудь.

Ты спустился вниз, отыскал своего соседа по комнате и сказал ему:

— Эй, чувак, у меня есть для тебя подарок.

И он, спотыкаясь, пошел за тобой по лестнице, ты велел ему зайти в комнату, не включая свет, раздеться, лечь в кровать и ждать.

На следующее утро ты встал раньше их обоих, отыскал песню «Ты сделал это?» — ты знал, что она была на этом альбоме, — и включил ее на полную громкость.

Тогда это было весело. Тогда от громкой музыки проснулась куча народа, они пришли к тебе жаловаться, но когда ты объяснил им, что происходит, им показалось это смешным, и все они устроились в твоей комнате в банных халатах, полотенцах и шортах-боксерах, поедая кукурузные хлопья и пончики, смотря телевизор и ожидая, когда откроется дверь в соседней комнате.

Сейчас, в подходящей компании, ты можешь рассказать эту историю, и история эта по-прежнему будет смешной, по сути, настоящий хит — клиентам нравится. Но сейчас ты бы такого не сделал. А если сделал, это было бы не смешно.

Пантус был не прав. Ему следовало бы сказать не «мы трояне были», а скорее «нас троян никогда не было». Римляне верили в Фемиду не больше древних греков, они просто осознали ее полезность. Они осознали, что если человек с готовностью борется за то, чего он хочет, еще с большей готовностью он борется за то, чего, как ему кажется, он заслуживает. Они осознали, что Фемида может успокоить народ. Они осознали, что единственным богом, отсутствующим в пантеоне, был двуликий Янус.

Римляне были сыновьями Одиссея, а не Ахиллеса. Они подарили нам не искусство строительства или организации военных действий и даже не гражданское право. Они подарили нам лицемерие.

В конце концов, что может быть более римским, чем Троянский конь?

Я никогда не мечтал о тебе, ни разу. Я мечтал о том, где ты будешь играть свою роль, где мы будем покупать бакалею или где установим телефон. Но я никогда не мечтал о тебе.

*

…К яме слетелися души людей, распрощавшихся с жизнью.

Женщины, юноши, старцы, немало видавшие горя,

Нежные девушки, горе познавшие только впервые,

Множество павших в жестоких сраженьях мужей…

Все это множество мертвых слетелось на кровь отовсюду…

Одиссея 11:36

*

В конце концов, ты достигаешь той точки, в которой твой старый друг — тот, кто находится за пределами круга твоего влияния, занимается другим бизнесом или не занимается бизнесом вообще, может быть, это писатель или артист, — говорит тебе:

— Ты изменился, ты никогда раньше не был таким.

И ты отвечаешь:

— Да, я знаю, знаю.

Но ты не знаешь. Ты вспоминаешь и решаешь, что всегда был таким, только вот сейчас ты уже не так боишься.

Да, отчасти изменение это состоит в том, что ты просто слишком устал беспокоиться, тебе не хватает терпения беспокоиться о чьих-то нуждах, кроме своих собственных. Да, отчасти изменение это состоит в том, что ты веришь в самого себя и свое мнение гораздо больше, чем во чье-либо другое, потому что это, как-никак, привело тебя туда, где ты находишься сегодня.

Но главным образом, изменение состоит именно в том, что сейчас ты уже не так боишься. Тебе больше не надо беспокоиться о том, что подумает о тебе большинство людей, потому что теперь уже они беспокоятся о том, что ты о них подумаешь. Теперь у тебя так много денег и соответственно так много власти, что даже твои родители — и ничего они с этим поделать не могут — немного тебя боятся. Поэтому теперь большую часть времени ты можешь делать что хочешь и говорить что хочешь без боязни. Поэтому теперь большую часть времени тебе не надо прятаться. Власть не развратила тебя, она дала тебе свободу.

И ты задумываешься, то ли это, что имел в виду твой старый друг? Имел ли он в виду, что никогда не знал тебя таким, могли он иметь в виду, что никогда не знал, что ты все эти годы просто пытался держаться подальше от пожаров и мостов? Ты задумываешься, выглядит ли это для него так, будто ты изменился, потому что он никогда до сегодняшнего момента не знал, кем ты действительно был.

Ах, Набоков, старый ты хитрец, пизда ты эдакая! Хотя ты и называешь Гумберта педофилом, девочку ты выбираешь достигшую половой зрелости, не моложе. Почему, по-твоему, все должно было быть именно так? Может, потому что ты знал, что даже наивернейшие твои сторонники покинули бы тебя, будь она моложе? Может, потому что ты знал, что многие люди проникнутся романом именно из-за ее постпубертатного возраста, но будь она неполовозрела, ты бы не нашел ни одного сочувствующего? Что будь она неполовозрела, ты бы с таким же успехом мог написать книгу, призывающую читателя сострадать геноциду? Может, потому что все — да, все — мужчины, и твои знакомые тоже, будь двери закрыты, а в комнате никого, кроме них, посмотрели бы друг на друга, усмехнулись и сказали бы: «Повезло этому ублюдку Гумберту, правда?»

Может, потому что, несмотря на твою почтенную ученую наружность, у тебя есть далеко не один друг-мужчина, знающий тебя достаточно хорошо, чтобы сказать с усмешкой: «Не верится, что ты выкрутился!»?

Может, потому что ты прекрасно знал, что очень многие люди — скрывая это — верят в поговорку «если девка кровоточит, можно замуж выдавать»?

Ибо что нам остается в конце дня? Что нам действительно остается после сопротивления и борьбы, после того, как изо дня в день мы охраняем наши тылы, защищая их не только от других, но и от всего остального? Королевский пудель? Месяц имени римского императора? Средство для чистки унитаза имени трагического сына Теламона

[8]

? Что еще нам остается? Что еще может действительно заставить нас почувствовать себя живыми, пусть и всего на пару часов? Есть ли что-нибудь еще, кроме того, нам осталось, о чем мы можем действительно сказать — ради этого стоит жить?

*

Ты же (Ахиллес) — не было мужа счастливей тебя и не будет!

Одиссея 11:482

*

Не вас мы ненавидим.

Социопсихологи и теоретики поп-культуры указывают на ежегодное увеличение популярности женоненавистнических медиа-изданий (например, в последние годы взрывной успех имеют грубый или групповой секс и жесткая анальная порнография), и все чаще утверждают, что это вызвано возрастанием силы женщин, по мере которого мужчины все больше и больше чувствуют угрозу и поэтому прямо пропорционально возрастает их ненависть к женщинам.

Это неверно. Не ненависть мы испытываем к вам, а возмущение. Мы возмущаемся, потому что вы требуете, чтобы мы обращались с вами как с мужчинами, но когда мы обращаемся с вами как с мужчинами, вы, тем не менее, упрекаете нас в этом, ибо вы — женщины. Мы возмущаемся, потому что вы требуете, чтобы мы вели себя по отношению к вам также, как вели бы себя по отношению к самим себе, хотя на самом деле вы требуете, чтобы мы вели себя по отношению к вам так, как вы сами себя ведете по отношению к самим себе. Мы возмущаемся, потому что вы говорите, что можете вести бизнес так же, как ведем его мы, а затем объявляете нам, что наш способ вести дела «негодный». Мы возмущаемся, потому что вы требуете справедливости, хотя на самом деле вы требуете несправедливости, вы не хотите, чтобы жестокие мужчины подчинялись вам как слабые.

И растет в нас именно возмущение. Потому что все чаще и чаще мы слышим от вас: «Видите? Мы говорили вам, что мы равны. Мы говорили вам, что сможем преуспеть в вашем мире, если игровое поле будет уравнено».

Но на самом деле мы полагаем, что преуспели вы в нашем мире как раз потому, что мы начали относиться к вам не как к равным, потому что мы как раз таки не уравняли игровое поле.

Поскольку нынешнее пресловутое равенство полов — не то, что реально сделано, а то, что объявлено сделанным, ведь нам так проще. Как-никак, мы любим преодолевать препятствия в гольфе, поло или видеоиграх, правда? И согласны быть проигрывающей командой, пока это останавливает вашу дальнейшую экспансию, разве не так?

Нет, наше якобы подчиненное положение — это не есть несправедливость сама по себе. Несправедливо ваше высказывание: «Мы такие же сильные, как и вы, так что прекратите так чертовски сильно стучать кулаком».

И вот именно из-за этого мы уважаем вас все меньше и меньше, а возмущаемся вами все больше и больше. Потому что именно так мы бы относились к мужчинам, которые повторяли бы такие вещи снова и снова, а вы сами требуете, чтобы к вам относились как к мужчинам.

«Так почему вы миритесь с этим?» — спрашиваете вы.

По той же причине, по которой многие из нас мирятся с необходимостью спрашивать у вас разрешения провести вечер с друзьями, по той же самой причине, по которой мы терпим, что вы не пускаете нас в стрип-клубы, по той же причине мы смиряемся со многим и жертвуем многим. Потому что хотя вы не можете быть такими же сильными, как мы, вы можете сделать нас слабыми.

И именно поэтому «женоненавистнические» издания становятся все более популярными. Потому что чем дольше мы держим рот на замке, тем больше нам хочется показать, что в конечном счете мы — единственные, кто имеет над вами контроль. Мы мечтаем не подавить вашу развивающуюся силу, а помешать нашей растущей уступчивости. Мы чувствуем угрозу не от вашей возрастающей силы, а от нашей возрастающей слабости.

Мы не ненавидим вас.

Вьетнам был единственной нашей войной, когда мы не могли даже надеяться, что участие в ней или победа принесут нам, по крайней мере, непосредственные материальные выгоды.

Вьетнам был единственной нашей войной, которая втянула нас в экономические трудности, а не вытащила из них.

Вьетнам был единственной нашей войной, в которой мы сражались просто ради повода.

Как мы встретились? На какой-то вечеринке в колледже? Ты случайно наткнулась на меня сзади и пролила на меня свое пиво из пластикового стаканчика и извинялась, хихикая при этом, пока я не сказал, что все в порядке, что не стоит беспокоиться, хотя будь ты мужчиной, я бы затеял с тобой драку? Или это было на нашей первой работе? Мы оба начали работать в одном и том же месте в один и тот же день, и случайно сели рядом, когда подавали салат с макаронами и минеральную воду во время введения нас в курс дела? Или это было в баре с нашими общими друзьями? Они намеренно посадили нас вместе, или мы просто понравились друг другу, и все они удивились, когда узнали, что мы начали встречаться? Или это было на рыболовном судне в открытом море, на местной ярмарочной площади, у банковского автомата, когда ты слегка опасалась, что я могу оказаться грабителем? Мы вели себя недоверчиво, нагло, агрессивно, потому что не хотели показать, что нравимся друг другу в том случае, если мы друг другу не нравимся? Было тепло или холодно? Шел дождь или припекало солнце? Как мы встретились?

Я не помню. Но знаю, что был счастлив иметь повод поговорить с тобой.

И какое же слово мы выбрали для самих себя на начальном этапе развития английского языка? Какое слово было выбрано в качестве самого нелитературного термина для обозначения пениса?

Cock.

Откуда пошло слово

cock?

По мнению Оксфордского словаря английского языка оно происходит от сложного слова

stop-cock,

означающего «желоб или короткая труба, служащая в качестве канала для прохождения жидкости и имеющая на конце кран, похожий на петушиный гребень».

И от этого значения вышло слово

cock

в современном его применении?

И это слово в 1325 г. уже использовалось для обозначения «особи мужского пола» в противоположность «особи женского пола»?

И это слово в 1386 г. уже значило «тот, кто пробуждает других ото сна, слуга религии»?

И это слово в 1542 г. уже обозначало «лидера, главу, руководителя, правящее начало, победителя»?

И это слово после 1639 г. нелитературно использовалось для обозначения «того, кто борется отважно и с высоким моральным духом»?

И это слово в 1300 г. также стало обозначать «войну»?

И это слово в 1386 г. стали заменять словом «Бог» чтобы избежать богохульства?

Я вас умоляю.

Или, может быть, ты уже родился богатым, может быть ты — управляющий лесом, дрессировщик дельфинов. Может быть, ты даже счастливо женился. Возможно, ты никогда даже и не думал о молоденьких девушках в таком смысле.

Но однажды что-то случится, неожиданно наступит. Однажды, боже упаси, у тебя родится нежеланный ребенок, или желанный ребенок родится с каким-нибудь умственным или физическим недостатком. Однажды, боже упаси, будет землетрясение, а ты запоздаешь — всего на день — со страховым платежом. Однажды, боже упаси, что-то случится с ней, с твоей женой. Она заболеет. Она потеряет здоровье.

Но что бы ни случилось, ты можешь быть уверен в одном. Решение придется принимать тебе, и ты взвалишь груз на свои плечи. Без размышлений, без вопросов, без оглядок назад. Потому что это то, что делает мужчина. Мужчина расплачивается за происходящее.

Это будет стоить тебе времени. Это будет стоить тебе жизни. Ты погрузишься во мрак, в темный туннель, и даже если однажды тебе посчастливится выйти на свет подобно воскресшему Лазарю, ты можешь быть уверен в одном. Ты никогда не будешь прежним.

И ты не сможешь описать туннель изнутри тем, кто его не видел.

И никто из тех, кто побывал в этом туннеле, не захочет когда-либо говорить о нем.

И внезапное дуновение свежего ветерка будет казаться тебе чем-то, что ты заслужил.

Упадок Рима положил начало веры римлян в их собственную софистику и забвению того, на чем действительно построена империя.

Упадок Рима подчинил римлян сильной пропаганде, которую они выдумали, чтобы освободить себя.

Упадок Рима вызвал не взлет материализма, а совсем наоборот.

Ты — в самолете на Гуанчжоу. Свой собственный самолет ты кому-то одолжил, поэтому летишь сейчас первым классом. Они строят для тебя завод. Он будет стоить дороже стадиона, дороже метро. По окончанию строительства по размеру он будет в девять раз больше квартала, где ты вырос. И ты это точно знаешь, потому что в прошлый вторник ты велел своему личному помощнику узнать, каким был — и все еще есть — по площади этот квартал.

С момента посадки на самолет в Лос-Анджелесе ты тщательно изучаешь цифры. Их подготовили твои люди, люди, чья работа заключается в том, чтобы делать это и только это, — бухгалтеры, инвестиционные банкиры. Но в отличие от скаковых лошадей, на которых ты не ездишь, машин, которые ты не натираешь воском, и картин, которые ты — но ты в этом не уверен — не понимаешь, заводов у тебя только два. Этот будет третьим. Поэтому ты сам проверяешь все цифры.

Заканчивая проверку, ты делаешь звонок. Как ты и предполагал, все эти люди тебя обманывают. Тебя это не удивляет, так работает бизнес. Ты даже не осуждаешь их, ты просто вынужден будешь уволить кого-то за это, кого-то, кто как раз купил в кредит новую машину, чтобы возить свою дочь в колледж, кого-то, чья жена как раз бросила работу, чтобы, наконец, «по-настоящему» заняться искусством, кого-то, кто взял кредит. Они просто боялись. Они лишь защищали самих себя. Ты бы сделал — сделаешь — то же самое.

Когда ты отсоединяешься, сидящая рядом женщина спрашивает:

— Вы летите в Гуанчжоу?

Ты смеешься. Ее лицо кажется тебе смутно знакомым. В ней не меньше пяти футов двенадцати дюймов роста. У нее короткие белые волосы, немного истонченные из-за частой окраски. На ней белый свитер без рукавов, но с высоким воротником — кашемир — и короткая шелковая юбка. Обе эти вещи стоят тысячу долларов. Ты это знаешь, ибо раньше покупал точно такие же. Ее обнаженные руки и ноги в хорошей форме, атлетичны, стройны, но чересчур мускулисты. У нее наверняка личный тренер, и она придерживается строго режима занятий. Когда она замечает, как твои глаза скользят по ее ногам, вытянутым для отдыха, то вызывающе поднимает правое колено над левым, ставя ногу на носок. Ее икра и бедро изгибаются под твоим взглядом.

С того момента, как вы оба сели в самолет, она тебя игнорировала. Она уселась возле пустого кресла. Это все из-за калькулятора. С ноутбуком было бы проще, ей пришлось бы всего чуть-чуть откинуться назад, чтобы увидеть, чем ты занимаешься, понять, кто ты. Но когда ты извлек калькулятор и начал делать подсчеты, ты перестал для нее существовать. Затем он подслушала твой разговор и спросила:

— Вы летите в Гуанчжоу?

И ты засмеялся, потому что этот рейс прямой.

Она назвала свое имя, ты узнал его, теперь ты ее вычислил. Она модель, была моделью настолько долго, насколько модели могут быть моделями. Она уже не так молода, как была когда-то. Один из твоих друзей назвал бы ее «отработанным материалом», особенно увидев ее сейчас, в свете флуоресцентных ламп салона. Она спросила, где ты остановишься в Гуанчжоу.

— О, — заметила она, — какое совпадение! Я тоже там останавливаюсь!

Возможно, так и было, и она не собиралась на минутку выйти в туалет, чтобы вытащить своего агента из постели и заставить его перебронировать отель. В Гуанчжоу всего три отеля мирового уровня, поэтому, возможно, так оно и есть.

Ей хотелось, чтобы ты спросил ее, что она — всемирно известная модель — собирается делать в Гуанчжоу, в индустриальном порту Китая. И ты спрашиваешь.

— Я присматриваю место для Мирового фонда дикой природы в птичьем заказнике в Чжане, — отвечает она.

А, понятно. Они часто занимаются такими вещами после тридцати, когда их карьера уже не так прочна, когда расщелины на коже слишком глубоки для света, а макияж уже не способен их скрыть. Это позволяет им оставаться на виду и даже может привести к какой-нибудь реальной работе.

Но потом, когда она продолжает рассказывать, ты понимаешь, что ошибся. Она действительно любит птиц, она может говорить о них часами. Она рассказывает тебе о белохвостых орлах, обитающих в этом заказнике.

— Они выглядят как маленькие римские солдаты в бурых доспехах, полностью покрывающих тело.

Она рассказывает тебе, как однажды видела пару, строящую свое гнездо, о том, как самка — она крупнее самца — надзирала за строительством, и как это растрогало ее до слез. Когда приносят следующую порцию еды — лапшу, она говорит тебе, что палочки для еды всегда напоминают ей евразийскую колпицу, красивую птицу — даже красивее журавля — с эффектным хохолком, но с таким клювом, что на ее небольшой голове он выглядит словно пара палочек для еды.

— Вот так, — говорит она, вставляя палочки себе в рот, будто раскрытый клюв.

И с торчащими изо рта палочками она поворачивается, вытягивает шею, высоко поднимает голову, демонстрируя прелестный профиль, и издает звук, похожий на кряканье. Ее глаза при этом оживают. Вопреки самому себе, ты изумлен. Хотя это и не что-то такое, что она делает исключительно для тебя. Она делала это и раньше, и делала перед другими мужчинами.

Эта ее черта действительно очаровательна. Эта черта сохранилась в ней с того времени, когда она была маленькой девочкой. Это очарование птицами, которое каким-то образом избежало разрушения. Как ей это удалось? Как она спасла именно этот маленький кусочек себя самой? Или это была просто случайность, здание, оставшееся невредимым среди обломков после атомного взрыва?

Внезапно, вопреки отсутствию у тебя интереса, ты задумываешься, не бисексуалка ли она, как многие модели, с которыми ты трахался, задумываешься, как бы она смотрелась с твоим членом во рту. Ты теряешь нить рассказа, рассказа о мелиорации земли около заказника, об экспансии химических заводов в Гуанчжоу, вторгающихся на территорию заповедников, о мигрирующих образцах, подвергающихся изменениям, об отравлении. Что-то о вымирании. Но заканчивает она словами:

— Вам так не кажется?

И это дает тебе возможность с уверенностью ответить:

— Абсолютно с вами согласен, с этим больше невозможно мириться.

Когда вы приземляетесь, она делает вид, что не видит свою машину. Она полагает, что ты ее не заметишь, небрежно жалуется на ее отсутствие. Ты поддакиваешь и приглашаешь поехать на твоей. Затем, в отеле, поскольку ее агент не успел поменять бронь, она поднимает шумиху, великолепно разыгрывая, что произошла какая-то ошибка. Когда она стоит у конторки портье, а коридорный как раз поднимает наверх твой багаж, ты отмечаешь, что задница у нее все еще потрясающая. И удивляясь, сколько же часов в день она посвящает упражнениям только лишь на эту часть тела, ты говоришь портье, что она — твоя подруга, спрашиваешь, можно ли что-нибудь сделать. Через минуту у нее есть номер. Кто-то другой останется в эту ночь без номера.

Она благодарит тебя и, конечно же, произносит:

— He знаю, почему они не зарезервировали номер на мое имя.

Называет номер своей комнаты, хотя прекрасно знает, что ты слышал его от портье.

Весь следующий день ты наблюдаешь за строящимся заводом, с самого утра до поздней ночи. Ты решаешь, что потребовавшиеся дополнительные расходы — ошибка Натана. Натан, который работал на тебя три года. Натан, который, как ты заметил пару недель назад, только-только поставил фотографии своего сына на стол. Ты решаешь, что именно Натану придется рассылать свои резюме.

Когда ты возвращаешься в свой номер, тебя ждет сообщение. Еще не прослушав его, ты знаешь, от кого оно. И оказываешься прав. Она интересуется, не хочешь ли ты поехать с ней завтра в заказник, не хочешь ли посмотреть на орлов, про которых она тебе рассказывала.

Ты предполагал утром уехать, но звонишь своему помощнику и выясняешь, нет ли возможности остаться еще на один день. Ты даже не знаешь, почему пытаешься перестроить свой график. Она все еще, безусловно, красива, она все еще стоила бы усилий, если бы тебе нечего было больше делать. Но она же не стоит того, чтобы ради нее менять свои планы, верно?

Затем ты понимаешь почему. Из-за ее заинтересованности птицами, ее заботы о них, из-за того, что она по-прежнему радуется им, как пятилетняя девочка. Вот почему ты решил, что позволишь ей попробовать трахнуть тебя прямо в сердце.

Итак, на следующий день она берет тебя в заповедник, показывает их тебе — орлов, колпиц, обращает твое внимание, что даже из центра заказника можно увидеть дымовые трубы очистительных заводов, что вода меняет цвет у границ защищенной области. На все это она обращает твое внимание, а затем, после обеда в знаменитом ресторане, зарезервированном для государственных вечеринок и богатых иностранцев, после того, как она надоедает тебе подробностями своей теряющей стабильность карьеры, своим агентом, уделяющим ей все меньше и меньше времени, после всего этого она, чтобы там ни было, трахается с тобой. Она трахается с тобой, хотя ты строишь один из химических очистительных заводов, убивающих единственное, что она любит. Она, что бы там ни было, трахается с тобой.

В колледже у тебя бы не хватило смелости спросить у этой девушки номер ее телефона. Теперь, на следующее утро, зная, что ты улетаешь сегодня, она дает его тебе сама — номер своего мобильного, указав, что это самый личный ее номер. Твой ей приходится спрашивать. Ты даешь ей визитку, говоря, что это самый легкий способ связаться с тобой.

Но когда она звонит тебе спустя две недели, и еще спустя две недели после этого, ты не перезваниваешь ей. Потрахавшись с ней один раз, ты потерял к ней интерес. Та неразрушенная часть ее была такой маленькой, что ее хватило только на одну ночь. И не больше.

*

Нет ничего для людей ужасней скитальческой жизни.

Много тяжелых страданий дает нам проклятый желудок

В дни, когда к нам скитанья, печали и беды приходят…

Одиссея 15:343

*

Ты встречаешься с одним своим старым другом. Несколько лет назад он открыл собственную компанию, и дела пошли хорошо. Ему только тридцать пять, а он заработал несколько сот миллионов, ты даже не знаешь, сколько точно. Ему только тридцать пять, а его волосы седые. Он позвонил тебе и сказал, что хочет пойти выпить, что ему необходимо «излить душу кому-нибудь не из его ведомства», поскольку ему не хотелось бы «иметь потом проблемы».

Ты встречаешься с ним в баре, через несколько минут «догоняешь» его, а затем спрашиваешь:

— Ну, что случилось?

Он подозрительно осматривается по сторонам, как будто в этом людном, шумном, ультрамодном нью-йоркском баре кто-нибудь может подслушивать. А затем пересаживается на твою сторону кабинки — при таком расположении его никто не может случайно услышать — и говорит:

— Ладно. Ты готов? Когда мы только открыли компанию, нам требовался кто-нибудь привлекательный в отдел веб-развития, и из всех претендентов мы выбрали девушку из Бразилии. Она не была ни особо опытна, ни особо талантлива — по сути, она вообще была едва ли в чем-то компетентна, но она была более чем компетентна в том, что нам требовалось. Мы прикинули, что можем обучить ее всему необходимому, а между тем у нас будет нечто приятное для глаз в отделе, где хочется общаться не с каким-нибудь бревном, понимаешь? И кроме того, какой вред она могла причинить? Платили мы ей виртуальные деньги, а пока она не знала, что делала, мы могли назначить ей несущественную сумму.

Все, значит, идет хорошо. Она знает все ходы и выходы, через несколько месяцев она действительно может делать то, что мы от нее хотим, она по-прежнему хорошо выглядит — мышцы подтянуты и все такое, — и в качестве бонуса она встречает парня на одной из наших вечеринок, все заканчивается свадьбой и — бум — зеленая карта. Итак, она хорошо устроилась, мы счастливы.

Потом в прошлом месяце нам понадобился новый руководитель отдела веб-технологий. Мы назначили человека со стороны, человека, который на самом деле знает, чем этот отдел занимается.

А теперь — ты готов к этому? — теперь, как гром среди ясного неба, она какого-то хрена подала на нас в суд! Мало того, что она настолько глупа, что думает, будто на самом деле подходит для этой работы, хотя это даже близко не имеет никакого отношения к действительности, так она еще и думает, что мы увольняем ее потому, что она женщина! Ты можешь понять всю иронию этого? Эта тупая чертова пизда, которая получила свою работу, свою зеленую карту и свои чертовы навыки только потому, что она горячая цыпочка, судится с нами из-за дискриминации!

— Ты меня разыгрываешь, — говоришь ты. — Какой-то бред! Безумие какое-то!

— Я знаю. Но если мы не хотим, чтобы это дело попало в суд, нам надо его улаживать, и мы не можем даже ее уволить, потому что это даст ей дополнительные рычаги против нас. Просто нелепо — она заявила: «Выпишите мне чек на пятьдесят кусков». И нам придется его выписать.

— Да, парень, — говоришь ты и делаешь глоток мартини.

Твой друг лишь кивает, тоже отпивает мартини, а затем говорит:

— Знаешь, что действительно меня удивляет во всем этом бреде? Знаешь, что действительно меня бесит? Вовсе не лицемерие или двойная мораль, с чем и так сталкиваешься каждый чертов день, и не то, что они хотят, чтобы мы играли по одним правилам, а сами играют по другим, а идея, что на первом месте в жизни подразумеваются правила. Понимаешь, откуда, черт подери, возникла эта мысль, что жизнь — эта некий вид спортивного соревнования?

Ты вот, например, можешь себе вообразить, что правление спрашивает меня, почему мы отсрочили отпуск какого-нибудь продукта, которым мы как раз собирались вытеснить наших конкурентов с рынка, а я отвечаю: «Думаю, им требуется время, чтобы подготовить свой вариант, похожий на наш»? Или я прихожу в Верховный суд и говорю: «Слушайте, мой предшественник не понимал, как важны азиатские рынки, поэтому примите, пожалуйста, закон, по которому я получу равную долю этих рынков сбыта с моими конкурентами — ведь это всего лишь рынок». Это как приостановить военные действия и сказать: «Послушайте, у нас закончились боеприпасы, не могли бы вы дать нам пару дней, чтобы их пополнить?»

Понимаешь, я лично не знаю никого, кто думает, что жизнь справедлива, так почему многие люди приходят к мысли, что она должна быть справедливой? Боже, жизнь не такая, какой она должна быть, это вам не чертов рефери!

Наверное, поэтому люди вроде нее думают, что имеет смысл обвинять людей вроде меня в мошенничестве. Они не понимают, что такой вещи не существует.

Наверное, они считают, что я думаю так же, как они. Но это вовсе не так, вопреки распространенному мнению о причине «несправедливости» мира. Мол, несправедлив он не потому, что каждый смотрит на вещи по-разному, а потому, что каждый думает, что все смотрят на вещи одинаково. Должно быть, они думают, что я, как и они, не только не имею цели, но и установил для самого себя какой-то свод ебаных правил, которым должен следовать. Должно быть, поэтому они думают, что имеет смысл обвинять людей вроде меня в расизме и дискриминации, думают, что мне плевать на все, кроме следования моим правилам, и что если я найду команду уродов, черных, феми-нацистов, которые вскрывают коды лучше, чем хорошо оплачиваемая команда белых умников, я не возьму их на работу, потому что они — некрасивые женщины или черные или то и другое.

Они, очевидно, не имеют понятия, насколько абсурдно такого рода обвинение, абсурдна сама идея, что я отказался бы от какого-нибудь конкурентного преимущества из-за моих чертовых убеждений! Это бред!

И он смотрит на тебя, а ты смотришь на него и понимаешь, говорить тут не о чем, и ты произносишь:

— Прости, повтори свою последнюю мысль — я думал, те девицы отвалили от нас, но нет, они за нами следят.

И он спрашивает:

— Правда? Какие девицы? — и оборачивается.

Ибо в древних Афинах, чтобы добраться до академии Платона, надо было пройти через общественное кладбище, где похоронены убитые на войне.

Ибо Пелопоннесская война началась в 431 г. до н. э., «Троянская женщина» была написана в 415 г. до н. э., «Лисистрата» — в 411 г. до н. э., а проиграли Афины Пелопоннесскую войну в 414 г. до н. э.

Ибо великое тщеславие не в том, что мы уверены в победе, а в том, что мы думаем, будто нам не требуется воевать.

Это было тогда, когда я болел гриппом, а на следующий день должен был отпустить партию важного товара. Ты практически всю ночь вместе со мной не ложилась. Ты не могла ничем помочь мне в работе, но ты делала мне чай, бутерброды и суп, укутывала меня пледом.

На следующий день, когда я уходил, неуверенный, достаточно ли того, что я сделал, неуверенный, справлюсь ли я из-за болезни, ты на самом деле сказала мне:

— Не беспокойся, все будет хорошо.

И ты на самом деле поцеловала меня.

— Я люблю тебя, — ответил я.

И — именно тогда, именно там — я тебя любил.

*

…Только желудка — его нам осилить никак не возможно.

Жадный желудок проклятый, он бед нам приносит без счета.

Люди ради него и суда крепкоребрые строят,

Беды готовя врагам на море, всегда беспокойном.

Одиссея 17:286

*

Воскресным вечером ты смотришь телевизор. Щелкая по каналам, ты задерживаешься на женском ток-шоу. Ведущие — женщины, публика — женщины. Обсуждаются женские проблемы.

Тебе требуется минута на то, чтобы понять, что они на самом деле обсуждают. Оказывается, речь о том, как недавно одна известная супермодель на третьем десятке жизни вышла замуж за человека старше восьмидесяти, обладающего несколькими сотнями миллионов. Все — ведущие, их гостьи, зрители — по кругу обсуждают, как это омерзительно. А затем одна из зрительниц встает и говорит:

— Я скажу вам одно. Если бы я собиралась выйти замуж за восьмидесятичетырехлетнего мужчину, он должен был бы иметь гораздо больше, чем триста сорок миллионов!

И она отваливает домой. Все — ведущие, гостьи, публика — развеселились, зааплодировали, засмеялись. Отличная шутка. За исключением того, что ты знаешь, что это не так. Ты знаешь, что причина их смеха в их представлении о честности, их представлении, что честность — не в том, что они, как бы там ни было, продаются, а в том, как дорого они себя оценивают.

И поэтому верьте мне, когда я говорю вам, что мир — это красный «ягуар» или эксклюзивное платье от Коко Шанель на один раз. Верьте мне, когда я говорю вам, что вина — это замок в долине Лауры. Верьте мне, когда я говорю вам, что и то, и другое — всего лишь предметы роскоши.

Ты — в супермаркете, выбираешь себе парфюм. Поднимаешь глаза и видишь по другую сторону прилавка, с женской стороны, двух школьниц, которые пялятся на тебя. Но когда они ловят твой взгляд, одна из них произносит:

— Вот дерьмо!

И они, хихикая, резко опускают головы.

И тебе приходит на ум, что гораздо проще с ними, с такими вот девушками, которые — их так просто ввести в заблуждение — пока еще ничего не боятся, с девушками, достаточно юными, чтобы все еще проявлять свой к тебе интерес более активно, чем просто не сопротивляясь твоему интересу. Именно с ними так просто прийти к практическому результату. Для всех остальных требуется терпение, над всеми остальными приходится работать. А кто захочет тратить время и силы на уговоры, на что-то, что просто обязано доставлять удовольствие?

*

Так меж собой разговоры вели Одиссей с свинопасом.

Пес, лежавший близ двери, вдруг голову поднял и уши, —

Аргус, пес Одиссея, которого некогда сам он

Выкормил, но, к Илиону отправясь священному, в дело

Употребить не успел. Молодые охотники раньше

Коз нередко гоняли с ним диких, и зайцев, и ланей.

В пренебреженьи теперь, без хозяйского глаза, лежал он

В куче огромной навоза…

Там он на куче лежал, собачьими вшами покрытый.

Только почувствовал близость хозяина пес, как сейчас же

Оба уха прижал к голове, хвостом повилявши.

Ближе, однако, не мог подползти к своему господину.

Тот на него покосился и слезы утер потихоньку,

Скрыв их легко от Евмея…

Так, ему отвечая, Евмей свинопас, ты промолвил:

«О, если б эта собака далеко умершего мужа

Точно такою была и делами и видом, какою

Здесь оставил ее Одиссей, отправляясь на Трою,

Ты б в изумленье пришел, увидав ее резвость и силу!

Не было зверя, который сквозь чащу густейшего леса

Мог бы уйти от нее. И чутьем отличалась собака.

Нынче плохо ей тут. Хозяин далеко от дома

Где-то погиб. А служанкам какая нужда до собаки?

Если власти хозяина раб над собою не чует,

Всякая вмиг у него пропадает охота трудиться.

Лишь половину цены оставляет широкоглядящий

Зевс человеку, который на рабские дни осужден им»,

Кончил, в двери вошел для жизни удобного дома

И к женихам достославным направился прямо в палату.

Аргуса ж черная смертная участь постигла, едва лишь

Он на двадцатом году увидал своего господина.

Одиссея 17:290

*

Может быть, это священник. Может быть, время от времени, ты поднимаешься по каменным ступеням кафедрального собора и проходишь через маленькую дверь в больших парадных дверях. Может быть, ты приходишь, когда там пусто, поэтому перед тобой до самого алтаря простираются лишь скамьи, теряющие на расстоянии свои очертания. Может быть, откуда-то доносится кашель, но ты никогда не видишь кашляющего, ты не уверен даже, что в силу резонанса и эха вообще увидишь кого-то там, откуда этот кашель доносится.

А может быть, это не кафедральный собор. Может быть, через ворота церковной ограды ты проходишь в пыльный внутренний двор с черным гонгом, по форме напоминающим колокол. И ты идешь в небольшое дальнее здание, где преданные мирянки, очень старые, очень толстые, принимают денежные пожертвования на кровельную черепицу.

А может быть, ты договариваешься о встрече с раввином и посещаешь синагогу, пробираясь в заднюю ее часть, в кабинет, обшитый темным деревом, с единственным маленьким окошком, затененным чахлым плющом.

Может быть, если ты — человек до известной степени верующий, ты постоянно испытываешь чувство вины. Не только за сексуальные деяния, почти каждое из которых по какому-нибудь определению является «греховным», но и за все остальное. Ты испытываешь чувство вины за то, что ведешь бизнес так, как ты его ведешь. Несмотря на то, что какая-то часть тебя верит, что за это тебя восхвалят и даже вознаградят, ты испытываешь вину за победу.

Поэтому ты идешь в исповедальню, платишь за то, чтобы твое имя написали на черепице, просишь совета у человека, который никогда не соперничал. И тебе отпускают грехи, или молятся за тебя, или дают совет — не имеет значения, что именно. Потому что это не поможет. Это никогда не сможет помочь.

Но, в конце концов, ты перестанешь открывать ту маленькую дверь, перестанешь заходить в церковные ворота, перестанешь назначать встречу с раввином. Или перестанешь побеждать. Потому что для победителей нет религий. Потому что даже если Господь действительно одевает лилиями поля, он не сможет обеспечить тебя подарком ко дню рождения твоей жены. Даже если Будда действительно дарит нирвану тем, кто отрекся от мирских путей, то согласно этому ты должен был бы отправить своего сына в бесплатную школу, а если он будет посещать одну из школ твоего района, ты будешь проклят.

Но, ax, Набоков, почему Куилти пришлось поплатиться? Это же был не фильм недели, тебе не надо было беспокоиться, что рекламодатели соскочат с крючка («соскочат с крючка»?). И тебе должно быть известно, что в реальном мире куилти никогда не платят. Так почему ты сделал это, трусливая ты свинья, сладкая ты киска, ты?

Ты не имеешь ни малейшего представления о том, как это произошло. Ты знаешь, что был с Джонатаном на его вилле на острове Сент-Барт. Ты знаешь, что началось это в тот день, когда Джонатан, Марджори и Тамсин отправились покупать батик, оставив тебя наедине с Кассандрой. Но ты, как и все остальные, удивлен тем, что это произошло.

Ты лежал у бассейна, а она вышла поплавать. Она жила там уже месяц, ее кожа уже успела покрыться загаром. Тебе было достаточно на мгновение оторвать взгляд от своей книги — мастурбирующего мыльнооперного произведения одного очень хорошо известного тебе президента компании, — чтобы многое увидеть.

А затем, сделав несколько кругов, она вышла из бассейна, но не стала вытираться. Ты думаешь, что началось все именно с этого, именно это сломило твое сопротивление. Эти капельки воды на ее гладкой бронзовой коже, капельки воды, заблудившиеся в прозрачном пушке, который, казалось, покрывал большую часть ее тела, капельки воды, источавшие запах масла для загара. Она подошла к твоему креслу и опустилась на колени. Ты пытался не обращать на нее внимания. Она склонилась над твоей книгой, ее длинные, мокрые черные волосы ниспадали с одной стороны ее лица, со стороны, дальней от тебя, едва касаясь краев твердой обложки. Вода капала на бумагу и портила книгу. Но ты не шевелился, боясь спугнуть ее, будто дикое животное, боясь, что больше не сможешь чувствовать так близко ее запах. Запах хлорки и масла для загара, солнца и чего-то еще, чего-то чистого, чего-то такого, чем пахнут только молодые девушки.

— Что читаем? — спросила она.

И пока ты рассказывал ей, она пристально на тебя смотрела, кивая, будто слушала, но ее огромные зеленые глаза блуждали по твоему лицу, блуждали так, словно ей удалось очень близко подплыть к какому-то глубоководному существу, и это был единственный шанс изучить его. У нее были прекрасные губы, такие сочные, такие припухлые. А носик был совсем маленьким, меньше твоего большого пальца.

А может быть, виноваты не капли воды. Может быть, виновата пчела. Может быть, не сядь пчела тебе на грудь, не будь она прихлопнута книгой, напугана и разозлена, может быть, не случись этого, не было бы и всего остального.

Но это случилось. Пчела села как раз тогда, когда ты закончил объяснять. Девушка завизжала, отскочила назад, а ты захлопнул книгу, но почему-то упустил пчелу, и она ужалила тебя в грудь, точно у основания грудины. И тогда настала твоя очередь визжать и вскакивать, а мертвая пчела свалилась с твоего тела на твое же полотенце.

Она заботливо подошла ближе, подошла ближе, пока ты ругался и рассматривал след укуса на груди. Она посмотрела на валявшуюся пчелу, а затем осторожно пошевелила ее средним пальцем.

— Ужалив один раз, они умирают, — сумел ты выдавить из себя, не желая показать, как тебе больно, как больно тебя ужалила эта ублюдочная пчела.

— Я знаю, — ответила она. — Только я никогда не видела, как они умирают. — И добавила: — Боже мой, взгляни на свою грудь!

И ты посмотрел вниз, изо всех сил стараясь не задерживаться слишком долго на ее недавно выросших грудях, все еще искрящихся от влаги, на ее все еще формирующихся бедрах, на недавно обретенной талии, на ее бронзовом животе с дырочкой пупка, на небольшом холмике между ее ног. Ты посмотрел вниз и увидел, что след от укуса сильно распух всего за несколько секунд.

Когда вы пошли в дом, когда, взяв за руку, она повела тебя внутрь, чтобы раздобыть немного мази, то на высушенной солнцем плитке, там, где, только что выйдя из бассейна, она сидела на коленях, ты заметил влажные очертания ее коленок и подушечек пальцев. Словно Туринская плащаница, подумал ты.

Она привела тебя на кухню, заставила сесть и пошлепала в ванную или куда-то еще. Кухня пахла ею, всеми теми запахами, что исходили от нее.

Когда она вернулась, ты поднялся, чтобы взять у нее крем, но она толкнула тебя назад и сказала:

— Садись.

И ты покорился ей, потому что именно эта покорность заставила тебя сесть, а не ее толчок. Она не смогла бы тебя по-настоящему толкнуть, даже если бы приложила весь свой вес и силу, не смогла бы даже сдвинуть тебя.

Она выдавила немного крема на ладонь, добавив еще один чистый, свежий аромат, смешавшийся в воздухе с остальными, пальцами второй руки взяла немного крема и втерла его в ранку.

Затем, не глядя на тебя, поцеловала ее. Слегка приоткрыла рот и поцеловала ранку.

И поскольку ты не оттолкнул ее в ужасе, она поцеловала ее еще раз, нежно, вытянув губы, но держа их закрытыми. Наконец она посмотрела на тебя. Ей не надо было ничего говорить. Ты уже был обречен. Ты вжался своими губами в ее рот так сильно, что вам обоим стало чуточку больно. Ее язык был таким маленьким, но таким сильным, таким упругим. За долю секунды ты подсадил ее на столешницу, раздвинул ее ноги и обвил их вокруг себя. Верх ее купальника упал вниз, подставляя твоему жадному рту ее маленькие груди, плавки сдвинуты в сторону, пальцами одной руки ты был внутри нее, а другая рука притягивала ее к себе за поясницу. Она весила не больше ста пяти фунтов. Ее руки упирались в нижние стороны навесных шкафов, чтобы не соскользнуть назад, чтобы не удариться о них головой. Ты стянул шорты и вошел в нее. Из-за ее загорелого тела все произошло очень быстро. Ты не мог сдержать себя внутри нее. Но это был твой самый лучший оргазм в зрелом возрасте. Она, наконец, открыла глаза, они были закрыты с того момента, как ты посадил ее на столешницу.

Первое, что ты подумал: «О господи, что я наделал». И это, должно быть, было написано на твоем лице, потому что первое, что она сказала, когда ты из нее вышел, когда она поправила свой купальник, когда соскользнула со стола и отмотала немного бумажного полотенца, первое, что она сказала:

— Не беспокойся, я пью противозачаточные таблетки.

А затем, вытирая столешницу, добавила:

— И я не была девственницей или что-нибудь в этом роде, так что не переживай.

В ее устах «девственница» звучало как «неонацист». Но ты переживал не об этом. Совсем не об этом. Ты даже не уверен, что вообще переживал. Выкинув полотенце, она с ухмылкой сказала:

— Может, подсуетишься натянуть шорты? Кажется, подъехала машина.

А может быть, виновата была не пчела. Может быть, это случилось бы и без капель воды и пчелы. Может быть, это случилось бы как-то иначе, но в любом случае, это случилось бы.

К тому времени, как вошла Тамсин, ты уже был у бассейна, делая вид, что читаешь, но сердце твое все еще колотилось. На твоей жене был цельный купальник, а сверху накинут новый батик.

— Что это с твоей грудью? — спросила она обеспокоено.

На ней были солнцезащитные очки. Ты не мог разглядеть ее глаз.

А потом, тем вечером, «девочки», как они сами себя называли, готовили ужин. Они пристроили Кассандру к нарезке овощей.

Ты услышал, как Марджори со вздохом говорит Тамсин: «Она еще не научилась готовить что-нибудь стоящее».

Все еще в бикини, все еще босиком, с плетеным разноцветным браслетом на лодыжке, браслетом, который отпечатался на твоей ладони, когда ты схватил ее, Кассандра настойчиво требовала выделить ей для работы тот кусок стола, на котором ты ее трахал.

Но когда она уселась в таком виде ужинать, мать отправила ее наверх переодеться. Ты уставился в тарелку, ковырял вилкой овощи, нарезанные ее рукой, и старался не думать о том, как она переодевается в своей комнате, о ее обнаженном теле, о треугольниках бледной незагоревшей кожи — о которых ты теперь знал — вокруг сосков и лобка. Но у тебя по-прежнему была эрекция.

А потом, той ночью, выключив свет, ты не мог уснуть. Поэтому ты взял в свои ладони груди Тамсин, и она произнесла:

— О-о-о… привет…

И стала перебирать и ласкать пальцами самый кончик твоего члена, ласкала именно так, как ты больше всего любишь, а затем взобралась на тебя сверху и хорошенько тебя оттрахала. Не касаясь ее руками, лежа вот так на спине и позволив ей оседлать тебя, там, в темноте, ты мог вообразить, что это Кассандра. Ты мог вообразить, что это — дочь твоей подруги, ты это и представил, за исключением запаха. И кончил ты потому, что думал о слегка приоткрытом рте Кассандры, чуть постанывающем, когда ты ее трахал.

Проснувшись на следующее утро, ты впал в панику. Ты пришел в ужас от того, что она рассказала все матери, рыдая, во всем ей созналась, выставив все так, что это ты соблазнил ее или еще что похуже. Ты почистил зубы, посмотрел на себя в зеркало и прорепетировал в ум, как ты говоришь что-то вроде: «Это смешно!»

Но ты знал, что никогда не сможешь быть убедительным. Ты знал, что на твоем лице они увидят вину. Когда ты спустился к завтраку, то чувствовал себя так, как по твоему представлению чувствуют себя идущие на казнь. Ты не мог взглянуть на Тамсин. Что она скажет? Наорет на тебя или, не в состоянии вынести это (что? стыд? гнев?), тихо выйдет из комнаты? Она спросила тебя, что с тобой случилось, когда ты спускался по лестнице.

— Ничего, — ответил ты. — Ничего не случилось.

Но за завтраком все шло хорошо. А когда ты вышел на улицу почитать, когда вздохнул с облегчением, то поклялся, что будешь держаться от нее подальше весь остаток месяца. Позже Тамсин заметила:

— У тебя прямо-таки отличное настроение!

И ты ответил:

— Конечно, а почему бы и нет?

Но пару дней спустя, во время которых Кассандра разговаривала с тобой не больше, чем то было необходимо, вы с Джонатаном читали у бассейна, а она появилась откуда-то и спросила отца, не свозит ли он ее за покупками. Он сказал, что не хочет, что поедет с ней завтра. Она стояла спиной к тебе, на ней были выцветшие джинсы, которые неплохо было бы покрасить. Когда Джонатан отказался, она стояла и — в досаде — переминалась с ноги на ногу, а ее джинсы елозили по ягодицам вверх-вниз, и ты услышал вдруг собственный голос:

— Я съезжу с ней, Джонатан.

Она повернулась, посмотрела на тебя, и ты заметил, что под ее свободной майкой нет лифчика.

— О, это очень любезно с твоей стороны, но не беспокойся, в этом нет необходимости, — сказал Джонатан.

— Нет, правда, — настаивал ты, побуждаемый к этому майкой, покачивающейся в легком ветерке на ее сосках, — отличная мысль, мне в любом случае нечего делать.

— Ну, хорошо, если хочешь, — сдался он. — Это действительно мило с твоей стороны, Джефф, спасибо, Джефф. Дорогуша, он оказывает тебе услугу!

Она посмотрела на тебя прищурившись, солнце было позади нее.

— Спасибо, мистер Мартинсон, — ответила она. Она много лет звала тебя Джеффом, но последние несколько дней называла мистером Мартинсоном, взяв за правило именно такое обращение.

Вы взяли джип, и она заставила тебя ехать по безлюдной дороге к обрыву, выходящему к океану. Ты трахнул ее сзади, на заднем сиденье джипа, она не удосужилась даже полностью стянуть джинсы. В этот раз ты смог дольше себя контролировать, но это, возможно, было вызвано тем, что ты нервничал. Ты все время оглядывался на грязную дорогу, чтобы увидеть, если вдруг там кто пойдет. Она едва двигалась, глазея все время на океан. Но когда ты кончил, она посмотрела на тебя через плечо и улыбнулась. Ты трахнул ее в тот день еще два раза.

Когда вы возвращались, мимо вас, направляясь к обрыву, проехала другая машина. Ты не мог рассмотреть, кто в ней сидел, а она хихикнула:

— Было бы смешно, правда?

Ты ничего ей не ответил.

Когда вы вернулись домой, отец спросил, купила ли она что-нибудь:

— Нет. Не смогла найти то, что мне нравится.

Услышав это, он в шутку сказал тебе:

— Ха! Может, тебе возить ее по магазинам почаще? Когда она ездит со мной, то всегда умудряется потратить целое состояние!

Но, проснувшись следующим утром, ты снова почувствовал страх. Нет, в этот раз не страх, а беспокойство. Ты был обеспокоен. Ты почистил зубы, не репетируя больше никаких реплик. Ты сумел спуститься к завтраку с поднятой головой. Кассандра и Марджори были уже там.

— Доброе утро, Джефф! — весело проговорила Марджори.

Ты тоже пожелал ей доброго утра с улыбкой. И у тебя даже хватило смелости добавить:

— Доброе утро, Кассандра!

— Доброе утро, мистер Мартинсон, — ответила она, возвращая тебе улыбку.

И с этого момента ты больше уже не беспокоился, с этого момента все пошло гладко. Тебе приходилось выдумывать причины остаться с ней наедине так часто, как только было возможно. У тебя началась простуда, потом мнимое растяжение лодыжки, у тебя так часто случалась аллергия, что через пару недель Тамсин спросила:

— Бедняжка мой, не твое нынче лето, да?

— Перестань, не беспокойся обо мне, у меня столько книг, которые я хочу прочитать, — ты говорил подобные фразы столько раз, что всех не упомнишь.

Но все это стоило того, чтобы прятаться по коридорам в неистовых, отчаянных объятиях. Это стоило того, чтобы получить то, чего ты хотел.

Но вы находились на волосок от опасности.

Однажды, достаточно рано утром, ты лежал вместе со всеми у бассейна. Кассандра загорала, плавая на надувном матрасе, а ты был в самых своих темных солнцезащитных очках, поэтому, делая вид, что читаешь, ты смотрел поверх своей книги, как она дрейфует. Ты был настолько хитер, что не забывал даже регулярно переворачивать страницы. Но затем Тамсин, лежавшая на соседнем кресле, внезапно очень тихо произнесла:

— М-да, Джефф, ну и ну!

И сердце у тебя чуть не выпрыгнуло из груди, но, собрав в кулак весь свой самоконтроль, ты спокойно посмотрел на нее и как можно более невинно спросил:

— Что?

Она насупилась, быстро оглянулась вокруг и короткими отрывистыми движениями ткнула тебя в районе талии. Твое сердце замерло.

— Что? — спросил ты снова, на этот раз искренне не понимая, спросил, подняв книгу над головой, чтобы посмотреть под нее.

Твой член стоял. Смутившись, ты поменял положение, чтобы спрятать его. Тамсин заметила:

— Возможно, мне стоило бы забеспокоиться.

И снова твое сердце заколотилось.

— О чем? Почему? — спросил ты.

— Да просто похоже, что процентные ставки заводят тебя сильнее, чем я.

А когда ты тупо на нее уставился, соображая, о какой чертовщине она говорит, соображая, что бы ты мог ей ответить такого, что не выдало бы тебя — ведь ты даже не знал, о чем речь, — когда ты вот так на нее уставился, она закатила глаза и указала на книгу. Ты посмотрел на открытую страницу. Там шла речь о процентных ставках. Ты даже не знал, чтение какой книги изображал.

Настало дождливое время, поэтому все были в доме, ты пошел в домашний кинотеатр — большой открытый холл с множеством входов. Кассандра в одиночестве растянулась там на диване, глядя диснеевские мультики. На ней была лишь огромная футболка, ее голые ноги с совсем недавно сформированными линиями изгибались, словно луки, вырезанные из свежей древесины. Ты не мог ничего с собой поделать. По опыту ты знал, что под футболкой, за исключением трусиков, у нее ничего нет, и ты не утерпел и пристроился рядом с ней, повел рукой вверх по гладкой бронзовой коже ее бедра, проскользнул под футболку, отодвинул трусики в сторону и осторожно проник пальцем в щель между ног и начал целовать ее губы. Но она шлепнула тебя по руке и раздраженно вывернулась.

— Прекрати, — сказала она. — Я вообще-то пытаюсь это смотреть.

Поэтому ты вытащил руку, и это оказалось очень хорошей идеей, потому что именно в этот момент в комнату зашла Марджори. И, должно быть, оба бы выглядели виноватыми, потому что, посмотрев на тебя, она в шутку прикрикнула:

— Чем это вы тут занимаетесь? Вид как у застуканных на месте воришек!

Но прежде чем ты успел ответить, она продолжила, но на этот раз обращаясь к Кассандре:

— Ты снова разболтала Джеффу все свои секреты?

И она подошла к дочери сзади, встала за диваном, на котором вы оба сидели, нежно собрала волосы девушки в хвост и осторожно оттянула назад ее голову, так что теперь они смотрели друг на друга сверху вниз. А затем, не глядя на тебя, все еще поглаживая волосы дочери и все еще любуясь ею, она сказала:

— Она действительно доверяет тебе, ты ведь знаешь это, Джефф, она говорила мне… мой маленький ангел.

И она поцеловала Кассандру в лоб, отпустила ее волосы, глядя при этом тебе в глаза. Затем — за ее спиной стояла мать, за твоей никого — Кассандра тебя незаметно поцеловала. Затем она лишь слегка пошевелилась, но ты увидел, как задралась ее футболка, она лишь слегка пошевелилась, но ты увидел, что ее трусики по-прежнему сдвинуты в сторону. Ты взглянул на Марджори, которая теперь, пытаясь понять суть мультфильма, не отрывала взгляд от экрана, ее рука по-прежнему рассеяно блуждала по голове дочери. Внезапно ты почувствовал себя так, как будто тебя сейчас вырвет. Внезапно ты задумался, какого черта ты тут себе позволяешь.

Это было незадолго до твоего отъезда, когда вы спорили за обедом, и ты поднялся наверх за книгой, которая подтвердила бы твою точку зрения. Ты развернулся, чтобы выйти из комнаты, — в дверях стояла Кассандра. В тот раз в доме были гости, люди, которых вы оба знали и которые в этот уикенд были на острове, и одеты все были к обеду. В тот раз она накрасилась, надела серьги и белую мужскую рубашку с мини-юбкой, несмотря на возражения матери. В тот раз ты растерялся и стоял столбом, уже держа в руках книгу, и тогда, зная, что, когда ты растерян, ты не в состоянии сопротивляться, она вошла в комнату, все еще не слишком уверенно ступая на каблуках по ковру. Она вошла в комнату, толкнула тебя к кровати, встала на колени между твоих ног, расстегнула молнию на брюках и вытащила твой уже полностью эрегированный член, а другой рукой расстегнула кнопки на своей рубашке. Ты облокотился на кровать, опираясь на локти, и смотрел, как она терла головкой твоего члена по своим соскам, смотрел, как она засунула его, насколько смогла, в свой крошечный рот — чуть дальше, чем одну только головку, смотрел, как она — едва ты кончил — вытянула его изо рта и прижала к щеке, смотрел — с улыбкой, — как, закрыв глаза и откинув назад голову, обеими руками она размазывала твою сперму по своему лицу, горлу, груди. И лишь потом ты заметил, что она оставила дверь открытой, ты заметил это лишь потом, ты, который всегда был так осторожен. И заметив это, ты внезапно запаниковал, натянул брюки, поставил ее на ноги, приподняв за локти, ее огромные глаза открылись от твоего прикосновения. Ты подтолкнул ее в ванную, чтобы она привела себя в порядок. В тот раз ты заставил ее спуститься первой, в тот раз тебе пришлось переодеть брюки, в тот раз ты вернулся к обеду через пятнадцать минут с книгой и с облегчением увидел, что Кассандра уже здесь, весело болтает с пожилой соседкой по столу, и произнес:

— Простите! Никак не мог ее найти.

В тот раз, когда ты сел за стол, ты заметил, что Тамсин хмурю тебя изучает. В тот раз твоя жена наклонилась и, пока ты смотрел на кого-то еще, кого-то, увлеченного другим разговором, пока ты играл со своим бокалом, прошептала:

— Почему ты переодел брюки?

В тот раз у тебя не было ответа.

Но это было исключением. По большей части вам обоим нечего было бояться. Когда дома никого не было, ты трахал ее повсюду. Ты трахал ее у бассейна, в душе, на диване в гостиной. Она просила душить ее, задыхалась, но шептала:

— Нет! Нет! Продолжай!

Когда ты извинялся, что ударил ее головой о спинку кровати, она робко спросила, не мог бы ты называть ее своей «маленькой сучкой». Она даже хотела, чтобы ты трахнул ее в задницу, но — когда ты с жадностью согласился — решила, что это слишком больно.

И еще та ночь, которую ты — если бы мог — повторял бы снова и снова. Ночь, о которой ты нисколько не сожалеешь даже сейчас, когда Тамсин обо всем узнала и ушла, а Джонатан и Марджори пытаются привлечь тебя к суду; дело — и ты говорил им об этом, — на выигрыш которого им не следует даже надеяться. Ночь, самая яркая в твоей памяти. Та ночь, которая не имела никакого отношения к сексу.

Это было тем вечером, когда вы собирались оставить Кассандру одну, чтобы вчетвером полететь на остров Парадиз пообедать и задержаться там на ночь, но вместо этого ты притворился, что растянул лодыжку. Ты продумывал план несколько дней. Как только все согласились на эту экскурсию — и ты проявил больше всех энтузиазма, — ты сразу начал изобретать различные махинации, чтобы остаться с Кассандрой, остаться вдвоем на всю ночь. Целая ночь! Ты понял, что впервые в жизни это было не просто желанием, не просто мечтой для тебя, который мечтал о многом и все это получал. Это было необходимостью, чем-то, без чего — и ты это чувствовал — ты не мог жить, без чего сошел бы с ума. Ты знал, что пойдешь ради этого на все, заплатишь все, что угодно, унизишься любым необходимым способом. Если бы ты знал, что это поможет, то, возможно, ради этого ты бы и убил. Но в результате потребовалось всего лишь сымитировать растяжение лодыжки.

Итак, она была твоей на целую ночь. И едва эта ночь началась, едва Тамсин, Джонатан и Марджори сели в полуразвалившееся местное такси, чтобы добраться до крошечного островного аэропорта («Ухаживай за Джеффом, дорогая, проследи, чтобы у него было все, что необходимо!»), едва ты поверил, что это действительно случится, едва ты поверил, что ты вот-вот реально сподобишься благодати, едва эта ночь началась, ты уже знал, что она не будет похожей ни на одну другую ночь в твоей жизни.

Но не из-за секса. Не то чтобы у вас не было секса, конечно, он был, и его было гораздо больше за одну ночь, чем случалось последнее время (по крайней мере, у тебя). А из-за того, что потом, когда стало уже очень поздно, когда она уснула, ты просто лежал, прижимая ее молодое тело как можно ближе. Вдыхал ее. Пристально смотрел в темноту. Ты просто лежал вот так всю ночь. Без сна. Без движения. Ты не спал вообще, ты, который всегда так уставал. Ты не хотел упускать ни одного момента, когда мог насладиться этим ощущением, этим самым чувством, которое — и ты был абсолютно в этом уверен — никогда не испытывал и вряд ли уже испытаешь. Ощущением жизни.

Утром, проснувшись, она поцеловала тебя, изображая жену, приготовила тебе завтрак и заметила:

— Ты выглядишь уставшим.

— Не иначе, из-за ноги, — пошутил ты.

Она засмеялась тогда, и смеялась позже, когда ты ответил то же самое Тамсин, то же самое тебе заявившей. Хотя второй раз ты сказал это совсем иначе.

Но после этого, ближе к предполагаемому времени вашего отъезда, она начала вести себя более изощренно. Она оставила экземпляр «Лолиты» в ванной комнате Тамсин. Она намеренно оголяла грудь, когда вы с ее отцом проходили мимо нее в коридоре. Каким-то образом ночью она пробралась в твою комнату и губной помадой на зеркале в ванной оставила тебе послание «Не могу уснуть. Все думаю о твоем члене».

И как только вы оказались с ней наедине, при первой же возможности, ты схватил ее обеим руками, тряхнул и закричал:

— Какого черта ты себе позволяешь?! Думаешь, это какая-то игра?!

А она начала плакать. И, извиняясь, ты тотчас же отпустил ее. Шмыгая носом, сдерживая слезы, она сказала:

— Мне казалась, тебе будет смешно!

Затем она вытерла нос тыльной стороной ладони и побежала по лестнице. У тебя почти не было времени утешить ее и привести в приличный вид, прежде чем остальные вернулись домой.

За завтраком на следующее утро ты едва не захлебнулся кофе, когда Джонатан попросил ее подойти поближе, внимательно осмотрел ее руки и спросил, откуда у нее эти синяки, едва заметные на загоревшей коже, чуть выше бицепсов. Но она была мастером уверток. Она не выдала тебя. Просто пожала плечами и сказала, что не знает, может быть, это бассейн. И хотя ты ясно видел след от своего кольца, Джонатан ей поверил.

— Ну ладно, — сказал он, — только будь осторожней, ладно? Я люблю тебя, и мне бы не хотелось, чтобы с тобой что-нибудь случилось, — и поцеловал ее в лоб.

Она кивнула, буркнула, что тоже его любит, и уселась за стол. А Джонатан посмотрел на тебя, закатил глаза и произнес:

— Дети!

Ты заговорщицки фыркнул в знак согласия и отпил немного кофе.

Но когда, наконец, вы действительно уезжали с острова, она напугала тебя. Когда, наконец, вы действительно уезжали, к твоему изумлению, она расплакалась. Когда, наконец, вы действительно уезжали, она остановила тебя в коридоре и всхлипнула:

— Я ведь люблю тебя!

Затем, рыдая, она упала перед тобой на колени, крепко за тебя уцепившись, и ты гладил ее по спине, посматривая, не идет ли кто. Ты не понимал. Ты не знал, что с этим делать. Ты абсолютно не знал, что с этим делать.

Определить важность того или иного предмета для общества возможно по числу слов, которое это общество использует для обозначения данного предмета. Число едва уловимых различий свидетельствует о том, как много времени люди тратят на размышление об этом предмете, насколько они хорошо его знают, насколько важную роль он играет в их жизни. Так, у эскимосов существует двадцать два слова для обозначения снега, у бедуинов тридцать одно — для песка.

Если исходить из таких примеров, становится очевидным, что для того, чтобы понять культуру, сначала необходимо понять ее язык.

А еще такие примеры дают возможность философам и лингвистам утверждать, что язык — наиболее часто используемый нами для понимания высших мозговых функций инструмент. Мозг получает информацию об окружающем мире посредством восприятия, а затем он эту информацию систематизирует. А так как язык — совершенно абстрактное творение мозга, созданное, чтобы помочь передать эту информацию, то, поняв, как создавался язык, мы посредством «деконструкции» сможем понять, как работает мозг. То есть идея состоит в том, что слова разоблачают нас.

И твое истощение частично — а то и по большей части, ты не можешь точно определить, — является чисто физическим.

Кажется, ты постоянно двигаешься. Кажется, ты постоянно сидишь в самолетах или автомобилях, постоянно перемещаешься из одного места в другое, где проводишь пару часов в разговорах, а затем двигаешься дальше. Ты постоянно проводишь по несколько месяцев вдали от своих домов. Ты постоянно принимаешь витамины, добавки из трав, постоянно боишься заболеть, боишься оказаться не в состоянии провести встречу, предстать перед главным акционером.

Поэтому все, что тебе хотелось бы делать, когда ты добираешься до места, которое можешь считать своим собственным, когда у тебя есть минутка, чтобы просто спокойно посидеть, все, что тебе хотелось бы делать, — не делать ничего.

И может быть, поэтому, когда ты посещаешь конвейер, и сопровождающий тебя менеджер кричит сквозь шум машин одной из работниц: «Викки, ты все еще здесь? Не слишком ли много сверхурочных часов на сегодня, а?», и она вытирает действительно вспотевшее лицо и переспрашивает: «ЧТО?», и он повторяет: «СЛИШКОМ МНОГО СВЕРХУРОЧНЫХ НА СЕГОДНЯ», а она улыбается, кивает, смотрит на тебя, пожимает плечами и произносит: «КРЕДИТ НЕ ВЫПЛАТИТСЯ САМ СОБОЙ, ВЕРНО?» — именно поэтому ты имеешь право шутливо возмутиться: «Я ЭТО СЛЫШУ!»

Именно из-за того, что ты делаешь и чего не делаешь. Твоя работа не потому так тяжела, что ты вынужден заботиться об исходах переговоров, а потому, что эта Викки может прийти домой, принять ванную и смыть с себя все это. Потому что, пусть на небольшой промежуток времени, но она может забыть об этом. Потому что она, в отличие от тебя, не испытывает беспрерывный страх потери. И никогда не испытает.

Ты помогаешь дочери со школьным рефератом по проблеме жестокого обращения с животными, по исследованию того, какими способами животных эксплуатируют люди, и вы случайно натыкаетесь на интервью с человеком, командовавшим подразделением «К-9»

[9]

во Вьетнаме. Когда его спросили, не считает ли он, что использовать собак на войне жестоко, жалеет ли он их, потому что ведь собак не спрашивали, хотят ли они воевать, потому что они не могли уйти по собственному желанию, он ответил:

— Позвольте рассказать вам кое-что про этих собак. Они чертовски это любят, им нравится быть частью команды, им нравится выполнять свой долг, они любят работать. Когда мы просто сидим без дела в ожидании операции, они начинают скучать. Даже когда их ласкают, когда скармливают им остатки ужина и играют с ними, они скулят, стенают, пыхтят и фыркают, пока мы не получим приказ. И вот тогда они — первые в грузовике. Они запрыгивают в него, носятся там взад-вперед, оскалив зубы, пока автомобиль не тронется с места. И пока мы предаемся размышлениям о том, вернемся ли назад, они не могут дождаться, когда мы прибудем на место. Знаю, что вы собираетесь сказать: «Они не понимают, что могут умереть, им ничего не известно о боли, которая их ждет». Что ж, позвольте тогда рассказать вам еще кое-что — даже когда они ранены, они не хотят останавливаться.

Если бы вы действительно знали этих собак, если бы вы пообщались с ними вместо того, чтобы равнять их с вашим маленьким домашним пуделем, вы бы поняли, что их совсем не жаль, когда они испытывают боль. Их жаль гораздо больше, когда наступает следующая операция, а они бегут за грузовиком на трех лапах или промахиваются, пытаясь запрыгнуть туда, потому что у них нет одного глаза. Их жаль гораздо больше, когда грузовик отъезжает, а вы оглядываетесь и видите, как они стоят, тоскуя и удивляясь, почему их не берут, не понимая, что же они сделали неправильно. Их жаль гораздо больше, когда вы видите, что они не понимают, что их жизнь кончена, — а не тогда, когда они не понимают, что она может кончиться.

И все же иногда, когда ты находишься в прекрасном расположении духа, когда все идет именно так, как ты запланировал, когда ты уверен в следующем шаге, мимо со стайкой друзей пройдет какая-нибудь девушка. На ней будет такая юбка, которую ты бы никогда не позволил надеть своей дочери, ноги ее будут длиннее туловища, и ты обернешься, и будешь провожать ее взглядом, пока она не исчезнет из вида, а потом — но только потом — ты обнаружишь, что затаил дыхание.

*

В зале я Одиссея нашла средь поверженных трупов.

Кучами всюду лежали они вкруг него, покрывая

Крепко утоптанный пол. Увидав, ты согрелась бы духом.

Кровью и грязью покрытый, на грозного льва походил он.

Евриклея Пенелопе, Одиссея 23:45

*

Вы обедаете вдвоем с дочерью. Это твоя старшая дочь от первого брака. Зовут ее Дженнифер, или Сэнди, или как-нибудь так же благоразумно, ничего чересчур необычного. Твоя первая жена была не из тех, кто рискует.

Она — первокурсница самого прогрессивного колледжа в стране. Вы сидите в одном из ресторанов, поблизости от ее колледжа, в ресторане, куда многие студенты приходят на свидания или по другим особым случаям. Вас сажают рядом с юной парой, когда их обед уже в разгаре, они разговаривают о нравящихся им фильмах, очевидно, это их первое свидание. Когда ты садишься, твоя дочь наклоняется к тебе через стол, мимикой указывает, чтобы ты подвинулся ближе, а когда ты это делаешь, говорит громким шепотом:

— Та девушка — руководитель моего этажа в общежитии, она специализируется по женским предметам, ужасная зануда!

— Хочешь пойти в другое место? — тоже шепотом спрашиваешь ты.

— Нет, откидываясь назад, отвечает она уже обычным голосом. — Здесь здорово.

И вы с удовольствием обедаете. Вы счастливы. Твоя дочь никогда не обвиняла тебя в том, что ты оставил ее мать ради молодой женщины, и что ты оставил молодую женщину ради девушки, которая была лишь немногим старше ее самой. Она очень прогрессивна, твоя дочь, очень великодушна, очень понятлива. Она все знает и удивляется, почему люди не могут просто найти компромисс и ладить друг с другом. И это важно для тебя, действительно важно. Ты думаешь, что если бы она на тебя сердилась, это сделало бы тебя несчастным.

Но она не сердится, вы оба в самом деле отлично ладите друг с другом. Иногда, когда ты видишь своих друзей с их детьми, ты задумываешься, а не потому ли твои отношения с дочерью гораздо лучше, чем у них, что ты проводишь много времени с девушкой, почти такой же молодой, как твоя дочь, что ты можешь войти в ее комнату в общежитии, увидеть на стене постер и сказать: «Мы с Синди были на их шоу в прошлом месяце» вместо: «Это вроде какая-то музыкальная группа?»

И в середине вашего обеда, после того, как убрали устриц, после того, как она сказала, что да, ей нужен чистый бокал, — тогда Дженнифер, или Сэнди, или Кэтрин, или как бы там ее ни звали, начинает рассказывать тебе об одном из профессоров, о том, как сильно он ей нравится, как он интересуется ею. Пока она болтает, ты замечаешь, что официантка принесла паре за соседним столиком счет.

И хотя девушка даже не попыталась к нему прикоснуться, парень резко его выхватил.

— Сколько? — спрашивает его спутница, потянувшись рукой к сумочке, стоящей на полу возле нее.

— Пожалуйста, — говорит парень, — позволь мне.

А она, все еще свесившись на одну сторону, спрашивает:

— Ты уверен?

И он отвечает:

— Абсолютно.

И она, сев, наконец, прямо, говорит:

— Ну ладно, хорошо… раз ты уверен…

И он улыбается ей, и горделиво отсчитывает какую-то незначительную сумму, меньшую, чем стоимость заказанной вами с дочерью бутылки вина. Оттуда, где он сидит, напротив нее, он не смог бы — ты это знаешь — увидеть то, что видел ты, сидя рядом с ними. Ты знаешь, что он не мог видеть, что, когда девушка потянулась вниз к сумочке, на самом деле она бы не смогла наклониться достаточно низко, чтобы хотя бы коснуться ее.

И тебе интересно знать, какого черта она себе думает. Если бы он был просто ее новым другом, она никогда не позволила бы ему заплатить. Или если бы позволила, то знала бы, что в какой-то момент — если она хочет остаться с ним друзьями — она должна будет заплатить за него, что она должна будет заплатить за напитки или билеты в кино. Ей должно быть достаточно хорошо известно, что деньги с дружбой не мешают, ей должно быть достаточно хорошо известно, что не стоит позволять балансу расчетов между ней и другом становиться дисбалансом. Так почему она думает, что в случае с потенциальным бойфрендом в порядке вещей не только позволить ему заплатить, но и начать таким способом их неделимые взаимоотношения? Даже если она полагает, что он платит лишь за удовольствие побыть в ее компании, даже если, по сути, так оно и есть, надеется ли она, что друг покупает у нее именно это? Она думает, что это «романтично»? Это заставляет ее почувствовать себя «особенной», «принцессой»?

Что же происходит позже? Что происходит, если эти отношения какое-то время срабатывают, время, достаточное для того, что бы они поженились и завели детей? Что происходит позже, когда она уже слишком стара, или слишком больна, или то и другое, чтобы дать ему то, за что он платил все эти годы? Что происходит потом? Осознает ли она цену его беспокойства о деньгах, цену взваленной на него ответственности, роли защитника и кормильца, цену того, что он прикрывает грязь своим плащом, цену того, что он «все правильно делает», если она беременеет, цену того, что он будет обязан вести себя гораздо корректнее своей жены на половине всех их будущих совместных обедов? Осознает ли она, что позже цена его рыцарства позволит ему думать, что он заработал право время от времени быть нечестным?

И, тем не менее, когда они встают, ты понимаешь, что она достаточно хорошо все осознает. Она вручает ему пакет с оставшейся едой — она съела только половину — и произносит:

— Вот, возьми.

И ты поворачиваешься к своей дочери, прерываешь ее посередине предложения, которое ты в любом случае не слушал, и говоришь:

— Энни, пообещай мне кое-что — никогда не позволяй мужчине платить за тебя. Никогда.

А она смотрит на тебя, хмурит брови, затем высоко поднимает их, на секунду отклоняется назад и тянет:

— Хорошо-о-о, пап…

— Я серьезно, — говоришь ты.

И она бросает:

— Да обещаю, обещаю… чудак ты!

А затем:

— Слушай, а можно еще устриц, пока другое блюдо не принесли?

Но мы ведь рады, что существуют пенициллин и пломбы для зубов, верно?

И все же, не получится ли глупо, если вы скажете вслух то, о чем все мы думаем, пусть даже невольно? Если вы скажете:

— Ну да, я действительно чувствую себя героем-победителем, закончив то дело с «Паккардом». Я чувствую, что заслужил в качестве подношения женщин, золото и уважение.

Не будет ли это выглядеть слегка глупо? В конце концов, это ведь не то же самое, что убить кого-то.

Одиссей был героем для греков, но злодеем для жителей Трои. Но скажите, когда это — не одно и тоже?

Ты никогда не жалуешься. Тебя действительно раздражают мужчины, что постоянно ноют, мужчины, которые говорят:

— О-ох, ну неужели мне придется провести еще одну презентацию!

Или:

— Черт подери, я не собираюсь работать и в следующие выходные.

Ведь их нытье вовсе не означает, что они не могут уволиться в любое время, если они действительно этого захотят.

Как же много других возможностей! Местная официантка вдруг интересуется охотничьей поездкой в горы рабочего коммунальной службы, интересуется, возможно, потому, что именно там она всегда мечтала побывать. Студентка колледжа, подойдя к приглашенному лектору после его выступления, задает ему так много вопросов и изображает такую сильную заинтересованность, что в итоге он спрашивает, не хочет ли она обсудить с ним все это за обедом. Учитель и ученица, нечаянно столкнувшиеся друг с другом вне школы, в выходной день, идут вместе выпить кофе. Учитель и ученица одни в классе, когда в здании школы почти никого не осталось. Наверняка старлетки и режиссеры, исповедующиеся и священники, актрисы и политики. Наверняка медсестры, приходящие няни.

Деньги лишь предоставляют больше возможностей, больше искушений, чаще порождают интерес. Лишь потому, что деньги — это посредник, но это не значит, что не будь их, этого бы не случилось.

Это всего лишь означает, что мужчина, говорящий своей жене, что он работает допоздна, испытывает меньшее чувство вины, чем мужчина, говорящий своей жене, что у него сегодня сверхурочная работа.

Все забыли, что Одиссей, Ахиллес и Агамемнон, все они, как и все жители Аргоса и Трои, были реальными людьми.

И возможно, когда в конференц-зале твое сердце начинает колотиться быстрее, ты все-таки не озвучиваешь свои сомнения или отступаешь. Возможно, ты не хочешь вносить смуту, наживать врагов, дурачить самого себя. Возможно, ты уверен, что твоя идея — великолепна, но все же уверен не на все сто, а так как ты действительно собираешься уйти с работы и открыть собственную компанию, тебе нужно позаботиться о получении достаточного для жизни дохода, о запасных планах, о том, сколько должно быть на депозите, чтобы денег всегда хватало.

Может быть, когда ты идешь на кухню за очередной бутылочкой красного, дочь твоего лучшего друга или лучшая подружка твоей дочери ставит тебя в неловкое положение, за каким-то чертом прижимаясь к тебе всем телом, когда ты разворачиваешься, держа в одной руке бутылку, а в другой — штопор. Может быть, когда такое случается, ты спрашиваешь, что это она делает. Может быть, когда такое случается, ты поступаешь «правильно», и она извиняется, невероятно смущается, называет тебя «Мистер такой-то», говорит, что никогда прежде не пила столько вина, поспешно возвращается в гостиную, схватив по дороге коробку крекеров. Может быть, когда такое случается, ты направляешься за ней, но затем решаешь, что лучше открыть вино на кухне, поэтому, пока ты вновь не присоединяешься к тусовке, у тебя есть время погасить эрекцию.

А может быть, только может быть, пока ты открываешь вино, пока ковыряешь горлышко ножом, пытаясь срезать фольгу, и ранишь палец, твой лучший друг или твоя дочь заходят на кухню и спрашивают, не видел ли ты его дочь или лучшую подружку. И ты отвечаешь:

— Она только что была здесь, думаю, она вернулась в комнату.

А они говорят:

— Надо же, как странно, должно быть, мы ее просто не заметили, — разворачиваются и уходят.

А ты про себя думаешь: «Правда?»

А затем, ночью, когда жена спит, ты лежишь и думаешь, что никогда не смог бы этого сделать, что если бы ты это сделал, ты мог бы потерять все, что имеешь, — дом, жену, ведь не факт, что ты не любишь свою жену. Твоя дочь, возможно, никогда больше не заговорит с тобой или, по крайней мере, не заговорит очень долгое время. Это, правда, не так уж и страшно, но гораздо страшнее, чем жизнь большинства, и это еще лучше, чем тюрьма, где тебя имели бы в задницу, лучше, чем работать в «Макдоналдсе».

И, в конце концов, ты сам себе скажешь, что действительно поступил правильно.

Но затем ты поймешь, что не можешь заснуть. Но затем ты поймешь, что каждый раз, закрывая глаза, ты реально чувствуешь ее запах, хотя на самом деле даже не запомнил, как она пахла. Затем ты поймешь, что каждый раз, глядя на часы, ты видишь, что они показывают все больше и больше, что вскоре тебе уже не удастся поспать тот минимум часов, который тебе необходим, чтобы нормально работать. Поэтому ты встанешь и пойдешь в ванную, закроешь дверь и будешь дрочить, представляя, как ее футболка облегала грудь, словно пищевая пленка, какими твердыми были ее соски, прикасающиеся к тебе, словно две маленькие кнопочки, как где-нибудь здесь, открыв вино и вылив его на ее обнаженные бедра, низ живота и на ее киску, которая — ты почему-то в этом уверен — непременно покрыта редкими волосками и светится бледно-розовым, ты вылизывал бы ее, от каждого толчка твоего языка ее мышцы напряженно изгибались, ее бедра бились бы тебе в лицо, плющили твой нос. И ты обнаружишь, что кончил очень быстро.

Но, возвращаясь в спальню, ты вдруг внезапно начнешь беспокоиться, что из-за того, что ты отверг ее, она что-нибудь выдумает, она наврет, будто что-то случилось, когда этого вовсе не было. Один твой друг рассказывал тебе о своем друге — учителе средней школы во Флориде, которого уволили только потому, что какая-то девочка сказала, будто он напал на нее, хотя в действительности все было наоборот.

Поэтому потом ты будешь лежать без сна, размышляя, может ли это случиться с тобой, пытаясь вспомнить все ее действия, которые ты видел, все ее слова, которые слышал, пытаясь понять, какой она человек, сделает ли она что-нибудь, испугалась ли она, что ты расскажешь все лучшему другу или дочери, настолько, что сама решилась рассказать им все сама, или же она просто посмеялась над произошедшем, просто сказала:

— Слушай, я, должно быть, напилась, не могу поверить, что сделала это!

И может быть, ты в конце концов посмотришь на свою жену, глубоко дышащую рядом с тобой, и почему-то положишь ладонь ей на лицо, почему-то погладишь ее волосы. Может быть, ты почему-то склонишься над ней и поцелуешь ее в лоб, а она застонет и смахнет твою руку и, по-прежнему глубоко дыша, повернется лицом в другую сторону. Может быть, ты просто трус, но ничего лучше этого нет.

И все же, ты помнишь, что лучшей частью твоего велосипеда был клаксон. Родители подарили тебе велик, но клаксон ты купил на деньги, которые заработал, соскабливая краску с дома в двух кварталах от твоего.

Слова так легко трансформируются, потому что не имеют бесконечного значения. Поскольку слова — это не более чем абстракции, то они, когда мы повторяем их снова и снова, постепенно теряют свое значение. Поскольку слова — это не более чем абстракции, то когда мы повторяем их снова и снова, когда мы действительно смотрим на них, они исчезают. Поскольку слова — это не более чем абстракции, то когда мы повторяем их снова и снова, повторяем день за днем, с одними и теме же людьми, мы понимаем, что их не существует.

Ты обедаешь с близким другом. Два года назад он позвонил тебе и сказал:

— Думаю, это действительно то самое.

Пару ночей после этого ты просиживал в баре с другим близким другом, и оба вы не могли насмеяться. А что еще оставалось делать? Вы заключили пари. Ты дал им два года, Алекс дал шесть месяцев. Сейчас Алекс проиграл, но ты вовсе не счастлив оттого, что оба вы выиграли. Ты действительно не чувствуешь себя счастливым.

Когда он позвонил тебе, это, наконец, закончилось. Ты пригласил его пообедать, и он с жадностью принял приглашение.

— Мне надо вырваться из этого дома, — сказал он.

Однако ты сочувствовал ему не больше, чем доктор, назначающий лечение пациенту, который сотворил какую-то глупость, пациенту, который не выключил газонокосилку, ремонтируя ее, «просто чтобы видеть, в чем проблема». Ты знаешь, что ему нужно, и ты даешь ему это, но это не требует от тебя размышлений. Ты руководствуешься книгой, перечитанной тобой много раз. Для тебя данный случай — просто вопрос терпеливого прохождения необходимых шагов. Следовательно, ты сделаешь все, что в твоих силах, а выздороветь до конца ему поможет только время.

Ресторан очень дорогой, из тех, что он никогда не смог бы позволить себе сам. Тихое место с итальянской кухней, высеченное в подвале, словно бомбоубежище. Трехсотфунтовые мужчины в костюмах для бега и золотых цепях приходят и уходят. Но здесь — самая лучшая итальянская кухня в стране. Эго подходящее место для постановки диагноза, подходящее место для того, чтобы задать ему те вопросы, в которых он нуждается, подходящее место качать головой, поглощать свой ризотто и не говорить лишнего.

Он рассказывает, что никогда ей не изменял (нет, он никогда этого не делал, насколько тебе известно — нет, но как насчет того раза, когда шесть месяцев назад он позвонил тебе и рассказал о той девушке в спортклубе, той, что носила только шорты из лайкры и спортивный лифчик, той, с изящным гвоздиком в ноздре, той, что разговаривала с ним при каждой встрече, предоставляла ему прекрасные возможности пригласить ее куда-нибудь, говоря, что в выходные ей нечего делать, той, с красивым телом, той, которой по его словам «не больше девятнадцати-двадцати», той, которой он старательно избегал говорить, что женат, той, которая «заводила его безумно», той, по поводу которой ты не мог дать ему никакого совета, той, о которой он сказал: «Жизнь коротка. Делай то, чего тебе реально хочется». Как насчет нее?), он рассказывает, что никогда не изменял ей, что хранил ей верность, лишь бы доставить ей удовольствие, но ее ненадежность становилась от этого только сильнее. Как поначалу он, например, учился тому, чтобы не бросать на нее косые взгляды, когда краем глаза замечал на ней блестящий, здоровый, светлый волос. Как под конец, если он первым оказывался дома, ему приходилось неистово, в панике, драить полы, поскольку она могла прийти домой и накричать на него, что он нарочно наследил, зная, что она этого не выносит.

Он смущается, когда говорит это вслух, когда видит выражение твоего лица.

— Вслух звучит нелепо, не правда ли? Я могу привыкнуть ко всему, я так считаю, все может стать на свои места, — говорит он. Делает глоток «Шато Лафит». — Воистину прекрасное вино!

Он рассказывает тебе про колбасу. О том, как она кинула в него колбасу в супермаркете всего пару недель назад, потому что та содержала — среди пятидесяти других компонентов — телятину. А она ненавидела телятину, была против нее, и она решила, что ему было наплевать на нее, когда он клал колбасу в корзину, тогда как на самом деле он взял ее специально, потому что колбаса была греческая, а она любила греческие деликатесы.

— Она всегда была такой. Всегда подозревала самое худшее. Не знаю только, почему.

Но последней каплей стала собака. Он рассказывает тебе, как совсем недавно, два месяца назад, они завели собаку, как они молча взаимно согласились, что это будет отчаянной попыткой сохранить отношения, что это даст им какую-то общую заботу. Ты не говоришь ему, что даже ты понимаешь, насколько это была плохая идея, не спрашиваешь, почему он сам этого не понимал, не спрашиваешь, какого черта он не подумал, что кроме ответственности за собаку ничего общего у них не будет — а ты мог бы сказать, что для этого и собака не нужна. Сейчас ничего подобного слышать ему не нужно. Вместо этого ты думаешь — слава богу, что это был не ребенок. Ты думаешь об этом потому, что уже слышал такое раньше.

Итак, он начинает тебе рассказывать о том, что тебе уже известно. О том, как когда они оба приходили домой, никто из них не хотел идти гулять с этой проклятой собакой. О том, как они оба чувствовали, что их собственная усталость гораздо более обоснована, чем усталость другого. О том, как каждый вечер они орали друг на друга, споря, кому спускаться вниз с собакой и десять минут гулять с ней вокруг квартала. О том, как они в итоге подсчитывали на бумаге, кто сколько раз гулял с ней. О том, как иногда из упрямства они сидели и игнорировали друг друга, игнорировали скулящую собаку до тех пор, пока она не мочилась в углу, что, конечно же, означало новый раунд упреков.

Приносят десерт. Он здесь особенно хорош, просто великолепен. Он ему нравится.

— Боже мой, никогда не ел такого

zabliogne!

Это как… как… как…

Он писатель, твой друг.

— Как настоящий хороший

zabliogne?

— спрашиваешь ты.

Он смеется:

— Да, именно так.

А затем, позже, он говорит:

— Я не уверен, что хочу куда-нибудь идти.

И ты отвечаешь:

— Прекрасно, я тоже не хочу идти, если ты не хочешь.

А он:

— Хорошо, я пойду, если ты хочешь пойти, не надо отказываться только из-за меня.

А ты:

— Я не собираюсь идти, если ты не хочешь, но девять из десяти, что это будет сейчас лучшим решением, хотя это работает не для всех. Есть определенный риск. Феликс — ты ведь знаешь Феликса? — так вот, когда Феликс развелся, сидение на месте лишь разозлило его.

И он, наконец, говорит:

— Ладно, прекрасно, давай сходим, но только на часок или около того. Не уверен, что хочу танцевать или что-нибудь в этом роде.

И затем остаток пути он тихо смотрит в окно. И поэтому до самого стрип-клуба ты размышляешь о том, забрала ли она с собой свадебные подарки, когда уходила, о том, увидишь ли ты ее когда-нибудь снова, эту женщину, которую ты тоже впустил в свою жизнь, женщину, с которой ты пытался сдружиться, хотя она была занудой, хотя она не пыталась дружить с тобой, хотя ты знал — да, знал, — что рано или поздно она уйдет, хотя она говорила твоему другу, что ей не нравятся его друзья, что он проводит с ними слишком много времени, хотя из-за нее твой друг виделся с тобой все реже и реже, отчуждаясь от тебя и других ваших друзей, хотя ты собирался стать единственным героем, пригласив его через два года на обед и пожав ему руку, раз уж они, наконец, поняли для себя то, что ты мог сказать им два года назад, когда твой друг так решительно забросил охмурять школьниц, что всегда было в его духе. Женщину, которую ты впустил в свою жизнь, потому что твой друг сказал, что влюблен в нее.

Да и какая разница, если она тебе даже нравится? Какая разница, если она хороша собой и прилагает усилия к тому, чтобы ладить с тобой, начинает звонить тебе и рассказывать, что делают твои друзья, куда каждый из них собирается пойти вечером (место выбирает она, тебе там не особо нравится, там не очень хорошая еда или девочки, но пойдут туда, потому что все это не имеет никакого значения, пока все собираются вместе, пока пойти туда означает, что твой друг — ее вторая половина — может по-прежнему оставаться в компании), начинает говорить вещи типа: «Знаешь, на следующей неделе день рождения такого-то, надо бы что-нибудь придумать для него», хотя ты придумывал что-нибудь надень рождения такого-то еще в то время, когда она ходила в начальную школу. Какая разница? Тебе просто надо сделать выбор, когда они расстанутся. И хотя ты в любом случае выберешь своего друга, время от времени у тебя будет возникать желание позвонить этой девушке и пригласить ее на свою вечеринку, ведь она была действительно хорошей компанией, она веселила всех, а затем ты слегка разозлишься на своего друга за то, что он изначально трахал ее, вместо того чтобы просто остаться с ней друзьями. Но ты никогда не скажешь ничего такого, потому что все это, как-никак, лишь легкое раздражение, мысли, которые будут крутиться в голове, пока ты едешь через город, ничего более. Потому что по сравнению с тем, что чувствовал и чувствует сейчас твой друг, по сравнению с тем, что чувствовала и чувствует сейчас она, все это ерунда.

И вот ты снова в стрип-клубе. Кажется, ты не в состоянии их избежать. В любой точке мира ты оказываешься в стрип-клубе. Но сейчас это не бизнес и не удовольствие. Это терапия.

Когда вы приезжаете, там полным ходом идет холостяцкая вечеринка. Молодые парни, крупные, возможно, только-только закончившие колледж, где все они жили в таких же братских отношениях. Когда кто-то протискивается к ним мимо тебя, они громко друг друга приветствуют, кричат что-нибудь вроде «Соня!», «Би Джи!» и «Вот чертяка!». Сжимают друг друга в крепких объятиях. А когда они усаживаются, то держатся подальше от кресел у края сцены, где пришлось бы платить танцовщице. Когда ты проходишь рядом с ними, то легко можешь определить среди них жениха. Пока его друзья хвастают друг перед другом, пока тот, кто сейчас живет в Нью-Йорке, болтает с тем, кто сейчас живет в Сан-Франциско, пока они увлечены разговорами, он просто смотрит на девочек и потягивает пиво, которое ему покупают друзья.

А когда вы проходите мимо них, идете в VIP-комнату, прочь от толпы, ты даже не совсем уверен, замечает ли их твой друг. Как и жених, он тоже поглощен девочками. Хотя его лицо выражает различные степени отчаяния. Его лицо скорее жаждущее, чем тоскующее, лицо жениха скорее тоскующее, чем жаждущее. И заметив это, ты задумываешься, как скоро жених вернется сюда с выражением лица твоего друга, как скоро он будет выбирать девушку, которая станет его первой, но не последней.

Единственное условие попадания в VIP-комнату — дополнительная плата за вход. Ты платишь за вас обоих. Ты платишь за то, что здесь ты скорее получишь приватный танец, чем обычный танцевальный номер. И именно это делает данное место зоной для очень важных людей. Во время приватного танца полностью обнаженная девушка садится на тебя, широко раздвинув ноги, обвивает тебя руками за шею и вращает свои тазом поверх твоей ширинки. При этом она выгибается назад, так что ты можешь оценить, насколько идеален ее живот, или же она садится прямо и прижимает твое лицо к своим грудным имплантатам, или она наклоняется, прижимается своим лбом к твоему и смотрит прямо в глаза. Такой танец стоит в два раза дороже обычного, во время которого у девушки обнажена лишь грудь, и она все время остается одной ногой на полу. На всем северо-западе это единственный клуб, предлагающий приватный танец, и лишь для этого, по особым случаям, группы мужчин приезжают сюда за триста миль.

Когда вы заходите, прямо перед вами — открытое пространство собственно VIP-комнаты. С каждой стороны — входы в темные коридоры, которые простираются так далеко, что их концы теряются в сумерках, горячем тумане. Вдоль этих коридоров — по одному ряду шикарных кожаных кресел. Во многих креслах утопают мужчины. Взобравшись на мужчин сверху, медленно извиваясь, в различной степени раздетые — женщины. Коридоры, пространства вроде этих, безумно напоминают тебе принадлежащую тебе же картину, изображающую Ад. Изображение Ада, которое ты купил, потому что оно напомнило тебе коридоры вроде этих.

Почему-то, когда ты садишься, девушки тотчас же начинают источать запах крови. Некоторые из них пару минут ходят вокруг тебя кругами, дефилируют мимо твоего столика, как будто высматривают поблизости кого-то особенного, но готовые при этом по первому зову повернуться к твоему столику лицом. Тебя всегда поражает их способность отличать мужчин, готовых — и при этом способных — потратить деньги, от мужчин, заплативших дополнительную плату, только чтобы купить одно пиво и медленно тянуть его, пока они любуются на полностью обнаженных танцовщиц. Довольно близко к тебе — хорошо одетый мужчина, но все же девочки совершенно его игнорируют, а ошиваются около тебя, хотя на тебе — джинсы, футболка и бейсболка. Они как-то умудряются даже отделить тебя от твоего друга, потому что когда, наконец, одна из них подходит и спрашивает, можно ли присесть за ваш столик, она спрашивает именно у тебя, садится рядом с тобой, разговаривает с тобой. Ты всегда сравниваешь это с тем летом, когда ты работал в ювелирном магазине отца. К августу ты мог моментально определить по любому вошедшему, купит он что-нибудь или нет. Но даже тогда, даже когда это делал ты сам, ты не смог бы сказать, как это делается.

Сидящая рядом с тобой девушка — далеко не самая красивая в этом заведении. Всегда так. Девушки, которые не особо хороши собой, работают усерднее, домогаются. Мужчины придают большое значение красоте девушек. На красивых девушек такой большой спрос, что иногда они могут даже выбирать, для кого им танцевать.

Ты не смотришь на нее, пока она тебе что-то рассказывает, рассказывает об этом вечере, о том, как здесь жарко. Ты не невежлив, но причины платить ей что-то еще, кроме самого элементарного внимания, нет. Она не красива и не молода. Твой друг с жадностью смотрит на сцену, где танцует действительно сногсшибательная девушка, девушка с чрезвычайно дорогими имплантатами, с очень правдоподобным шиньоном, благодаря которому ее волосы, не будь они заколоты в «конский хвост» на макушке, были бы длиной фута в три. В конце концов, твоя соседка встает и уходит, бросив на прощанье:

— Ну ладно, дай мне знать, если захочешь потанцевать.

Это место не из дешевых, кресла здесь кожаные, полы покрыты коврами. Вышибалы огромны и могут вышвырнуть любого, если он чересчур напился. Но этого не происходит, ведь даже у скряг, потягивающих свое единственное за вечер пиво, все-таки нашлось, по меньше мере, пятьдесят долларов, которые они потратили, чтобы смотреть на обнаженных женщин. Это заведение делает деньги на девушках, а не на спиртных напитках. Но ты, тем не менее, в состоянии заказать бутылку хорошего шампанского, и при этом даешь хорошие чаевые официантке. Мужчины в этом заведении ужасно относятся к официанткам и продавщицам сигарет, разговаривая с ними так, как никогда бы не обратились к танцовщицам. Мужчины хотят, чтобы танцовщицы считали их джентльменами. Их не волнует, что думают о них официантки и продавщицы, когда они подносят им напитки и сигары. Поэтому они проделывают с ними вещи, которые никогда бы не стали проделывать с танцовщицами: заставляют их садиться к ним на колени, просят сильнее наклоняться, когда они разливают спиртное. С танцовщицами, женщинами, которым они могут заплатить, чтобы те обнаженными вертелись на их коленях, они зачастую едва ли не застенчивы. И будто этого еще мало, мужчины часто экономят на чаевых обслуживающим девушкам. Они не любят платить чаевые, сберегая деньги для танцовщиц. Однажды ты видел парня, который только что потратил шестьсот долларов на танцы, а из бара ему принесли счет на триста долларов, но официантке он не дал чаевых вообще. Ни цента. Поэтому своей ты платишь хорошо. Ты хороший парень, заботливый. И она ценит это, с удивлением и благодарностью произносит:

— Дайте мне знать, если вам понадобиться что-нибудь еще, я в ту же секунду вас обслужу.

Действительно сногсшибательная девушка закончила свой танец. Сказав своему другу, что ты пошел в туалет, ты задерживаешь ее по пути за кулисы, спрашиваешь, не хочет ли она присоединиться к вам и выпить немного шампанского. Она отвечает, что придет прямо сейчас. Это именно то, что доктор прописал.

Твой друг изумлен, когда она подходит к вашему столику и молча за него присаживается. Его глаза загораются, он бросает на тебя взгляд и улыбается.

Вы немного болтаете. Она говорит, что лишь недавно снова начала танцевать, а до этого целый год «занималась другими делами». Когда ты спрашиваешь ее, чем она занималась, она смеется:

— Была замужем.

Но, как рассказывает она, муж был слишком ревнив, даже когда они поженились, даже когда она бросила танцевать, он был слишком ревнив. Поэтому они только что развелись, и ей пришлось вернуться на работу.

— Надо как-то зарабатывать деньги, — замечает она.

В конце концов ты отсылаешь их вместе с твоим другом в один из коридоров.

— Оставайтесь там, сколько ему захочется, — говоришь ты ей.

Она берет твоего друга за руку, ведет его через комнату. Он робко следует за ней, его глаза, наконец, отважились окинуть все ее тело. На полпути она оборачивается к нему и говорит что-то, что заставляет его смеяться. Это то, что ему нужно, танцовщица с большим опытом. Когда к нему вернется его вера, он потеряет интерес к таким танцовщицам, к танцовщицам, которые обольстительно улыбаются, когда смотрят на вас, но чьи лица становятся безучастными, как только они отворачиваются. Когда к нему вернется вера, он захочет неопытную девушку, ту, которая еще не слишком всем этим пресыщена, ту, которая не слишком еще хорошо знакома с физическими движениями, не так натренирована, которой танец приносит удовольствие. Но сейчас ему нужен кто-то, кто будет думать за него, кто напомнит ему, что ему нравится. Ты знаешь, что это совсем не похоже на езду на велосипеде, хотя и должно было бы. Каждый раз, когда падаешь, нужен кто-то, кто научит тебя кататься снова.

Практически сразу, как они ушли, другая девушка спрашивает разрешения присесть за твой столик. Она далека от совершенства, похоже, у нее был сломан нос, но она молода. Очень молода. «Это гораздо лучше», — думаешь ты, это именно то, чем ты хотел бы себя развлечь в ожидании друга. Ты говоришь:

— Конечно… пожалуйста, — придвигаешь ей кресло, предлагаешь шампанского.

Она отказывается, ты не понимаешь, почему, но она, очевидно, считает это достойным жестом. Ее плечи расслаблены. Ты не заметил, насколько они были напряжены до того, пока она не расслабилась.

А когда ты начинаешь задавать ей вопросы, она совсем успокаивается. Она не ожидала, что с ней станут разговаривать. Ты приходишь от нее в восторг. Искренне. Тебе нравится ее местечковый акцент — намек на то, что она обнажалась далеко не так часто. Она вызывает у тебя еще больший интерес, когда рассказывает, что учится на первом курсе колледжа. Хотя это вовсе тебя не удивляет, хотя ты и сам предполагал это, из ее уст это возбуждает тебя еще сильнее. Сейчас ты уже изучаешь те части ее тела, которые не скрывает наряд. Тело у нее очень бледное и очень гибкое. Сейчас ты захотел узнать, как она выглядит обнаженной. Сейчас ты захотел провести тыльной стороной ладони по ее обнаженным плечам, по шее. Сейчас ты источаешь запах крови.

Ты спрашиваешь, как давно она танцует. Она говорит, что это всего лишь третья ее ночь вообще и первая ночь здесь, где танцуют полностью обнаженными. Мысль о том, что прежде она не танцевала для толпы мужчин, заводит тебя даже сильнее, чем то, что она первокурсница, а мысль о том, что ты можешь быть первым мужчиной, платящим ей за то, чтобы она танцевала совершенно обнаженной, возбуждает еще больше. Тебе интересно, будет ли она трепетать, танцуя для тебя, будет ли ее кожа слегка дрожать или покрываться мурашками, когда ты будешь ее ласкать. Тебе интересно, сможет ли она очень долго смотреть тебе в глаза, даже если ты прикажешь ей сделать это.

— Нервничаешь? — спрашиваешь ты.

— Немного. Но ведь то, что я должна снять, всего лишь крошечный кусочек ткани.

Это вызывает у тебя улыбку. Ты не думал об этом в таком ракурсе.

Она показывает на танцующую на сцене девушку, танцующую очень профессионально.

— Моя подруга привела меня сюда, говорит, здесь я заработаю хорошие деньги.

— Она тоже первокурсница? — спрашиваешь ты. Ее подруга просто красавица.

— Ага.

Интересно, настоящие ли груди у ее подруги? Они выглядят слишком совершенными, чтобы это было правдой, но где она в таком случае взяла деньги на такую дорогую операцию? Должно быть, они настоящие. А затем тебе становится интересно, когда это восемнадцатилетняя девушка успела научиться так танцевать.

Ты поворачиваешься к девушке за твоим столиком:

— Ты уверена, что не хочешь выпить?

Она думает с минуту, глядя куда-то вдаль, поводит глазами, а затем, когда ей что-то приходит на ум, улыбается, поворачивается к тебе, лукаво смотрит на тебя и говорит:

— Ладно, я буду «Ширли Темпл»

[10]

.

«Ширли Темпл»! Ты не показываешь своего удивления — по крайней мере, надеешься, что не показываешь, — но ты изумлен. Вот почему она не хотела пить шампанское — ей еще недостаточно лет, чтобы употреблять спиртное, и в свою первую ночь в этом клубе она не знает, можно ли это делать, не хочет испытывать судьбу и упустить такую возможность, бросить тень на подругу, которая поручилась за нее, или даже, более того, причинить ей неприятности.

Ухмыляясь, ты заказываешь девушке «Ширли Темпл». Официантка очень удивлена, переспрашивает у тебя заказ. Ты киваешь. Она пожимает плечами, приносит коктейль. Девушка потягивает его, оставляя следы губной помады на соломинке.

Заказ этого напитка просто свел тебя с ума. Ты в восторге, что ты сидишь здесь рядом с девушкой, которая все еще любит «Ширли Темпл», но ты можешь в любой момент прижать к себе ее голую киску.

И ты понимаешь, что прямо здесь, прямо сейчас, в данном случае, это ни что иное, как восторг от мысли, что ты можешь ее развратить. Что ты можешь просто потянуться и сорвать что-то с неба, и разрушить это. Что ты можешь схватить эту совершенную вещь и смотреть, как она гибнет в твоих руках. Ты еще не получал, подобно монголу, удовольствия от разрушения ради разрушения (в самые темные, самые тяжелые моменты своей жизни ты мечтал об этом). Но вместо этого ты получаешь удовольствие от разрушения именно потому, что действие, которое его вызывает, оказывается тем действием, которое приносит удовольствие тебе. Как если бы реальный процесс срезания цветов для украшения твоего дома доставил тебе такое же удовольствие, как созерцание их свежесрезанных стеблей. Ты в восторге от мысли, что если бы ты заставил эту девушку танцевать для тебя, в то время как действие это приносило бы тебе удовольствие, в ней бы оно разрушило что-то, что никогда уже не восстановится. Как если бы холодной-холодной ночью удовольствие тебе доставили не только тепло и пляска огня, но и тот факт, что дерево должно было погибнуть, чтобы произвести этот огонь. Почему-то факт, что вещь используется в процессе, мысль, что никто больше не сможет в точности обладать тем, чем обладал ты, крайне возбуждающа. Это то же самое ощущение, которое ты испытываешь всякий раз, когда ты и только лишь ты распиваешь бутылку драгоценного уникального вина. Никто больше не может этого понять, не так ли? Это заставляет тебя чувствовать себя особенным, отделяет от остальных людей, пусть и в очень маленьком отношении.

И когда ты осознаешь это, то понимаешь, почему, когда вы разделяете такую вот девушку с одним или даже двумя ближайшими друзьями, это делает вас еще ближе, ибо вы разделили друг с другом такой приносящий удовольствие опыт, какой никто никогда не имел и никогда не будет иметь.

Затем у тебя возникает замечательная идея. Ты мог бы взять их обеих — эту девушку и ее подружку чтобы они танцевали для тебя вдвоем. Ты мог бы взять двух этих восемнадцатилетних, пьющих «Ширли Темпл» первокурсниц, чтобы они прижимались друг к другу, терлись о бедра друг друга во время танца, целовались. Это было бы еще извращеннее, еще унизительней, и поэтому еще разрушительней. Это оставило бы еще меньше тем, кто придет после тебя.

И это именно то, что ты делаешь. Ты говоришь ей, чтобы она позвала свою подругу за ваш столик, и объясняешь им, чего хочешь. Поначалу они сопротивляются, они никогда не делали подобного прежде, а это, конечно же, именно то, на что ты рассчитывал. Но их сопротивление, как практически всегда показывает твой опыт, оказывается лишь вопросом денег. Ты соглашаешься заплатить каждой двойную ставку за танец для тебя в течение часа. Но они, однако, должны еще урегулировать это с менеджером, они восхитительны в своем незнании политики клуба в отношении подобных вещей. Девушка, которую ты отправил со своим другом, так бы себя не вела. Естественно, руководство ничего против не имеет.

Когда ты прокладываешь свой путь в глубину коридора, ты проходишь мимо своего друга, но он даже не замечает тебя. Для мира он умер, он под анестезией.

Начиная танцевать, выглядят они немного неуклюже, они смотрят друг на друга чаще, чем на тебя, они немного смущены видом тела другой, внезапно осознали наготу, хотя лишь недавно делили раздевалку без задней мысли. И наконец, та девушка, которая танцует здесь дольше, берет на себя инициативу, наконец, задвигает бедро между ног своей подруги и прижимает ее ближе, сплющив их груди. И вместе с этим они, наконец, будто нырнув в бассейн с холодной — как они и ожидали — водой, расслабились. Они смотрят на тебя чаще, чем друг на друга, они трутся друг о друга телами, скользят вверх-вниз друг по другу. Но ближе к концу оплаченного часа ты видишь, что ситуация снова изменилась, к концу часа девушки уделяют телам друг друга столько внимания, настолько увлеклись своими затяжными, жадными поцелуями, что на тебя перестали смотреть вообще. К концу часа ты удовлетворенно замечаешь, что когда бедро одной проникает между ног другой, оно выходит оттуда блестящим от влаги.

Когда вы покидаете коридор, они выглядят слегка уставшими, будто уселись на американские горки, но не были уверены, что хотят на них кататься. Но потом, когда ты расплачиваешься с ними, когда ты отсчитываешь стодолларовые бумажки, когда сверх этого платишь им по тридцать процентов за хорошую работу, выглядят они воодушевленными, счастливыми, будто рады, что все-таки сделали это. Они стоят рядом, обнаженные, их руки все еще обвивают талии друг друга. Они размыкают объятья, только чтобы пересчитать деньги.

Пока они пересчитывают деньги — прежде чем поблагодарить тебя, улыбнуться тебе и сказать, что надеются, ты придешь снова (когда они — не по их вине — не смогут уже тебе ничего предложить), прежде чем они снова наденут свои наряды, — ты думаешь о том, что, если бы любая из этих девушек переехала к тебе и попросила бы завести собаку, у тебя никогда бы не было таких проблем, как у твоего друга. Если бы одна из этих девушек жила с тобой и попросила бы тебя завести собаку, а ты бы согласился, ты с самого начала понимал бы, что она разделит ответственность за животное не больше, чем это делал ты в шестилетнем возрасте. Если бы она попросила тебя завести собаку, ты бы знал, во что впутываешься.

Твой друг тоже закончил, и вы уходите. На улице, глубоко вдохнув свежего ночного воздуха, он говорит:

— Боже, я чувствую себя великолепно! Не знаю, на что это похоже — как будто я избавился от чего-то болезненного, как будто что-то плохое закончилось. Понимаю, что утром я буду чувствовать себя хуже, я знаю это, но думаю, мне будет в любом случае лучше, чем сегодня утром. Она словно напомнила мне, что в мире действительно существуют другие вещи.

Когда вы залезаете в твой лимузин, он добавляет:

— Она бы взбесилась, узнай, где я был сегодня ночью.

— Почему? — спрашиваешь ты. — Она ушла от тебя, бросила тебя, какое ей дело?

Он кивает. Смотрит в окно, стучит указательным пальцем по тонированному стеклу. Звук получается немного жестяной.

— И все же она бы разозлилась, — произносит он.

Затем смотрит на тебя и добавляет:

— Особенно на тебя. Дружище, она бы смешала тебя с грязью.

— Я знаю, — говоришь ты. — Я знаю.

А затем:

— А куда вы дели собаку?

А что, если мы ничего такого не делаем? Что, если у нас нет возможности или времени, или мы слишком честны, чтобы лгать своим женам, или мы слишком себя контролируем, чтобы удовлетворять свои собственные желания за счет других, за счет этих девочек или их родителей? Что тогда?

Тогда мы идем и покупаем себе мотоцикл. А к нему покупаем черную кожаную куртку. Затем мы продаем весь свой антиквариат и покупаем дорогую мебель какого-то финского дизайнера, начинаем слушать музыку более популярную (у кого?), чем та, к которой мы привыкли, которая уже устарела полгода назад. Затем мы начинаем коллекционировать дорогие комиксы. Затем мы потихоньку начинаем дурачить других людей, но так, чтобы они ничего не заметили. Ничего такого, что могло бы заставить их постоянно завидовать нам, что могло бы заставить их думать о нас — посторонних для них людях — через день или неделю как о «том счастливом ублюдке», что могло бы заставить их днем позже наброситься на своих жен или подружек по поводу чего-то, что в других обстоятельствах они бы могли стерпеть. Ничего такого, что могло бы заставить женщин постарше смотреть на нас — посторонних для них людей — скорее с яростью, чем с изумление или сожалением. Ничего такого, о чем можно сказать с чрезвычайным удовольствием:

— Смейтесь, сколько хотите, возможно, я валяю дурака. Возможно, это недостойно меня, ниже меня. Возможно, я должен быть умнее. Но это того стоит. Потому что когда я прихожу вечером домой, я трахаю ее столько, сколько хочу, эту девочку, эту легкомысленное, юное создание.

Ты будешь стоять на берегу реки, где играл ребенком, где распивал спиртное подростком. Ты будешь стоять там со своей дочерью и пристально глядеть на воду, на другой берег. Она будет настаивать на губной помаде и серьгах, но по-прежнему будет держать тебя за руку, когда холодно, а иногда даже когда и не холодно.

— Па-а-ап, — захнычет она, — что мы здесь делаем? Холодно же.

— Не понимаю, — ответишь ты, — на той стороны реки раньше была фабрика. Полуразрушенная, заброшенная фабрика. По ней можно было рыскать часами. Там было столько разных станков. Никто не знал, что это была за фабрика, но именно поэтому она так пленяла. Это было действительно клевое место, где можно было околачиваться без всякого дела.

— Пап, — скажет она с испепеляющим взглядом, взглядом, который ты не заметишь, глядя через реку на новый яхт-клуб, — пап, никто больше не говорит «околачиваться»… и никого больше не волнует, как все было раньше.

Когда мы покорились? Когда мы, несмотря на наш гнев, сняли наши щиты?

И когда наши возможности испортили нас? И как победа разлагает нас? Как нечто такое, что нельзя потрогать, нельзя увидеть или даже хотя бы охарактеризовать, приносит столько разрушения, делает нас такими несчастными?

Почему мы стали такими уродами?

~~~

Мне хотелось бы поблагодарить Марка Рудмана, Лорен Фишман и моего редактора, Джуди Клейн. Без них эта книга никогда бы не вышла. Дэн Дегнан, Джим Хигдон, Джеймс Тирни, Кэрол Мэйсо, Мередит Стейнбах и Боб Кувер тоже оказали неоценимую помощь. Я выражаю свою признательность Клер Смит и Саре Бернс за их доброжелательные ответы на все мои вопросы, а Стиву Ламонту — за его беспристрастный взгляд. Спасибо также Нику Миллзу и Эдварду Бэрону Терку за то, что они вдохновляли меня. И наконец, я, разумеется, должен поблагодарить Алфреда и Дженис за их поддержку и веру в меня на протяжении всех этих лет.

Хотя все правила грамматики, орфографии и пунктуации давно установлены, в своей книге я хотел поставить эксперимент по выходу за эти пределы. Например, пунктуация в «Девочках» подчиняется скорее ритму текста, чем грамматике, а использование заглавных букв отражает скорее значение слов, чем обычные типографские правила. Поэтому все «ошибки» в этом роде совершенно умышленны.

Примечания

1

Перевод с древнегреческого Н. Гнедича. —

Здесь и далее примеч. пер.

2

Мой дом — твой дом

(исп.).

3

Строчка из текста песни группы «Слэйер».

4

Международная организация, объединяющая людей с наиболее высоким уровнем интеллекта.

5

Жареная картошка

(исп).

6

Мороженое

(итал).

7

Чтобы исключить продажу спиртных напитков несовершеннолетним, в некоторых американских барах клиентам, достигшим 21 года, по предъявлению паспорта надевают на руку браслет, подтверждающий их право на покупку спиртного.

8

Имеется в виду средство «Аякс».

9

Военизированные подразделения армии США, специализирующиеся на работе со служебными собаками.

10

Безалкогольный коктейль, названный по имени звезды американских бурлесков.

Роберт

Крейг

Грязные танцы

Наташа и Анна, подруги с раннего детства и соседки по квартире, решают, что им пора изменить свою жизнь. Сделать это, на их взгляд, довольно просто – пойти в дорогой ночной клуб и встретить идеального мужчину. Естественно, состоятельного, успешного, интересного. И случается чудо: Наташа встречает Джоффри, а Анна – Ричарда. Но все не так просто. И Джоффри, и Ричард – совсем не те, за кого себя выдают…

Роберт Крейг

Грязные танцы

Посвящается Николе

Глава первая

В Брэдфорде все знают ночной клуб под названием «Аполлон». Порядки там царят просто варварские: вышибал в заведении больше, чем обслуживающего персонала, а клиентов обыскивают не только при входе, но и при выходе. По статистике, посетители «Аполлона» имеют больше шансов получить серьезную травму или ранение, чем солдаты на действительной службе…

Туалеты у бара и собственно ночного клуба (вход туда был платный) были общие. Анна и Наташа всегда сначала заглядывали в бар, какое-то время ждали, а затем спускались в вестибюль, заходили в туалет и проскальзывали в клуб мимо охраны с таким видом, будто они просто возвращаются, избежав, таким образом, необходимости платить.

Вопрос, который Анна задала Наташе, был риторическим. Каждый субботний вечер, после того как девушки находили себе место, откуда им хорошо было видно происходящее в клубе, она спрашивала подругу:

– И зачем мы только ходим сюда?

Парни, как правило, говорили своим приятелям: «Если ты и в «Аполлоне» никого себе не найдешь, то у тебя нет шансов», а женщины приходили, зная, что за ночь они получат несколько предложений, даже если учесть, что большинство мужчин не предпринимало попытки познакомиться до начала третьего ночи, дабы избежать необходимости угощать дам выпивкой.

Как только девушки прорвались в клуб через толпу других желающих поразвлечься, на них нахлынули воспоминания о предыдущих субботних вечерах. Обстановка, кстати, ничуть не изменилась: те же взгляды искоса, запах пота, беспорядочное движение…

Анна уже успела состроить глазки одному типу. Он ухмыльнулся. Но Анна в это же время глазами вступила в игру с другим, и он поднял свою кружку в знак расположения. Старый трюк: теперь оба будут думать, что девушка в них заинтересована, причем ни один не догадается о существовании другого.

Бывшие парни Анны говорили, что она неряшливая, толстая и потасканная. Те, кому она не нравилась, были еще более резки в выражениях. Анна казалась ниже и полнее Наташи, хотя на самом деле обе девушки были одинакового телосложения. Наташины бывшие ухажеры награждали ее эпитетами «взбалмошная», «легкая на подъем», «сумбурная», «странная», – в общем-то, каждый давал свое, подчас противоречащее другому определение, ибо с каждым из них Наташа вела себя иначе.

У Наташи были русые волосы, настолько светлые, что при определенном освещении даже казались седыми. Она так часто меняла прическу, что мало кто это замечал. Анна же всю свою взрослую жизнь хранила верность одному стилю: короткие, свободно спадающие локоны темно-каштанового цвета, который большинству казался черным.

Но истинное различие характеров демонстрировали их улыбки. Когда у Анны был повод для смеха, она улыбалась широко и даже заискивающе. На лице Наташи легкая усмешка играла постоянно, но, когда что-то по-настоящему развлекало ее, улыбка меняла выражение ее глаз, форму лица и могла растопить сердце любого, даже враждебно к ней настроенного.

Все, с кем встречалась Наташа, мечтали, чтобы она к ним вернулась. Бывшие кавалеры Анны неизменно хотели, чтобы она убралась с их глаз долой.

Наташа наконец ответила на вопрос Анны. Они отвечали так друг другу каждую неделю, что стабильно завершалась в «Аполлоне»:

– Мы сюда приходим потому, что у нас нет денег, а здесь все дешево. И потом, мы никогда не можем решить, куда еще пойти…

К ним приблизился мужчина.

– А вы в курсе, что клуб закрывается? – спросил он.

Незнакомец был ниже каждой из девушек. На кончике носа рдела засохшая царапина. Его неухоженные волосы росли беспорядочно, казалось, что у него на голове парик. Одет мужчина был в черный пиджак и синие брюки и, судя по всему, жил в счастливом неведении, что на свете существуют зеркала.

– «Аполлон» закрывается? Неужели? – переспросила Анна.

– Не может быть, – уверенно заявила Наташа.

Обе стояли рядом с мужчиной. Вероятно, за последние годы женщины не подступали к нему ближе, и, стараясь выглядеть серьезным, он продемонстрировал, что разделяет их беспокойство. Незнакомец даже поднялся на носочки, но ему все же пришлось вытянуть шею. Пожалуй, он предпочел бы, чтобы девушки чуть отступили назад, тогда он не чувствовал бы себя рядом с ними столь подавленно.

– Из-за частых беспорядков сумма страховки слишком возросла… им не потянуть.

Девушки допросили мужчину с пристрастием, но он выдавал информацию крохотными порциями, сознавая, что, как только исчерпает тему разговора, собеседницы потеряют к нему интерес.

– Значит, все-таки закрывается, – сказала Наташа Анне.

– Ну и хорошо.

– Точно. Все к лучшему, – согласилась Наташа. Обе отхлебнули своего легкого пива, потом сделали еще глоток и еще…

– Можно купить вам выпивку? – поинтересовался мужчина, надеясь удержать их внимание.

– Нет, спасибо, – отрезала Анна.

– Что, ни одна из вас не… заинтересована? – спросил он.

«Заинтересована» – это слово было выбрано с редкой для «Аполлона» деликатностью.

– А вас это удивляет? – воскликнула Анна. – Вы великолепны – разве можем мы не заинтересоваться?! Из нас уже течет, как из двух дырявых баков!

Мужчина тут же исчез.

– Ой, – заметила Наташа подруге, – это было слишком вульгарно.

Ей удалось скрыть свое недовольство, не хотелось портить подруге субботний вечер.

Анна попыталась объяснить свое дурное поведение:

– Прикинь, «Аполлон»-то закрывается!

– Мы же решили, что это к лучшему, – напомнила Наташа.

Говорили, что познакомились они еще в яслях. Конечно, сами подруги не могли этого помнить – их первые воспоминания относились к более позднему периоду…

В выпускном классе, опасаясь получить плохие оценки на экзамене, они додумались, как вовсе эти экзамены не сдавать, и вышли из школы, подобно большинству девушек их сословия – без аттестата, с образованием, годным разве только на то, чтобы катать детскую коляску.

Но им было наплевать: зато они наверняка знали, что у каждой из них есть настоящий друг, такой, который всегда был и будет рядом, самый главный человек на земле.

Когда подружки обзаводились паспортами и необходимо было на обороте указать двух человек, с кем можно связаться в чрезвычайной ситуации, обе, не задумываясь, написали лишь фамилии друг друга.

Теперь Наташа и Анна делили современную удобную квартиру, своего рода убежище, где они могли спрятаться от остального мира.

Конечно, девушки понимали, что положение это не совсем обычное и так не может продолжаться долго. Все их сверстницы уже пережили по нескольку серьезных любовных драм и теперь погрязли в очередных бесперспективных отношениях. Скоро придет и их черед. Это все равно, как воинская повинность для мужчины. Однако их совместное существование могло стать той амбразурой, которая убережет подруг от шальной пули…

До тех пор, пока девушки не начали вместе жить, им казалось, что они знают друг о друге все. Конечно, они ошибались. Чтобы не дать воли раздражению, они пытались обратить дурные привычки каждой в объект безобидных шуток. Наташа потешалась над Анниной неряшливостью, ее неорганизованностью и способностью оставлять после себя в ванной настоящий хаос. В свою очередь Анна дразнила Наташу за ее неумение обращаться с утюгом. Девушка регулярно портила одежду – материал лоснился или покрывался совершенно неуместными складками. Конечно, были еще сотни незначительных, но действующих на нервы мелочей: немытая посуда в раковине, или, например, одна из них не оплачивала вовремя счета, а вторая выпивала молоко и забывала купить новый пакет…

Чтобы достигнуть консенсуса, Наташа решила взять на себя уборку, а Анна согласилась готовить. Однако вскоре все пошло прахом, ибо Анна слишком широко понимала значение слова «готовить».

– Знаешь, сделать тост – еще не значит что-то приготовить, – заметила Наташа однажды.

Первая серьезная ссора случилась, когда Наташа испортила серебряный винный поднос, доставшийся Анне в наследство от матери. Девушка не знала, что предмет лишь посеребрен, и помыла его жесткой проволочной губкой.

Второй раз они повздорили, когда Анна сделала аборт. Наташа изо всех сил старалась поддержать подругу, но оказалось, что Анна не придала этому большого значения – она вернулась на работу, ничуть не обеспокоенная случившимся, словно посетила кабинет дантиста. Последней каплей для Наташи стала отпущенная Анной тупая шуточка: «Это один из способов быстро потерять вес!»

После этой ссоры на несколько месяцев между подругами воцарился мир, несмотря даже на то, что возникли серьезные проблемы с деньгами. Им пришлось туго затянуть пояса после того, как сломалась стиральная машина и было принято решение откладывать на новую. На работу девушки теперь ходили пешком, а субботним вечером остались дома. Для Анны это оказалось настоящим испытанием. Она принялась было собирать паззл, но сие занятие наскучило ей еще до того, как она осилила края картинки. Наташа долго плескалась в ванне, а затем влезла в любимую пижаму, сотворила себе пожевать что-то калорийное, но вкусное и, усевшись перед телевизором, начала смотреть какую-то муть.

Анна бродила вокруг и докучала Наташе напоминаниями о том, в каком баре они могли бы сейчас быть, если б не остались дома. На следующий день по причине скудной диеты, которой им невольно пришлось придерживаться на неделе, Анна составила подруге компанию, отправившись с ней на традиционный воскресный обед к родителям. После этого сурового испытания они вернулись домой, радуясь тому, что они такие хорошие подруги и до сих пор не завели себе бойфрендов…

Глава вторая

В обувном магазине открылись сразу две вакансии, и именно поэтому Анна и Наташа решили устроиться туда на работу.

Таким образом, девушки и на службе были вместе.

Отрезвление пришло позже: их ждала перспектива долгого и унылого сосуществования, и независимо друг от друга обе пришли к одинаковому заключению: «Я хочу перемен!»

Магазин вечно полон был народу, несмотря на дороговизну (Наташа и Анна, например, неизменно покупали туфли в другом месте, хотя персонал имел право на скидку в тридцать процентов).

По субботам, улучив момент, девушки обсуждали все радости предстоящего вечера: наряды, в которые они, возможно, облачатся; людей, коих хотелось бы сегодня встретить, и новый бар, что стоит наконец посетить.

Покинув магазин, они обычно хватали по гамбургеру, картошке фри и молочному коктейлю, чтобы проглотить все это в автобусе по дороге домой, а если водитель не хотел пускать их в салон с едой, девушки использовали все свое обаяние – и тот сдавался.

Они вихрем врывались в дом и ставили какой-нибудь компакт-диск так громко, как только осмеливались, чтобы заглушить звук льющегося душа и гудящего фена для волос. Девушки выщипывали брови, брили ноги, красились, наряжались, сбрасывали одежду и облачались в другую… По пятницам Наташа инспектировала свой гардероб, чтобы быть уверенной – что бы она ни предпочла надеть завтра, все окажется чистым, отглаженным и готовым к немедленному употреблению.

Анна же каждую субботу, перебрав всю свою одежду, топала к Наташиному шкафу. В самые отчаянные моменты ей приходилось доставать что-нибудь из корзины с грязным бельем.

Закончив приготовления, подруги неспешным шагом направлялись к автобусной остановке, приобняв друг друга за талию.

В тот субботний вечер, с которого началось наше повествование, Наташа перед самым выходом подозвала Анну к кухонному окну. Она обратила ее внимание на молодую пару, изображавшую на улице шумную ссору. Девушка сердито толкнула парня, который ее, очевидно, поддразнивал. Но вот они уже обнялись, юноша подставил девушке спину, чтобы прокатить, и рванул с места так, что его подруга истерически завопила.

Наташе было интересно: действительно ли им было так весело или они лишь притворялись, как все жалкие неудачные пары, что ей довелось знать. И неужели все играют в подобные игры, хотя давно уже ясно, что дальнейшая их судьба незавидна.

Проглядев телевизионную программку в «Радио таймс», Наташа запрограммировала видик, чтобы не пропустить любимые передачи. Анна в это время проверила, чистые ли у нее простыни. Так, на всякий случай.

Наконец подруги отправились на автобусе обратно в город, чувствуя себя немного неловко из-за вызывающей одежды и сильного запаха духов.

Когда они спрыгнули с подножки автобуса, Анна сказала Наташе:

– Знаешь, девушке никогда не будет весело с парнем так, как с подругой.

– Все равно когда-нибудь нам придется остепениться. Все, кого я знаю, говорят, что это неизбежно.

– Слушай, сегодня суббота, давай забудем то, что говорят другие.

Наташа встречалась с Дереком уже три недели. Так долго она оставалась с ним потому, что никто больше не пригласил ее за это время на свидание. При этом из того, что парень ей наплел, она поверила лишь одному – тому, что его действительно зовут Дерек.

– А Дерек сказал тебе, куда сегодня пойдет? – полюбопытствовала Анна.

Она как раз заметила его здесь, в «Аполлоне», на танцполе с какой-то девицей, которой он в данный момент щекотал языком миндалины.

– У него мама в больнице. Да к тому же он на мели, мне даже пришлось одолжить ему денег на «Люкозэйд».

[1]

– Сколько он попросил?

– Двадцать фунтов.

– Двадцать фунтов? В каком магазине, черт возьми, он его покупает? – Анна знала, что если скажет сейчас Наташе о проделках Дерека, та непременно на него набросится, и вечер будет испорчен.

Вылететь из «Аполлона» можно в два счета – вышибалы одинаково ненавидят всех посетителей.

Анна купила новую порцию выпивки. Вернувшись к Наташе, она застала ее за интересным занятием: девушка кому-то диктовала свой номер телефона.

– Номер фальшивый, – пояснила Наташа, когда мужчина отошел. – Ты ведь уже видела этого типа? Каждый раз, как я здесь появляюсь, он выпрашивает мой телефон. Надо было как-то от него отвязаться.

– Чей ты дала ему номер?

– Да я просто придумала какую-то комбинацию цифр…

В это время к девушкам подошел еще один кавалер.

– Я тебя раньше видел, – сообщил он Наташе.

– Думаю, я могу с этим согласиться: я здесь уже была, – улыбнулась Наташа так, чтобы смутить парня.

Не разобравшись толком, означает ли этот ответ осуждение или одобрение, он оставил дальнейшие уловки и высказал свою мысль прямо:

– Может, перепихнемся?

Наташа слишком давно сюда ходила, чтобы это ее шокировало.

– Очень милое предложение, но я его оставлю без ответа, если не возражаешь…

Тип отошел в сторону. Его место занял другой. По меркам «Аполлона» это было удачей: по крайней мере, он попытался сначала очаровать девушек.

– Итак, дамы, разрешите осведомиться, что вы пьете?

Наташа и Анна до сих пор пили легкое пиво.

– «Смирнофф» со льдом, – сказала Анна.

Мужчина быстро составил в голове уравнение: стоимость выпивки разделить на шанс, что одна из девушек в конце концов с ним переспит.

– Что ж, спасибо, что рассказали мне. Теперь буду знать – с этими словами мужчина испарился.

– Я рада, что это заведение все же закрывается, – поведала Анна подруге. – Я больше не хочу иметь ничего общего ни с одним местным мужчиной. И совершено не хочется тратить свое свободное время на то, чтобы выступать потом свидетелем в суде…

Наконец Анна решилась указать Наташе на Дерека. Та, желая развлечься по-настоящему, оказалась рядом с ним в считанные доли секунды. Дерек трогательно отскочил от девушки, с которой был, и пробормотал «привет» с таким видом, будто ничего и не происходило.

– Где мои двадцать фунтов? – громко завопила Наташа.

Оглушительный крик моментально привлек охрану. Вышибалы возникли за спиной девушки еще до того, как она закончила свой вопрос. Впрочем, Наташе милостиво позволили забрать деньги и лишь после этого сопроводили обратно. В клубе было по-прежнему спокойно, поэтому вышибалы рискнули и не выкинули девушку наружу.

– Слушай, зачем ты вообще с ним решила встречаться? – спросила Анна.

– У него такие руки… Знаешь, я давно собиралась ужесточить отбор… Я тут пришла к выводу, что все мужчины, с которыми я встречалась… Короче, на самом деле мне нужна достойная жертва… нужно найти богатого мужика.

Анна могла бы поверить в искренность этого заявления, если бы Наташа не начала тут же дарить улыбки какому-то головорезу. Настоящий бандит – об этом говорила готическая вязь татуировки на его шее. К удивлению и ужасу Анны, Наташа осмелилась подойти к нему, заговорить и дотронуться, флиртуя. Чуть позже она вернулась.

– Пойдем отсюда, пока не началась драка.

– Обычно драки случаются здесь гораздо позже, – начала, было, Анна, но отвлеклась на странный шум: это головорез уже приладил к голове Дерека барный табурет.

– Пошли, – сказала Наташа. – У меня есть двадцать фунтов, купим шаурму и поймаем такси до дома.

А какие волнующие слухи ходили про «Аполлон» сразу после открытия! Как и все новые клубы, поначалу он был довольно многолюден, этакое модное местечко. Он располагался чуть в стороне от центра города, как раз по пути в тот квартал, где выросли Анна и Наташа, поэтому в первое свое посещение они рассчитывали встретить там много знакомых.

Первое впечатление о клубе – это два пьянчуги, которые прибыли сюда, уже едва держась на ногах; они опирались друг на друга, и даже безобидный смех мог лишить их равновесия. В любом другом заведении их тут же выставили бы вон. Но в «Аполлоне» никому до них дела не было. Вышибалы предпочитали пьяных – если те и лезли в драку, справиться с ними было легче легкого. Весь выводок брэдфордских пьяниц – от новичков в этом деле до алкоголиков с солидным стажем – нашел себе теплое местечко в «Аполлоне».

За тот первый час, что девушки провели в клубе, к ним подошло множество мужчин, каждый со своей печальной историей.

– Это какое-то место сбора разведенных… – сказала Анна Наташе. – Все, с кем я успела пообщаться, уже прошли через долгие отношения с женщиной, которая, по их словам, была настоящей сучкой.

– Да, и поэтому удивляет тот факт, что они так жаждут найти себе другую, – ответила Наташа.

Анна самодовольно ухмыльнулась. За два часа они встретили массу своих старых школьных знакомых, соседей, друзей и подруг друзей, бывших приятелей и бывших подруг друзей и тех, кто знал братьев Анны и сестру Наташи.

Ближе к полуночи случилась потасовка. Впрочем, на общую атмосферу вечера это никак не повлияло – драки – это тоже часть развлекательной программы. Диджей играл «Кровавое воскресенье» группы «U2», и компания молодых людей, вдохновленная песней, собралась в кружок и начала скакать, периодически валясь на людей и столики. Парни извиняться не торопились, поэтому в них в ответ полетели стаканы и даже те же самые столы. Компанию из клуба выдворили, но диджей решил поставить следующую песню, под названием «Давай поскачем», что породило новые прыжки. От сильных вибраций танцпола вертушка диджея свалилась и мелодия грубо оборвалась. Диджей отреагировал фразой: «А ну отвалите от моего аппарата, вы, придурки!» После чего как ни в чем не бывало поставил песню сначала.

Анна пошла танцевать с каким-то парнем, потом они целовались минут двадцать. Наташа же в это время слушала маниакально-депрессивные излияния некоего типа о том; что он так и не смог осчастливить бывшую жену – и ведь работал при этом как вол, и заботился о ней как проклятый! Все это время в голове Наташи вертелась мысль, так, к сожалению, и не высказанная, что, возможно, единственное, что следовало ему делать, – это чистить время от времени зубы. «Это выглядело так, будто он набил рот сладкой ватой», – поделилась она с Анной по дороге из «Аполлона» в забегаловку с индийской кухней. Анна молча щупала свою челюсть, чтобы к ней вернулась чувствительность…

В следующую субботу они в «Аполлон» не пошли. И в первое время они наведывались туда только от случая к случаю, когда оставалось мало денег. Но в прошлом году, с тех пор как девушки начали жить вместе, с деньгами стало совсем туго, и «Аполлон» оказался единственным клубом, который они теперь посещали. Иногда они даже не заходили предварительно в бар, а пропускали стаканчик-другой дома и к десяти отправлялись в «Аполлон».

Несколько месяцев назад Анна была отлучена от клуба. Дело было так: она встречалась с парнем, а потом наткнулась на его бывшую подружку. Разговорившись с ней, Анна выяснила: все, что он рассказывал о себе – какие-то истории о своей работе и о том, где он жил, – оказалось неправдой. Стоило парню появиться в клубе, как Анна набросилась на него, после чего вышибалы запретили ей появляться в течение месяца.

– Я терпеть не могу, когда мне врут, – зачем-то объясняла она Наташе. – Меня держат за дурочку доверчивую… типа, правды я не достойна, прикинь? Четыре субботы подряд девушки ходили в другие места, но обнаружилось, что им трудно по-настоящему расслабиться – они мало кого знали, смущались своего возраста и нарядов. Лица противоположного пола не очень-то обращали на них внимание, а музыка, которую там играли, подразумевала серьезное увлечение танцами, а вовсе не была простым фоном для болтовни.

Анна и Наташа даже пришли к выводу, что обязательно стоит вернуться в «Аполлон». После чего каждую субботу их можно было видеть в этом клубе. Единственное, с чем Наташа никак не могла смириться, – это то, что столь частое посещение данного заведения говорило о том, что девушки соответствуют его обстановке.

– Ничего мы не соответствуем, – возразила Анна. – Мы просто прикалываемся здесь над всеми. И какое-то время веселье продолжалось: они выпивали, танцевали и болтали с разными придурками, что, конечно, было забавно, и с нормальными парнями, что было забавно вдвойне.

Но как-то раз был впервые задан вопрос: почему они все еще ходят в «Аполлон»? В эту ночь подруги серьезно обсуждали свое будущее, неотвратимое будущее, что приходит однажды – когда ты перестаешь таскаться по ночным клубам и даже не замечаешь этого…

Девушки и так не были особо пьяны, но резкий свет бистро протрезвил их совершенно. На обычном бумажном листке, заляпанном жиром и потемневшем от жары, было напечатано: «Если ты не ешь, то не какаешь, а если не какать – то умрешь».

– У меня все не идет из головы – «Аполлон» закрывается!

– Знаешь, что странно? Я лично хотела, чтобы он закрылся!

В последнее время – все чаще и чаще – их дни были наполнены разочарованием. Зрела решимость что-то изменить, найти себе мужчин получше, и чтобы укрепить это чувство, они вспомнили всех, с кем им довелось познакомиться в «Аполлоне». Список оказался ужасающе длинным. Наташа тяжелее подруги переживала неудачи с мужчинами, каждый раз принимая обиды слишком близко к сердцу. Ее вина была в том, что она доверяла другим сверх меры; Анна же страдала оттого, что пыталась увидеть в людях только лучшее. Обе вынуждены были признать это.

– Подожди-ка, – сказала Наташа, – с каких это пор мы стали еще и виноваты? Это не с нами что-то не то, а с ними. Доверять людям и видеть в них хорошее – это не преступление.

Их очередь еще не подошла, но парень впереди так набрался, что едва стоял, уронив голову на грудь, так что девушки, воинственно настроенные после всех этих разговоров, довольно грубо его оттолкнули и сделали заказ.

На улице они продолжили разговор, бережно держа шаурму в руках, словно молитвенник, и пощипывая влажный салат.

Анна описывала Наташе свое видение идеального мужчины:

– Мне бы понравился такой, который не думает, что позвонить девушке по телефону – это верх романтизма. Такой мужчина, который напоминал бы мне тебя, и чтобы отношения с ним были похожи на наши с тобой. Да, еще обязательно честный. Честность очень важна. Разве это непомерные требования?

Они прошли мимо аллеи. При входе в нее ссорилась какая-то пара: парень приставал к девушке – он хотел заняться сексом прямо здесь.

– Да тут уже кто-то есть! – возражала девица, но взор парня был затуманен алкоголем.

– Ну, давай, по-быстрому… Девушка почти сдалась:

– А резинка у тебя есть?

Парень покачал головой, и она ушла:

– И не надейся, пакет из-под чипсов я больше использовать не стану.

Наташа попробовала кусок баранины: жир на ней уже слегка застыл, и к тому же мясо было пересолено.

– А мне нужен простой парень, но не тупица, не наглый и не самовлюбленный. И ты права – отношения должны быть такими, как у нас с тобой. Без недопонимания и вечных разборок. Он должен меня чувствовать… В общем, если я хочу невозможного, то следует хотя бы о себе подумать, стать немножко более честолюбивой. Задолбали уже парни, которые занимают у меня деньги. Или даже воруют, – говорила Наташа Анне. – Отныне я не хочу иметь ничего общего с мужчиной без финансов.

– Меркантильная стерва.

– Да, с сегодняшнего дня я такая.

Наташа наконец отвлеклась от еды – ее отвратил вид паренька, который блевал, стоя на четвереньках, с таким звуком, точно приветствовал любимую футбольную команду.

Затем он вытер подбородок и стряхнул с него остатки пищи на тротуар.

Внезапно подруги услышали злобный вопль позади:

– А, это ты! Ты должна со мной трахнуться – таков был наш уговор!

Они обернулись и увидели бандита, которого Наташа подбила на то, чтобы тот поколотил Дерека.

Девушка швырнула шаурму, хотя парень был достаточно далеко, чтобы в него попасть. К счастью, мимо проезжало такси, которое Анна остановила, выскочив на дорогу и размахивая руками.

Дома они быстро переоделись в пижамы и уселись на диван, чтобы посмотреть дрянную мелодраму, записанную Наташей: счастье, трагедия, масса недоразумений и триумф любви над обыденностью. Девушки выключили весь свет, так что комнату освещало только голубое мерцание телеэкрана.

Позвонил Дерек. Наташа ждала этого звонка и уже заготовила подходящий ответ. Она приложила трубку к попе и громко испортила воздух, после чего разговор был окончен.

От истерического смеха Анна пару раз скатилась с дивана.

Глава третья

У Анны было два брата – оба горькие пьяницы. Их всегда можно было видеть вместе – неразлучных, чтобы неизменно давать отпор всевозможным врагам, нажитым за долгие годы. Готовые к драке в любую минуту и жестокие, как и все слабоумные, едва войдя в бар, они брали под защиту всех, кто им присягал. У обоих были подружки им под стать – такие же уродливые, тупые и невоздержанные. И оба братца с радостью изменяли им при любой возможности.

Анна встречалась с братьями лишь случайно, но новые слухи об их жизни доходили до нее регулярно, так же как и сообщения в колонке «криминальной хроники».

Последний разговор, который между ними состоялся, был весьма типичным!

– Все путем? – спросил первый брат.

– Да, а у тебя? – откликнулась Анна.

– Нормуль.

– Значит, путем? – переспросил второй.

– Отлично. А у тебя?

– Путем.

– Ну до встречи тогда, увидимся.

Их родители, такие же алкоголики, уже умерли: сперва отец, а через два года – мать; Анне тогда было четырнадцать.

Отец регулярно ходил на сторону, оправдывая неверность тем, что был пьян. Мать всегда прощала и принимала его, так же извиняя свою слабость пристрастием к алкоголю. После смерти родителей Анна переехала жить к тете и дяде, а те позже перебрались в Скарборо и освободили Анну от необходимости регулярно их навещать – разве что она соберется на море.

Поняв, что теперь ей придется существовать одной, Анна предложила Наташе найти жилище на двоих. Та с энтузиазмом согласилась. Она все еще жила с родителями, в то время как даже ее младшая сестра Бренда уже переехала к своему жениху.

Наташины родители общались друг с другом только тогда, когда ссорились, – первой всегда нападала мать. Наташе досталась роль миротворца, но ее миссия неизменно проваливалась, ибо единственный совет, который она могла дать родителям, – это развестись наконец.

Итак, Анна была сиротой, зато Наташа считалась симпатичнее; так что судьба облагодетельствовала их в равной степени.

Наташа завидовала тому, как Анна проводила воскресные дни: Ей не надо было навешать родных, и она могла валяться в кровати, если у нее было похмелье, и целый день посвятить ничегонеделанию.

По воскресеньям автобусы ходили плохо, так что до родного гнезда Наташе частенько приходилось идти пешком около пяти километров. Но Наташа даже была рада: это отдаляло момент ее прибытия в родительский дом. Во время обеда две горемычные женщины расспрашивали Наташу о ее любовной жизни. Под их давлением на прошлой неделе она проговорилась о Дереке, слегка приукрасив сведения о его работе и характере. Теперь придется рассказать им всю правду: о том, что у Дерека паршивая работа и дрянной характер, но, слава богу, – все уже в прошлом.

Воображаемый разговор с Анной промелькнул в ее голове – Наташа мысленно исполняла обе роли, имитируя даже простоватую манеру Анны выражаться. Правда, в мыслях Наташи Анна до сих пор оставалась такой, какой она казалась ей раньше, до того, как подруги стали жить вместе, – та Анна была поприятнее.

«Взбодрись, подружка, – будто бы говорила Анна. – Могло быть и хуже».

«Хуже? Что может быть хуже воскресного ритуала, во время которого я наблюдаю две несчастные пары, тем не менее осуждающие меня за то, что я до сих пор не ввязалась в подобные отношения?»

«Ну скажи им, что мы лесбиянки».

Наташа не была уверена в том, что последнюю фразу она не произнесла вслух, и оглянулась, чтобы убедиться, что никого рядом нет, а затем продолжила диалог за Анну:

«Все равно так все про нас и думают».

В первые дни совместного проживания с Анной Наташа заходила домой с некоторым удовлетворением. Она убралась отсюда, вместо того чтобы осесть с местным парнем, завести таких же детей и оставаться здесь вечно. Сегодня она вошла сюда без единой мысли, а потом как бы продолжила разговор:

«Они меня иногда так достают, что я думаю, что проще смириться и выйти замуж за первого попавшегося придурка из «Аполлона», который сделает мне предложение».

Солнца в этот воскресный день не предвиделось, но фургон «Джино» с мороженым тем не менее проехал мимо.

Девушка знала, где этот фургон остановится, хотя вокруг и не было покупателей, чтобы приветствовать его появление.

Машина подождала немного, Наташа тоже – сейчас фургон развернется и отправится снова колесить по району. Все тот же водитель и, вероятно, все тот же фургон все так же разворачивался на том же самом месте, где когда-то Наташа наблюдала его еще ребенком.

Она вновь продолжила мысленную беседу, только теперь она разговаривала сама с собой. «Я боролась с ними и их устремлениями всю свою жизнь. И я не сдамся сейчас. Мои родители прожили свой век, не имея друг с другом ничего общего. Теперь они с радостью наблюдают, как Бренда собирается совершить такую же ошибку, и от меня хотят того же».

Родительский дом выделялся на фоне соседних зданий. Когда мама с папой его купили, то словно решили оповестить об этом всех окружающих: кирпичные стены были выкрашены блестящей малиновой краской, дорожка вела к беседке, и садик стал жертвой любительского ландшафтного дизайна.

Младшая сестра Бренда со своим женихом Китом уже пришли – они сидели на диване вместе, чего никогда не случалось дома. Отец шлифовал доски, обрезки, оставшиеся после настилки новых полов в гостиной. Со свойственной ему безукоризненной точностью он сооружал какие-то детали для украшения стен. Все, что отец сотворил за время своей жизни, исключая собственный брак, он переделывал снова и снова, доводя до совершенства. Это было полезное хобби, однако оно не несло в себе никаких творческих идей.

Радость матери, оттого что ей достался рукастый муж, давно уже поблекла.

Она как раз вошла в комнату с подносом, на котором стояли четыре чашки с чаем; она раздала их детям.

А мужу своему сказала:

– Если хочешь чаю, пойди, сделай себе сам, ты, проклятый, никчемный жирный ублюдок.

Бренда, было, запротестовала, что мать бранится в присутствии ее жениха, но оказалось, что Кит, как всегда, не обратил на это внимания.

Было семь минут первого. Кит постучал по крышке часов в надежде, что они опаздывают.

– А что такого? – возмутилась в ответ мать. – Я уверена, что Кит слышал брань и похуже.

Кит действительно такое слышал. Не далее, как в прошлое воскресенье.

– Слушай, а не могла бы ты в субботу отпроситься с работы? – спросила Бренда сестру. Она задавала этот вопрос постоянно.

– Для чего?

– Прошлись бы по магазинам. Я торчу дома весь день, затем весь вечер… Ненавижу выходные!

– Нас не отпускают по субботам. Слишком много покупателей. – Наташа ждала, когда же спросят про Дерека.

Она засекла время.

– Тебе надо было пригласить Дерека сюда, – произнесла мама.

Две секунды.

Наташа смело нырнула в омут с головой и объяснила, что Дерек – это очередная ее ошибка и теперь он остался в прошлом. Она пыталась, чтобы голос ее звучал беззаботно. Собственно говоря, можно было и не напрягаться.

– Ты никогда не найдешь в «Аполлоне» кого-нибудь более или менее приличного, – заявила сестра.

– Откуда ты знаешь? – поинтересовался Кит. – Ты хоть раз была в «Аполлоне»?

Бренда поспешила ответить:

– Представь себе. До того, как встретила тебя. В те дни у меня была нормальная жизнь.

После этого Бренда и Кит обрушили друг на друга ряд обвинений, и эти выпады продолжались до тех пор, пока все не расселись за обеденным столом.

Наташин отец готовил еду каждое воскресенье, и нынешнее не было исключением, мать же гордилась своим умением сервировать стол. Она разложила еду по тарелкам всем, кроме собственного мужа. Пока он самостоятельно ухаживал за собой, а Бренда и Кит продолжали конфликтовать, используя теперь другие методы вражды – злобное ядовитое молчание, – мать прошептала Наташе на ухо:

– Тебе кто-то нужен, милая. Нет ничего хорошего в твоей независимости. Представь, что будет, когда ты состаришься и так и не найдешь себе мужчину. Как ты будешь жалеть о том, что загубила свою жизнь.

Наташа знала, что лучше промолчать, но не сдержалась:

– Загубила жизнь?

– Уже год, как ты не живешь дома. На этой неделе как раз исполнился.

А Наташе казалось, что прошло больше времени. Примерно шесть месяцев назад между матерью и дочерью вышла жестокая ссора. Наташа доказывала, что жить отдельно от родителей со своей лучшей подругой – это блестящая идея и что она абсолютно счастлива. Но теперь она готова была согласиться с мамой. И это было невыносимо.

К концу обеда в Наташе созрело решение все же поспорить с сестрой и матерью насчет смешных идеалов, которые те отстаивали.

– Вы все хотите, чтобы я остепенилась, осела, а сами живете жалкой жизнью, – вырвалось у девушки, Когда она складывала тарелки в раковину.

На нее набросились все четверо, доказывая, что она ничего не знает о настоящих серьезных отношениях – мол, это тебе не сюси-пуси, и все гладко не бывает, и надо уступать друг другу…

Побитая, словно дубинками, этими клише, Наташа отправилась домой в четыре, чувствуя себя гораздо лучше. С сегодняшнего дня жизнь станет интереснее. Надвигающееся закрытие «Аполлона» являлось необходимым пинком под зад, побуждением к принятию нового решения: отныне Наташа будет меркантильной и трезвой, расчетливой и искусной манипуляторшей. Только такое поведение можно считать разумным.

Глава четвертая

Вернувшись домой, Наташа не сказала ни слова насчет беспорядка в квартире. А глядя вечером телевизор, она даже сделала тосты с сыром и плеснула вина в бокалы – наконец прикончив бутылку, что вот уже несколько месяцев томилась в холодильнике.

– Оба-на! – сказала Анна, отвлекаясь от телевизора на свои ногти, которые она красила в зеленый. Она никак не прокомментировала подозрительно хорошее настроение подруги, словно ей вовсе не было дела. По телику шла какая-то больничная драма.

– Как прошел день? – спросила Наташа.

– Замечательно. Я все успела, черт побери.

Анна поднесла кусок сыра ко рту той же рукой, в которой была кисточка от лака для ногтей. Пришлось потом вытирать зеленую полосу со щеки.

– Все стерла? – спросила она у Наташи.

Та кивнула и села составлять свой план. Жертвой коварных происков была на этот раз ее собственная подруга и соседка.

– Что мы ищем в мужчине?

– Анкета что ли?

– Да нет, это для другого, – бросила Наташа. – Ну скажи, что ты конкретно ищешь в мужчине?

– Например?

– Ну, чтобы он был личность, – пояснила Наташа.

– Это было бы неплохо… Мужчина-личность… Все, для чего мне нужен мужчина, – это секс. Остальное – бесплатное приложение. – Анна давно уже поняла, что от мужчин ждать нечего.

Она давно усвоила, что все мужики одинаковы. Разве что недостатки у них различные. Ее самым потаенным желанием – Анна скрывала его ото всех, даже от Наташи, – было, чтобы сильный пол ее вовсе не привлекал. Чтобы ей не нравился секс, чтобы не требовалась мужская компания, в которой так интересно и весело.

Частенько случалось, что поначалу ее кавалеры именно такими и оказывались, интересными и веселыми – в первые недели, дни или даже часы, – когда пытались завоевать ее расположение. Но стоило парню своего добиться, как он мигом превращался в занудного собственника.

Наташа попыталась, чтобы диалог был более целенаправленным:

– Давай примем за аксиому, что мы любим секс, но, в конечном счете, нам придется остепениться. Тогда давай согласимся с тем, что нам следует оставить попытки найти мужчину, с которым у нас будет полная совместимость во всем, и просто подыщем себе такого, кто освободит нас от работы и груза забот о деньгах.

– Типа нам не придется больше ходить в этот проклятый магазин?

– Звучит неплохо, не правда ли? Ну так что, мы пришли к согласию?

Если уж «Аполлон» закрывался, а девушки устали от идиотов, которые им постоянно там попадались, то стоило посетить наконец другое место. И Наташа знала точно, в какой клуб она хочет попасть. Он назывался «Барток», но все, даже обслуживающий персонал клуба, именовали его на английский лад «Бартокс»; причины, по которой это происходило, никак не мог постичь владелец заведения – венгр. Входная плата была возмутительно высока по сравнению с «Аполлоном» – пятнадцать фунтов до десяти вечера и двадцать пять – после. В «Аполлоне» вход стоил два фунта, но Анна отказывалась платить даже столько.

Итак, Наташа составила «план убеждения». ПОНЕДЕЛЬНИК –

ничего не говорить Анне, чтобы у той не возникло подозрений, что она что-то замышляет.

Весь понедельник Наташа была стойкой и молчаливой и ни словом не обмолвилась о предстоящих выходных.

ВТОРНИК –

упомянуть выходные вскользь.

Наташа прикидывала, как лучше это сделать, но тут, к счастью, Анна сама заметила:

– Не верится, что сегодня лишь вторник.

– Только подумай, – тут же подхватила Наташа, стремясь не упустить свой шанс. – Еще четыре дня – и суббота.

Анна промолчала.

– Мы должны уже сейчас начать думать о том, куда мы пойдем субботним вечером. – Наташа мысленно прокляла себя за торопливость – она опережала свой план.

СРЕДА –

упомянуть как бы невзначай «Бартокс».

Когда девушка начала раздумывать о том, как бы это сделать, не выдав своей заинтересованности, то в голову не пришло ровным счетом ничего.

После обеда, оказавшись в одиночку на складе, она прокрутила в голове воображаемый разговор с Анной.

«А если прийти в «Бартокс» до десяти вечера, то вход туда стоит всего пятнадцать фунтов, слышишь, Анна»?

«Ты шутишь – пятнадцать фунтов!» – может быть, голос и не был похож, но манера выражаться была точно ее.

«Ну, зато попробуем кое-что новенькое. Будет весело. Всего только раз».

«Раз – фиг два-с».

Вечером они шли с работы, и на автобусной остановке Наташа внезапно сдалась и оставила все свое коварство.

– Если прийти в «Бартокс» до десяти вечера, то вход туда стоит всего пятнадцать фунтов.

Анна долго не могла опомниться от подобного предложения: заплатить такую прорву денег! Но, наконец, овладела собой:

– Ничего себе – ВСЕГО?

– Но…

– Никаких «но». Я не пойду в этот клуб. И зачем тебе туда идти?

– Ну хоть какие-то перемены…

– Перемены нам в любом случае предстоят. Но я не хочу платить столько денег за вход в ночной клуб, разве что в стоимость входят выпивка, такси до дома и гарантия хорошего страха.

Наташа слишком хорошо знала подругу, чтобы продолжать этот спор. Этим она лишь подогреет упорство Анны.

ЧЕТВЕРГ –

дипломатично упомянуть «Бартокс» в нужном контексте. Сделать это осторожно!

Так как план окончательно провалился, Наташа вместо этого потребовала от Анны предложить взамен лучшую идею.

– Нет у меня никаких идей, но я не раскошелюсь на пятнадцать фунтов, тем более я знаю, по какой причине тебя туда так тянет – ты хочешь найти себе богатого мужика!

– Но ты тоже можешь подцепить богатого дядюшку.

На долю секунды Анна согласилась с этим доводом, но потом все началось по новой:

– Пятнадцать фунтов?

– Оно того стоит, – слабо возразила Наташа. ПЯТНИЦА –

если Анна не согласится, предложить ей заплатить за нее.

Эта Наташина авантюра была рассчитана на то, что Анна поймет, как велико ее желание пойти в «Бартокс». От денег та, конечно, вежливо откажется, но согласится все-таки сходить с подругой.

Наташа решила импровизировать:

– Ну давай! Пожалуйста. Сходим в новое место, встряхнемся. Будет весело. Будет прикольно. Давай. Всего один разок. Давай, Анна! Ну, пожалуйста! Если там отстойно, я не буду тебя больше просить.

Настал полдень. И внезапно Анна начала сдаваться, придя в возбуждение от мыслей о предстоящем субботнем вечере. Подруги начали строить предположения о клубе, о том, как им себя вести, какую музыку там могут играть и стоит ли им под нее танцевать. При этом девушки не забывали первопричины, которая заставила их выбрать этот клуб, но Анна отстаивала свою позицию: ее бы устроило, если бы она нашла просто мужчину, с которым приятно общаться.

– Но это невозможно, Анна, – заявила Наташа с цинизмом, который, как Анна знала, был показным. – Много ты знаешь пар, которые счастливы вместе?

– Мои дядя с тетей.

– Да потому что они тупые! Это же так просто, когда ты ничем не интересуешься, когда у тебя нет своего мнения, нет никаких надежд и амбиций. С кем из своих приятелей ты была по-настоящему близка?

– Ни с кем, – признала Анна. – Но я и не пыталась.

– Думаешь, если бы попыталась, то один из них оказался бы тем, единственным?

– Никаких гребаных шансов. Они мне были нужны лишь на время. Большая разница по сравнению с нашими отношениями, Нат. Пожалуй, мужчины никогда не поймут меня так хорошо, как ты. Такое чувство, что мы вместе с тех пор, как были эмбрионами. Так что я согласна с тобой: если уж не зацикливаться на совместимости, то стоит найти кого-то с бабками. Если мне и встретится кто-то симпатичный, то я предпочту ему того, кто побогаче.

– Симпатичный? – усмехнулась Наташа.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Такой, кто не был бы полным придурком.

По пятницам всегда было полно покупателей, так что начался настоящий хаос. Продавцы едва успевали уворачиваться, чтобы не столкнуться друг с другом, снуя туда и обратно с коробками со склада, перепрыгивая через баррикады из открытых коробок и просто разбросанных туфель, число которых все росло и росло, ибо никакой возможности убрать то, что отверг один посетитель, прежде чем другой успевал завладеть вниманием продавщиц, не оставалось.

В конце рабочего дня они осмотрели магазин. Выглядел он так, словно тут произошла кража со взломом. Ковер был погребен под грудой товара.

В эту пятницу предвкушение чего-то хорошего становилось тем сильнее, чем чаще посетители одаривали Анну и Наташу благодарными улыбками за старательность и расторопность.

Джерард Петерс, управляющий магазином, их босс, был всего на четыре года старше, но уже усвоил методы снисходительного отношения не только к своим подчиненным, но и ко всем миру. Его рубашка, безукоризненно отглаженная его матушкой, всегда была дополнена шутливым галстуком – с рисунком на мотив мультсериалов, – чтобы компенсировать недостаток собственной индивидуальности. За пятнадцать минут до закрытия магазина Джерард собрал весь персонал и поднял руки над головой, чтобы привлечь внимание, требуя тишины, которая и так уже давно воцарилась. Он пригладил свои набриолиненные волосы. Иногда, перед тем как раздать персоналу бланки с заработной платой, он пользовался возможностью прочитать нотацию по поводу жалоб клиентов, неопрятности магазина или отсутствия порядка на складе.

– Сегодня не будет ваших квиточков. Есть небольшая проблема.

До этого никогда не возникало опасений насчет заработка.

– Но деньги все-таки переведены на наши счета? – спросила Наташа, первой осознавшая серьезность положения.

Анна правильно прочла выражение лица Джерарда.

– О, черт! Вы шутите?

– Деньги поступят в понедельник. Как только – так сразу. Что-то там с компьютерами… Придется всем распотрошить свои копилки на эти выходные.

Даже если бы обе девушки полностью опустошили свои счета – что было бы совсем не желательно – их объединенные средства составили бы в сумме шестнадцать фунтов.

– По крайней мере, я одна смогу попасть в «Бартокс», – пошутила Наташа, чтобы нарушить молчание, когда они возвращались на автобусе домой.

Глава пятая

Однажды осенью, еще во время учебы в школе, – им было тогда лет по десять – Анна и еще одна девочка позвали Наташу поиграть вместе в парке с опавшими листьями. Они хотели делать из листьев кучи, чтобы нырять туда, пробегать через них и рыть в них норы. Наташе эта затея не показалась забавной, кроме того, ей было обидно, что Анна может дружить с кем-то еще, поэтому она отказалась.

В парке девочек заметил какой-то фотограф из местной газеты и заснял их по шею в листьях. Фотографию напечатали. На следующий день Анна и та другая девочка стали школьными знаменитостями, и никого нисколько не впечатлило Наташино заявление, что она тоже собиралась пойти с ними…

Так или иначе, но Наташа была полна решимости пойти в «Бартокс» следующим вечером. Для нее этот поход имел огромное значение. Она словно чувствовала, что любой пересмотр планов грозит потерей чего-то важного в будущем. Ей не хотелось гадать впоследствии, какой могла бы быть эта ночь, но не стала.

Может пройти целых две недели, прежде чем девушки насладятся очередным субботним вечером в городе, и к этому времени – Наташа точно знала – они наверняка простят «Аполлон» за все и вернутся туда.

Наташа позвонила Бренде и попросила к телефону Кита.

– Помнишь тот мой лак для волос с керамидами, который всегда нравился Бренде? – услышала Анна Наташин вопрос.

И потом:

– И еще ты как-то говорил, что хочешь CD-плеер? Чтобы слушать его в гараже. Я хочу продать свой.

Сделка была заключена. Анна понимала, какую жертву принесла ее подруга, но решила не говорить об этом, чтобы случайно та не передумала.

Когда Наташа отошла от телефона, она сама поделилась новым планом:

– Завтра в районе семи вечера Кит принесет деньги, чтобы забрать лак и плеер. Я знаю, что парень при деньгах, потому что все время хвастает, что не знает, куда их девать, но при этом он торговался со мной из-за каждого пенни. Так или иначе, завтра вечером, как я сказала, нам надо поспешить с работы домой и быть готовыми к выходу, как только Кит приедет. Потом мы надираемся как следует в самом дешевом баре, который только можно найти, и в 21.45 мы должны быть в «Бартоксе». Придется смириться с фактом, что выпивка там дорогая.

План был согласован. Наташа спала отлично, в то время как Анна лежала с открытыми глазами, раздумывая о преимуществах, которые несет с собой богатый дружок, даже необязательно богатый, а просто зажиточный или даже бедный, но не жадный, ну или хотя бы бездельник, но чтобы хорошо с ней обращался. Развлекая себя в ожидании, пока придет сон, Анна мысленно дискутировала с Наташей, отвечая за двоих, изображая Наташины манерность и псевдоцинизм.

«Думаешь, «Бартокс» сможет ответить на наши вопросы?»

«Нет, разве что на вопрос: “Где мы можем оставить чертову кучу денег и почувствовать себя не в своей тарелке?”»

«Но это была твоя идея пойти сюда»! – вскричала Анна.

На это Наташа могла бы ответить уклончиво, типа «Давай посмотрим, что из этого получится».

«Мы слишком на многое надеемся», – возразила бы ей Анна.

«Не вижу в этом ничего плохого, ибо обычно мы ожидаем слишком малого».

«Вряд ли можно ожидать, что мы найдем мужчин нашей мечты в клубе. Иногда я сомневаюсь, что таковые вообще существуют», – возможно, произнесла бы Анна.

Но, подумав хорошенько, она взяла свои слова назад. На самом деле Анна была страшно взволнована предстоящим вечером. Терять было нечего.

Ведь бывает всякое, и ей мог бы встретиться мужчина с хорошим чувством юмора, способный надолго завладеть ее вниманием… Любезный, забавный, а также искренний. Таких в «Аполлоне» отродясь не водилось. Но «Бартокс» – совсем другой клуб.

Утром в субботу Наташа разбудила Анну чуть раньше, чем это было нужно. Она даже принесла ей завтрак в постель – омлет и свежевыжатый апельсиновый сок. Раньше она ничего подобного не совершала.

– Эх, и развлечемся мы сегодня вечером!

– Теперь я рада, что ты меня убедила, – сказала Анна. – Меня уже давно так не волновала перспектива субботнего выхода в свет.

– Я могу тебе сказать, когда это было последний раз – когда Коринна Слейтер устроила девичник перед свадьбой.

Коринна Николас, урожденная Слейтер, жила всего через пару домов от Анны. Бренда уверяла Наташу, что она не пойдет на вечеринку, так что Анна и Наташа ожидали предстоящего девичника с большим волнением. Но Бренда все-таки притащилась, отловила Анну и Наташу и испортила им вечер своими жалобами буквально на все: в пабах было слишком людно, либо слишком тихо, выпивка стоила слишком дорого или ее приходилось долго ждать. В конечном счете, Наташа, которую уже тошнило от сестры, согласилась с планом Анны сбежать от нее. Два часа они наслаждались свободой в ночном клубе, пока Бренда не нашла их и там, испортив остаток вечера нытьем, что они от нее пытались отделаться.

– Будем надеяться, что вечер в «Бартоксе» закончится лучше, чем тот, – сказала Наташа, когда они были готовы отправиться на работу.

– Все будет отлично, так как твоя жалкая долбанная сестрица вряд ли там покажется!

«Сегодня мы идем в «Бартокс!» – это занимало мысли Анны и Наташи на протяжении всей субботы. Они были так этим захвачены, что даже не обсуждали предстоящий поход во время рабочего дня, только ухмылялись друг другу и хихикали. Лишь один раз из уст Наташи вырвалось:

– Не могу дождаться!

Наконец по дороге домой в автобусе все их возбуждение вылилось в слова. Они болтали без остановки, так что их картошка и бургеры остыли и их пришлось выкинуть.

Когда девушки были в более невинном возрасте, подготовка к выходу в свет казалась намного проще, ибо их волновала лишь возможность привлечь представителей противоположного пола, а на физический контакт никто не рассчитывал.

Им было по четырнадцать, местный клуб для подростков работал по вторникам и четвергам, и каждый раз по этим дням Анна являлась к Наташе домой сразу после вечернего чая, неся с собой смену одежды и косметику в хозяйственной сумке. В Наташиной спальне девочки проводили эксперименты с макияжем и решали, какая одежда будет выглядеть сексуально, но при этом не вульгарно.

Тогда Анна помогала Наташе «делать» грудь.

– Вата здесь не поможет, – говорила ей Анна. – Разве что с двух овец состричь всю шерсть…

Наташа заправляла, а потом вытягивала майку Анны из штанов, чтобы полоска живота подруги выглянула наружу.

– Я жирная сарделька, – скулила Анна.

– Ничего подобного, – разуверяла ее Наташа. – Ты вовсе даже не толстая.

Теперь, будучи взрослыми, девушки не нуждались во взаимной помощи, но искали дружеского совета просто ради развлечения.

В хорошем настроении, которое нынче посещало их исключительно по субботам, Наташа принимала душ, в то время как Анна брила ногу, поставив ее на край унитаза, – периодически Анна отрывалась от занятия, чтобы стряхнуть мятную пену для бриться на Наташу, а та в ответ направляла на нее струю душа, превращая ванную комнату в настоящее болото.

По привычке они всегда наряжались в Наташиной спальне и никогда – в Анниной. Впрочем нет, один раз они предприняли такую попытку, но комната девушки была в полном беспорядке, так что Наташа потеряла в этом бардаке фен, а Анна – туфлю.

Они вдвоем втискивались за Наташин туалетный столик и наносили макияж в унисон – сперва основу под грим, потом глаза, щеки и губы.

– Интересно, сколько раз в жизни женщина наносит макияж? – спросила Наташа.

– Думаю, тысячи, – предположила Анна. – Исключение – твоя сестра. В ее случае – это миллионы.

Потом они оделись, помогая друг другу справиться с молниями, расправить одежду, уложить волосы. Анна суетилась, взглядывая изредка в зеркало, чтобы убедиться, что в ее облике нет ничего лишнего. Наташа от зеркала не отрывалась, разве что ее что-нибудь вынуждало. Музыка не затихала, чтобы подлить масла в огонь их настроения.

Приехал Кит и прервал увлекательный процесс; девушки флиртовали с ними, потому что были в духе. Наташе, впрочем, не слишком понравились его широкая улыбка, болтовня и шуточки. Эти приятные мелочи, он обязан был сберечь для своей невесты.

«Льстивый ублюдок», – подумала про него Наташа.

– Льстивый ублюдок, – сказала Анна вслух.

Наконец, с деньгами, предвкушая новые приключения, они поймали такси до города, ибо нынешним вечером не заслуживали меньшего.

Пока девушки тусовались по барам, они заметили, что их возросшая самооценка более избирательно привлекает молодых людей. С ними то и дело пробовали познакомиться, поэтому они едва могли перекинуться словом между собой; приходилось парировать реплики мужчин, пытавших свою удачу.

На некоторые девушки не знали, что ответить, считая их за чистой воды подхалимаж: «С ума сойти, вы чертовски привлекательны!» Попадались и типажи из «Аполлона», чьи представления об удачном начале знакомства сводились к фразе: «Привет, дорогуша, ты как насчет этого?» Случались молодые люди, которые добросовестно продумывали каждую фразу предстоящего диалога, и девушки вовсю развлекались, если все подавалось с нужной долей иронии. Было и незначительное количество таких, что произносили лишь: «Привет» и надеялись на продолжение диалога в том же духе.

Этим вечером, особенным, захватывающим вечером, Анна и Наташа имели возможность сравнить все эти типы. Да, это был вечер!

– Если и сегодня мне не удастся улучшить свое положение, то я точно закруглюсь.

– Не представляю.

– Думаешь, я непременно останусь ни с чем?

– Нет, просто не представляю тебя круглой!

Пока подружки путешествовали из одного бара в другой, они болтали не только с парнями, но и с девушками. Они даже не подозревали, сколько у них, оказывается, знакомых. Проводя субботние вечера подобным образом на протяжении многих лет, Анна с Наташей способны были узнать множество лиц. Хотя и не всегда могли припомнить имена этих девушек, зато точно знали, у кого из них есть друг, кто из них бойкий, а кто застенчивый; они помнили какие-то их истории, связанные с разводами или ссорами с бывшими кавалерами, соперничеством с другими девушками; они были в курсе, кто из них легок на подъем и приятен в общении, а у кого характер стервозный.

Им повстречались две девушки из их магазина, Стефани и Никола, на много лет младше, но при этом обе были с кавалерами. Четверка чувствовала себя неловко, пока не появились Анна с Наташей, и тогда все внимание переключилось на них.

Обычно им частенько попадались девушки, которых они знали еще со школы, и начиналась череда предсказуемых, стандартных вопросов: «Ты все еще работаешь в?…», «Ты еще встречаешься с?…», «А ты видела… после окончания школы?»

И потом подругам приходилось выслушивать хвастливые рассказы о хорошей работе или серьезных отношениях с мужчиной. Каждый раз возникал вопрос: почему они обязаны слушать тех, кого им пришлось узнать лишь по недоразумению?

Сегодня они наткнулись на компанию девчонок из своего старого района, праздновавших чей-то день рождения. На них посыпались приветствия. Эти не интересовались семейным положением Наташи с Анной. Они уже и сами познали цену стабильных отношений.

Им редко удавалось вырваться в люди субботним вечером, для этого требовалась подготовка, сходная с приготовлениями к началу военной операции: переговоры с партнером, с няньками для детей, да еще нужно было где-то денег раздобыть.

В компании пустили по кругу извлеченную из-под стола бутылку «Баккарди», которую кто-то незаметно протащил в бар, чтобы добавить градусов в напитки. Наташа с Анной не отказались, и им тоже плеснули немного в пиво. Коктейль, конечно, получился сомнительный, но веселья он прибавил. Женщины громко смеялись: наконец-то им удалось урвать и свою малую толику радости.

А наши красавицы отправились дальше, в следующий паб, за новой порцией кайфа. Наташа доверительно обратилась к Анне:

– Интересно, что бы они про меня подумали, узнав, что я ищу мужчину исключительно из-за денег?

Анна осушила бокал:

– Они бы пожелали тебе удачи. Все знают, что деньги гораздо важнее любви.

Наконец настало время отправляться в «Бартокс», и Наташа тут же протрезвела от мысли:

– А что если в «Бартоксе» нас посчитают слишком простенькими?

– Простенькими! Да пошли они! Ты же не стыдишься себя и своего происхождения?

– Конечно, нет. Пошли они! – повторила она, но вовсе не так уверенно, как Анна.

Посетители «Бартокса» заметят, что элегантность ее платья фальшивая, переживала Наташа, ибо купила она его в комиссионке с небольшим браком, который сама же и устранила. Они вскоре сделают вывод, что бессмысленная и неблагодарная работа сделала Наташу приземленной. Ей стоило остепениться, знать свое место и принять за неизбежность то, что уже приняли другие. Если же девушке хотелось добиться лучшего положения в обществе, следовало стать современнее и умнее и научиться зарабатывать деньги самой. В том, что Наташа стала заложницей собственного решения непременно найти рыцаря в блестящих доспехах, было что-то от проституции. И все об этом скоро догадаются…

– Я не хочу идти в «Бартокс». Давай лучше в «Аполлон», – сказала она Анне.

Они не сбавили шага.

– Ты серьезно? После всех этих «Я пойду в «Бартокс», даже если мне придется идти одной!»

Наташа взяла подружку под руку:

– Ты ведь не бросишь меня, Анна?

– Конечно, нет! Не переживай! Мы симпатичные и умные, и вовсе не ограниченные, противные или мстительные создания. Мы не хуже других в этом мире. И если кто-то думает или поступает не так как мы, то они сами дураки.

– То есть ты не думаешь, что я просто стяжательница?

– Конечно, думаю!

Анна поддразнивала Наташу, ибо сама чувствовала абсолютно то же. Если быть с мужчиной ради денег означало быть с кем-то, кого она не любила, ну и что с того? А кто вообще видел эту любовь? Ее упрекнут в неискренности и обмане, но ведь такими все равно были все сексуальные отношения. В конечном счете, если ей придется жить без доверия, искренности и любви, то это никак не противоречило тому, чему ее выучила жизнь.

– Что, если ты вдруг встретишь миллионера?

– Выйду за него замуж.

– А если он будет очень-очень старый?

– Выйду за него замуж как можно быстрее.

Глава шестая

Джоффри, мужчина, которого Наташе суждено было встретить этим вечером, все еще сидел в пабе на окраине города, потягивал «колу» и тщетно пытался выглядеть беззаботным. Он ерзал на стуле, закидывал одну ногу на другую и снова ставил ее на пол. Причина, по которой он надел дорогой костюм и сел за руль «ягуара», заключалась в желании повысить самооценку. Правда, взяв машину, Джоффри был обречен на то, чтобы весь вечер воздерживаться от алкоголя, а без этого он не мог отвлечься от сосредоточенного самокопания и навязчивых мыслей о собственной неадекватности, вечных неудачах и недостатках. Ростки самоуверенности не могли пробиться сквозь эту монолитную толщу.

Только для Джоффри питие кока-колы могло представлять трудность. Он наклонил стакан еще до того, как поднес его ко рту, впрочем, реакция парня оказалась достаточно хорошей, чтобы не залить костюм.

По всему видно было, что сегодня суббота: посетители паба принарядились и потребляли горячительное куда активнее. Владелец заведения приглушил свет, а ручку громкости музыкального автомата, наоборот, вывернул до предела. У всех посетителей была своя компания.

Джоффри подумал о Джанетт, своей возлюбленной. Так сказать – бывшей. Между ними не было разговора о том, что все кончено, но вопрос заключался в том, принадлежала ли она вообще Джоффри прежде. При мысли о Джанетт его всегда охватывала жалость к себе. Джоффри представил, что она сидит сейчас на стуле рядом с ним. Трудно представить, о чем они могли бы разговаривать, и все же Джоффри знал, что, если бы она была здесь, их диалог начался бы спонтанно, как всегда. Вероятно, Джанетт посмеялась бы над тем, как он расплескал свой напиток. Эта ее постоянная готовность потешаться над ним, кстати, указывала на то, что на самом деле он ей безразличен.

Он заказал еще одну кока-колу; это было лучше, чем идти в другой паб и вновь огорчаться от того, что он совсем один.

Джоффри понаблюдал за тем, как женщина средних лет встала и принялась танцевать. В баре не было танцплощадки, и ей пришлось отрабатывать свои танцевальные па в пространстве между музыкальным автоматом и столами. На мгновение она вернулась к мужчине, которого оставила сидеть за столом, взяла его за руку и потянула за собой. Женщина танцевала, прижавшись к нему, управляя его движениями. Он делал галантные попытки прочувствовать танец, вынужденный слишком сильно сосредоточиться на том, чтобы сохранять на лице ухмылку и вместе с тем не сбиться с ритма. Эту неловкость партнер был готов терпеть, как плату за то, чтобы находиться рядом с этой женщиной.

Джоффри был законченным романтиком. Джанетт пребывала в его мыслях постоянно. И он на многое готов был ради нее, даже на унижение. Но это не была любовь – если брать во внимание самые общие представления об этом переоцененном людьми чувстве. Если бы Джоффри только мог это понять, он бы посмеялся над идиотизмом собственного поведения и, вероятно, повел бы себя более здраво.

Размышляя о времени, проведенном с Джанетт, он всегда приходил к такому заключению.

Теперь Джоффри решил покинуть паб и направиться в ночной клуб, о котором ему говорила Мелани, жена его друга. Впрочем, он не сомневался, что его тоска там не рассеется. Пожалуй, он закажет свежевыжатый апельсиновый сок со льдом. Нет, лучше свежий ананас со льдом – гулять так гулять. И он сделал попытку покинуть паб, трижды толкая наружу дверь, открывающуюся вовнутрь.

Когда голубая неоновая вывеска «Бартокса» стала хорошо различима в темноте, Наташе вновь захотелось развернуться и убежать. Анна намеренно начала болтать о предстоящей им фантастической ночи.

– Я рада, что «Аполлон» наконец закроют. Я полагаю, что сегодняшний вечер был столь великолепен потому, что мы заранее знали – он будет другим, не таким, как прежде.

Наташа слушала и бросала соответствующие реплики, она даже оказалась способна засмеяться. Но все это время она готовилась к разочарованию. Она придавала непомерно огромное значение сегодняшнему вечеру, слишком большие надежды связывая с «Бартоксом».

И вот он совсем рядом, надо лишь перейти дорогу. Пока девушки стояли у светофора, вокруг собрались люди, некоторые из которых также направлялись в «Бартокс» – девушки с перекрещенными на груди руками, чтобы защититься от внезапного порыва холодного ветра, юноши руки в брюки и с улыбочками на лицах.

«Ягуар» остановился, чтобы дать им дорогу.

Чем старше становился Джоффри (хотя он не достиг еще тридцати), тем более он осознавал, что в женщине его привлекает прежде всего общность взглядов. Ему хотелось, чтобы с ней можно было поговорить и чтобы в манерах ее сквозили горький опыт, убежденность в коварстве этого мира мужчин.

Впрочем, такая позиция не помешала ему с благоговением разглядывать девушек, что прошли перед его «ягуаром», бросив одобряющий взор на машину, а затем на него.

И тут он заглянул в глаза совершенной на первый взгляд женщины.

Обычно Джоффри встречался с женщинами, которых знал уже много лет, постепенно от флирта переходя к открытому предложению. И если их ответ был утвердительным – даже тогда он мог не решиться пригласить их на свидание.

Эта женщина была совершенна. Совершенна потому, что Джоффри видел несовершенство. Ее доверие еще надо было заслужить. Но, хоть сама незнакомка и не осознавала этого, в ней было стремление полностью отдаться любви. В ней была надежда.

И даже если все это было неправдой, даже если он ошибался, она оставалась чертовски привлекательной.

«Не упусти шанс, – сказал парень сам себе, – выйди из машины и заговори с ней. Если она и впрямь такова, как ты думаешь, ты обязан с ней поговорить».

На первый Наташин взгляд, Джоффри тоже был совершенен. Его изъяны соответствовали ее представлениям о безупречности. Он, несомненно, смотрел на нее, и она полагала, что этот взор отражал те же устремления, что и у нее.

Анне Наташа ничего не сказала. Вместо этого она произнесла:

– Анна, а что, если бы по мановению волшебной палочки я встретила мужчину, у которого имелись бы деньги и в то же время все остальное, что я искала в мужчинах? Такой мужчина, с которым у нас возникла бы связь, подобная той, что существует между мной и тобой. Представляешь?

– По-моему, ты говоришь чепуху…

Наташа продолжила двигаться в потоке людей, чувствуя, что, хотя встреча их глаз была мимолетной, она разглядела незнакомца полностью.

Он был воплощением ее надежд. У него были пыл и чувство юмора. Она проникла взглядом в его характер, в котором сочетались надежность и великодушие, уязвимая, но не сломленная душа. Наташа заметила нежность и страсть. В нем было все, что она только могла пожелать, именно поэтому девушка и заметила это с такой ясностью. Сомнение не закралось ей в душу. Истинная человеческая сущность отражается в глазах. Она пересеклась с ним случайно, и в этот неосторожный момент он не мог бы притвориться или что-то изобразить. Он был тем, что она увидела.

Поэтому Наташа ответила Анне:

– Я понимаю, но иногда так здорово помечтать.

– Здорово было бы выпить – давай-ка, шевели ножками!

Так как визуальный контакт прекратился, Наташа решила, что стоит вернуться и поговорить с незнакомцем, рискнуть, даже если ее идеал разрушится. Но она никак не могла придумать, что можно было бы сказать, чтобы это не выглядело явным заигрыванием или пьяным бредом.

– Интересно, сможем ли мы проникнуть внутрь? – полюбопытствовала Анна, когда в поле их зрения возникли вышибалы, непреклонные как столпы, перетирающие мощными челюстями жвачку.

После того, как девушки расстались с пятнадцатью фунтами, что для Анны было равносильно тому, как если бы через ее прямую кишку прошел мячик для крикета, они отправились в туалет – поправить то, что нарушил ветер.

Анна сказала Наташе:

– Не могу поверить, как эти охранники с нами обошлись!

Наташа заправила прядки выбившихся волос и скорчила страшную гримасу в зеркале, чтобы убедиться, что на зубах нет следов помады.

– Вроде они были любезны.

– Я это и имею в виду. Это просто другой мир.

Взявшись за руки, девушки ухмыльнулись друг другу в предвкушении охоты на большого зверя.

Анна пробормотала:

– Я боюсь даже предположить, сколько здесь стоит выпивка.

– В таком случае нам придется пить медленнее.

– Решено?

Их рукопожатие распалось, пока они покидали туалет, а затем руки снова соединились, когда девушки вошли в основное помещение клуба, такое темное, что глаза не сразу привыкли. Впрочем, Анна не удержалась от вопроса:

– Кто-нибудь тебе уже приглянулся?

Они прошлись по клубу. Дизайн был, прямо скажем, не ахти. Чувствовалось, что никто не ломал голову над тем, как сделать обстановку шикарной. Клуб был большой, танцпол хорошо освещался, повсюду было много зеркал. Чуть поодаль располагались кабинки с низкими потолками и приглушенным освещением, для уединения. Эксклюзивность обстановке придавали сами посетители. Они были лучше одеты, вели себя спокойнее и держались прямее, чем клиенты «Аполлона», но все же Анна и Наташа были разочарованы. Каждая из них сказала себе так тихо, чтобы не испортить настроение другой: «Конечно, все выглядят обыкновенно, а что ты, интересно, хотела?»

– Ты возьмешь выпивку, а я найду, где присесть.

– Старый фокус, – пошутила Анна.

Наташа протянула ей деньги.

Анна не знала, что кое-кто уже заметил ее и, как только Наташа исчезла, направился к девушке, не повторяя распространенной ошибки тех мужчин, что слишком долго репетируют вначале фразу, с которой стоит начать знакомство.

У Ричарда были темные волосы и карие глаза, он был существенно выше Анны. А как он улыбался! Анна не могла не попасться в его сети.

Возможность была упущена. Джоффри опять потерпел неудачу: эта идеальная женщина исчезла в толпе прохожих.

Он направил «ягуар» к клубу, надеясь, что вышибалы обратят внимание на его машину, а не на его нелепый вид, так что проблем с входом не возникнет.

Никто не улыбнулся Джоффри. Вышибалы посчитали его слишком слабым и слишком трезвым, чтобы обратить на него внимание.

– Добрый вечер, сэр, – бросил один из них.

Перед Джоффри оставалось три человека, когда он заметил надпись: «Вход пятнадцать фунтов до десяти часов вечера, двадцать пять – после».

Он взглянул на часы и испытал облегчение. Но вскоре облегчение сменилось беспокойством. Он не хотел выбросить пятнадцать фунтов на ночной клуб. Очередь подходила, и Джоффри надо было решить: платить или уходить. Он не мог найти благовидный предлог, чтобы его уход не вызвал у охраны желания поглумиться над ним.

Те трое оказались все вместе, они заплатили и вошли в клуб. Джоффри колебался. Охранник оглянулся, чтобы выяснить, в чем причина задержки.

Джоффри шагнул к кассе, заплатил и вошел в клуб. В баре его слегка покоробило, когда ему сказали стоимость напитков. Затем, подальше от взглядов, он присел на длинную скамью, что тянулась вдоль задней стенки, одной рукой держа стакан, а другую опустив на сиденье.

Наташины глаза все еще не привыкли к темноте, но она разглядела, что длинная скамейка в глубине клуба – это единственное место, где можно устроиться. Чтобы удостовериться в том, что она не промахнется, девушка вытянула руку и тут же отдернула, так как почувствовала чье-то присутствие.

– Простите, – сказала она мужчине, но тут узнала его – это был тот самый совершенный парень на «ягуаре».

Он узнал ее тоже. Совершенная женщина. И голос такой приятный.

– Не хотите ли присесть? – услышал он самого себя.

«Вот придурок». Вопрос вырвался сам собой, раньше, чем пришел страх.

Джоффри смотрел на нее и пытался поставить стакан на столик, промахиваясь три раза, пока, наконец, не достиг цели.

Она присела. Хорошее начало. Наташа готова была сдаться.

Она глядела в сторону бара в надежде отыскать в толпе Анну. Та наверняка посчитала бы Джоффри придурком, но, чтобы не обижать Наташу, добавила, что он приятный и искренний.

Наташа улыбнулась Джоффри, и он улыбнулся ей в ответ – нервно, словно его в чем-то подозревали.

Наташа ждала, что Джоффри заговорит. Он молчал. Придурок и есть.

Анна немедленно, с первых слов незнакомца, поняла, что этот мужчина ей нравится, что он – ее тип.

Она взяла напитки – две бутылки коктейля «Баккарди Бризер» со вкусом арбуза. В стаканах со льдом, чтобы выглядело красиво.

– Семь фунтов, – сказала барменша.

– Три с половиной фунта каждый? – засомневалась Анна.

В «Аполлоне» коктейль стоил два фунта.

– Я заплачу, – сказал Ричард Анне – это были его первые слова.

Он повторил их барменше, протягивая двадцатифунтовую банкноту:

– И «Джек Дэниэлс» с кока-колой, пожалуйста.

Барменша взяла деньги и удалилась разливать напитки.

Ричард обратился к Анне, чтобы нарушить молчание:

– Надеюсь, не возражаете?

Анна занервничала. Испугалась. Такой способ знакомства был слишком шикарным. Анна больше привыкла, что ее хлопали по заднице и бубнили при этом: «Я не прочь, если ты не прочь…»

– Нет, нет! Все в порядке! – сказала она Ричарду.

Анна предположила, что он женат или, по крайней мере, состоит в серьезных отношениях с некоей женщиной. Все самые привлекательные, обаятельные и веселые мужчины были связаны какими-нибудь узами. А те, чьи попытки познакомиться были вымучены, те, кто обладал заметными и привычными изъянами, – те были свободны. Все посетители «Аполлона» неизменно оказывались свободны.

Наташа появилась и забрала свою выпивку у Анны. Не было произнесено ни слова, только обмен взглядами и улыбочками, обычная шифровка.

Ричард сделал глоток «Джека Дэниэлса» и улыбнулся. Анна улыбнулась в ответ прежде, чем смогла обдумать, стоит ли ей вести игру несколько иначе, чтобы ее интерес не был столь очевиден.

– «Джек Дэниэлс» с кока-колой. Нет ничего лучше. Рекомендую.

– Мне нравится, но я быстро напиваюсь, а потом страдаю от похмелья.

– Если беспокоиться о похмелье, то по-настоящему хорошо время не провести.

– Я хорошо провожу время, – сказала Анна ему. – И я ни о чем не беспокоюсь.

– У меня нечасто случается похмелье, – поведал незнакомец.

– У меня тоже. Надо хорошенько проблеваться – и страданиям конец.

Несмотря на то что он засмеялся, Анна пожалела, что сказала это.

Ричард стоял близко, но так, чтобы при этом никого не смутить и не отпугнуть. Его улыбка была чарующей, но без высокомерия или непристойности. Его уверенность в себе не граничила с чванством. Ричард превосходил всех, с кем Анна встречалась до этого. Типов с изъянами и недостатками, которые были лишь цирковыми клоунами.

– Давай признавайся, – подзадорила его Анна. – Ты помолвлен, живешь с кем-то или вообще женат?

Парень был слегка удивлен и помедлил с ответом:

– Женат. Как ты догадалась?

Волшебным образом Анна удержалась от того, чтобы не бросить: «Типичное дерьмо!»

Если она сейчас уйдет, придется присоединиться к Наташе, а ее там совсем не ждали.

Если она выльет парню на голову свою выпивку, придется купить новую. Здесь напитки были слишком дорогими, чтобы расходовать их, поддавшись ненужным порывам. Ее негодование будет неуместно. Они всего лишь разговаривали, и его семейное положение не являлось препятствием. Даже если они поцелуются, никакого вреда не будет. Даже если Анна переспит с ним, виноват будет он, не она.

– Я не догадалась, – сказала Анна. – Просто я знаю, что нет в мире совершенства.

Глава седьмая

Шести лет девочки сравнивали свои наблюдения над тем, как их матери готовятся к выходу в свет. Родители Анны бывали в обществе регулярно, и процесс был ей более знаком. Процедура подготовки ее матери была рутинной и торопливой и, как правило, включала только основные моменты: макияж наносился так, словно масло на бутерброд, одежда выбиралась по принципу: насколько она чистая, а прическа предполагала мытье волос и последующее их расчесывание, если оставалось время.

Наташина мать редко гуляла вечерами. Наташу чрезвычайно привлекал сам процесс – она внимательно наблюдала и задавала множество вопросов, ответы на которые порождали новые вопросы. Чтобы избежать впредь подобного допроса, мать просто перестала говорить дочке, когда она собирается в свет.

– Что такое они себе мажут на глаза? – спросила шестилетняя Анна у Наташи.

Подружки сидели в спальне Наташиной мамы.

Наташа поискала подводку для глаз.

– Это?

– Вроде нет.

Наташа нашла тушь.

– Это?

– Да. Как оно называется?

– Тушь для ресниц, – ответил эксперт.

Наташа притворилась, что наносит тушь.

– Покрась меня, – попросила Анна. – Мы потом смоем.

Захваченные невиданным доселе развлечением и пораженные произведенным эффектом, они накрасили друг друга – глаза и губы преувеличенно яркие, как в мультяшках, – и смыли краску так неаккуратно, что Наташина мама даже не рассердилась, увидев все это, ибо не могла сдержать смех.

Год спустя девочки сидели за тем же столом, где прошел первый урок по нанесению макияжа, только теперь они говорили об одежде.

Наташа рассказала Анне, что самой любимой маминой вещью был длинный кожаный плащ, который она, к сожалению, перестала носить.

– А как насчет трусиков? – спросила Анна. – У твоей мамы есть специальные трусики?

– Что ты имеешь в виду? – удивилась Наташа. Они перерыли гардероб ее матери и не нашли ничего особенного, кроме обычных женских трусов.

– А у моей мамы есть совсем необычное белье, – похвасталась Анна.

Она привела Наташу домой, они проникли в спальню Анниных родителей, и Анна подвела Наташу к ящику комода, где хранилось белье.

– Вот это из маминого мне больше всего нравится, – сказала Анна, держа в руках бюстье, в котором она как-то раз застала мать, неожиданно войдя в комнату. Наташа не могла понять, что это такое и как его носят. Чтобы продемонстрировать это, Анна приложила бюстье к себе.

– У-у! Я такая сексуальная! Поцелуй меня!

Наташа засмеялась, а потом, изумленная, выслушивала теорию Анны, что бюстье имеет некую связь с сексом, который в свою очередь – Анна была точно уверена – имел какое-то отношение к тому, как появляются дети. Смутившись и толком ни в чем не разобравшись, Наташа тем не менее не задавала вопросов.

Годом спустя, когда девочкам было около восьми, познания Анны о сексе несколько расширились:

– Они целуются, обнимаются, и на них не должно быть одежды.

– А как же насчет специального белья? – поинтересовалась Наташа, перед которой до сих пор стоял образ бюстье, навсегда запечатлевшийся в душе.

– Это все равно как макияж – просто сигнал, что ты хочешь этим заняться.

– А, – сказала Наташа.

До сих пор ее смущение было абстрактным, вроде попыток постичь размеры Вселенной, но теперь оно стало всеобъемлющим. Девочка не представляла, что такое секс и как объятия способствуют появлению детей, а также каким образом макияж сигнализирует о том, что женщина хочет иметь детей. Впоследствии Наташа много наблюдала и везде разглядывала женщин, некоторые из них были очень сильно накрашены. Даже миссис Ньюман, классная руководительница, очень-очень старая, наносила макияж. Наташа представила ее в бюстье. Это было отвратительно.

Девочки никогда не играли в мамочку и папочку. Им просто нравилось представлять, что у них есть свой дом, в котором каждая из них будет матерью и будет иметь собственных детей. Когда в игру вмешались другие девочки и объяснили, что все в ней должно быть так, как в их реальной семейной жизни, забава потеряла привлекательность – им не хотелось имитировать эту жизнь. Анна иногда пародировала своих пьяных родителей, разговаривая их голосами, и ее представление доводило Наташу до колик. Когда приходила очередь Наташи, она копировала только один голос – собственной матери, которая ныла без передышки. А затем Наташа изображала ответ отца: молчаливый и пустой взгляд зомби.

Другие девочки говорили Анне и Наташе, что это странно: то, что они обе хотят быть мамочками и жить в одном доме.

– Почему? – удивлялась Наташа.

Удовлетворительного объяснения так и не последовало.

Лишь к середине обучения в школе до них кое-что стало доходить. Их преподавательницу по физкультуре, мисс Уиллер, называли лесбиянкой. Они спросили кого-то, что это значит, и им рассказали про однополую любовь. Некоторые считали близость Наташи и Анны подозрительной, поэтому девочки решили, что им не стоит отныне столь открыто демонстрировать свою дружбу; впрочем, им это не удавалось. Они все так же соприкасались головами, когда разговаривали, брали друг дружку под руку, когда прогуливались, и непроизвольно соединяли руки, когда им было по-настоящему весело. Если одной из них приходилось ночевать в доме другой, они безо всякой задней мысли ложились вместе в постель и засыпали, обнявшись.

Первый поцелуй у каждой случился в одну и ту же неделю, причем с одним и тем же мальчиком, Домиником Ньюшолмом. Он поцеловал Наташу, и она немедленно рассказала все Анне.

Затем Наташа попросила Доминика поцеловать и Анну, по просьбе той.

Анна и Доминик надолго сплели свои уста, их головы покачивались в такт движению губ.

– Тебе понравилось? – спросила Наташа подругу.

– Я не думала, что это… Я не могу сказать, что мне не понравилось, – ответила Анна, все еще пытаясь проанализировать эффект. Физические ощущения были незначительными, в эмоциональном плане тоже ничего не изменилось: она по-прежнему считала Доминика болваном.

А Наташе поцелуй пришелся по душе, так что она позволила Доминику поцеловать себя еще, после чего тот попытался просунуть свою руку ей между ног Шокированная Наташа, не зная, как можно отомстить, пожаловалась Анне и спросила: должна ли она рассказать об этом кому-то еще. Анна ответила отрицательно.

Она направилась к братьям и заявила, что мальчик засунул ей руку между ног, но ей слишком стыдно рассказывать об этом учителям. Братья Анны, четырнадцати и пятнадцати лет, пришли к Доминику домой, вызвали его и затем, когда мальчишка вышел, нанесли тяжелый удар по лицу. И еще пнули его несколько раз, после того как он повалился на пол.

– Попробуй только тронь нашу сестру еще, ты, чертов маленький извращенец, и мы тебе устроим!

Мать Доминика обнаружила сына в синяках и крови и еще долго допекала вопросами, отказываясь поверить в его невнятную историю о том, что он просто поскользнулся на коврике.

В старших классах девочки стали учиться хуже. Анна согласна была учить что-то только потому, что это делала подружка. Наташиными любимыми предметами были искусствоведение, история и английский, но расписание было составлено так – с обязательным посещением английского языка, естественных и точных наук, – что историю пришлось забросить. Потеря была невелика, но Наташу это расстраивало. Девочки мало интересовались науками и легко отвлекались от урока, но проблем с этим не возникало до тех пор, пока миссис Комбье, учительница французского, не рассадила их за постоянную болтовню. Девочки устроили забастовку, отказываясь взять ручки до тех пор, пока им не разрешат вновь сесть вместе. Их отправили к классному руководителю, затем к завучу.

В наказание подружек оставили после уроков для дополнительных занятий, но компромисс был достигнут – им снова разрешили сидеть вместе, при условии, что они не будут столько болтать.

С тех пор они стали все меньше и меньше уделять внимание учителям, урокам и заданиям. Их дружба в это время значительно окрепла, и это контрастировало со многими дружескими отношениями, которые были лишь мимолетными и глупо обрывались из-за пустяков вроде мальчишек. Для Анны и Наташи это было равносильно тому, как если бы пришлось ампутировать ногу, чтобы снять туфлю.

Обеим нравились мальчики: им доставляло удовольствие дразнить их, флиртовать, веселиться, расплетать интригу – кого привлекают они, и кто привлекает их.

Но это никогда не становилось важнее их отношений, выстроенных за годы.

Укрепленные в убеждении, что ни один мальчик не может быть так важен, как их дружба, они, тем не менее, приходили в смятение оттого, что так много девушек готово пройти через боль и унижения, лишь бы заполучить парня. Их поражало, что отношениям между мужчиной и женщиной придают такую важность, ведь построены они обычно на самом непрочном фундаменте. Очень легко увлечься кем-то, но зачем усложнять жизнь, когда можно увлечься одновременно и другим? Нет ни одного парня, который отличался бы от остальных.

Когда подруги лишились девственности, то немедленно поделились этим друг с другом. Наташа потеряла ее с Брайаном Хаскиссоном, в то время как сидела с ребенком тети. Анна утратила девственность на курсах гольфа с юношей по имени Дэз (а может быть, Бэз или Гэз), с которым познакомилась всего за четыре часа до этого в кинотеатре, где парень просыпал на нее свой попкорн.

Когда девушки решили жить вместе, то искренне верили: это лучшая альтернатива тому, чтобы жить в одиночестве или с кем-то, кто делает тебя несчастным. Несколько лет назад им и в голову не могло прийти, что их дружба также может привести к депрессии. Сейчас каждой из них был нужен новый друг.

Пока Анна болтала с Ричардом, а Наташа сидела рядом с Джоффри, каждая думала одинаково: «Бартокс» стоил всех их усилий.

– Мне наплевать, что ты женат, – сказала Анна Ричарду. – Все равно ведь твоей жены здесь нет.

Глава восьмая

«Скажи же что-нибудь! Скажи ей, ты, придурок, глупый щеголь! Она ждет, что ты начнешь разговор, – черт побери!» –

говорил Джоффри сам себе.

Наташе он не сказал ничего.

– Я тебя уже видела. – Наташа оказалась крепче духом и смелее.

– Да, я тоже.

– Ты был в такой машине… классной машине.

– Правда.

«О, черт возьми! Скажи же ей что-нибудь!»

– Наверное, дорого такую машину содержать.

– Это точно.

Наташа не была уверена, что эти короткие реплики означали. То ли парень чересчур самоуверен и не хочет излишне напрягаться, предоставляя ей работать за него, то ли он слишком нервничает – что, конечно, было приятно и вдохновляюще. Он ей нравился и к тому же был при деньгах, а ведь она как раз и пришла сюда за этим. У парня была потрясная тачка и, видимо, столько денег, что стоимость машины казалась ему пустяком.

Джоффри так нервничал, что у него зачесались глаза, но он не решился моргнуть.

– Могу я спросить, чем ты занимаешься?

– Что у тебя на уме? – ухмыльнулся он, намекая на секс, но тут же скорчил гримасу, на случай если его неприличная реплика вдруг ее заденет.

– Чем ты зарабатываешь на жизнь? – уточнила Наташа, испытывая облегчение оттого, что парень заинтересован в сексе и, следовательно, вполне земной.

Джоффри рискнул и сказал честно:

– Я не работаю.

Наташа не поняла:

– Ух ты! Я тебе завидую: столько денег и полная свобода!

Джоффри хотел бы знать, означают ли искры в ее глазах и воодушевление в голосе то, что ее радует их встреча и он ее привлекает. Если он признается, что у него вовсе нет «ягуара» и денег – совсем чуть, она, вероятно, уйдет. Сейчас, по крайней мере, девушка явно заинтересовала – составляет ему приятную компанию. Без нее он оставался бы одиноким парнем, который затравленно озирается по сторонам и выглядит больным.

На счастье, Наташа поддерживала беседу, рассказывая ему о своей семье, происхождении, работе, об Анне и об «Аполлоне». Джоффри слушал, посмеивался и изредка переспрашивал, не разглашая взамен деталей собственной жизни и уклоняясь от ответов на вопросы, если она их задавала. Он почувствовал, насколько расслабился, только когда попытался сделать глоток из стакана, который был уже пуст. Наклонив его слишком сильно, он получил кубиком льда по носу.

Пока Наташа продолжала говорить, Джанетт мелькнула было его мыслях, но он ее немедленно оттуда выбросил. Сейчас Джоффри уже не мог объяснить, почему он вообще столько времени думал о ней. Она больше не представляла для него интереса.

– Кстати, а как тебя зовут?

– Наташа.

Джоффри мог определить наверняка, что Наташа была менее эгоистичной, более деликатной и интересной, нежели Джанетт. И пока она говорила, время от времени дотрагиваясь до него, чтобы выделить ту или иную мысль, он представлял, как они занимаются любовью. Он надеялся, что сможет собрать все свое мужество, чтобы пригласить девушку домой, но в то же время страшился этого. Слишком известна была Джоффри его собственная трусость.

Так если бы он служил в десантных войсках, то он регулярно получал бы похвалу за то, как аккуратно он складывает свой парашют. Но и нареканий было бы не меньше, ибо он неизменно возвращался бы с заданий в самолете вместе с пилотом.

Со свойственной всем женщинам хитростью, которую они вынуждены иметь в запасе, чтобы противостоять двуличности мужчин, Наташа рассказывала Джоффри о том, что им не выплатили денег к выходным, невольно придумывая при этом подходящий ответ на случай, если парень пригласит ее домой.

Если бы он ей нравился чуть меньше, Наташа, не задумываясь, переспала бы с ним. Но в данной ситуации ей хотелось произвести лучшее впечатление. Она не могла найти ему сравнение, у нее таких кавалеров не было никогда.

Возможно, что его внимание и юмор были всего лишь частью традиционной оркестровки, и парень исполнял эту партию каждые выходные, дуря и смущая доверчивых кладоискательниц.

«Пожалуй, лучше не решать ничего сейчас, а действовать по наитию. Он ведь может и не пригласить».

Бокал Джоффри опустел, и ему, похоже, сейчас придется купить другой напиток и предложить ей тоже, а она согласится. Не двигаясь с места, парень потянулся к карману брюк, чтобы проверить, сколько у него осталось денег. Наташа заметила движение его руки, и он моментально отдернул ее в смущении.

«Он может и не пригласить. А если пригласит, то я скажу «нет». Я скажу, что польщена и что он мне очень нравится, что я с удовольствием встретилась бы с ним еще раз, но отправиться к нему домой в первый же вечер – это не слишком хорошая идея».

Так убеждала себя Наташа.

– Не хочешь ли зайти ко мне домой на чашечку кофе? – вдруг спросил он.

– С удовольствием, – сказала она.

Ответ удивил Джоффри. Он уточнил:

– Здесь слишком шумно, а я хотел бы продолжить наш разговор.

– Хорошо, – согласилась Наташа.

Она почувствовала себя шлюхой еще до того, как встала, чтобы уходить. Даже если кофе не означал автоматически секса, такая вероятность существовала. Но у Наташи все еще оставалась возможность сказать «нет».

Ричарду больше не было нужды говорить. Анна знала, что если он предложит, она охотно переспит с ним, несмотря на то что он женат. И если он не предложит, она предложит сама. А если он еще хоть раз улыбнется так, как сейчас, она этого просто потребует.

– А где та девушка, с которой ты пришла?

Анна с трудом вспомнила о существовании кого-то еще. Ричард заполнил пустоту:

– Хочешь, найдем место, где можно сеть и поговорить?

– Хочу.

Анна знала, что следует добавить что-нибудь еще, чтобы Ричард не думал, будто она настолько пассивна. Так открыто демонстрировать свой интерес было все равно, что сразу открывать карты в покере или покупать подержанную машину, не торгуясь с продавцом.

Он произнес:

– Слушай, я не жду, что ты так вот оставишь свою подругу, но… можешь сказать ей, что я очень хочу воспользоваться шансом поговорить с тобой… чтобы понять, можешь ли ты понравиться мне еще сильнее?

– Не волнуйся, я ее брошу, – вспыхнула Анна. – С моей подружкой все в порядке, она уже болтает с каким-то парнем.

Ричард держал в руках выпивку. Он протянул ее Анне, и она инстинктивно взяла оба бокала. С занятыми руками она неспособна оказалась защититься от Ричарда, который быстро, чтобы все выглядело шуткой, поцеловал ее.

– Дешевый трюк, я полагаю, но мне хотелось сделать это, чтобы нам было о чем поговорить.

– Все нормально, но в следующий раз спрашивай разрешения, – сказала Анна и возбужденно потянулась к нему.

Их новый поцелуй был страстным, а Анна продолжала сжимать в руках напитки, так что холодная жидкость из наклоненных стаканов выплеснулась на ее пальцы. Руки Ричарда лежали на ее бедрах, и его поцелуи были нежными и неторопливыми.

– Спорим, свою жену ты так не целуешь, – произнесла Анна, когда поцелуй прервался. – Если бы ты с ней так целовался, она бы пристегнулась к тебе наручниками… Так с кем ты здесь?

Ричард указал на своих приятелей. Он всегда проводил выходные с этими тремя – Рэймондом, Дэниэлем и Малькольмом. Ричард назвал всю эту компанию – «молодцы», Дэниэль – «банда», Малькольм – «шайка», а Рэймонд, самый тупой, именовал своих друзей «мушкетерами».

Анна заметила женщину, что стояла рядом с Малькольмом. Хоть и далеко, чтобы слышать, о чем они говорят, но она поняла по кривой ухмылке Малькольма, что ему сейчас приходится туго. Одной рукой женщина держала бокал вина, а другой толкала Малькольма. Слова вылетали из ее рта без остановки.

– Что там происходит? – спросила Анна Ричарда. – Она что, его девушка?

Брань женщины не возымела на Малькольма никакого действия, он продолжал ухмыляться, так что – к удовольствию Рэймонда и Дэниэля – она вылила красное вино ему на голову.

– Кажется, теперь это уже бывшая его девушка, – предположил Ричард.

– А что он такого сделал, ты не в курсе?

– Малькольм тоже женат, – пояснил Ричард Анне, – но она не знала об этом. Предполагаю, что узнала наконец.

– Что ж, по крайней мере ты со мной был честен.

Даже в красноватом свете ночного клуба Анна различила, что щеки Ричарда порозовели. Она заметила, что вокруг было слишком шумно. Намек.

Двадцать пять минут спустя Анна радовалась, что перед отъездом в клуб проверила свежесть простыней.

Они находились в ее спальне и раздевали друг друга. Ненадолго пришлось прерваться, когда закипела вода для кофе. Чайник поставили на огонь всего несколькими минутами ранее, когда оба полагали, что за фразой «выпить кофе» стоит именно кофе. Когда Анна вернулась в спальню, выключив газ, она спросила:

– Как ты думаешь, всегда ли кофе означает секс?

– Именно поэтому я попросил со сливками и медом.

Анна закончила снимать с него одежду. Хотя для раскаяния было слишком поздно, у нее мелькнула мысль: «Мы едва друг друга знаем». Она произнесла это вслух.

– Согласен.

– Мне стыдно.

– Мне тоже.

– Выключить свет или оставить?

– Давай попробуем оба варианта.

«Я не должна это делать, – говорила себе Анна, сжимая в объятиях Ричарда. – Интересно, Наташа тем же занимается?»

Глава девятая

Отчаянно желая произвести на Наташу впечатление своим умением водить машину, Джоффри ехал отвратительно: резко останавливаясь, неумело переключая передачи, то слишком быстро, то чересчур медленно. В его голове вождение машины проектировалось на ближайшее будущее. Главное – будет ли между ними секс и должен ли он опять попытаться поразить Наташу: внезапные остановки, нарастание скорости, сила объятий…

– А я не умею водить машину, – сказала ему Наташа, нервно улыбаясь.

Диалог, который в клубе тек сам собой, сейчас увяз в тишине. В это же время у Джоффри заглох «ягуар», а светофор, как назло, переключился на зеленый. В панике пытаясь завести машину, он снова перепутал передачи и моментально вышел из себя:

– Дерьмо! Сволочь гребаная! – Затем он вспомнил о Наташе. – Прости.

– Ты живешь далеко отсюда? – спросила Наташа.

– Нет, совсем близко, – ответил Джоффри, проехав мимо улицы, ведущей к дому, где он снимал комнату.

Десять минут спустя они все еще ехали, приближаясь к особняку его друзей, за которым он присматривал на время их отъезда; Наташа полагала теперь, что Джоффри отвратительно ориентируется.

– А я совсем не умею водить, – повторила она, в отчаянии попытавшись нарушить тишину.

А затем, уже из настоящего любопытства, начала задавать вопросы.

– Ты много пьешь?

– Я много пил раньше.

– Бросил эту привычку?

– Да это не привычка, – запротестовал Джоффри. – Ну, бывали случаи, не так уж и часто, когда я напивался.

– А с полицией случались проблемы?

– Ты что, шутишь?

– Что, ни разу? – упорствовала Наташа.

– Ни разу. Это не такая уж редкость, разве нет?

– Если брать мужчин, с которыми я встречалась, ты – уникум. – Наташа в тот же момент пожалела, что призналась в этом.

Она спрашивала Джоффри совсем не о том. Он догадается насчет ее происхождения и поймет, что между ними нет ничего общего.

– А с какими мужчинами ты встречалась?

– О, с разными… – ответила Наташа, а затем отчаянно попыталась поправиться, чтобы ее ответ не звучал так, будто она проститутка. – На самом деле их было не очень много… Один или два идиота, и кроме них…

Наташа страшилась, что вновь возникшее молчание только убедит Джоффри, что их ничего не объединяет, и та связь, что возникла в шумном клубе, сейчас исчезла. Ей ничего не приходило в голову, что могло бы спасти ситуацию.

– Ты наверное очень любишь эту машину, – сказала она в тоске.

– Это просто мечта! – ответил он, думая при этом: «Машина! Опять машина! Она согласилась со мной поехать только потому, что думает, будто у меня есть шикарная тачка!»

– Эта машина, наверное, стоит больше, чем весь дом моих родителей, – заметила Наташа, улыбаясь, чтобы превратить этот банальный комментарий в шутку.

Джоффри с трудом подбирал слова:

– Ну да, они стоят… кучу денег.

Наташа стукнула по приборной панели.

– Ты где-то здесь живешь? Да? – спросила она, когда они проезжали мимо большого, стоящего особняком дома.

– Вот мы и приехали, – сказал Джоффри, сворачивая на подъездную дорожку.

Дом несомненно поразит девушку еще больше, чем машина, а следовательно, и к нему интерес повысится.

Все, чем Джоффри мог успокоить свою совесть, – это мысль, что обман вышел случайно, Наташа хотела быть обманутой.

Они вышли из «ягуара», он открыл дверь дома, зашел внутрь, извлек из своего бумажника клочок бумаги, на котором был записан код для отключения сигнализации, зажег в доме свет и пригласил Наташу внутрь. Они не обмолвились ни единым словом.

– Проходи в кухню, – произнес он наконец. – Я поставлю чайник.

– Какой чудесный дом! Ты живешь один?

– Я ни с кем еще не жил. Почему ты спрашиваешь? – Он воспользовался ее вопросом, чтобы оправдать задержку в приготовлении кофе.

Джоффри приходилось вспоминать, в какой из секций кухни хранится банка с кофе. Он заглянул в один шкафчик – там нет, зато по счастливой случайности обнаружились чашки.

– Просто у меня такое чувство, что здесь живет женщина, – пояснила Наташа и продолжала: – Ну, во-первых здесь чисто. У тебя есть домработница, точно?

Эта девушка верила, что он богат. Возможно, поэтому она и согласится заняться с ним любовью.

– Не хочешь снять пиджак? – спросил он безо всякого намека.

Наташа не могла определить, женат он или нет: по крайней мере, Джоффри явно ощущал дискомфорт, приведя ее сюда. Пока он раскладывал кофе в чашки, руки его дрожали, и он просыпал пару гранул.

Убранство дома было естественным и изящным, что Наташе очень понравилось; она предполагала, что будь у нее возможность, то есть подобное количество денег, она оформила бы свой дом в схожем стиле. Здесь удачно сочетались современность и комфорт. Вокруг царил порядок, но не чрезмерный.

Джоффри наконец успокоил трясущиеся руки и смел рассыпанный кофе себе в ладонь.

Взяв каждый свою чашку, они с Наташей прошли в гостиную. Вместо того чтобы дать ей возможность выбрать одно из кресел, Джоффри указал на диван. При этом сам он сел не рядом с девушкой, а опустился прямо на пол возле ее ног. Они глотнули кофе.

– У тебя красивые ноги, – сказал Джоффри.

– Неужели мужчины все еще обращают внимание на ноги? Я думала, остались только груди и задницы.

– Прежде всего важны лица. Все остальное потом. Когда я увидел тебя из машины, я заметил только лицо.

Не глядя на Наташу, Джоффри легко похлопал ее по коленке. Она начала расспрашивать его о бывших девушках, интересуясь, кто же был его самой последней любовью.

– О, это долгая история, – пробормотал он, наклонив голову.

– Ну и что? Мы же никуда не торопимся, правда? И потом в «Бартоксе» я болтала без передышки, а ты только слушал и не имел возможности рассказать о себе.

– Эта история вряд ли добавит мне очков. Если я открою все карты, расскажу, как нелепо я себя вел, ты, возможно, решишь, что я полный идиот.

– Спорим, что нет, – сказала ему Наташа, искренне заинтригованная. – Если кто-то тебе по-настоящему нравился и тебе причинили боль, или тебе пришлось поступить глупо из-за любви, то от этого ты мне понравишься только больше!

И Джоффри рассказал ей всю историю своих отношений с Джанетт. Не оправдываясь, как обычно, все честно. И от этого история стала звучать неподдельно искренне. Когда он повествовал, как Джанетт вернулась к мужу, с которым была в разводе, то поднялся с пола, не прерывая рассказа, и сел на диван рядом с Наташей, чтобы лучше видеть ее реакцию. Джоффри говорил и улыбался, осознавая, каким же он был глупцом.

А затем он начал выборочно вспоминать случаи других своих неудач с женщинами. Впервые за эту ночь Наташа получила возможность полностью расслабиться.

– У меня было всего два эпизода в жизни, когда я пытался заговорить с незнакомыми женщинами. Первый случай пустяковый – правда, это не значит, что я его плохо запомнил, – произошел со мной в ночном клубе, мне тогда было семнадцать. Я подошел к девушке. Она была такая веселая, смешливая, по всему видно, что она хорошо проводит время. Я сказал ей: «Привет!» и спросил, нравится ли ей здесь. Она ответила: «Нравилось. До тех пор пока не появился ты». И мне пришлось уйти. Второй случай – тоже пустяковый, в общем-то, но не менее болезненный для меня, произошел в том же ночном клубе, неделей позже. Подбадриваемый друзьями, которые уверяли меня, что отказ – тоже развлечение, я подошел к девушке, которая, как я убедился ранее, заметила меня и даже мне улыбнулась. Я сказала ей «Привет!» и спросил, не хочет ли она потанцевать со мной или что-нибудь выпить. Она согласилась выпить. В баре было много народу. Семь драгоценных минут спустя я возвратился и застал ее целующейся с каким-то парнем. Он не покупал ей ничего. Тем не менее он трогал ее за задницу.

– И с тех пор ты не пытался познакомиться с женщиной?

– Да, я вступал в отношения только с теми, кого уже знал.

– Наверное, я пришла в твою жизнь вовремя, чтобы спасти тебя от одиночества и тоски, – заявила Наташа.

Джоффри засмеялся вместе с ней, чтобы девушка не догадалась, что неудачи свои он принимает как неизбежность. Наташа дотронулась до его колена в знак поддержки, и он опустил свою ладонь в ее, нежно, словно в объятия. Его история подошла к концу. Джоффри должен был использовать момент, этот антракт между действиями, когда один рассказ закончился, а другой еще не начался, для поцелуя, чтобы дать Наташе понять, что с прошлым покончено и он предвкушает будущее, даже если это будущее продлится всего несколько следующих часов.

Он сжал ее руку, и она ответила. Он заглянул ей в глаза, и она не отвела взгляда, уголки ее губ завились в улыбку. Он медлил с поцелуем.

«Поцелуй ее. Поцелуй ее ты, идиот, проклятый полудурок! Она ждет, что ты ее поцелуешь, – чертова башка!» –

говорил себе Джоффри. Он так и не поцеловал ее.

А она не понимала почему. Она подавала ему правильные сигналы, и он отвечал ей, но поцелуя так и не последовало. Наташа опасалась, что разговор о предыдущей его девушке привел к тому, что Джоффри начал скучать по ней снова и хотел бы, чтобы она сейчас оказалась рядом. То, как он покраснел, как покачивал головой и каким меланхоличным стал его взгляд – все говорило о том, что Джоффри смущен и сожалеет о чем-то.

Девушка раздумывала, как бы поцеловать его самой. Она сбросила туфли и подтянула ноги на диван. Ее ступни касались его ног. Наташа ждала подходящего момента для поцелуя.

– На, возьми, – сказала она, протягивая ему свою кружку.

– Но ты же не допила.

– Все равно, возьми.

Она надеялась, что, после того как Джоффри поставит чашки на кофейный столик, вернувшись он сможет сесть ближе к ней. Вместо этого парень поставил чашку, сел на то же самое место и снова взял ее руку.

Некоторое время Джоффри молчал, и Наташа не предпринимала попытки заполнить пустоту. Джоффри испугался, что девушке стало скучно с ним, паника придала ему мужества. Он потянулся к ней и коснулся ее щеки кончиками пальцев. Она не улыбалась. Он поцеловал ее и долго не отрывался от ее губ. Наташе пришлось даже немного подвинуться, так как тело начало затекать.

Сейчас Джоффри наверняка открыл ей свою истинную душу – на самом деле он очень раним. Это не самодовольство и самолюбование, а доверчивость и сверхчувствительность.

Джоффри спросил, не хочет ли она еще кофе.

Пока хозяин был на кухне, Наташа поторопилась в ванную, чтобы проверить, нет ли на лице следов помятости, прополоскала рот и избавилась от судорог в животе, приключившихся из-за сдерживания газов. Напрягая ягодицы, маленькими порциями она освободилась от лишнего в организме и распылила освежитель воздуха, чтобы скрыть преступление.

Когда Наташа вышла, Джоффри продолжал стоять на кухне, хотя он и закончил делать кофе. Он протянул ей новую чашку. Девушка сделала глоток и хотела предложить вернуться в гостиную, но Джоффри извинился и сам ушел в ванную.

Он проверил свое дыхание на свежесть и понюхал под мышками, потом ему в голову пришла паническая мысль – в ванной могут быть следы присутствия в доме женщины, и он осмотрел помещение в поисках туалетных принадлежностей Мелани. Все, что хоть чуть-чуть могло сойти за дамское, он спрятал в сушильном шкафу под грудой полотенец. Пока Наташа находилась в ванной комнате, Джоффри поспешил провести разведку и в доме, чтобы устранить все знаки, предательски указывающие на наличие здесь женского пола. Он даже заглянул в спальню – на всякий случай. Пока парень там находился, он оценил и взвесил все возможные осложнения на случай, если между ними случится секс. Это были обычные страхи по поводу преждевременного семяизвержения или импотенции, вероятности того, что он окажется слишком требовательным или, наоборот, партнерша потребует слишком многого. И ко всему этому добавлялся ужас, что он просто не сможет ее удовлетворить, либо она окажется не на уровне. Все эти потенциальные трудности перевесили возможное удовольствие.

Глава десятая

Наташа ждала прямо под дверью ванной. Когда наконец Джоффри появился, она одарила его чашкой кофе.

– Он уже холодный, наверное. Что ты там так долго делал? Нет, не надо отвечать. Пей, а потом устроишь мне экскурсию.

Джоффри оглянулся назад.

– Экскурсию по всему дому, – пояснила девушка.

– Хорошо, – сказал он.

Джоффри отнес чашку на кухню и вылил холодный кофе. Гостья за ним не последовала.

– Не начать ли нам с кухни? – крикнул он.

– Видела уже. И гостиную тоже.

– Тогда остаются только спальни.

Наташа улыбнулась, надеясь, что это выглядит дерзко и соблазнительно, демонстрируя Джоффри, что она не боится собственной сексуальности и вовсе не пассивна в этих вопросах.

– Проведи меня в спальню, – сказала она и тут же пожалела.

Девушка опасалась, что Джоффри не испытывал недостатка в женщинах утонченных, благовоспитанных, с чувством собственного достоинства, которые позволяют мужчинам уговаривать и добиваться…

Если он отведет ее в спальню, она, конечно, будет на высоте, но все же может оказаться одной из многих. И если вдруг он не примет столь откровенное предложение, это будет равносильно оскорблению. Его длительное молчание уже само по себе было обидным, как будто Джоффри собирался сбежать.

Он сделал шаг вперед и взял ее за руки.

– Давай вернемся в гостиную, удобно расположимся на диване, поцелуемся и поговорим еще – если тебя, конечно, не тошнит уже от разговоров.

Наташа не сказала ни слова и не сдвинулась с места.

Джоффри оказался достаточно сообразительным, чтобы добавить:

– Я очень польщен, что ты готова к… что ты думала… просто я немного нервничаю… У меня так давно не было секса, и я не уверен, что мои «водительские права» все еще действительны… Не слишком душераздирающее признание?

– Нет, – ответила она успокоенно.

Они не слишком-то много разговаривали в течение следующего часа. Лежа на диване, они познали страсть и настоящую близость, совершая все характерные телодвижения, но при этом каждый оставался в одежде, и внутрь партнера проникали разве что языки.

После они уютно расположились в объятиях друг друга и расслабились, так что Джоффри заснул с мыслью: «Это было что то!», а Наташа лежала с открытыми глазами, в то время как в ее мозгу крутился целый водоворот мыслей.

Если бы Наташа попыталась описать сегодняшнюю ночь Анне, та не смогла бы понять, как такая глубокая сексуальная активность могла оставаться при этом настолько невинной. В вопросах секса Анна отказывалась верить, что мужчины могут вести себя целомудренно. Слишком сомнительно.

Когда у Наташи начались месячные, в возрасте двенадцати лет, мать усадила дочку и холодно поведала о сексе. На этом уроке не упоминалось ничего, уверяющего Наташу в том, будто женщина может ожидать от этого самого секса хоть чего-нибудь приятного и что она вообще имеет хоть какие-нибудь права стремиться к наслаждению. Вспоминая этот разговор, Наташа хотела знать, испытывала ли ее мать хотя бы раз удовольствие от секса. Это могло бы объяснить, почему она обращалась с мужем столь язвительно. Впрочем, первый опыт Наташи в области секса тоже не стал приятным открытием. Однако с ростом опыта росло и удовольствие, получаемое от секса, а сегодняшней ночью оно достигло своей кульминации, когда обнажилась, прежде всего, ее душа. Девушке было любопытно, что он подумал про нее. Она взглянула на спящего Джоффри. Ей хотелось бы спросить: не передумал ли он и не хочет ли закончить ночь, занявшись любовью по всем правилам, но девушка не стала его будить.

Однажды Наташа отправилась домой к парню, с которым познакомилась в «Аполлоне». С того момента как прозвучало предложение, и до того, как они оказались на его диване и он поцеловал ее, девушка точно знала, что находится там ради секса. Она просто хотела изведать приключение, чтобы очередная тоскливая неделя завершилась более захватывающе. Но внезапно Наташа передумала. Не то чтобы парень перестал ей нравиться или ее возбуждение прошло; единственным, что привело к перемене настроения – она поняла это позже, когда ехала одна в такси к дому, – была его непоколебимая уверенность в том, что девушка не откажет. И в этой ситуации самым волнующим для нее моментом оказалась возможность поразить мужчину, продемонстрировав ему свою активную позицию.

И хотя Наташа благополучно объяснила парню перемены в своем настроении, лишь по прибытии домой ее лицо, наконец, осветила улыбка.

Девушка размышляла, может, ей раздеться, а потом разбудить Джоффри. Но потом подумала: а вдруг он будет шокирован? Он может даже закричать.

Как-то раз Наташа пришла к парню, и они разговаривали и целовались до тех пор, пока он не спросил, есть ли у нее намерение заняться любовью. К этому времени Наташа уже заразилась его рассудительностью.

Прошло два месяца, прежде чем они снова встретились. Это произошло в очередной субботний вечер в «Аполлоне», куда он нанес второй визит. Он был с двумя приятелями, которых уговорил пойти с ним, и вскоре они с удовольствием попали под очарование каких-то девушек. А он в это время нашел Наташу, чтобы с ней поговорить. Ее обрадовала эта встреча. Тогда впервые она оставила Анну ради другого компаньона. Часом позже парень пригласил Наташу к себе домой, и она согласилась. Они занимались любовью нежно, страстно, ненасытно. Но смеха было больше, чем патетики. Они заснули в объятиях друг друга, проснулись утром, снова занялись любовью и расстались без взаимных обвинений и без нужды во вранье.

Секс мог бы быть полон впечатлений, если бы Наташе удалось уговорить Джоффри заняться с ней любовью. Но она не будила его. Он спал с открытым ртом, и вид у него был слегка туповатый.

Девушка повернулась, надеясь, что это разбудит Джоффри.

Первое время он смотрел на нее так, будто был удивлен или что-то припоминал.

– Давай поговорим о сексе, – попросила она Джоффри.

Он услышал в голове собственный ответ: «Подруга, ты обращаешься не по адресу!», но вслух сказал:

– Что ты имеешь в виду?

– Расскажи мне о своей прошлой сексуальной жизни.

Джоффри прочистил горло и протер глаза, поднимаясь.

– Мы только сегодня познакомились, и ты уже пришла ко мне домой… Я в такой ситуации до этого был лишь дважды. И оба раза девушки сразу давали мне понять, что секса не будет. Фактически, первая девушка повторила свое «нет» раз двадцать по пути к ней на квартиру, а вторая еще и потребовала, чтобы я тоже произнес это слово во избежание недоразумений.

Джоффри подумал, что сегодняшний случай с Наташей мог бы стать его первым опытом секса на одну ночь. Конечно, при условии, что секс случился бы и что после он никогда бы не увидел девушку снова. Два огромных монументальных «бы». Несмотря на то что это был первый его реальный шанс, Джоффри знал, что не все может пойти гладко. Тем более если вспомнить, с какой легкостью он обычно совершает роковые ошибки. Он наверняка надоест ей, будет ее раздражать, вызовет у нее отторжение.

– С кем ты потерял девственность? – спросила Наташа.

– С Джули Хансон. Мне было девятнадцать, ей – семнадцать. Она была маленькая, с короткой стрижкой, очень живая и свою девственность потеряла уже очень давно. Я пригласил Джули на свидание, мы ели пиццу и потом вернулись к ней домой. Ее родители уже спали. Я тоже предложил ей отправиться в кровать, и у меня чуть не случился сердечный приступ, когда я услышал, что она согласна. Я еще переспросил Джули, что это значит, так как никогда до этого не слышал от девушки слова «да». Я даже объяснил, во избежание недоразумений, что я имел в виду секс. В общем, мы отправились в постель, занялись любовью, а потом она разбила мне сердце, заявив, что не желает меня больше видеть, причем это передала мне ее сестра. Послание звучало так: «Джули просила передать, что она тебя бросила». После Джули я познакомился с девушкой по имени Линда. Я пригласил ее на свидание. И снова – пицца, возвращение к ней домой и мой вопрос насчет постели, так как я полагал, что все так и должно быть. Линда влепила мне пощечину и потребовала, чтобы я уходил. После Линды я три месяца встречался с Дебби. Я никогда не предпринимал попытки затащить ее в постель, и она подумала, что секс меня не интересует. Ее лучшая подруга сказала мне потом, что Дебби была готова со мной переспать уже после трех часов знакомства.

И тут Наташе еще больше захотелось предложить ему – прямо, категорично, откровенно – заняться с ней сексом. Но девушка этого не сделала. Она подумала о Мишель Уитакер.

– У вас была в школе девушка, которую все считали шлюхой?

– Вроде нет. Хотя я регулярно к каждой подкатывался, – ответил Джоффри. – А почему ты спрашиваешь?

– Да так.

Наташа и Анна работали в обувном магазине уже пару месяцев, когда к ним зашла Мишель Уитакер. Заметив бывших одноклассниц, она поколебалась минуту, но потом расхрабрилась достаточно, чтобы все же зайти.

К своему стыду и Анна, и Наташа в свое время состояли в союзе со школьными хулиганками, которые издевались над Мишель. С их стороны никогда не было актов настоящего насилия, однако на протяжении трех лет на голову Мишель сыпались оскорбления и шуточки, а уж подлые надписи на стенах преследовали девушку постоянно. Весь класс наблюдал, как она занимается сексом с мальчиком за гигантскими бачками, что стояли рядом со школьной столовой. Ее также застукали за этим занятием с парнем на школьных игровых площадках. Это представление испортило День здоровья. Мишель также не отрицала, что именно из-за нее учитель экономики мистер Мэтьюс был изгнан из школы. Ее ответ всем задирам, своим мучителям, всем девчонкам был: «Вы просто завидуете, потому что я нравлюсь мальчикам».

Но самое ужасное, что парни презирали Мишель даже больше, чем девчонки. Каждый, кому удавалось воспользоваться ее доступностью, немедленно использовал этот опыт для того, чтобы снискать расположение других девочек, снабжая их сведениями для новых выпадов против Мишель.

Анна обслужила Мишель, при этом каждая делала вид, что не узнает другую. Мишель, по-видимому, наконец выучила урок, который рано или поздно приходится усвоить каждой девушке: секс делает женщину привлекательной для мужчин, но это длится очень недолго.

– Ты знаешь, кто это был? – спросила Наташа Анну после ее ухода. Они глянули на оставленный покупательницей чек. Он был выписан на имя миссис Мишель Мэтьюс.

Безусловно, Наташа Джоффри понравилась. Она же чувствовала себя уязвимой из-за того, что он настолько благополучен – восхитительный дом и дорогая машина, – какой интерес ему в ней?

Когда в конце концов они заснули, то оба спали так крепко, что когда Наташа пробудилась поутру и взглянула на электронные часы, то быстро сообразила, что у нее остается лишь час, чтобы вернуться домой, умыться, переодеться и прибыть в родительское гнездо на традиционную воскресную пытку, именуемую семейным обедом.

Ее бешеная активность заставила Джоффри подняться. Она объяснила причину спешки и отклонила его предложение подбросить. Быстрое исчезновение подходило Наташе: в его воспоминаниях должны остаться лишь приятные события прошедшей ночи.

Девушка вызвала такси, и, пока они ждали его прибытия, Джоффри понимал, что от него ждут предложения встретиться снова или что он хотя бы попросит номер телефона.

Ему хотелось бы быть честным. Просто понравились скромные претензии Наташи и то, что она спокойно принимала некоторую его закрытость. Ему импонировало, что она прямодушна, но при этом не слишком настойчива и вульгарна. Ночь была наполнена радостью и близостью, при этом перечислениями своих бывших мужей она его не утомляла. Но главное – Наташа с пониманием отнеслась к его предыдущим неудачам, оставаясь о нем хорошего мнения. Джоффри больше привык к тому, что его жалели.

– Мне кажется, я кое-что должен объяснить тебе про дом и про машину…

Но Наташа не нуждалась в объяснениях.

– Твой дом – это что-то! Просто фантастика! Если бы он был мой, я бы не изменила в нем ничего, ты его сделал совершенным. Признаюсь, твоя машина действительно произвела на меня впечатление, но главное, что мне понравился ты… Мне понравилось, что в тебе что-то есть. Какая-то неразгаданность и при этом смелость и прямота. Мне это по душе.

Такси остановилось у дома, и Наташа быстро нацарапала свой телефон. Джоффри махнул ей рукой на прощание, пожелав, чтобы девушка осталась, хотя по здравому размышлению ему стоило ее немедля забыть.

«Я очень рада, что прошлая ночь была в моей жизни», – сказала себе Наташа, махнув Джоффри рукой через стекло такси. Пока девушка ехала домой, она подвергла тщательному анализу каждое слово, что он произнес, каждое его телодвижение, каждую маленькую гримасу. Этот детальный метод привел Наташу к печальному выводу: Джоффри так и не предложил ей встретиться и не дал телефона.

Эта мысль словно ударила девушку.

– О боже! – вырвалось у нее.

Она была унижена.

– Что такое? – удивился водитель такси.

– Ничего. Простите. Я просто… следующий поворот налево, пожалуйста.

Наташа и Анна в совершенстве овладели искусством отваживания неугодных кавалеров. Они использовали юмор, правду, ложь. Им было известно, как скрыть свой номер телефона даже от слишком настойчивых. Особо настырным Наташа говорила, что Анна ее любовница. Но даже если и это не отпугивало – для таких у нее в запасе имелись СПИД или семеро детей.

В самых экстремальных ситуациях Наташа давала фальшивый номер, но только в том случае, если парень уж слишком досаждал ей и заслуживал такого обращения.

Пока девушка преодолевала расстояние в два с половиной метра до своего дома, ее мысли варьировались от отчаяния до ликования: воспоминания возвращали ее к сегодняшней ночи. Ведь она ему фактически предложила себя, безо всяких условий, и если бы он относился к ней, как к легкой случайной добыче, он, конечно, переспал бы с ней. Наташа припомнила нервозность Джоффри, его застенчивость. Он не дал ей свой номер телефона исключительно по рассеянности.

Глава одиннадцатая

Если бы кто-то оказался в спальне Анны в это утро, он застал бы ее спящей с улыбкой на лице, на самом краю кровати, чтобы оставить неведомому гостю как можно больше пространства. Когда она проснулась, ее первая мысль была о Ричарде. И улыбка ее от этого стала еще шире. Девушка протянула руку, чтобы определить, сможет ли она беспрепятственно перевернуться на спину, не задев его, но рука, ее обнаружила только простыни, и она села, резко, как пружина, выпрямившись, и прикрывая руками грудь, моментально проснувшись. Она оглядела комнату. В первых несмелых проблесках утра Анна разглядела свою одежду, разбросанную по полу. Только свою одежду, ничьей другой не было. Ричард оделся полностью, значит, он не просто вышел в туалет.

– Сволочь!!! – закричала она.

Анна чувствовала себя совершено обманутой: она потеряла бдительность, уснув глубоким сном, в противном случае, она бы пробудилась, услышав явный шум, который Ричард наверняка производил, одеваясь.

Она снова оглядела спальню и заметила потрепанную мебель, пыль, старый ковер, отсутствие уюта. Не придав этому никакого значения прошлой ночью, теперь девушка увидела комнату его глазами. Ричард к этой обстановке не подходил.

Ей хотелось кричать, и она повторила громко:

– Сволочь!!!

Однако следовало признать, что комната была в полном беспорядке. Впервые за все то время, пока они жили вместе, Анна осознала – Наташа была права, когда называла ее грязнулей. Надо было прислушаться к ворчанию подруги и сделать хоть малейшую попытку навести чистоту. Она стала припоминать, сколько раз за последний год она пылесосила комнату, и к стыду своему обнаружила, что ни разу. Ричард, конечно, не подходил к этой обстановке: работник службы дезинфекции был бы здесь в самый раз. Возможно, гость сбежал, опасаясь за свое здоровье – может быть, он страдал аллергией на пыль или астмой.

Итак, подведем итоги: она встретила Ричарда, позволила ему купить себе выпивку, а затем переспала с ним едва ли через час после знакомства. Это не слишком хорошо ее характеризовало – не удивительно, что он слинял. И все же такое поведение казалось ей вполне подходящим для прошлого вечера: Анна, несомненно, ему понравилась и…

… и оказалась обманутой. Мужики

всегда

говорят, что ты им нравишься.

Анна вспомнила, как она сама выскальзывала из дома какого-нибудь кавалера, едва забрезжит утро, ощущая лишь похмелье и сожаление. Случалось, что те просыпались и ловили ее с поличным, тогда она сообщала им тактичную, обдуманную заранее ложь.

«Боюсь, что забыла закрыть входную дверь; мне надо забрать ребенка; мой муж будет интересоваться, где я…»

Если же у нее самой происходили стычки с мужчинами, которые пытались скрыться без объяснений из ее дома, даже если Анна и счастлива была не видеть их снова, она никогда – это был ее принцип – не принимала их объяснения за правду. Но если бы Анна когда-нибудь вновь столкнулась с Ричардом, она выбила бы из него правду, ей нужно было услышать его оправдание…

Затем она вспомнила о его жене.

Все мужчины одинаковы. И Ричард ничем не отличался от ее отца. Воспоминания об отце всплыли в ее памяти. У него всегда были неподобающе длинные лохмы – не потому, что такая была мода, а просто ему лень было за ними ухаживать. Волосы его имели странный оттенок: черные со светлыми – но отнюдь не седыми – прядями. Несмотря на то что лицо его было худощавым и долго оставалось подтянутым, как у молодого, к старости морщины опутали отца, словно паутиной. Шутки его были грубыми. Он частенько царапал ей кожу свой щетиной, как наждачкой. И вечно красные водянистые глаза, покрытая пунцовыми пятнами физиономия – типичные приметы пропойцы.

Сколько раз ее родители пытались разойтись – все из-за того, что отец спутывался с очередной женщиной. Начинались эти ритуальные упаковывания чемоданов, взаимные оскорбления и мольбы. Потом несколько дней мать демонстрировала фальшиво-счастливое лицо, отправляясь в свет, чтобы пить всю ночь напролет. Затем следовали дни, когда она напивалась уже дома и сыпала нездоровыми предсказаниями своего одинокого будущего. Однажды она сказала Анне: «Женщина изменяет мужчине только тогда, когда она несчастна. Мужчина изменяет женщине, как только ему предоставляется случай. Запомни это».

В конце концов наступало примирение, скрепленное клятвами отца, что впредь он будет верен и предан жене. Анна и братья всегда знали, что он говорит вздор, несмотря на то, что клятвы всякий раз произносились совершенно искренне. Но лишь у одной только Анны сохранилось неприязненное отношение к неверности и во взрослой жизни. Ее браться изменяли своим подругам, считая это само собой разумеющимся. Ричард обманул жену, переспав с Анной, а потом обманул Анну, покинув ее, не обмолвившись единым словом.

– СВОЛОЧЬ!!!

Чтобы поберечь нервы, Анна заставила себя рассуждать рационально. Если Ричард ушел без объяснений – это на самом деле даже к лучшему. Ему не придется лгать, ей не придется изменять своим правилам и делать вид, что она поверила.

Они познакомились, занялись прекрасным сексом, затем он ушел. Таким образом, Анне не придется испытать чувство вины, думая о его жене, ломать голову, понравилась ли она Ричарду так же, как он ей. Их свидание останется лишь эпизодом.

В это время Ричард пробрался в комнату, стараясь вести себя как можно тише, на случай если Анна еще спит. В его руках была банка «Принглс». Девушка сидела на кровати и грызла ногти.

– Как? Ты не ушел? – спросила она, широко раскрыв глаза от удивления.

– Я бы никогда не ушел так… даже не поговорив.

Анна усмехнулась с облегчением, все рациональные объяснения были забыты. Он протянул «Принглс», словно оправдываясь.

– Я ходил за ними на заправочную станцию. Я подумал, что тебе понравится. Прошлая ночь была сказкой… по крайней мере для меня.

– Да, мне тоже понравилось. Ты купил чипсы?

– Я хотел достать тебе цветы, но они на заправке не продаются.

– У меня на цветы аллергия.

– Мне еще нужно многое о тебе узнать.

– Тогда иди ко мне, проведен краткий курс.

Ричард сел рядом, и оба принялись хрустеть чипсами, рассказывая друг другу, как они обычно проводят воскресенья.

Когда Ричард наконец ушел, Анне захотелось позвонить ему. Немедленно. Она представила, как набирает его номер и ждет ответа. Затем она подумала, что может услышать в ответ женский голос. Ее инстинктивным желанием будет поговорить с соперницей, даже если придется поведать той о неверности ее мужа. Анна попробовала представить, как может выглядеть жена Ричарда. И какой у нее характер. «Наверное, она очень приятная. Разве Ричард женился бы на другой женщине? Возможно, я бы ее возненавидела всеми фибрами».

Наташа перешла с шага на бег и взлетела по лестнице в квартиру, взволнованная предстоящей возможностью обсудить с Анной прошедшую ночь. Но, поразмыслив, она пришла к выводу, что ей не удастся скрыть от подруги некоторые детали. Анна захочет знать все и потребует от нее правды. Даже сейчас, когда их дружба подвергалась испытанию, Наташа редко что-либо скрывала от подруги. Джоффри же заслуживал того, чтобы остаться ее маленькой тайной. Поэтому Наташа решила, что она не рискнет что-либо о нем рассказывать. Может быть, Джоффри лишь использовал ее… Наташа немедленно отбросила эту мысль. Может быть, он издевался… Наташа точно не скажет ничего своей семье. Они подумают, что ее миссия по поиску богатого мужчины оказалась успешной, а Джоффри не заслуживал того, чтобы его считала богатой добычей. И, кстати, он вовсе ею и не был.

Наташа ожидала, что ей придется зайти в спальню и разбудить Анну. Вместо этого она обнаружила подругу на диване в джинсах и майке, с заметными следами вчерашнего макияжа на лице. И с улыбкой, о многом говорящей. Стоило Наташе появиться, как Анна по заведенному обычаю начала шутливо браниться:

– Ты только сейчас явилась домой? Не могу поверить, что ты переспала с парнем в первую же ночь после знакомства!

– То, что мы провели вместе ночь, вовсе не означает, что мы занимались сексом, – парировала Наташа.

Настаивая на том, что секса у них прошлой ночью не было, Наташа заставит Анну подозревать обратное, а это ей на руку.

– И к тому же, – продолжала Наташа, – неужели ты хочешь притвориться, что того парня, с которым ты вчера познакомилась, здесь не было сегодняшней ночью? С каких это пор ты в воскресенье так рано поднимаешься?

Не особо задумываясь, Анна разболтала Наташе все о Ричарде, пытаясь объяснить – хотя нужды в этом не было, почему она пригласила его вчера домой.

– Возможно, я и правда тороплюсь в постель к мужчинам… Но при этом никогда не руководствуюсь меркантильными соображениями, не то что некоторые!

Наташа неподдельно разозлилась на Анну за то, что она припомнила первоначальную причину, по которой они отправились в «Бартокс». Поиски богатого мужчины больше не казались ей существенными.

И пока Анне не представился случай спросить подругу о Джоффри, Наташа поинтересовалась у нее насчет Ричарда:

– Давай выкладывай – он сюда приходил, этот Ричард?

– С чего такие выводы…

Наташа в это время заметила мужские часы на кофейном столике.

– Тогда чьи это?

– Ну да, он приходил. Но мы просто разговаривали.

– И для этого ему понадобилось снять часы?

– Ой, заткнись, ты, шлюшка!

– Сама заткнись, потаскушка!

Несмотря на то что времени было в обрез, Наташа позволила себе плюхнуться на диван рядом с подругой, чтобы разделить состояние радости и покоя, снизошедшие на дом. Такие моменты были нынче так редки!

Наташа не спросила как обычно: «Ты будешь встречаться с ним еще?» Вместо этого она поинтересовалась:

– Когда вы встречаетесь снова?

– Сегодня вечером, – ответила Анна. – Думаю, что пятнадцать фунтов за вход в «Бартокс» оказались самой мудрой тратой денег. Не считая тех трех фунтов, что я потратила пять лет назад на черные колготки которые до сих пор ношу.

– Иногда в жизни совершенно случайно вдруг все идет хорошо, правда? – сказала Наташа.

Несколько мгновений спустя она испортит себе настроение: пора готовиться к посещению родителей.

Глава двенадцатая

Если Наташу привлекли не «ягуар» и особняк, тогда оставались только его внешность, обаяние и личностные качества. Идея казалась настолько абсурдной, что у Джоффри все внутри сжималось при одной мысли об этом. Он знал, что должен порвать клочок бумаги, хранящий Наташин телефон. Если бы много лет назад он поступил таким образом, сделав так, чтобы он наверняка не смог связаться с Джанетт, своей бывшей девушкой, до того как их отношения действительно начались, он, конечно, избежал бы впоследствии многих несчастий. Еще несколько недель он сможет благополучно прогуливаться по этому шикарному дому, наслаждаясь роскошью, попробует написать что-нибудь в спокойной обстановке, будет в свое удовольствие спать, есть, смотреть кабельное телевидение. В полном одиночестве.

Джоффри был полон решимости не повторять прежних ошибок и не связываться с женщиной, которая на самом деле не хочет быть с ним. Джоффри твердил себе это, доверив телефонный номер своей памяти.

Наташа не делала предположений, в какой очередной проект из серии «Сделай сам» вовлечен сейчас ее отец, не пыталась угадать, из-за чего начнется очередная ссора между Брендой и Китом; меньше всего ее интересовали скандалы и интриги, переживаемые героями очередного телесериала. Она мирилась с этими людьми, их едой, их выбором телепередач каждое воскресенье только потому, что это была ее семья. И эта лояльность была большим подвигом, чем преданность родине или каким бы то ни было идеалам. Ни один здравомыслящий человек не подписал бы контракт, связывающий его такими условиями – одни лишь обязанности и никаких прав.

Когда Наташа зашла в дом, больше всего девушку беспокоило то, что ей, вероятно, придется терпеть еженедельный перекрестный допрос на тему личной жизни, рассказывать о которой у нее не было ни малейшего желания. Наташа давно уже усвоила, как это было в случае с Дереком и остальными, что заявления о том, что ее личная жизнь улучшается, действовали, словно сглаз. Девушке не хотелось, чтобы проклятие распространилось и на Джоффри.

Бренда и Кит еще не приехали. Наташа обнаружила своего отца на кухне в одиночестве за приготовлением картофельного пюре.

– Здравствуй, милая, – поприветствовал он ее.

– Я что, слишком рано? Где мама?

– Кит повез их с Брендой в «Традко», они должны скоро вернуться.

«Традко» – универмаг, где постоянно действовали скидки, Бренда с матерью посещали регулярно, но всегда возвращались с пустыми руками. Они ходили туда, чтобы им было на что пожаловаться.

– Тебе нужна помощь, папа?

– Выключи духовку, ладно? И можешь слить воду, в которой варилась морковь?

Некоторое время отец и дочь молча занимались рутинной работой. Наташа слила воду, а отец стучал пестиком о края кастрюли, чтобы избавиться от упрямых комков в пюре.

– Ты ходила куда-нибудь вчера вечером? – спросил он в конце концов.

– Да, мы с Анной ходили… но не туда, куда обычно.

– Вам понравилось?

– Очень.

– То есть, я так понимаю, что в «Аполлоне» вы всяко не были? – пошутил он.

Наташа слегка удивилась тому, что ее отец упомянул «Аполлон», она и не знала, что он слушает и запоминает детали из разговоров, которые ведутся вокруг.

– Я там кое с кем познакомилась, – поведала она и испытала облегчение оттого, что отец на это ничего не ответил. – А вы с мамой куда-нибудь ходите, хоть иногда?

Наташа задала этот вопрос и сама себе удивилась.

– Частенько. Но не вместе. – Он стоял у духовки спиной к дочери. – О, черт! Я обжег себе руку!

Аптечка была в ванной комнате, и отец вышел из кухни. Наташа дотронулась до дверцы духовки. Та была теплая, но не горячая.

Отец вернулся пару минут спустя с ненужным пластырем на руке. Наташа не решилась сказать отцу, что она на его стороне, ибо считает мать неблагодарной и грубой. Точно так же она никогда не осмеливалась спросить отца, счастлив ли он.

– Ты хорошо готовишь, папа, – произнесла она вместо этого.

– Великое дело – практика, – подмигнул он ей.

Наташа в ответ ухмыльнулась, будто бы отец поделился с ней какой-то шуткой. Со двора донеслись звуки – это остальная часть семейства вернулась. Мать вошла в кухню первой.

– Это просто возмутительно! Я разве не просила, чтобы ты открыл окно? Здесь душно, как в сауне!

Наташа следила за отцом, который ничего не ответил жене. Пока она распахивала дверь кухни, отец скосил глаза к Наташе, и тогда дочь поняла его шутку.

После того как Бренда переехала к Киту, Наташа оставалась с родителями еще несколько месяцев. Приятный разговор с отцом, только что состоявшийся, был гораздо длиннее, чем те, которые случались раньше. Во время бесед с матерью Наташа вообще только слушала, вставляя изредка слово, чтобы показать, что она следит за нитью разговора. Возможность диалога между родителями была так же сомнительна, как и левитация.

За обедом Наташа, отец и Кит ели молча. Наташина мать и Бренда разговаривали между собой, правда, строя беседу таким образом, будто она касалась всех. Речь шла о том, как ужасно было в «Традко» и что они каждый раз тратят время зря, посещая этот магазин.

– Вы говорите это постоянно. Если магазин так плох, так чего же вы меня туда таскаете каждый месяц, а то и чаще? – пробормотал Кит, обращаясь к своей невесте.

Наташа предположила, что это начало ссоры и позволила себе отвлечься на более приятные мысли о Джоффри, о прошлой ночи и о том, чем он, возможно, сейчас занят. Может быть, думает о ней?

– Чего это ты так загадочно улыбаешься? – спросила Бренда молчаливую Наташу.

На сей раз Бренда, видимо, решила избежать ссоры, которую пытался начать Кит.

– Ты улыбаешься, потому что вспомнила что-то из прошлой ночи? Слушай, ты ведь не ходила в «Аполлон», да? Была ты в «Бартоксе» или нет?

Допрос начался. Кит, Бренда и мать замерли в ожидании с вилками и ножами, занесенными над едой. Даже Наташин отец бросил на дочь вопросительный взгляд.

– Отчего вы все так горите желанием знать, что происходит в моей жизни? Уж не оттого же, что ваши собственные – полное дерьмо?

Никто не возразил.

Бренда лишь презрительно усмехнулась:

– Ты всегда только говоришь и ничего не делаешь. Заявление о том, что ты собираешься подцепить богатого мужика, наверное, давно уже забыто?

Бренда намекала на то, что однажды Наташа начала копить деньги, чтобы уехать в Америку. Она собрала семьдесят фунтов, а затем потратила их на часы. Или был еще случай, когда Наташа опрометчиво заявила своей семье, что намеревается поступить в колледж, чтобы в один прекрасный день сделать карьеру, не связанную с чужими вонючими ногами. Она даже позвонила в Брэдфордский колледж, чтобы уточнить детали: сколько стоят интересующие ее курсы, где и когда читают по ним лекции. Наташа все тщательно зафиксировала, а затем погрузилась в рутинную работу, пропустив очередной набор, полагая, что сможет начать учебу в следующем году. Несколько месяцев после этого Бренда дразнила ее, отпуская дурацкие шуточки типа: «Ну, скоро ли ты получишь ученую степень, Наташа?»

Наташа пожаловалась на Бренду Анне.

– Скажи ей… Скажи этой стерве, что единственная причина, по которой у нее в школе с учебой было хорошо, заключается в том, что ее ничего не отвлекало, в том числе и личная жизнь. Скажешь?

– Не хочу портить себе нервы. Она того не стоит.

В следующее воскресенье Бренда попыталась уговорить Наташу куда-нибудь с ней пойти, а Наташа – как всегда – нашла какие-то отговорки. На сей раз настолько неубедительные, что Бренда поняла – ее избегают. В этот день колких замечаний не последовало.

Но больше всего Бренда язвила по поводу Наташиного намерения начать свое собственное дело. Кстати, один из курсов лекций, который она хотела прослушать в колледже, был посвящен бизнесу. Опережая события, Наташа стала изучать возможность открытия собственного обувного магазина. Она исследовала рынок, просмотрела заявки покупателей и составила смету необходимого стартового капитала. Она даже посетила библиотеку, чтобы распечатать заявку.

– Какой твой следующий шаг? – спросила Анна.

– Пойти на работу в понедельник, – ответила Наташа, и проект был заброшен.

– Как там наша бизнес-империя? – дразнилась Бренда за очередным воскресным обедом.

Наташа хорошо помнила все это и уговаривала себя не заводиться и не отвечать на подначки Бренды. Но та опять начала:

– Ну давай, признавайся, ты же не ходила в «Бартокс», правда?

Наташа упорно хранила молчание, медленно покачивая головой.

– Я так и знала! – восторжествовала Бренда.

Семейство продолжило обедать, иногда отпуская комментарии, которым не суждено было вылиться в диалог, а также банальные и тупые замечания, чтобы хоть как-то нарушать тишину. Наташа молчала, сгорая от злости, которая, как она знала, была опасна, стоит только поддаться этому чувству.

– Попробуй как-нибудь уговорить меня пойти с тобой куда-нибудь, – подначила Наташа Бренду.

Она желала этого только для того, чтобы затем отказать сестре. «Ты такая лицемерная, – хотелось сказать Наташе. – Ты издеваешься над тем, что я хожу в «Аполлон» и иногда строю планы, которые затем не осуществляю, но сама-то пукнуть боишься без одобрения Кита». Она боролась с искушением рассказать Бренде о Джоффри, похвастать его машиной, домом и тем, что у парня столько денег, что ему даже не надо работать. Ко всему прочему у Джоффри имелось не-мало других качеств, которым Бренда могла бы позавидовать. Кит с ним и рядом не стоял.

– Ну и как там было в «Аполлоне»? Весело?

– Я была в «Бартоксе!» – парировала Наташа, для большего впечатления держа вилку, словно пистолет. – И я там встретила кое-кого! У него есть «ягуар» и большой красивый дом! И еще он так богат, что ему даже работать не надо! И на этой неделе я с ним снова встречаюсь.

Наташа была разочарована отсутствием у себя выдержки, переживая, словно нестрогий родитель, который отшлепал своего малыша.

– Раз у него есть деньги, он наверняка тупой или слишком самовлюбленный, – мстительно заявила Бренда в ответ на выпад Наташи. – А если он и не тупой, то ты точно что-то не так поняла и потом окажется, что у него нет денег. Вот увидишь, так оно и окажется.

– Если бы у него не было ни гроша, я бы с ним не связывалась. Я на прошлой неделе это вам уже объясняла. А у Джоффри есть деньги. И он очень славный.

Смущенная, что она стала центром внимания, Наташа поспешила спросить у Кита, есть ли у него какие-нибудь новые идеи насчет покупки дома. Эта тема все время провоцировала споры.

– Конечно, нам следует переехать, – ответил Кит Наташе, но глядел при этом на будущую жену.

– Для чего? Из соображений экономии?

– Ипотечный кредит на этот дом нам вполне по карману. А цены на недвижимость растут, даже в Брэдфорде, так что мы не прогадаем, если приобретем недвижимость. У меня есть капитал, который я все равно не использую. Даже если бы процент по кредиту был выше, все равно это самое надежное вложение денег.

– Но кому охота переезжать просто ради того, чтобы переехать?

Костер разгорелся. И пока Кит и Бренда спорили на тему, на которую они уже полемизировали бесконечное количество раз, родители сидели, поглощенные своими собственными мыслями, а Наташа предвкушала, как отправится домой. Анна целый день торчала дома, так что квартира будет наполнена уютом и теплом, даже несмотря на кавардак. Она наверняка растянулась на диване и будет хвастаться, что ничего не делала целый день, и дразнить Наташу за то, что та не вольна поступить так же. Несмотря на то что Анна была такой неряхой и квартиру содержала в полном беспорядке, Наташа радовалась возвращению домой после каждого воскресного визита к родителям. На минуту она задумалась: испытывают ли Бренда с Китом те же чувства, наполнено ли их возвращение домой чувством облегчения или наоборот? Может быть наедине, вдали от свидетелей, их ссоры приобретают более желчный и скандальный характер, который они не хотели бы демонстрировать окружающим. Если это так, то у Бренды ужасная жизнь, лишенная счастья и любви. Эта мысль подбодрила Наташу. Может быть, жизнь с Анной, несмотря на все ее недостатки, самый лучший вариант.

– Слушай, Кит, хватит уже! – вскричала Бренда.

Может, для равновесия хоть секс между ними бывает великолепным?

Глава тринадцатая

Наташа покинула родителей сразу же после обеда, в качестве оправдания придумав, что у нее болит живот. Мать изо всех сил старалась уговорить дочку остаться, желая получить больше информации о Джоффри.

Ну и балда же она: даже не спросила у парня номера его телефона, а как бестолково было с ее стороны поддаться на провокацию и рассказать все своей семье. Слишком много надежд Наташа возлагала на мужчину, которого едва знала.

Вернувшись домой, она перебрала в уме все причины, по которым Джоффри не мог ей позвонить. Сегодня утром она спешила, и возможно, написала некоторые цифры неразборчиво. Ее четверки очень часто напоминали девятки, а пятерки выглядели как шестерки. На работе Наташу даже освобождали от переучета, когда в магазин поставляли обувь с перепутанными размерами.

А что, если Джоффри уже позвонил и Анна взяла трубку? У подруги была привычка отвечать грубо, если звонок ее не касался, особенно если она сама ждала звонка. А сегодня Анна как раз ждала, что позвонит Ричард. Если она взяла трубку, то в досаде могла повесить ее без объяснений, даже не сказав, что это вовсе не Наташа.

Дома Наташа обнаружила Анну висящей на телефоне. Она остановилась перед подругой, пытаясь выглядеть строгой. Анна не поняла намека, она продолжала болтать, показав Наташе большой палец и прошептав одними губами «Ричард». Ее голова клонилась к аппарату, словно это было плечо Ричарда. Анна была босиком, в простой голубой футболке и старых джинсах. Волосы растрепаны, свободного времени – куча. Наташе захотелось громко выругаться.

Она успокоила себя, с трудом отыскав в мозгу крохотную разумную мысль о том, что Анна имеет полное право быть возбужденной и что она может говорить по телефону, сколько и когда ей вздумается. Если Джоффри позвонит, а телефон будет занят, он всегда может позвонить еще раз, если только действительно заинтересован. Удовлетворенная этим сеансом самовнушения, Наташа сняла пиджак, проартикулировала вопрос: «Кофе?» Анне и, получив отрицательный ответ, отправилась на кухню. Там она прикинула, какая песня могла бы ее подбодрить и освободить от груза мыслей.

Наташа прибиралась в кухне, попивая свой кофе, и ждала, когда же трубка наконец вернется на место. Она даже помыла тарелки, которые Анна копила в раковине целый день. Хотя Анна никогда не готовила какой-либо существенной еды, она обладала способностью оставлять после себя огромное количество немытой посуды. Затем Наташа навела порядок в шкафчике, где хранились консервы, нарушив беспорядочную систему, которую предпочитала Анна.

Тридцать минут спустя, когда кофе был выпит и чашка помыта, Наташино раздражение, наконец, вырвалось наружу, и она ворвалась в гостиную, включила телевизор и врубила предельную громкость, так что Анна была вынуждена прикрыть трубку рукой.

– Наташа!

– Что? А, слишком громко включила телевизор? Невнимательна к другим? – спросила Наташа саркастически. – Ненавижу, когда люди черствые, а ты?

– Ладно, нам лучше закончить, – сказала Анна Ричарду. – Да, я буду ждать.

Она повесила трубку. Затем обратилась к Наташе:

– Что, блин, с тобой такое? Если ты провела очередной дерьмовый день в гостях у своей мамочки, нечего вымещать это на мне.

Наташа, чтобы ничто не отвлекало ее от спора, выключила телевизор.

– Сколько времени ты висишь на телефоне?

– Откуда я знаю! С каких это пор у нас ограничение по времени? Я оплачиваю ровно половину всех счетов за телефон, а ты пользуешься им чаще.

– Я не это имела в виду. Мне плевать на счет. Но это мой телефон в такой же степени, как и твой, и если кто-то пытается мне дозвониться…

– А, я все поняла. Этот парень, которого ты встретила вчера вечером…

– Его зовут Джофф! Я тебе говорила. Но даже не обязательно он, кто угодно может пытаться прорваться сквозь твою болтовню!

– Я никогда не думала, что ты способна на такое: врываешься домой в панике, что пропустила звонок какого-то мужика.

– Я не паникую.

– И чего ты тогда так взмокла?

Наташа и не заметила, что вспотела. Она провела пальцем над верхней губой и коснулась лба.

– Просто я сегодня переела.

– Нет, ты паникуешь, – подначила ее Анна. – Я, кстати, не звонила Ричарду, он сам мне позвонил. И если мы так хорошо беседуем, что я должна по-твоему делать? Повесить трубку ради призрачной вероятности, что позвонит твой приятель? Мне нравится Ричард.

– Главное, что ты счастлива, остальное не имеет значения.

– О, черт тебя возьми, не говори как… – Анна не могла придумать подходящего сравнения для героинь всех этих мелодраматических страданий и произнесла просто «грымза». – Если парень захочет тебя снова увидеть, он проявится.

Продолжая этот спор, Наташа рисковала удариться в патетику. Поэтому вместо этого она стала жаловаться на грязь в квартире. Анне это было явно не по душе.

– О, только не начинай снова! Если здесь не прибрано, – ответила Анна, взяв журнал и плюхнувшись на диван, – возьми и приберись. Я отказываюсь заниматься уборкой по воскресеньям.

– Не только по воскресеньям!

– Слушай, неужели ты ссоришься со мной только потому, что какой-то парень не позвонил? Значит, мужчина, которого ты знаешь всего один день, тебе дороже меня?

– Конечно нет! Ты все ставишь с ног на голову!

– Ну так поправь меня. Что происходит?

– Ты слишком долго висишь на телефоне! – выкрикнула Наташа в бессилии.

Анна ухмыльнулась в ответ на эту глупость. Наташа была в таком гневе, что начала мстительно прибираться, надеясь, что мелькание щетки и стук пылесоса о диван подтолкнут Анну к продолжению ссоры.

Дважды вибрация пылесоса заставляла звенеть бокалы, стоявшие в буфете. Оба эти раза Наташа выключала пылесос и прислушивалась, в надежде, что это звонит телефон.

Наконец гостиная была тщательно прибрана, особенно в той части, где находился телефон.

По воскресеньям, после возвращения от родителей, Наташа обычно ничего не ела до конца дня. Сегодня она сделала два сэндвича, намереваясь умять их одна. Анна не подняла головы от журнала.

Наташа поняла, что подруга права: продолжение спора означало, что Джоффри, этот парень из ниоткуда, внезапно стал для нее более важен, чем Анна. Наташа съела полбутерброда, предложив второй подруге.

– С чем?

– С тунцом и сладкой кукурузой.

– О, мерси. Обожаю кукурузу! – сказала Анна, наклоняясь к Наташе и беря у нее одну тарелку. Наташа удержалась и не потребовала от Анны, чтоб та держала тарелку у подбородка, пока ест, и не сыпала крошки на пол.

– Да позвонит он тебе! – подбодрила подругу Анна. – Все очень просто: если не позвонит, он засранец и ничего не понимает в женщинах, так что ты еще дешево отделалась.

– А что сказал тебе Ричард?

– Мы с ним встречаемся завтра вечером.

– О, идете в интересное место?

– В театр, – ответила Анна и засмеялась так, что Наташа поняла подтекст. От смеха кусочки тунца вылетели у нее изо рта.

– Может быть, он имел в виду не тот театр, где показывают пьесы… А такой, где идут разные шоу, мюзиклы… Если это пьеса, постарайся вести себя прилично.

– Я не могу изображать из себя культурную. А во время пьесы можно трепать языком?

– Конечно. Актеры к этому готовы.

– Помнишь, мы в школе ходили на спектакль? В тот день нам еще выдали наши контрольные с оценками… Как называлась пьеса?

– «Наказание»…

Девушки засмеялись, испытывая облегчение оттого, что их пошатнувшаяся было дружба восстановлена, небольшое повреждение устранено.

– Я права или нет – ты все гадаешь, почему он тебе не позвонил?

Наташа пожала плечами так, как если бы ей было все равно, зная при этом, что она не обманет ни себя, ни Анну. Анна хотела помочь.

Она сказала:

– Ты ведь и не ждала, что он позвонит прямо сегодня, правда? Парни любят делать вид, что им все равно, ты же знаешь. Ричард позвонил мне только потому, что я взяла с него обещание сегодня утром.

– О, ты применила насилие?

– Самое настоящее насилие – я просто выбила из него это обещание. Да успокойся ты. Я тебя уверяю: Джоффри сейчас сидит и просто мечтает тебе позвонить, но удерживает себя, потому что хочет, чтобы ты думала, будто он совсем тобой не увлечен.

– Может, ты и права, но я не думаю, что он такой. И тут телефон зазвонил.

– Полтергейст!

– Как мне себя вести?

– Спокойно, – посоветовала Анна.

– Да я всегда спокойна.

– И это всегда работает.

– Так, спокойно. И бесстрастно? – поинтересовалась Наташа.

– Не перестарайся. Ведь на самом деле он тебе нравится. Ты же не знаешь, как с такими, как он, надо себя вести, так что просто не волнуйся!

– Что бы ни случилось, я ему не скажу, что он мне нравится. – Наташа уже стояла у телефона.

Анна предложила:

– Дай ему понять, что он тебе нравится, не говоря этого.

Наташа взяла трубку. Но это оказалась ее мать, она жаждала узнать больше о Джоффри, которого Наташа теперь опасалась не увидеть вовсе, если он попытается сейчас позвонить и не дозвонится. Она хотела отделаться от матери враньем:

– Я пью чай, мама.

– У меня гости. – Когда это не сработало.

Снова мимо: мама продолжала говорить. Для Наташи голос матери слился в один сплошной гул, она не различала отдельных слов.

– Мама, мы с Анной собрались в город, и мы уже опаздываем.

Пять минут спустя мать все еще говорила. Наконец Наташа решила просто оборвать ее:

– Пока, мама.

И повесила трубку.

– Я приму ванну, – сказала она Анне.

Наташа набрала не полную ванну и быстро помылась. На всякий случай она не стала мыть голову, чтобы не пришлось использовать фен. Телефон опять зазвонил. Это были Аннины тетя и дядя. Пока та с ними беседовала, Наташу временно отпустило, и она отправилась в свою комнату приготовить одежду для завтрашней работы. Девушка настолько погрузилась в хозяйственные хлопоты, что, хотя она и думала о Джоффри весь день, но его звонок в конце концов застал Наташу врасплох. Реплики, которые она заботливо составила, тщательно отрепетированные дружеская беззаботность и холодность – все исчезло.

– Привет, Джофф! Как хорошо, что ты позвонил!

Анна, услышав это, изобразила, что ее рвет, но Наташа закрыла глаза и тряхнула головой. Она ушла на кухню, чтобы приготовить кофе и сделала вид, что предоставила подруге уединение. Анна аккуратно оставила дверь открытой и поставила воду на медленный огонь, чтобы производить как можно меньше отвлекающего шума. Но, несмотря на все эти усилия, она не услышала ничего, что помогло бы ей понять их разговор. Когда прозвучало финальное: «Хорошо, я буду ждать твоего звонка. Замечательно. Пока», Анна быстро прибавила огня и заняла себя приготовлением кофе. Наташа вошла в кухню. Девушка улыбалась. Она тоже насыпала себе кофе и перемешала в чашке сухие гранулы с сахаром. Анна заговорила первой:

– Видишь, он позвонил тебе на следующий день после свидания! Он точно к тебе неравнодушен.

– Мне все равно, равнодушен он ко мне или нет. Поэтому он мне и нравится. – Наташа подумала и добавила: – На самом деле я не хочу им так быстро увлекаться. Женщины, которые моментально теряют от парня голову, просто тупицы.

– Намекаешь на меня – что я потеряла голову от Ричарда?

Наташа поспешила уйти от скользкой темы:

– Джоффри позвонит мне завтра, когда тебя не будет, хоть поговорим нормально.

– Слушай, позвони один-четыре-семь-один! И узнаешь его номер телефона!

Какое-то мгновение Наташа колебалась, ибо это означало недостаток гордости и доверия, но в следующий момент она уже вернулась к телефону. Девушка потянулась к трубке как раз в тот момент, когда телефон зазвонил. Она ответила.

– Наташа, ты повесила трубку до того, как я закончила говорить, – сказала мать. – Пожалуйста, не поступай так грубо впредь – разве так мы тебя воспитывали?…

Глава четырнадцатая

Понедельник – день тяжелый, и девушки практически не разговаривали друг с другом. Когда в обеденный перерыв Анна сходила в банк, она с облегчением узнала, что зарплата наконец перечислена, так что теперь она сможет купить новую юбку для сегодняшнего свидания.

В автобусе Анна продемонстрировала покупку Наташе. Только сейчас между ними начался разговор. У Анны оставалось два часа, чтобы привести себя в порядок и подготовиться к вечеру. Впрочем, не приходилось занимать себя приготовлением еды – ее обещали покормить. Она поведала Наташе:

– Похоже, Ричард поведет меня в настоящий ресторан, где не приходится держать еду на весу. Спасибо «Бартоксу»!

Если Анна продолжит встречаться с Ричардом и все пойдет хорошо, Наташе придется смириться с тем, что она потеряет для подруги свое значение. Сама Наташа не могла посоперничать с Анной в своей привязанности к мужчинам. Разве что однажды, когда ей было шестнадцать.

Наташа поехала тогда с родителями и сестрой на их последние совместные каникулы. Она умоляла разрешить ей взять с собой Анну, но родители отказали. Поэтому Наташа отправилась с семьей, всячески демонстрируя негодование, как это только способен делать тинейджер.

– Боже, мне так скучно! Я хочу домой! – ныла она каждые пять минут, пока они добирались до места назначения.

Каникулы проходили в передвижном луна-парке неподалеку от городка Клиторпис. В первый же вечер Наташа позвонила подруге:

– Меня заставляют ходить на эту отвратную детскую дискотеку, потому что не хотят отпускать Бренду одну!

– Тебе хоть есть чем заняться? – спрашивала Анна.

– Нет! Это худшие каникулы в моей жизни. Здесь уныло и тупо, и вообще дерьмово! Как бы я хотела, чтоб ты приехала. Я тебе завтра еще позвоню.

Шестнадцать – это тот самый возраст, когда можно почувствовать себя настоящим инопланетянином среди тех, кто всего на год или два моложе тебя, и пока Бренда танцевала без устали, Наташа стояла в сторонке, усмехаясь и пренебрежительно глядя на детишек. Вдруг она увидела подобного себе: стоящего в стороне мальчика старше других, с выражением скуки на лице, постоянно осаждаемого девочкой помладше, на которую он смотрел с ненавистью. Его взгляд оставался злобным, когда он встретился глазами с Наташей. В испуге она отвернулась. Парень подошел к ней.

– Извини, – начал он. – Этот взгляд не предназначался тебе. Мне приходится приглядывать за дочерью знакомых. Она меня уже достала.

– Давай поговорим об этом, – сказала Наташа, превращаясь из задиристого, умудренного опытом взрослого человека в удивленного и ранимого ребенка. Впрочем, быстро придя в себя, она указала на Бренду:

– Моя сестра.

Парень засмеялся:

– Им следует здесь хотя бы бар завести.

– Давай поговорим об этом, – повторила Наташа, проклиная себя за неспособность придумать другой ответ. – Здесь не хуже, наверное, чем в любом другом месте этого проклятого лагеря, – поспешно добавила она. – Это все равно, что быть в тюрьме.

– А ты была в тюрьме? – пошутил парень.

Наташа засмеялась его шутке. Парень представился (его звали Майкл), после чего Наташа приняла его предложение купить ей что-нибудь прохладительное. Пока Майкла не было, Наташа воспользовалась возможностью, чтобы спросить себя, понравился ли он ей. Парень был тощим, его улыбка выглядела глуповатой. Кроме того, он передвигался как-то неуклюже, будто все время вспоминая, как следует ходить.

Когда Майкл вернулся с двумя банками «Доктора Пеппера» – это больше всего подходило в качестве замены спиртному, – она забыла обо всех его недостатках. У него были глубокие черные глаза, наполненные тайной. И Наташа должна была с ним поговорить, чтобы ее разгадать.

Решив не танцевать, они провели остаток вечера, беседуя о своих родных городах и друзьях. Наташа поведала Майклу все об Анне. Никто из них прежде не проводил столько времени за беседой с представителем противоположного пола.

В девять тридцать свет в зале ярко вспыхнул, словно во время полицейской облавы, и Наташа с облегчением увидела, что ее новый знакомый не страдает никакими физическими недостатками. Когда вернулись их юные подопечные, потные и запыхавшиеся, они повели себя спокойно и мудро. Цивилизованно простились друг с другом, уже зная, что им предстоит встреча завтра утром, и разошлись.

– Я не мог заснуть, все ночь о тебе думал – были первые слова Майкла, когда они встретились у ворот лагеря в десять утра, как договаривались. Он поцеловал Наташу так, будто они были давними любовниками, а затем взял ее за руку и провел через ворота.

– Твои родители были недовольны, когда узнали, что у тебя на утро есть свои планы? – поинтересовался Майкл.

– Бренда – это моя младшая сестра – сказала им, что я разговаривала вчера с парнем, так что, думаю, они все знают. Мне плевать, это не их дело.

Майкл улыбнулся и подмигнул, как будто они должны были сохранять конспирацию, будто они скрывались от кого-то.

Всю оставшуюся неделю Наташа проводила каждое утро с Майклом, в полдень она возвращалась к семье, но зато вечером, на дискотеке, они были вдвоем, отдельно от всего мира. Наташа забывала звонить Анне. И даже когда однажды вспомнила, все равно не позвонила.

Во время утренних прогулок по Клиторпису (иногда они заглядывали в галерею игровых автоматов, иногда бродили вдоль побережья, поедая хот-доги и прочую дрянную еду), они рассказывали друг другу забавные истории из своей жизни. А вечером на дискотеке, пытаясь перекричать шум и грохот музыки, они, отвязавшись от своих подопечных, делились друг с другом каждой подробностью своего бытия. И время вдвоем пролетало быстрее, чем им бы хотелось. Скоро уже придется вернуться к обычной жизни, и эта неделя словно перестанет существовать.

Наконец настал последний вечер, пятница.

– Я тебя не забуду, – сказал Майкл. – А ты мне не подаришь что-нибудь на память?

Наташа действовала под влиянием инстинкта: она повела его наружу, прочь из помещения дискотеки, к раздевалкам возле заброшенного бассейна под открытым небом. Они занимались любовью и вернулись назад к девяти. Последние полчаса они провели рядом, зная, что отныне неразлучны, хотя никогда больше и не увидят друг друга.

Вернувшись домой с работы, Анна приняла ванну. Чуть позже Наташа вошла в ее комнату, где та наряжалась. Пространство на полу было слегка расчищено – Анна просто сгребла все в одно место. Так близко к понятию «уборка» она еще никогда не подбиралась, хотя кровать до сих пор оставалась не застелена.

– Я знаю, что ты про меня думаешь, – сказала Анна Наташе, которая стояла рядом, пока подружка смотрелась в зеркало, примеряя новую юбку. – Ты думаешь, что стоит мне встретить кого-то, кто более или менее ничего, и в следующую минуту я уже втюхалась?

– Ты когда-нибудь по-настоящему влюблялась? – спросила Наташа, думая о Майкле из Клиторписа. – Я имею в виду настоящее чувство? Если оглянуться назад и вспомнить всех твоих мужчин, а их ведь были сотни, если не тысячи? – пошутила Наташа, – есть ли среди них тот единственный… про которого ты вспоминаешь с теплотой?

Анна задумалась, и вид у нее при этом был печальный. Затем девушка усмехнулась:

– Нет.

– А как насчет Ричарда? – спросила Наташа.

– Не знаю. Я о нем многого пока не знаю. Все, что я могу предположить, что если он такой замечательный, каким показался мне в субботу вечером… то это мой шанс. Поживем – увидим. В этом заключается разница между мной и тобой, Наташа. Мне мужики нравятся слишком быстро. Тебе пока не нравился никто из них. Никогда.

Утверждение Анны было построено на многолетнем общении, можно сказать, они были вместе целую жизнь, так что она верила Наташиным рассказам о том, что та никогда не встречала того, кто вызвал бы у нее глубокие чувства. Наташа рассказала Анне о Майкле, но умолчала о любви: она могла думать о Майкле как о своей любви лишь потому, что ни один ее опыт пока не приблизился к этому. И еще потому, что она знала его всего неделю: необычная ситуация, не запятнанная реалиями жизни. Наташе представлялось, что он был и будет всегда таким, как в эту неделю. Никто не был так безупречен, сейчас она это поняла.

– Больше всего на свете я хочу, чтобы наша дружба продолжалась, – вдруг произнесла она.

– Она продолжится, – ответила Анна, удивляясь, что Наташа вообще усомнилась в этом. – Мы же договорились, что ничто не способно разрушить нашей дружбы.

– Так говорят все хорошие друзья, а потом любовь вдруг показывает свое уродливое лицо – в тот момент, конечно, оно таковым не кажется, – а дружба отодвигается на второй план.

Анна сказала:

– Согласна: обычно так и случается. Но ты же знаешь, что мы не такие как все. Несмотря на то, что ты иногда встаешь мне поперек горла… наша дружба началась в таком раннем возрасте, что у меня нет ни одного воспоминания о прошлом, не связанного с тобой. В этом вся разница – пока мы помним прошлое, наша будущее не изменится.

– А что об этом скажет Ричард?

– Не думала об этом, – солгала Анна; она, конечно, уже обо всем подумала. – Я не считаю, что необходим какой-то особый разговор на эту тему, я думаю, он и так поймет. Если нет, то придется ему все объяснить.

Анна сознательно скрывала от Наташи правду – о том, что Ричард женат, – чтобы не растерять то счастье, в котором она купалась. Если Наташа будет верить, что Анна находится в честных отношениях с мужчиной, это сделает ее собственную иллюзию чуть более реальной.

Когда наконец Анна собралась и позволила подруге критически ее осмотреть, Наташа вспомнила, как она чувствовала себя после каникул в Клиторписе, по возвращении в Брэдфорд. Она ощущала, что потеряла друга, которого, как девушка в один прекрасный день поняла, она хотела бы видеть рядом с собой всегда. Затем последовала двухнедельная депрессия – кара, пропорциональная силе удовольствия, которое она испытала. А после того как Наташа пришла в себя, она сделала вывод, что удовольствие не стоило таких страданий, и поклялась осторожнее относиться к любви впредь. И она держала слово, хотя никогда ее сила воли не подвергалась особенным испытаниям: в «Аполлоне» не встречались достаточно привлекательные для нее мужчины, зато там в изобилии водились кандидаты на тюремное заключение.

Анна выглядывала из окна гостиной, поджидая Ричарда, несмотря на то что до назначенного времени оставалось еще десять минут. Наташа к ней присоединилась.

– Помнишь, мы с тобой пошли в «Аполлоне» в туалет, и там одна девушка утешала свою подругу, рыдавшую из-за какого-то парня. Мы с тобой всегда смеялись над такими, полагая, что это выглядит глупо. И я хочу, чтобы так оставалось и впредь. Мне будет очень жаль, если Ричард сделает тебе больно.

– Он на это не способен, – промолвила Анна, невольно подумав о том, какую боль причиняет Ричард своей жене.

– Вот что мы должны усвоить, Анна. Мы не задумывались об этом до сих пор, потому что ни одной из нас не встречались настоящие мужчины. Давай признаем, что там, где речь заходит о приличных мужиках, мы с тобой – девственницы. Я это говорю к тому, что давай пообещаем друг другу, что мы не будем принимать все близко к сердцу, что мы будем осторожными. Давай дадим им повод для сомнений, будем доверять им, но при этом не забудем, что они – мужчины. А мужчины всегда обижают женщин. Даже самые лучшие – они-то могут обидеть сильнее всего.

– Хорошо, – согласилась Анна. – Будем смотреть на вещи проще. Но слушай, я уже так сильно счастлива… Это ведь неплохо, да?

Но прежде, чем Наташа успела кивнуть, Анна заметила Ричарда, припарковавшего машину.

– Он здесь, он здесь! – вскричала она, словно христианин, узревший новое пришествие Христа, правда эта аналогия не подошла бы к ее следующей реплике: – Он здорово выглядит, может, нам стоит задержаться и кое-чем заняться по-быстрому?

В панике Анна суетливо прикинула – стоит ли ей дождаться, пока кавалер подойдет к двери или следует выскочить к нему, как ей и хотелось, что предательски выдаст ее чувства. Ее истинное «я» победило, и она бросилась ему навстречу. Наташа наблюдала из окна, как Ричард обнял подругу. Анна даже не оглянулась и не помахала Наташе рукой: у нее на уме был только Ричард.

Телефон зазвонил. Это был Джоффри. Наташа натянула на себя маску равнодушия и разговаривала ленивым голосом, как будто вовсе не ждала звонка. И беседа забуксовала: после обмена приветствиями воцарилось молчание; если бы они были рядом, то паузу заполнили бы улыбка или гримаса, но в телефонном разговоре это невозможно.

Джоффри запаниковал.

– Ну, и часто ты ходишь в «Бартокс»?

– Мы же об этом говорили в прошлую субботу, – ответила Наташа нетерпеливо. – Разве ты не помнишь?

– Да я помню. Не знаю, почему я это спросил. Ты была там впервые, – он добавил это, чтобы проиллюстрировать, что он действительно ее слушал.

Затем парень сделал еще одну попытку:

– Ты обычно ходишь…забыл название… что-то из области мифологии…

– «Аполлон», – напомнила она ему с осторожностью, чтобы не выдать свое нетерпение. – Не то что бы – обычно… Мы только туда и ходили…

Наташа добавила, что те дни в прошлом, поскольку клуб закрывается. Поведала, что всего два раза в жизни они не ходили туда в субботу – первый, когда у них совсем не было денег, и второй, когда их пригласили на свадьбу Коринны Слейтер.

– А как, интересно, ты представляешь в идеале свою свадьбу? – спросил Джоффри только для того, чтобы вновь не воцарилась тишина.

Он быстро спохватился и дополнил вопрос шуткой:

– Это не предложение руки и сердца, просто интересуюсь.

У Наташи уже был заготовлен ответ:

– Все, что я могу сказать, – это то, какой бы я не хотела видеть свою свадьбу. И собственно говоря, именно на такой я и была – местная церковь и местный бар. Забывается мгновенно. А твои соображения на этот счет?

Джоффри ответил прямо, открыв Наташе то, что он когда-то говорил Джанетт.

– Лас-Вегас. И чтобы бракосочетание совершал пародист в образе Элвиса. Никаких друзей и родственников, только я и женщина, на которой я женюсь. Потом проглотим по пицце и проведем медовый месяц в каком-нибудь заброшенном мотеле.

Наташа не засмеялась, хотя улыбка слышалась в ее голосе, и это говорило о том, что она оценила позицию Джоффри.

– А ты был в Америке? – спросила она. – Можешь не отвечать, готова поспорить, что был.

Джоффри ответил честно, как всегда, опасаясь, что этот ответ только укрепит девушку в ошибочном мнении, которое она нем составила:

– Ты права.

– Я могла бы и не спрашивать. Моя мечта – побывать в Штатах.

Они поговорили об Америке. Джоффри разрушил некоторые неверные представления девушки и затем вновь возродил ее желание поехать туда, рассказав, чем ему так понравилась эта страна. Наташа поделилась с ним своим мнением (несмотря на слабую осведомленность) по поводу реакционных американских политиков, а Джоффри в ответ сообщил, что преклоняется перед американской конституцией – у Британии нет ничего подобного. Они согласились, что американский милитаризм вызывает отвращение, но зато их телевизионные шоу гораздо интереснее британских. Наташе, правда, нравились преимущественно английские группы, в то время как Джоффри – американские. Его любовь к кантри-музыке вызвала у нее оторопь, и Наташа мучительно искала более мягкий ответ чем «кантри, музыка – отстой». Он реабилитировался в ее глазах, когда сказал, что ему нравятся «Уайт Стрипс», «Ред Хот Чили Пепперс» и «Строукес» – популярные американские рок-группы. Их музыка Наташе тоже была по душе.

Ухо у Наташи вспотело, и ей пришлось переложить телефонную трубку к другому, быстро, чтобы не пропустить ни слова. Они поговорили еще о музыке и назвали свои любимые баллады. Это повернуло разговор к теме любви, и Джоффри задавал девушке разные вопросы, чтобы не думать о Джанетт.

Наташа не вспоминала про Анну до тех пор, пока не оказалась на середине рассказа о Майкле, мальчике из Клиторписа. Она даже призналась Джоффри, что в последний вечер у них был секс.

– Разница между тем временем и сегодняшним в том, что я была тогда слишком молода. Сейчас мне хватит мудрости избежать подобной ситуации.

– Возраст не имеет значения, когда дело касается любви, чувств или твоих подозрений, что ты влюбился, – сказал Джоффри и пустился в воспоминания. – В прошлом году в это же время я был просто одержим одной женщиной, которая делала меня несчастным, но при этом знал наверняка, где-то в подсознании – оно не отражается на нашем поведении, но является нашим истинным внутренним голосом – я знал, что не люблю ее и никогда бы не смог полюбить. Тем не менее, когда она сказала мне, что намерена снова вернуться к бывшему мужу – несмотря на то, что последние три года она донимала меня перечислением его провинностей перед ней, я никогда не чувствовал себя так ужасно. Мне очень долго пришлось к этому привыкать.

Ответом ему была тишина. Глаза Джоффри были закрыты, и он ждал, что Наташа сейчас повесит трубку. Или, может быть, она уснула?

Наташа слушала, думая: «Я ему признаюсь, что он мне нравится. Пожалуй, стоит даже сказать, что сильно. Он ведь не изображал равнодушие, он честно не скрывал своих любовных поражений».

– Что ты о ней сейчас думаешь? – спросила Наташа.

От облегчения, что ему представилась возможность выговориться, Джоффри бросил:

– Ничего я о ней не думаю. Иногда на меня находит злость, но это злость на то, что я вел себя так, зная, что этот человек мне не подходит. Я вел себя как ребенок.

Наташа разуверила Джоффри в том, что ошибки, которые он совершил с Джанетт, выглядят глупо или наивно. Все, что она сказала, напомнило ей тех женщин, которых она ненавидела. Такие боятся высказать свое мнение, чтобы не обидеть приятеля. В какой-то мере она считала, что Джоффри, позволивший Джанетт так с собой обращаться, просто сопляк.

– Можешь ли ты повторить свою ошибку с другой женщиной?

– Если она будет что-то из себя представлять, – внезапно на него нашло вдохновение, – если она будет такой, как та, с которой я говорю по телефону уже около двух часов.

Наташа посмотрела на часы. Они действительно разговаривали уже почти два часа. До сих пор самый длинный диалог с мужчиной по телефону – не считая того раза, когда ей звонили из банка с сообщением, что она перерасходовала кредит – занимал семь минут. И тогда, собственно, это не был разговор – она больше молчала. Единственным человеком, с которым Наташа могла так долго болтать по телефону, была Анна.

Слушая Наташу, Джоффри надеялся, что этот звонок не будет сильно выделяться в счете за телефон.

Беседа закончилась обещанием Джоффри позвонить как-нибудь снова в это же время. Джоффри пошел приготовить себе что-нибудь выпить, вспоминая обрывки разговора, какие-то замечания Наташи, которые рассмешили его или заставили не согласиться с ней, а также и ее готовность защищать свою точку зрения. Женщина с твердыми убеждениями, намеренная за них сражаться. Его так и подмывало перезвонить Наташе и спросить, не хочет ли она к нему приехать, несмотря на то что было уже довольно поздно.

Джоффри так и не пригласил ее на свидание и не дал ей своего телефона. Наташа позвонила один-четыре-семь-один. Номер оказался закрытым.

Глава пятнадцать

Первое свидание Анны и Ричарда началось многообещающе. Он польстил девушке заявлением, что она может в любой момент с ним связаться.

– Вот мой рабочий телефон. И мой мобильник, – поведал он ей, – а вот по этому номеру, если хочешь, можешь послать мне факс. Сейчас скажу электронный адрес…

– У меня нет компьютера. И факса тоже. Я вряд ли разобралась бы в том, как они работают. У меня трудности даже с торшером. – Анна тоже дала ему номер мобильного, не задав вопроса, который вертелся у нее на языке: «А что, если я позвоню тебе, когда ты будешь со своей женой?»

Как только они уселись в его машину, Ричард объявил, что сперва они где-нибудь поужинают, а потом отправятся на постановку пьесы «Антоний и Клеопатра», как раз один театр приехал в Брэдфорд на гастроли. На лице Анны застыла улыбка на случай какого-нибудь подвоха. Пока Ричард кратко пересказывал ей содержание любовной трагедии Шекспира, ее единственной мыслью было: «Шекспир? Черт, мне как будто домашнее задание в школе дали».

Ричард спросил, видела ли она эту постановку. Анна честно ответила: «Нет», вместо того чтобы стыдливо заметить: «Нет, но зато я видела “Так держать, Клео!”,

[2]

если это имеет значение».

Они отправились в китайский ресторан, в котором действовал шведский стол – платишь фиксированную цену – и ешь сколько хочешь.

Дети родителелей-алкоголиков, Анна и ее братья частенько сами готовили себе еду. Братья преуспели в открывании консервных банок и подогревании их содержимого. Если же Анна стряпала, ей приходилось обороняться от них, ибо брательники непременно пытались что-то стянуть. Когда девочке перепадало какое-нибудь лакомство вроде чипсов, она съедала их во дворе.

Ричард наблюдал, как Анна поглощает уже третью порцию с таким видом, будто еду у нее сейчас отнимут.

– Это выглядит устрашающе, – заявил он ей. – Ты такая ненасытная во всех смыслах?

– Мне кажется, ты уже знаешь ответ.

Когда она покончила с этой порцией, Ричард взглянул на часы. Анна предложила не ходить в театр, а отправиться вместо этого в бар.

– Но я уже взял билеты, – запротестовал он. – Тебе понравится, я обещаю.

В театре, в ожидании пока поднимется занавес, непрошенные мысли настойчиво, несмотря на то что Анна их игнорировала, лезли ей в голову: она не подходит мужчине, который считает что театр это идеальное место для первого свидания. И меньше всего театр годится для свидания с женатым мужчиной. Девушка пыталась не придавать этому значения: основной причиной, по которой кавалер ей нравился, было как раз то, что он отличался от остальных.

Анна мельком взглянула на профиль Ричарда, пока тот изучал программку. Лицо ее по-прежнему было обращено вперед, одни только глаза скошены так, что Девушка могла наблюдать за кавалером без его ведома. Его профиль притягивал: мужественный подбородок, нос правильной формы и синева вокруг челюсти, там где должны расти волосы. Пожалуй, Ричард стоит того, чтобы вытерпеть Шекспира.

Пьеса началась, и девушка приложила все усилия, чтобы уследить за действием и понять речь актеров. Во время смены декораций Ричард извинился и попросил разрешения выйти в туалет. Анна сосредоточилась на пьесе, пытаясь уловить смысл. На сцене была битва, и мужчина влюбился в женщину.

Пятнадцать минут спустя, переживая из-за отсутствия Ричарда, она включила мобильник и набрала текстовое сообщение – к недовольству ее надутых соседей – «Где ты»? Через некоторое время, когда Анна снова включила мобильный, ей пришел ответ: «В баре. Допиваю третий коктейль. А где ты?»

Девушке с трудом удалось обуздать свой гнев по пути из зрительного зала в бар.

– Ты же пропустишь всю пьесу! – возмутилась она, не добавив, однако, при этом: «Ну и ловко же ты устроила».

– Я что-то тебя не понимаю, – возразил кавалер. – Ты хочешь смотреть пьесу, когда здесь подают алкогольные напитки?

И Анна осталась с ним, радуясь, что ее так разыграли. Остаток вечера они провели в баре, пили и шутили на тему, какие же они все-таки некультурные.

– Я понимаю под удачным вечером возможность развалиться на диване и посмотреть хорошее видео, – поведал Ричард Анне.

Мимо них прошла соблазнительно одетая женщина: полный макияж, стройная фигурка, блондинка.

– Здорóво, – сказал Ричард, будто бы обращаясь к ней, и озорно улыбнулся, чтобы подразнить Анну.

Та ткнула его в коленку.

– Она проститутка, – сказала Анна.

– Ты говоришь так, как будто это плохо.

Беззлобно поддразнивая подружку в этой манере, Ричард знал, что Анна создана для него.

Она рассказывала ему забавные случаи из своей жизни, которые обычно слышала от нее только Наташа, или хотя бы они приберегались для мужчин, которых она знала гораздо лучше… Истории про то, как она напивалась, про какие-то проказы, о сексе и бывших приятелях. Анна испытывала его терпение, не переходя ту грань, за которой могло последовать разочарование, но, в конечном счете, она чувствовала себя свободной сообщать ему любые детали. Анна знала – уже знала – что назад дороги нет. Они могли рассмешить друг друга, а смех – один из сильнейших афродизиаков. Они были открыты, доверяя друг другу настолько, чтобы показать свои лучшие и свои худшие стороны. Лишь в одном Анна хотела бы себя предостеречь: она пожелает иметь больше в будущем. Кто отказывался от большего счастья? Но она знала, что это ей не светит.

Ричарду нравились истории Анны и то, как она их рассказывала – все более торопливо, по мере того как ее возбуждение росло; так что он даже вынужден был попросить ее говорить помедленнее, чтобы понять суть.

Ему понравилось, что в начале вечера девушка была достаточно осторожна в выборе выражений, но теперь ее речь стала очень многословной.

Ричард оставил свою машину на стоянке возле театра, и в такси по пути к дому Анны они поцеловались перед тем как расстаться. Ричард не стал говорить Анне, что он провел чудесный вечер, что он бы хотел увидеть Анну снова и как она ему нравится. Обычно такие вещи вылетали из его уст только тогда, когда на самом деле ничего подобного в виду не имелось.

Наташа еще не спала.

– Ну как все прошло?

– А Джофф звонил?

Ричард вернулся домой, размышляя, что будет дальше. Эта территория еще им не исследована, Анна представляла хитрую головоломку. Удивительно, что между ними не было никаких недомолвок. Опыт общения с ней был совсем недолог: они друг друга не проверяли, не рассказывали сказки, не ссорились, выливая друг на друга поток взаимных обвинений, но он уже все о ней знал. Только одно чувство осталось у Ричарда в загашнике – это страх. Он начал встречаться с Анной, потому что хотел перемен; он мечтал о свидании с женщиной, которая бы не была одержима тем, как выглядит, что на ней надето и сколько она весит. Ричарду нужна была симпатичная и естественная, и он готов был променять потрясающую красотку на девушку, рядом с которой не требовалось больших усилий для поддержания беседы: такую, что могла бы сама начать и поддержать разговор, умела бы давать умные ответы и отпускать острые реплики. Он мечтал об этом, но оказался не готов к тому, насколько это будет чудесно, захватывающе и даже сексуально.

Поэтому и возник страх. Намерения закончить эти отношения у Ричарда не было. Но если он не покончит с ними, то перспектива вырисовывалась пугающая: когда-нибудь в будущем Анна сама его бросит. Но более всего Ричарда страшило, что он встретил девушку, которая не бросит его и которую не бросит он сам. Никогда.

За шесть месяцев Джоффри написал ровно двадцать страниц своего предполагаемого романа. Арифметика была удручающая. Такими темпами работа над произведением приемлемого размера заняла бы семь лет. Он изумлялся, как это Энтони Берджес

[3]

чувствуя, что ему недолго осталось жить, успел за год написать три романа, чем обеспечил своей жене солидное наследство. Или взять Достоевского, который писал по роману в две недели, чтобы уложиться в сроки, поставленные издателем.

Джоффри вынужден был признать, что его талант не соответствует таланту Берджеса или Достоевского. Ему и всей жизни не хватит, чтобы написать роман столь же гениальный. В аналогичной ситуации Джоффри нажил бы лишь судебный иск и оставил вдову голодать.

Ценой, которую Джоффри заплатил, чтобы стать писателем, была жизнь в клетушке, с враждебно настроенными соседями, где холод стоял даже в теплые дни. Выбора не оставалось, ибо доходов у Джоффри не имелось. Но, с другой стороны, Джоффри нравилась романтическая идея о том, что он – непризнанный писатель, живущий в нищете, курящий «Житан» и слишком много пьющий в надежде, что его убогий образ жизни проявится в его искусстве. Поэтому и слова выходят из-под пера медленно: ему проще думать, чем записывать.

Сейчас Джоффри временно жил в доме своих друзей. Стюарт решил, что Джоффри может присмотреть за их домом, пока они с женой будут в отъезде. Последние два раза, когда Мелани уезжала с ним на турнир, их дом грабили. Джоффри с радостью согласился. Дом замечательно отапливался, совсем не то, что его комнатушка, где электрический камин ужасно обжигал в радиусе трех дюймов, но стоило отойти еще на дюйм, и камин смело можно было выключать.

Кровать в гостевой спальне стояла твердая и удобная, в то время как матрас, на котором Джоффри приходилось спать, был плоским и рыхлым, как кусок хлеба. Холодильник в доме друзей был полон еды, тогда как в комнатушке Джоффри хранился лишь наполовину опустошенный пакет чипсов, запакованный эластичной лентой, чтобы продукт не утратил све-жести. Он к тому же надеялся, что работа на компьютере пойдет быстрее и он продвинется к написанию следующей главы. Дома у Джоффри была печатная машинка «Олимпия Трэвелл Делюкс», ему нравился шум, который она производила, когда на ней печатали, однако, приятный звук новых идей романтисту не прибавлял.

Что Джоффри действительно научился делать гениально, так это избегать работы. Он уселся за компьютер Стюарта и просмотрел различные программы. Он обнаружил такую, которая позволяла записывать с голоса, приладил устройство с микрофоном на голову и начал говорить:

– Не важно, что я чувствую по отношению к Наташе. Если я действительно хочу какого-то развития событий, мне следует найти время, чтобы признаться ей или сделать так, чтобы она сама обнаружила, что я не тот богатый парень, которым она меня считает. И даже если мои предположения неверны и Наташа заинтересована во мне не только из-за роскошного дома и чужой машины, я могу представить, как взбесится она, узнав, что я ввел ее в заблуждение. Так что ясно – Наташа даст мне отставку. И самый ужасный парадокс заключается в том, что если она меня не бросит после всего этого, то мне она будет нравиться уже меньше, потому что в таком случае – у нее нет гордости.

Джоффри продолжил говорить в микрофон:

– И как я должен с этим жить? Как я могу допустить, чтобы Наташа выскользнула из моих рук, не пытаясь побороться за нее? Не то чтобы у меня была куча женщин. У меня было их чуть, и никого, кто бы мне по-настояшему нравился. И даже с теми, с кем мне нравилось быть вместе, вроде Джанетт, даже с ними я чувствовал стойкое подсознательное убеждение, что я себя обманываю, потому что на самом деле мы друг другу не подходили. В случае с Наташей, хотя у меня и есть сомнения на счет мотивов, по которым она меня выбрала, у меня нет сомнений насчет моих собственных чувств. Мне хотелось бы знать, как бы мы повели себя, оказавшись только вдвоем, не думая ни о чем – кроме нас самих. Мне хотелось бы надеяться, что Наташа будет встречаться со мной достаточно долго и будет так потрясена моим обаянием и моей личностью, что, когда она поймет, что дом, машина и весь это образ жизни на самом деле не мои, она не придаст этому значения, она все равно в меня влюбится. Если, конечно, не считать того, что я – не тот тип, который пробуждает в женщинах любовь. Обычно я вызываю лишь скуку. Я им нравлюсь, они думают, что я милый, но они не любят меня. Было бы замечательно заполучить Наташу и заслужить ее доверие. Кое-какое доверие между нами уже установилось. Я рассказал ей многое о Джанетт, и она меня выслушала и сделала верные замечания. Она не смеялась надо мной и не подумала, что я идиот.

Это было все, что Джоффри мог сказать. Он распечатал документ. Возможно, что он не правильно воспользовался программой или говорил не слишком разборчиво. Некоторые слова были вполне читаемы, но их оказалось недостаточно, чтобы составить хоть одно внятное предложение. Вся страница представляла собой пустой набор слов. Абракадабру. Джоффри выключил компьютер и порвал листок бумаги. Выкинул номер Наташиного телефона в мусорное ведро на кухне и чуть позже – в порыве решительности – вынес мусор на улицу. Он возвратился с намерением сесть за роман, в который уже раз.

Вскоре он отнес обрывки бумаги на улицу в мусорный бак, где, тщательно порывшись в хламе, нашел листок с телефоном. Листок уже был заляпан жиром и грязью, так что некоторые цифры читались с трудом, и а некоторые полиняли. И если он поддастся слабости и позвонит Наташе – а он знал, что так и будет, – любая ошибка станет фатальной. Он может проговориться, что у него так мало денег, что он не может пригласить девушку на свидание.

Джоффри позвонил. Наташа ответила, и они поговорили. Все негативные мысли, которые беспокоили его в течение дня, улетучились, как будто их и не существовало. Вибрации ее голоса, расслабленный и беззаботный разговор, создали атмосферу, возможно – обманчивую, близости, сильной и чувственной.

Глава шестнадцатая

Наташа ответила подруге, что, Джоффри действительно звонил. Она начала выспрашивать Анну, как прошло ее свидание в театре, не имея представления, как сказать ей о том, что Джоффри оказался всем, о чем она только могла мечтать, даже несмотря на ее опасения, что Джоффри увлечен не так сильно, как она сама.

– Давай, расскажи мне про театр. Что вы смотрели?

Анну не пришлось долго уговаривать. Несмотря на то что был уже час ночи, она не упустила ни одной детали, описывая прошедший вечер. Сперва она опасалась, что Ричард зануда, но потом оказалось, что он всего лишь попытался пустить пыль в глаза. Она рассказала Наташе о китайском ресторане и как Ричард подколол ее за ненормальный аппетит. Для Анны самая большая радость заключалась в той легкости, что она почувствовала в его компании – они напились и болтали так, словно знали друг друга долгие годы.

– Он более земной, чем я вначале думала.

– Вот и прекрасно, – поддержала Наташа. – Иначе бы ты его давно уже напугала.

– Ты хочешь сказать, что по сравнению с Ричардом я слишком грубая?

– Ты грубая даже по сравнению с наждачкой!

Анна проигнорировала выпад, ее лицо сияло от счастья. Она продолжала:

– Время летело, а я смеялась без остановки, но если ты меня спросишь, о чем мы болтали, клянусь: я не смогу тебе рассказать. Все, что я знаю наверняка, – это то, что мы с ним завтра снова встречаемся. Мне надо поспать, иначе я утром буду выглядеть просто старой клячей. А ты встречаешься с Джоффри снова, как я понимаю?

– Нет, он обещал позвонить завтра вечером.

Когда Наташа произнесла это, она еще сильнее свыклась с мыслью, что больше его не увидит. Между ними была близость, и это было замечательно. Но в данной ситуации чуть меньше близости и чуть больше веселья было бы лучше. Вот Анна и Ричард – как многие другие пары – нашли правильный баланс. Дабы удостовериться, что у Анны не сложилось превратное впечатление и чтобы подруга поняла, что, несмотря на то, что Джоффри Наташе нравится, ничего серьезного не происходит, она сказала:

– Мне и другие парни нравились. И сейчас нравятся.

– Да? И кто же?

– Ну есть такие, в которых меня что-то привлекает. В «Аполлон», например, ходит один. Я его не знаю, я с ним ни разу не разговаривала, но видела его много раз, и мне нравится, как он одевается. У него такие рубашки с коротким рукавом, и он выглядит в стиле пятидесятых.

Анна в ответ заявила:

– Мимо нашего магазина часто ходит паренек. Он всегда мне улыбается и вот так вот приподнимает брови. Я с ним никогда не заговаривала, но он мне симпатичен.

– А ты помнишь Люка Коллинза?

– Да ты с ним встречалась… давно, несколько лет назад.

– Мне нравилось, как он целуется.

– А Сэм Коллинз – его старший брат… помнишь его? Мы с ним как-то целовались и обнимались. Меня заводило, когда он касался моего лица и шеи во время поцелуя. Наверное, это семейное.

– Да, и было много мужчин, которые обладали каким-то качеством или даже несколькими, что мне нравились, но никто из них…

– Не собрал воедино… – Анна не закончила, ибо не знала какие из множества хороших качеств можно упомянуть. – Как Ричард и…

– Джоффри, – призналась Наташа.

Они пошли спать.

Несмотря на поздний час, Наташа никак не могла заснуть.

Субботними вечерами Наташа иногда встречала в городе мужчину, про которого она знала только, что его зовут Кен. Стоило ей его заметить, сколько бы ни прошло времени с их последней встречи, он мгновенно оказывался подле Наташи и начинал болтать разную чепуху. Хотя они и целовались, но никогда не спали вместе и не ходили на свидания, несмотря на то что предложение от него поступало. Рядом с Кеном Наташа преображалась, его появление неизменно повышало ей настроение. Всякий раз, когда Наташа была в плохом расположении духа, Анна шутила, что хорошо бы появиться Кену. Он инстинктивно знал, не обладая при этом особой изобретательностью, как заставить ее смеяться. Слава богу, что Джоффри еще не удалось ее рассмешить, как Кену, в противном случае она никогда не смогла бы прийти к решению больше с ним не встречаться. Размышляя обо всем этом, девушка наконец заснула.

В другой комнате Анна уснула сразу же, ни о чем не беспокоясь.

У одного из старших братьев Анны был приятель Гэри, который отправился служить в армию сразу же после школы. На разудалой пьянке Анна присутствовала в числе тех, кто пришел его проводить. Позже, когда оба были уже достаточно пьяны, он попросил ее поцеловать его на прощание. Анна, было, отказалась, но затем сознательно смягчила свое высказывание, чтобы Гэри настоял.

– Я не могу с тобой целоваться, здесь слишком много народу, – заявила девушка, которая однажды умудрилась потискаться с мужчиной в переполненном автобусе. Причем этим мужчиной был водитель.

Гэри прошептал:

– Через пять минут жду тебя на улице, – как будто вопрос был решен.

Анна не стала возражать, ведь они просто собирались поцеловаться. Этой ночью она с ним переспала. С уверенностью сказать, что Гэри ей понравился или сильно заинтересовал ее, она бы не смогла, тем не менее каждый раз, когда он приезжал на побывку, Анна надеялась его встретить. Она легла с ним в постель, будто бы трахнуться с солдатом было ее гражданским долгом. Остроту чувствам добавило то, как Гэри обращался с ней – без стеснения выказывая интерес только к сексу и покинув ее после так быстро, как только смог.

Анна сомневалась, что смогла бы влюбится в кого-то, кто не доставлял ей удовольствие в постели. Ричард желал быть с ней, чтобы заснуть после секса рядом, обнимая друг друга, и он знал, как ее рассмешить. Слава богу, что он не был таким любовником, как Гэри. Тогда она не сумела бы расстаться с ним так легко, как сегодня вечером.

На следующее утро Анна накричала на Наташу за то, что она так долго возилась в ванной. В свою очередь Наташа наорала на Анну за то, что та не сделала ей кофе, как обещала.

– Что с тобой такое? – крикнула Анна. – Сложно сделать кофе самой? Может быть, тебе рецепт написать?

– Сложность в том, что уже поздно, чтобы делать кофе, а ты знаешь, каково мне с утра без чашки кофе.

– Да уж, ты такая, – согласилась Анна, – настоящая стерва.

Анна исправила положение, сделав подруге напиток, достаточно холодный, чтобы выпить его залпом. Обе они одевались и делали прически в спешке, нанесли минимум макияжа, и все равно им пришлось поторопиться, чтобы не опоздать на автобус. У Анны перекрутились трусики; Наташа вскоре поняла, что беспокоит подругу, которая безостановочно ерзала по пути на работу, так что, когда они сошли с автобуса, ей пришлось заслонить Анну от посторонних взглядов, чтобы та смогла привести все в порядок.

– Вот видишь, – сказала Наташа так, будто между ними был на эту тему спор, – а Ричард не стал бы этого делать для тебя.

Настроение у Анны выправилось быстрее, чем у Наташи, и на работе Анна повторила свой рассказ о том, как ей понравился прошлый вечер с Ричардом. На случай, если подруга плохо ее слышала, она твердила об этом через определенные промежутки времени на протяжении целого дня.

Когда рабочий день закончился, Наташа сказала себе, что будет большим упущением с ее стороны, если она больше никогда не увидит Джоффри.

«В конце концов, он, возможно, назначит свидание в следующий раз».

Наташа выглянула из дверей подсобки, наблюдая, как Анна обслуживает последнего посетителя, и представила, как спрашивает подругу, что та думает по этому поводу. Анна приблизилась и прошла мимо, не ответив на улыбку, которую послала ей Наташа.

По пути домой Наташа спросила Анну, просто ради того, чтобы что-то спросить и в надежде отвлечься от своих мыслей: куда Ричард пригласил ее в этот раз.

– Он не сказал. По правде говоря, мне не очень-то хочется куда-то идти. В кино нельзя разговаривать, я не голодная и прошлым вечером мы выпили предостаточно. Если он не придумал ничего особенного, я предпочла бы остаться с ним дома.

– Он подумает, что ты намекаешь на ночь, заполненную одним сексом.

– Ты так думаешь? Отлично!

И, чтобы Анна не успела спросить Наташу, какие планы у них с Джоффри, она задала вопрос, стараясь, чтобы он выглядел отвлеченным:

– А ты встречалась когда-нибудь с парнем, который не дал бы тебе свой номер телефона?

– Забыл, что ли?

– Нет. С таким, кто не дал его сразу и, похоже, не собирается…

– Ты о Джоффри? Да?

– Нет, не о нем, – солгала Наташа и тут же поправилась: – Да я и не просила, это неважно. А телефон Ричарда у тебя есть?

– Он дал мне свой домашний, рабочий и мобильный. – Это тоже отчасти было ложью: домашнего телефона Ричард ей не дал.

Анна хотела в этом признаться, но это повлекло бы за собой откровение о том, что Ричард женат. Обе девушки ранее высказывали свое отрицательное отношение к связям с женатыми мужчинами.

Всего лишь один раз Анна вступила в связь с мужчиной, который не был свободен. Чтобы проверить реакцию Наташи, она напомнила ей о нем.

– Был только один мужчина, который прямо отказался дать мне свой номер. Это был Фил, Филипп – помнишь его? Такой высокий, всегда хорошо одетый.

– А, женатый мужчина, – сказала Наташа.

– Ну, вообще то он не был женат, но все считали его женатым, потому что он вечно был такой несчастный. Он просто жил с кем-то. Это все, что мне удалось узнать, – именно поэтому он не дал мне своего телефона. Фил не хотел, чтобы я позвонила и поговорила с соперницей.

Реакцией Наташи было молчание. Остаток путешествия она пыталась представить, что Джоффри женат, но при этом имеет свой дом. Они ведь могли расстаться. Его жена уехала, скажем, в командировку. Или в отпуск с друзьями. Или она была в больнице – вот ублюдок!

К тому времени как Наташа вернулась домой, она так разозлилась на Джоффри, что готова была встретиться с ним только для того, чтобы использовать его – парень заслуживал, чтобы его помучили за то, что сам предавал жену.

Пока Анна готовилась к встрече с Ричардом, Наташа уселась, чтобы посмотреть очередную серию «Эммердэйла». Она подошла к телефону, предположив, что это может быть сообщение Ричарда для Анны.

Джоффри сказал: «Привет». Наташа немедленно осудила себя за свой жизнерадостный ответ, по которому он мог бы догадаться, что она рада его звонку.

Анна вышла из ванной.

– Это меня?

– Это Джоффри, – сказала ей Наташа.

Когда Анна вечером вернулась, стараясь не думать о том, как они с Ричардом могли бы вместе встретить новый день, она немедля направилась в кровать в надежде сразу же уснуть. Наташа разрушила этот план. Она услышала, что ее подруга возвратилась, и вошла в ее комнату, полагая, что та спросит ее о разговоре с Джоффри. Она проговорила с ним с семи до половины десятого. И снова он не дал ей своего номера и не пригласил ее на свидание. Он только пообещал, что позвонит опять завтра вечером. Во время сегодняшней беседы они обнаружили, что у них совпадает мнение насчет воспитания детей – оба были сторонниками строгой дисциплины; автомобилей – маленькие машины давят на психику; серийных убийц – они их, конечно, осуждали, но любили про это читать. Они также выяснили, что совершено не сходятся во мнении насчет анчоусов и Фрэнка Скиннера – Наташе они нравились, Джоффри же их терпеть не мог.

– Посетили что-нибудь интересное? – спросила Наташа Анну.

– Его квартиру, – Анна сказала неправду, надеясь, что Наташа не будет задавать ей неловких вопросов.

Квартира, в которую Ричард ее пригласил, принадлежала его другу; тот одолжил Ричарду ключи.

Анна поведала Наташе:

– Помнишь, как мы рассуждали о разных парнях с массой недостатков, причем, заметь: сравнивать нам было не с чем? Я думала, что Ричард другой. Он и есть другой. Но он далек от совершенства.

Эта была прелюдия к тому, чтобы открыть правду, что Ричард женат. Наташа на это ничего не ответила, так что Анна не смогла ничего добавить, и момент был упущен.

После того как Наташа вернулась в свою постель, Анна выключила свой ночник. Она бы не возражала, если бы в Ричарде было меньше качеств, которые ей нравились – в обмен на то, чтобы он не был женат. Это ощущение было ей в новинку. С другими мужчинами Анна всегда надеялась на неизменность отношений, но никогда не получала этого: они менялись, причем в худшую сторону. Теперь же она сама хотела перемен. Ей нужно было какое-то развитие, а семейный статус Ричарда был этому помехой.

Глава семнадцатая

В среду вечером Джоффри позвонил в то же время, в семь часов. Анна уже ушла на свидание с Ричардом. В ожидании звонка Наташа сделала себе чашку кофе и придвинула кофейный столик к креслу так, чтобы можно было до него дотянуться. Она решила, что должна просто наслаждаться разговором и не томиться в ожидании, что Джоффри пригласит ее куда-нибудь. Тем не менее девушка обнаружила, что на протяжении беседы думала только об одном.

«Он не даст мне номера своего телефона. И этим он демонстрирует, что я ему совсем не нравлюсь – самый неблагоприятный сценарий. Или он в чем-то сомневается – тоже не очень-то хорошо. Я, конечно, не считаю, что я такая уж замечательная и он должен быть счастлив, что я у него есть, но… В чем же все-таки дело?»

Джоффри начал с предупреждения, что он не может сегодня разговаривать больше часа, так как на Пятом канале в восемь намечается документальный фильм, который он обязательно должен посмотреть.

– О чем фильм? – спросила Наташа.

«Дай мне свой телефон».

– О танках, – ответил он, как истинный мужчина.

– О! – отреагировала Наташа, как истинная женщина.

Возникла пауза, и эти две противоположности переориентировали свои усилия по поддержанию беседы на знакомую территорию. Они поговорили о Второй мировой войне, о политиках, о Европе, сексе, порнофильмах, боксе, о покушениях на исторических деятелей и о своих любимых рок-группах, лидеры которых уже умерли. Джоффри избрал Джоя Дивизиона, Наташа ошибочно выбрала «Палп». В восемь сорок пять Наташа сказала Джоффри, что он пропустил свой документальный фильм. Тот ответил, что ему наплевать.

На этом разговор закончился. Через полчаса Джоффри перезвонил ей снова и признался при этом, что ему вообще-то нечего сказать. Они проговорили еще пятьдесят минут, прежде чем Наташа настояла на том, чтобы закруглиться.

– Позвони мне завтра снова, – попросила она. – Или хочешь, я тебе сама перезвоню?

– Хорошо. Я позвоню в семь.

В четверг, чтобы проверить нервы Ричарда на прочность, Анна попросила сперва забрать ее в полседьмого, затем поменяла время на восемь и наконец потребовала приехать к семи. Накануне она назвала ему несколько мест, куда бы ей хотелось пойти, очень многолюдных, но потом призналась, что с удовольствием провела бы еще один вечер в квартире его друга. Она меняла свои решения в ожидании того, что Ричард откажется, придумает оправдания, скажет ей наконец горькую правду, что ему надо провести время с женой, чтобы успокоить ее. Но, к радости Анны, он внес в ее планы лишь скромные поправки, связанные с работой или возможностью заскочить домой, чтобы принять душ и переодеться. Анна удивлялась, какие оправдания он придумывает при этом для жены, но вслух спросить об этом не решилась. Она довольствовалась мыслью, что их брак очень несчастливый – хоть Ричард ничего подобного ей и не говорил – а может, он слишком боится потерять Анну и потому ни в чем ей не отказывает.

В тот сумасшедший четверг Анна послала Ричарду еще одно сообщение, чтобы напомнить ему, что он забирает ее с работы, а не из дома. Его ответ – «Я знаю!» – был резким, несмотря даже на то что все текстовые сообщения коротки по необходимости. Она не придавала этому значения до тех пор, пока не подошло назначенное время. Несмотря на то что Ричард опаздывал на какие-то минуты, Анна начала строить предположения, что он решил не появляться вовсе. Она никогда не увидит его снова. Она даже начала придумывать сообщение, в котором признавала, что все между ними кончено, и желала ему счастья.

Анна стояла у закрытого магазина с опущенными маркизами. Вокруг пусто, и небо пасмурно; погода портилась, и день умирал. Ее пальто не спасало от холодного ветра, и Анна подумала, что бы такое приготовить к чаю, хотя есть ей не хотелось. И по телевизору, как назло, ничего стоящего не намечалось. Чтобы как-то скрасить этот вечер, ей нужно было как можно больше хлеба и зрелищ. Мысль о том, что придется вернуться домой, к Наташе, ни с чем, чтобы провести весь вечер, терзаясь оттого, что нечем заняться, пугала девушку.

Но тут появился Ричард.

– Извини, милая, я опоздал. Мне нужно было заправиться и подкачать шины.

Она была так рада видеть Ричарда, что порывисто его обняла.

– И ты меня прости за все эти напоминания, что я тебе послала.

Анна знала, что ее поведение – эти щедрые извинения и желание сделать кавалеру приятное – были не в ее характере, и если бы ее старое «я» увидело бы, что с ней сталось, оно ужаснулось бы.

«Глупая корова»,

– подумала она.

От природы Анна не была чутким человеком, также не расположена она была и к романтике или романтичным жестам. Но, находясь рядом с Ричардом, она частенько брала его за руку, когда они шли куда-то, и иногда во время разговора она прерывала предложение на середине для поцелуя. Они часто обнимались и нежно прикасались друг к другу. Поначалу Анна дотрагивалась до Ричарда и целовала его в качестве провокации, ожидая, что он начнет украдкой оглядываться по сторонам в поисках случайных свидетелей или даже отстранится. Ничего подобного не случилось. Наоборот, он относился к ней так, будто больше ничто на свете не имело значения. Когда проверки перестали быть необходимостью, Анна обнаружила что ей по-прежнему нравится – и это становится привычкой – брать Ричарда за руку, целовать и обнимать его. Под его влиянием Анна преобразилась в удивительно короткое время.

«Сентиментальная корова»,

– сказала она себе.

Пока Ричард вел машину по направлению к дому друга, она с удовольствием слушала, как он повествует ей о своем дне. Она уже привыкла к особенностям его речи. Он употреблял «видишь» в своем собственном значении, в качестве восклицательного междометия или когда его что-то разочаровало. И Анна заметила за собой, что всю неделю делает то же самое. И не только это, она высказывала другим людям мнение Ричарда, имитируя его жесты и выражения, как будто это поведение было ее собственным. Единственным, что еще удерживало Анну от отвращения к самой себе, была прямота, с которой она часто спорила с Ричардом и высмеивала его претенциозность и недостатки.

Он делал вид, что его приводит в бешенство ее грубая искренность – на самом же деле его радовала такая свежая открытость.

– Никто никогда не был со мной так груб, как ты!

– Грустно то, – отвечала Анна, – что ты думаешь, будто я веду себя грубо, когда на самом деле все бывает гораздо хуже, сейчас я как раз хорошая.

– О господи!

Оказавшись в квартире, они не стали делать кофе и зажигать камин, они не включили телевизор. Вместо этого они вместе приняли душ. Ричард, также пришедший на свидание прямо с работы, намеревался принять душ после Анны, но она позвала его под струю. Они намыливали друг друга, уделяя особое внимание интимным областям.

После душа они завернулись в полотенца и, переключая каналы телевизора, ели пиццу, которую заказали по телефону.

Потом настал черед отправляться в постель. В спальне они опустили занавески, чтобы свет не проникал в комнату и обняли друг друга, чтобы их плоть погрузилась в то безмятежное, совершенное тепло, которое не способен дать ни один из обогревателей, – фея свои кожу, мускулы и души.

– Может ли быть лучше чем сейчас? – спросила Анна.

– Пицца, а затем секс – это безупречно.

Сразу после секса, в эти несколько минут отрешения, когда все, что может быть сказано лишнего, получит прощение лишь потому, что остального мира не существует, Анна задала вопрос, который вертелся у нее в голове с самой первой встречи с Ричардом. Этот вопрос прозвучал невольно и оказался столь губительным, словно она назвала его именем своего бывшего любовника.

– Ты когда-нибудь уйдешь от жены?

По тому, как слегка изменились его объятия, по слабому напряжению его мышц, она почувствовала тревогу.

– О боже, забудь, Ричард. Давай сделаем вид, что я никогда не задавала этого вопроса.

Он с достоинством молчал, и это было ответом на вопрос Анны.

Все равно как если бы она, испуская газы, художественно просвистела свою версию модной песни. Ричард уже никогда не будет о ней прежнего мнения.

– Что ты собираешься делать в субботу вечером? – поинтересовался он.

Анна с Наташей только начали жить вместе, когда возникла вероятность, что им придется проводить порознь субботний вечер. Они согласились на это только после того, как прояснили этот вопрос между собой. Новизна, перемены, свидания казались девушкам соблазнительными. Они полагали, что это само по себе уже ведет к удовольствию, несмотря на то что ни той, ни другой не нравились молодые люди, с которыми они собрались на свидание.

К концу вечера обе привели парней домой, а на следующее утро выпроводили их по-быстрому, чтобы сравнить впечатления.

– Мы ходили в «Халифакс», – поведала Анна Наташе.

– И как, понравилось?

– Это же

«Халифакс»,

– последовал отрицательный ответ Анны. – Но вдвоем с тобой можно было бы сходить – повеселимся. Можно поехать туда на электричке и еще успеть на последнюю, чтоб попасть затем в «Аполлон».

– Хорошо. А мы ходили в «Бингли».

– Зачем?

Наташа ответила гримасой, которую, она знала, Анна поймет безошибочно, – ее впечатления оказались столь же негативными:

– Просто в округе было не так уж много баров, а в этом тусовались его знакомые, так что он весь вечер с ними трепался, а я только стояла рядом и скучала.

– Мой парень тоже меня достал.

– Так ты с ним не встречаешься снова?

– Посмотрим. Он был классный в постели.

– В смысле?

– Выносливый.

Наташино лицо выразило разочарование.

– Значит, твой никуда не годился?

– Да уж, выносливым его никак не назовешь. И он потеет во сне.

– Если бы не секс, стали бы мы вообще заморачиваться с мужиками?

– Мы с ними водимся, потому что нам нравится их мучить!

После этого случая все свидания назначались на пятницу либо на воскресенье, но чаще всего случались на неделе. Субботние вечера девушки оставляли свободными друг для друга. Это был единственный вечер, когда их дружба казалась столь же прочной, как и раньше.

Сейчас Анна не решилась спросить у Ричарда, имеется ли у него подобное соглашение с женой.

– В субботу я свободна, – ответила она вместо этого.

– Тогда давай снова пойдем в «Бартокс»? Хорошо?

– Давай, – согласилась она.

Анна старалась не думать о будущем. Когда это не сработало, а подобные клятвы редко кто выполняет, она стала думать только о том будущем, в котором есть Ричард. И тогда пришло осознание, что Наташе уже может не быть рядом с ней места.

Анна также пыталась не думать о жене Ричарда, но это у нее не получалось.

Глава восемнадцатая

В семь часов Наташа удобно разместилась в кресле и стала ждать. В качестве шутки она сняла трубку чуть ли не до того, как прозвенел первый звонок, и заговорила, не дождавшись, пока услышит его голос:

– Привет, Джофф!

– Я что, становлюсь таким предсказуемым?

– Да нет. По крайней мере, я не знаю, о чем мы будем с тобой сегодня болтать.

– Ты так говоришь, будто это я выбираю темы, как будто они у меня записаны на листочке, – сказал он, бросая взгляд в свой блокнот с пометками.

Прошло два часа, и Джоффри так и не прибег к помощи своих заметок. Сегодня их разговор был более личным: каждый решился описать – осторожно оставляя все в рамках предположений – идеального партнера и идеальные отношения. Когда они и чем-то сходились, это наполняло их энтузиазмом, если они не соглашались друг с другом, то искали компромисс. Оба хотели счастья и подходили друг другу настолько, чтобы разгадать то, что осталось недоговоренным…

Несмотря на то что Наташа отошла от телефона с улыбкой, она знала, что вводит себя в заблуждение. Диалог казался интимным, даже наполненным эротикой, пока они говорили, но сейчас она внезапно припомнила, что они вели подобные беседы и с Анной. Так что с Джоффри они болтали скорее как друзья, нежели как влюбленные. Наташа легла спать, переживая, что это может быть все, что Джоффри от нее на самом деле хотел. Люди его круга часто заводят себе женщин, которые действительно являются для них лишь друзьями, и ничем больше. В этом отношении Наташа была истинной представительницей рабочего класса: ее друзьями могли быть только лица женского пола. Достаточно было Анны. А Джоффри ей нужен был в качестве приятеля, бойфренда, каким она видела его отныне и навсегда. Дважды Наташа спрашивала, не хочет ли Джоффри, чтобы она ему позвонила как-нибудь, и оба раза он отвечал, что ему больше нравится звонить самому. С ее стороны это были уже не намеки, а настоящие упреки. Он принял их, отказываясь признать вину или доказать свою невиновность.

Наташа не дождалась возвращения Анны. Утром она получила от нее сообщение, в котором та просила принести ей чистую форму, так чтобы Анна смогла в магазине переодеться.

Наташа наблюдала, как подруга переодевается.

– Как, по-твоему, мы влюбляемся? Я все время думаю о Ричарде. И не делаю никаких попыток перестать о нем думать.

– Я тоже много думаю о Джоффри. Правда, не все мои мысли одинаково приятны.

– Это не похоже на любовь, – сказала Анна, продолжая улыбаться.

– Я всегда предполагала, что любовь недвусмысленно означает счастье.

– Если такова любовь, то я не влюблена, – призналась Анна.

Она заметила, что Наташа обдумывает ее фразу и готова начать расспросы.

Она тут же выпалила:

– Ты завтра встречаешься с Джоффри, ведь правда? Я это к тому, что Ричард спросил меня, не хочу ли я снова пойти в «Бартокс»? И я согласилась, но я могу отказаться, если ты хочешь, чтобы мы пошли куда-нибудь вместе. «Бартокс» мы, конечно, не потянем, так что придется идти в «Аполлон». Кто знает, может быть, из-за того, что клуб закрывается, там будет не так дерьмово.

– Закрывается «Аполлон» или нет, он всегда будет дерьмом. Иди с Ричардом, – сказала ей Наташа.

«Может быть, Джоффри и пригласит меня на свидание?»

– Надеюсь, ты хорошо проведешь время.

«Если Джоффри не пригласит, то пусть и Анна тоже проведет время плохо».

Остаток дня они друг с другом не разговаривали. Вечером Анна покинула квартиру, практически без единого слова, избегая встретиться с Наташей глазами. В шесть тридцать ее уже не было.

Наташа взяла программку и проглядела в поисках передачи, которая бы ее заинтересовала. Таковой не нашлось. Она встала, чтобы включить телевизор, но затем немедленно села обратно, обнаружив в замешательстве, что тот уже включен. К семи часам Наташа снова разместилась в кресле и стала ждать.

Телефон не звонил весь вечер. Наташа в ужасе думала, что ей придется провести завтрашний вечер в одиночестве дома, снова в ожидании звонка.

Анна отсутствовала едва ли час, а Наташа поняла, что никогда еще не чувствовала себя такой одинокой, с тех пор, как они стали жить вместе с подругой.

У каждой их них были тогда свои причины, чтобы начать жить отдельно от родни. Для Наташи основной причиной был секс. Она слишком стеснялась оставаться где-то на целую ночь, даже несмотря на то, что родители на следующее утро никак не комментировали ее отсутствие и ни о чем не спрашивали. Анна же, наоборот, всегда испытывала затруднения, потому что ее тетя и дядя задавали слишком много вопросов. Когда они объявили, что хотят продать дом и перебраться в Скарборо и поинтересовались, не хочет ли Анна поехать с ними, она уже знала, что останется в Брэдфорде, вместе с Наташей.

Так пришло решение найти совместное жилье. Анна покупала «Телеграф-аргус» каждый вечер и просматривала объявления о квартирах в поисках чего-нибудь подходящего, обводя нужное кружком. Идея совместного проживания так захватила девушек, что каждую свободную минуту они использовали на то, чтобы смотреть квартиры и писать заявки в Ассоциацию домовладельцев. Они даже нашли время, чтобы написать в Муниципальный совет. Квартира, которую им там предложили, была ужасна, при этом с девушек потребовали заверений, что они не заведут домашних животных.

– Мы и не собираемся, – сказала на это Наташа. – Тем более, что в таких условиях невозможно содержать собаку.

Как только нашлась подходящая квартира с двумя спальнями, они согласились. В ней не было мебели, но никого не волновали проблемы, которые в связи с этим могут возникнуть. Подруги огляделись в пустых комнатах, которые отныне были их домом и начали обсуждать чудесное будущее, что их ждет.

К счастью, большую часть мебели девушки получили от родственников Анны, которые переезжали в коттедж. Они приобрели ковры и занавески, а также были одарены платяными шкафами, кроватями и холодильником. Братья Анны и Наташин отец помогли с переездом. Первую ночь в своем новом доме девушки провели за разговорами, слишком возбужденные новым начинанием, чтобы спать.

Денег вечно не хватало, особенно когда они копили на духовку, но все это казалось частью забавы. Подруги знали, кто из них сколько заработал, каковы сильные и слабые стороны каждой, а на той территории, что была чужда обеим, например, оклеивание обоев, они работали сообща и находили компромиссы. Гости с острым взглядом могли бы заметить, что верхний край обоев держался на стене с помощью штапеля.

Девичник Коринны Слейтер обошелся им в большую сумму, чем они могли себе позволить, подруги даже спорили, идти ли им на саму свадьбу, решив все же сходить, потому что свадьба происходила в рабочем клубе, а пиво там стоило чуть больше фунта за пинту. Так что девушки пошли и выпили много пива. Быстро захмелев, они нашли себе развлечение, разглядывая женщину за сорок, одетую и танцующую, как тинейджер.

– Какой огромной ее задница выглядит в этих брючках! Как будто она хочет контрабандой протащить в брюках диван!

Подружки ужасались ее неподходящей одежде, ее неуклюжим танцам и ее постоянным попыткам увлечь какого-нибудь мужчину на танцпол.

Женщина заметила, что Анна и Наташа ее пристально разглядывают, и напала на них.

– Что, думаете, я слишком стара, чтобы хорошо проводить время, да? Мне всего сорок три. Моему бывшему мужу пятьдесят, и он спутался с двадцативосьмилетней. Вам двоим сколько лет?

По трагическому совпадению Анне и Наташе было по двадцать восемь. Поэтому они промолчали.

– И что мне теперь – сгнить заживо? Сидеть дома и готовиться к старости и смерти и никогда больше не развлекаться? Я хочу еще встретить кого-нибудь, может быть, даже выйти снова замуж. И это вы находите смешным?

Когда наконец женщина отошла, выпивка у девушек кончилась, и внезапно они погрузились в мрачное настроение.

– Неужели настолько страшно остаться в одиночестве, что начинаешь вести себя, как она?

– Давай поклянемся друг другу, что, если мы когда-нибудь встретим мужчин, с которыми нам захочется жить, выйти за них замуж или просто серьезных отношений, мы все равно будем рядом друг с другом. Ты со мной, а я с тобой. Таким образом, мы всегда сможем избавиться от мужчины, если он начнет нам досаждать.

– А чего тут клясться? Я всегда принимала это как само собой разумеющееся.

Глава девятнадцатая

Джоффри решил, что в субботу он будет писать. К пяти вечера он так и не сочинил ничего. Он смотрел телевизор, когда из Канады позвонил Стюарт.

– Джофф? Это Стюарт. Как там наш дом?

– Отлично. Ты хочешь услышать, что здесь тебя не хватает?

– Мы пока еще в Канаде.

Джоффри предположил:

– Но вы возвращаетесь завтра, потому что тебя вышибли в первом туре. Я прав?

Стюарт был теннисистом, в Британии он шел под седьмым номером, но в мировых турнирных таблицах его имя не значилось.

– Нет, пока мы не планируем возвращаться. Я звоню сказать, что мы еще побудем. Здесь здорово, к тому же все оплачено до следующей недели.

Джоффри довольно жестоко настоял:

– Но ты все же вылетел из турнира?

После многозначительной паузы Стюарт признался:

– Да. Разве этого не было в новостях?

– Я пишу. Я не смотрю телевизор, – соврал Джоффри, радуясь, что вовремя приглушил звук мультипликационного каната.

– Ну так как – нормально, если ты побудешь в нашем доме еще недельку?

У Джоффри больше не было дел, так что остаться здесь вместо того, чтобы возвращаться в свою конуру, просто замечательно, настоящий подарок судьбы.

– Нормально, еще одна неделя будет кстати. Как раз рассеется дым и высохнет вода.

– Это не смешно, Джофф.

В семь тридцать, чтобы не быть таким предсказуемым, Джоффри позвонил Наташе. Желая увидеть ее снова, но не потратить при этом денег, парень предложил девушке приехать к нему, он сам приготовит ужин.

Наташа, не колеблясь, приняла его предложение и неискренне добавила:

– Кстати, ты мне вчера не звонил? Меня не было дома.

– Нет, не звонил. А что – должен был?

– Я просто спрашиваю.

Наташа уже приняла душ, так что она поспешила одеться. Девушка взглянула в окно. Две машины встретились у их дома. Одна из них принадлежала Ричарду, и он забрал Анну, в другой приехал за Наташей Джоффри.

Как только Наташа заметила «ягуар», она отправилась в ванную почистить зубы. В этом не было необходимости, но она хотела заставить Джоффри подождать.

На высокой скорости Джоффри доставил Наташу к особняку, опасаясь, что лазанья, которую он готовил, растечется. Наташе льстило, что Джоффри стремился провести с ней вечер.

– Куда ты ходила вчера? – спросил Джоффри.

– О… Э… Просто гуляла, – соврала Наташа.

– Будем считать, что так, – ответил Джоффри.

Наташа никак не могла понять, шутит ли ее кавалер, или же он был искренним, но глупым.

В машине Анна моментально обезоружила Ричарда вопросом:

– Помнишь, я тебя спросила в четверг вечером, бросишь ли ты жену, и потом попросила забыть тебя об этом? Ты забыл? Возможно ли вообще, чтобы ты стер этот вопрос из своей памяти и вел бы себя так, будто его никогда не звучало? Я это спрашиваю потому, что, с тех пор как я это ляпнула, я чувствую, что что-то стоит между нами, а мне этого не хочется.

Много лет назад, примерно тогда, когда Анна ушла из школы и начала работать в обувном магазине, одна подруга пыталась свести ее со своим братом. Анна тактично сторонилась, но подруга настаивала регулярно и упорно, говоря, что они друг другу очень подходят, так что, наконец, она сдалась.

– Это будет забавно, – сказала Анна Наташе. – Меня волнует только то, что это будет свидание вслепую.

– Да чего тебе бояться? Не думаю, что он окажется страшнее тех монстров, с которыми ты встречалась.

Свидание Анны прошло достаточно хорошо. Парень ей не докучал, он был хорошим слушателем и не вылил на нее ушат тупых историй, к тому же он оказался достаточно сообразительным, чтобы понять: несмотря на то, что он ей импонирует, как мужчина он ее не привлекает. Вечер закончил он – не Анна! – придумал оправдание и извинился.

– Самое ужасное, – сказал он Анне, – что мне придется объяснять моей сестре, почему у нас ничего не вышло.

К удивлению Анны, в следующий раз, когда она встретила эту подругу, то получила холодный душ. Девушка была резка и попыталась избежать разговора с ней. Анна набросилась на нее:

– Это из-за твоего брата, так?

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – деланно изумилась девушка.

Но продолжала вести себя странно. Стоило Анне приблизится к ней, она извинялась и уходила, пресекая любые попытки завязать разговор.

Анна позвонила ее брату и рассказала ему о поведении сестры. Вместе они напали на нее и заставили признать, что она не права, и помириться с Анной.

Анна всегда была такой, она не любила недомолвок. Если проблема вызывала разногласия для нее, лучше было устроить скандал по полной программе, чтобы разрядить атмосферу.

С тех пор как она изрекла эти бессмертные слова:

«Ты когда-нибудь уйдешь от жены?»,

Анне не терпелось прояснить ситуацию с Ричардом.

Уже знакомый с ее жесткими методами, Ричард раздумывал, как лучше ответить.

– Я не забыл твоего вопроса.

– Я так и знала!

– Разве это возможно? Но у тебя было право его задать. Мне нравится быть с тобой, Анна. И я еще не знаю, будет ли это длиться или закончится. Я знаю только, что хочу, чтобы это продолжалось, и не я буду тем, кто разрушит наши отношения.

Анна чуть было не проговорилась, что она и сама никогда бы с ним не порвала, но ей удалось себя остановить. Ричард ведь так и не пообещал, что бросит жену…

Чтобы предотвратить муки в будущем, надо бы предъявить ему ультиматум: либо он бросает жену, либо они никогда не увидятся снова. И все же, для женщины, которую он знает так недолго, такой ультиматум был бы сумасшествием. Конечно, его ответом было бы решение остаться с женой. И он подумает, что еще легко отделался, а Анна со своим ультиматумом просто ненормальная.

Так что запланированное противоборство не состоялось, и Анна осталась привязана к мужчине, который не принадлежал ей и, может, никогда не будет принадлежать и даже не пожелает этого. К тому же теперь она совершено не знала, как себя вести, не то что раньше, и не могла освободиться от этого, пусть и не идеального, мужчины, потому что он стал слишком большой частью ее самой. И поскольку теперь все ее действия были иррациональны, она никак не могла определиться с мнением о жене Ричарда, которую даже никогда не встречала. Анна ненавидела и жалела ее одновременно. Нет, она никогда не спросит Ричарда о том, оставит ли он свою жену, так как ее пугают оба ответа.

Оказавшись в доме, Наташа быстро накрыла на стол, следуя специфическим инструкциям Джоффри, а он одним махом сотворил салат и подал блюда.

– Знаешь, я не была уверена, что ты позвонишь мне сегодня, – призналась Наташа за едой.

И продолжила говорить, не давая ему возможности вставить слово. Она рассказала, как прошел ее день на работе. И все об Анне и Ричарде. Затем последовал первый поцелуй за этот вечер, и Наташе пришлось вытирать томатный соус с губ Джоффри.

– Я люблю готовить, – признался он ей. – Только мне редко предоставляется такая возможность. Я имею в виду, готовить для кого-то.

– Поэтому ты меня и пригласил? Чтобы это послужило оправданием твоей стряпне?!

– Я пригласил тебя, потому что хотел тебя увидеть. Честно говоря, я вообще-то не был уверен, что тебе позвоню. Понимаешь, я очень боюсь не оправдать твоих надежд.

– Не понимаю, о чем ты, – сказала девушка, немножко разозлившись. – Но я тебе могу сказать, что знаю, что у меня на уме, так что если бы я не захотела тебя видеть, я бы тебе об этом давно сказала.

Строго говоря, это не было правдой. Наташа часто встречалась с мужчинами дольше, чем ей самой бы этого хотелось, не решаясь сразу расстаться с ними из боязни обидеть. Анна утверждала, что однажды Наташа выйдет замуж просто потому, что ей не хватит духу кому-то в этом отказать.

– Я рад, что все-таки позвонил, – произнес Джоффри.

Еда закончилась, и кофе был выпит. Наташа приметила, что, когда Джоффри о чем-то задумывается, он выдвигает нижнюю челюсть вперед.

– Нет, неправда, – возмутился он, когда Наташа ему на это указала.

Наташа изобразила, как он это делает, и засмеялась, увидев выражение обиды на его лице. Потом она спросила, умеет ли он сворачивать язык трубочкой. Оказалось, умеет.

– А знаешь, чему я никогда не мог научиться? – спросил он. – Выдувать пузыри из жвачки.

– О, я эксперт в этом деле, – гордо заявила Наташа. – Правда, теперь выпускают такие жевательные резинки, что из них не больно-то пузыри получаются. А помнишь, продавались такие круглые розовые, размером с двухпенсовую монету? Я из них выдувала пузыри больше своей головы! Маме все время приходилось выстригать у меня из волос кусочки жвачки, когда пузырь лопался. Года в три у меня была самая ужасная стрижка во всем районе.

Они протянули к друг другу руки через стол, обмениваясь поцелуями и нежными взглядами. Повисла тишина, а Наташа усвоила в прошлый раз, что Джоффри склонен к колебаниям, так что она взяла все в свои руки.

– Прошлой субботней ночью, – начала она, – было здорово. Мне понравилось.

– Я там никогда раньше не был, – ответил он, полагая, что девушка говорит про «Бартокс».

– Вообще-то я имела в виду – здесь, помнишь?

На диване.

– Да, это было здорово. Просто потрясающе.

– И я рада, что мы… ну… не прыгнули сразу в постель.

– Ну так что… – сказал он, – может присядем?

– Мы вообще-то сидим.

– Я имею в виду…

Наташа заставила его замолчать:

– Не надо говорить, что ты имеешь в виду, скажи мне лучше, чего ты хочешь. Будь смел, и тебя ждет награда.

Они стояли в темноте и целовались, медленно и нежно. Потом Джоффри начал раздевать Наташу, отстраняя ее руки, когда та пыталась раздеть и его. Он целовал девушку до тех пор, пока она не осталась в бюстгальтере и трусиках.

– Можно мне снять с тебя одежду? – спросила она.

– Подожди.

Джоффри развернул девушку так, что теперь она стояла к нему спиной. Расстегнул бюстгальтер, но не снял его, проведя руками от живота к грудям, заключив их в свои ладони, словно в чаши. Он покрывал поцелуями ее шею, пока не достиг подбородка, и тогда она повернула к нему лицо, отчаянно желая глубокого поцелуя. Сняв с Наташи лифчик, Джоффри сжимал ее груди во время поцелуя, иногда нежно обводя пальцами вокруг сосков. Она потянулась и прижала его голову сильнее, так что их губы сплющились. Но он отступил, ослабляя хватку ее рук, гладящими движениями вытягивая их вдоль ее боков, пока сам опускался перед девушкой на колени. Джоффри целовал и облизывал ее живот, руки его блуждали от груди вниз и обратно, поглаживали ее бедра и ягодицы вдоль линии трусиков, а затем забрались внутрь, так что в каждой руке оказалось по ягодице. Губы скользнули от живота к бедрам, затем Джоффри слега раздвинул ее ноги, провел языком вдоль кромки трусиков, сдвигая их на сторону. Когда она уже раскрылась навстречу ему, Джоффри сделал вид, что передумал и вновь принялся ласкать ее живот, но вдруг, когда Наташа меньше всего ожидала, прикоснулся к ее естеству языком, так что она от неожиданности слегка отодвинулась. Он приспустил ее трусики и целовал и ласкал девушку, но постепенно губы Джоффри опять проделали по ее телу путь наверх.

– Теперь раздень меня, – сказал он.

Наташа едва дышала, но вынуждена была его поцеловать.

Во время секса ее что-то угнетало; может быть, ей и не о чем волноваться, но все же что-то смущало. Как он на самом деле к ней относился? Стремление доминировать в сексе беспокоило и льстило ей одновременно, и эти противоречия вели девушку к удовольствию.

После секса они, измученные, лежали лицом к друг другу в темноте, с трудом распознавая блеск глаз партнера. Джоффри мужественно боролся со сном, чтобы девушка не подумала, что он типичный представитель мужского племени. Наташа боялась заснуть потому, что знала, что ей не захочется потом просыпаться. Секс не может быть таким прекрасным с тем, кто тебе не нравится по-настоящему.

– Мне тяжело это говорить, – сказала она наконец, – я бы могла остаться здесь навсегда… Но мне надо идти. Мне завтра ехать к родителям, если ты помнишь.

– Я помню. Но очень трудно сдвинуться с места, встать, одеться и расстаться? – Он поцеловал ее.

Наташа сказала, с усмешкой на губах, которой он не мог различить в темноте:

– Ты меня удивил. Ты был такой необузданный.

– Гм…

– Я не жалуюсь. Это ведь вовсе не плохо. На самом деле… даже хорошо.

В эту секунду оба поняли, что рядом их будущее, и ничто больше не имеет значения. Впервые в жизни обоим было с кем-то так просто и радостно. И это чувство оказалось всепоглощающим.

А потом вспыхнул яркий свет, и им пришлось одеться.

Они мало говорили, пока Джоффри вез Наташу к дому, она знала, что каждое произнесенное слово может разрушить совершенство. Каждая прошедшая секунда возвращала их в сложный мир, полный других людей, так что, когда они простились, хотя Джоффри и назначил ей свидание снова вечером, оба не были уверены до конца, что снова увидятся.

Наташа услышала голоса, доносящиеся из Анниной комнаты. Всего минуту спустя после расставания со своим возлюбленным и за минуту до того, как она отправится к родителям, ей захотелось поговорить. Или хотя бы, чтобы ей задали вопросы, которых она будет притворно избегать.

Наташа сделала тост и кофе и поглотила их в одиночестве. Ей пора было отправляться на остановку автобуса, чтобы ехать к родителям. Она макнула тост в кофе – привычка, из которой она думала, что уже выросла. Масло жирным пятном расплылось по поверхности напитка. Девушка вылила его в раковину.

Глава двадцатая

После «Бартокса» Ричард пришел домой к Анне, как и в прошлый раз, и остался на ночь. Анна проснулась раньше него. Она видела, как Джоффри высадил Наташу и они обменялись взглядами, не предназначенными для посторонних. Анна вернулась в постель и притворилась, будто Ричард, ворочаясь, разбудил ее.

– Ты собираешься домой? – спросила она.

– Нет пока.

Это наполнило ее счастьем и она прекратила терзаться вопросом, как он объясняет свое отсутствие жене. Анна предполагала, что он говорит ей, что задерживается допоздна на работе или у него есть больной друг, о котором он должен заботиться… Отношения между ними могут быть настолько плохи, что Ричард вовсе не трудится ей что-либо объяснить или жена не спрашивает. Анне было любопытно, всегда ли они жили столь худо. Она не могла представить, что жизнь с Ричардом может быть чем-то иным, кроме счастья.

Ричард опять погрузился в сон. Рука Анны лежала под его головой. Тихонько, по дюйму, в ритме его дыхания, она высвободила руку.

Наташа была на кухне.

– Ну-ка, расскажи, – ухмыльнулась Анна, – что между вами было прошлой ночью? Вы опять завалились в постель?

Наташа ответила не слишком быстро. Во время секса Джоффри повел себя иначе, чем обычно. Не было скрытности, застенчивости, не требовалось уговоров. Он с радостью спрашивал о ее желаниях и с естественным, неоскорбительным авторитетом сам высказывал просьбу.

– Почему ты не хочешь поделиться деталями? – потребовала Анна.

Обычно Наташа была более открытой.

– Наверное, он совсем никудышный?

Анна заметила, что эффект, произведенный этим мужчиной на Наташу, был столь велик, что подруга даже не хотела этим делиться. В свою очередь она не рассказывала Наташе о Ричарде и о том, что их занятия любовью были по-прежнему на высшем уровне. Никто из них не хотел говорить. Никогда прежде между подругами не повисало тишины, когда им столько всего надо было обсудить. Девушки только обменялись улыбками, потому что им не хотелось впускать холод в свои отношения. А затем Анна вернулась к Ричарду, а Наташа отправилась к родителям.

– Ненавижу эти затраханные воскресенья, – произнесла Наташа с сарказмом.

– А я люблю

трахаться

по воскресеньям, – ухмыльнулась Анна.

Автобусы по выходным ходили нерегулярно, и Наташа приехала слишком рано. Желая оказаться сейчас где угодно, только не в доме собственных родителей да еще раньше времени, она убивала минуты, прогуливаясь по знакомому с детства району, мимо домов с орнаментами и узорами, которые не изменились с тех пор как она была ребенком, дошла до тупика, в котором еще подростками они с Анной слонялись без дела. Квартал так мало изменился с тех пор, что возникало странное ощущение, будто люди его просто покинули. Наташа проходила мимо домов, которые, как она вспоминала, принадлежали ее друзьям, друзьям родителей или просто знакомым. В ее памяти район этот всегда был полон жизни, хаотичного движения и интриг. Сегодняшним воскресным утром, если не считать пары проехавших мимо машин, здесь было пусто.

– Эй, есть здесь кто? – осмелилась закричать Наташа.

Ответа не последовало. Хорошо бы сейчас вернуться домой и рассказать Анне все о Джоффри. Все: ее опасения, связанные с его сдержанностью, и радость, которую доставляла ей его компания. Наташе хотелось рассказать о его неожиданной сексуальности. Ей столь многим хотелось поделиться. И вместо этого она обязана была торчать у родителей.

«Если я услышу какую-нибудь чушь, я им отвечу. Я притворюсь, что знаю развязку сериала и открою им все!»

Наташа подходила к дому, с каждым шагом приближаясь к кошмару, в котором мать постоянно нападает на отца, отец неизменно молчит в ответ, а между ее сестрой и будущим зятем вспыхивают глупейшие споры.

Больше всего Наташу угнетал грядущий разговор с Брендой. Но та никогда этого не понимала. По ее мнению, они были сестрами и по определению должны быть близки. Бренда ждала, что Наташа будет с ней делиться сокровенным, ходить по магазинам и бывать вместе на людях, но таких отношений у них не было никогда, даже когда они были гораздо моложе. Неважно, сколько раз Наташа отказывалась, Бренда не оставляла попыток. Наташа никогда не искала общества Бренды, а если та оказывалась в ее компании, то чувствовала себя не комфортно.

Наташа остановилась. Она достала мобильный телефон. Сейчас она позвонит Анне и попросит, чтобы та перезвонила ее родителям и наврала, что Наташа заболела, так бывало, когда она хотела прогулять работу. Но мать может воспользоваться предлогом, чтобы ее навестить. Она убрала телефон.

Неподдельно больная, с опухшим лицом, измученная и с раскалывающейся головой, Наташа вошла в дом через кухню, сквозь жар и пар, кивнула отцу и без колебания шагнула в гостиную. Колебаться – значит думать о предстоящих нескольких часах, а это было мучительно.

Во время обеда Бренда не преминула спросить о Джоффри. С интонацией, которая не оставила Бренде сомнений – если она будет приставать дальше, Наташа ей ответит совсем по-другому, она сказала, что, к счастью, все еще встречается с ним.

Повисла тишина, как на поминках.

Кит не поднимал головы от тарелки с едой; он сооружал замок из пюре, со рвом, наполненным подливкой, расплющивая каждую зеленую горошину с ожесточением, словно это была голова его невесты. Бренда следила за его движениями. Затем она медленно закрыла глаза и качнула головой. Раздался вздох. Отец и мать сочувственно взглянули друг на друга: они со стыдом распознали на своих лицах ту же печаль и покорное выражение.

Наташа наблюдала за ними всеми, не привлекая внимания… Каждый из них был слишком поглощен своей собственной меланхолией. А Наташа ела с аппетитом, думая: «Так или иначе, моя жизнь изменится. Если я буду и дальше встречаться с Джоффри, я перестану приходить сюда по воскресеньям, я не позволю нашим взаимоотношениям так деградировать. Если мы перестанем встречаться – это тоже нормально – по крайней мере, я буду уверена, что меня не ждет такая жизнь, как у мамы с папой или у Бренды с Китом».

– А пудинг есть, папа? – спросила Наташа.

Все еще доедали второе. И пудинга тоже не было.

– В холодильнике есть мороженое, – предложил отец.

Наташа встала, улыбаясь как ребенок:

– Кто-нибудь еще хочет?

Она ела мороженое в одиночестве. Оно простояло в холодильнике слишком долго, так что кусочки льда хрустели на зубах.

– А вы слыхали, говорят, памятник королеве Виктории сгорел, – соврала она, чтобы разрядить обстановку.

Все оживились.

Джоффри опасался, что если в следующий раз он снова просто пригласит Наташу в гости вместо того, чтобы встретиться где-нибудь еще, девушка подумает, что он стыдится ее (что было недалеко от правды – она так и думала). Если Наташа спросит, почему он не хочет тратить на нее деньги, ему придется признаться, что у него их просто нет.

Джоффри позвонил ей рано вечером.

– Мы ведь встречаемся сегодня?

– Да, – ответила Наташа.

Он попытался, чтобы его слова звучали как можно естественнее:

– Давай мы опять встретимся у меня. Посмотрим телевизор, поболтаем. Согласна?

– М-м-м, да, отлично, – ответила она.

В этой крошечной паузе Джоффри прочитал ее сомнения и отсутствие энтузиазма; Наташа явно была разочарованна, что он не пригласил ее куда-нибудь в шикарное место.

На самом деле, пауза возникла лишь от замешательства.

«Он снова хочет видеть меня в своем доме».

Если бы он был женат и его жена уехала по делам или в отпуск, или болела, все равно он не стал бы приглашать чужую женщину в дом так часто, вдруг позвонит какой-нибудь родственник или подруга жены?

– Куда он тебя пригласил? – спросила Анна.

– Просто к себе домой.

– Правда? Удивительный тебе попался кавалер! – с сарказмом проговорила Анна.

Наташа приняла душ и переоделась в майку и джинсы. Несмотря на то что майка была новой и джинсы были самыми дорогими из всех, что у нее имелись, едва она подумала о предстоящем свидании, как одна навязчивая мысль сменилась другой.

Она спросила Анну:

– Помнишь парня по кличке Штанишки?

– Боже, конечно! Как, черт возьми, его на самом деле звали?

В свой последний учебный год Наташа и Анна занялись плаванием в смешанной группе. Все быстро нашли себе пару, оставив Наташу и еще одного мальчика – Виктора Швеллера наедине. Виктора дразнили с тех давних времен, когда мать заставляла его носить короткие штанишки, в то время как другие мальчики уже давно перешли на длинные брюки. Для своего возраста Виктор был слишком низкого роста и улыбался он, словно ребенок, казалось, ему лет на пять меньше. После бассейна ребята ходили в кафе – выпить кофе, съесть кусочек пиццы или чип-баттис.

[4]

Наташа посчитала, что Штанишки достаточно мил, и разрешила ему сесть рядом, но когда остальные одноклассники увидели их вместе, не зная, что они просто занимались в паре, она почувствовала себя пристыженной. Она стала избегать мальчика, но тот оказался настойчив. Чем дальше, тем грубее она становилась, ее ответы делались все короче, и, в конце концов, она просто начала рявкать на Виктора и сквернословить.

Это и была новая Наташина мания. Джоффри она нравится, но он почему-то не хочет, чтобы их видели вместе.

Наташа свирепо молчала первые две минуты, пока «ягуар» вез ее к дому Джоффри. Затем она выпалила:

– Слушай, если я работаю в обувном магазине, это еще не значит, что я тупица. Понимаешь, о чем я?

Она удержалась от того, чтобы не добавить: «Ты знаешь, что я имею в виду». Эта фраза звучала бы глупо.

– Думаешь, я необразованная, и это так заметно? То, что я выросла в муниципальном районе, еще не означает, что я не умею себя вести прилично! У меня никогда не было денег, и мне не представилось шанса преуспеть в жизни – но я не дурочка и я хорошая.

Джоффри хотел быть полностью уверен в том, что она высказалась до конца.

– Ладно тебе, – было все, что он смог произнести.

Молчание продолжалось до конца путешествия. Джоффри пришлось украсть две бутылки вина из бара Мелани и Стюарта, чтобы им легче было прийти в себя после вспышки Наташиного гнева. Они разговаривали под аккомпанемент телевизора.

– У меня сохранилось из раннего детства воспоминание, будто я играю на разбомбленной улице, – поведал Джоффри. – Но сегодня я посмотрел «Паспорт в Пимико» и понял, что на самом деле я помню этот фильм.

– Где ты вырос?

– В Чешире.

– Чешир разве бомбили?

– Я не знаю, но если даже и бомбили – как ты думаешь, сколько мне лет? Так что я теперь и не знаю, какое у меня самое раннее воспоминание.

– Первое, что я запомнила, – это как Анна лезет на дерево, еще в первом классе. Она залезла так высоко, что я ее почти не видела. А потом сбежались учителя.

– Мне трудно представить, что значит иметь друга, которого знаешь всю жизнь. У меня в основном шапочные знакомые…

Наташа расспросила Джоффри подробнее, и он вынужден был признаться, что Стюарт его единственный друг. Кто-нибудь другой устыдился бы этого, но Джоффри знал уже, что Наташа признает своим другом только Анну.

– Мы случайно с ним подружились, – рассказал он Наташе. – Стюарт шел на первое свидание с Мелани, которая потом стала его женой, а она почему-то нервничала – если бы ты знала ее, то поняла бы, что это ей несвойственно – так что она решила устроить двойное свидание. Она сказала, что приведет подругу, а Стюарта попросила пригласить одинокого мужчину. Я был единственным одиноким мужчиной из всех, кого он знал. Я, как всегда, все испортил. Опоздал, да еще забыл свой бумажник. Вероятно, я всех утомил, объясняя, почему так вышло. Стюарт одолжил мне немного денег, и я должен был встретиться с ним на следующий день, чтобы отдать их. Он был рад меня увидеть, потому что ему хотелось с кем-то поговорить о Мелани. И мы пошли, выпили вместе и так стали друзьями. Меня нелегко заводить друзей. Вообще, если подумать, Стюарт единственный, с кем я подружился за всю взрослую жизнь.

– А что с той девушкой, с которой тебя пытались свести?

– Она ушла через час после моего появления. Мелани рассказывала мне, что после этого они с ней больше не виделись.

– Ты не настолько плох, – пошутила Наташа.

– Я произвожу поначалу плохое впечатление. Зато после длительного знакомства я просто вызываю отвращение.

– Нет, ты на себя наговариваешь, – сказала Наташа. – Ты мне нравишься, неужели не видно? И чем дольше я с тобой встречаюсь, тем больше ты мне нравишься, так что замолчи.

После этого произошел небольшой обмен поцелуями, и наконец они поняли, что вечер должен вот-вот закончиться, так что до секса, вероятно, дело не дойдет. Джоффри вызвал для Наташи такси и поинтересовался, все ли у нее в порядке с деньгами, зная, что, поставив таким образом вопрос, он получит положительный ответ.

Этот вечер оправдал все его подозрения. Ему нравилась Наташа, в ее компании ему было приятно, она понимала его и умела с ним обращаться, но все же оставалась под большим впечатлением от того, как Джоффри жил, и это оставалось для нее главным привлекательным моментом. Девушка делала ему комплименты по поводу оформления дома, выбора мебели и каких-то декораций. Когда приехало такси, он пообещал, что позвонит ей снова, зная, что этого не будет.

Наташа утвердилась в мысли, что этот человек, несомненно, в ней заинтересован. Он задавал ей вопросы не только для того – как поступало большинство мужчин, чтобы она в ответ спросила то же самое и позволила ему поговорить о себе самом. Джоффри мог бы сделать ее счастливой, но при этом был опасен. Наташа знала, что ее увлечение будет расти по мере того, как она будет его больше узнавать. Правда, Джоффри не слишком проявлял желание заняться сексом и не предложил ей отправиться в постель или спонтанно начать любовную игру на диване. Она не заметила в нем рвения встретиться снова – иначе он оставил бы ей свой телефон. Если даже на такой ранней стадии нет страсти, что же будет потом?

Когда они поцеловались на прощание, Наташа озадачила его, заявив:

– Прощай, Джоффри. Мне очень понравился этот вечер.

Глава двадцать первая

В понедельник Анна без передышки твердила Наташе, какой Ричард замечательный. Она объясняла, что ее так привлекает: его личность, обаяние, характер и умение насмешить. Наташа реагировала, кивая, как китайский мандарин, делая вид, будто она и впрямь слушает. Тем временем она готовила для Джоффри речь, чтобы произнести ее, когда он позвонит сегодня вечером. Она попытается честно высказать ему, что не хочет его больше видеть, потому что подозревает, что он что-то скрывает. Затем Наташа впала в сентиментальность и решила сказать Джоффри, как на самом деле она увлечена им, и что он навсегда останется прекрасным воспоминанием.

И наконец она решила, что не скажет ему ничего из ранее задуманного. Она встретила парня, с которым можно болтать часами, который ей, несомненно, нравится, с недостатками, конечно, но их немного. Так почему она сама приписывает ему пороки, коих у него вовсе нет?

– Я не слишком осмотрительна? – спросила она Анну, зная ответ заранее.

– Я помню, как ты однажды перебежала через оживленную улицу с лифчиком на голове, как будто это очки.

– А когда я трезвая, я чересчур опаслива?

Когда они были детьми, она отказывалась гулять с Анной после школы до тех пор, пока не сделает уроки. Даже если срок сдачи работы был через неделю, Наташа делала ее в тот же вечер, как задавали, Анна же тянула до последнего. Если задавали сочинение по английскому, Наташа вручала преподавателю толковое четырехстраничное эссе, а Анна сдавала полстраницы каракулей, нацарапанных на коленке по пути в школу в автобусе.

Мистер Бернетт, учитель английского, называл ее сочинения паучьими закорючками: хромой паук, пьяный хромой паук, пьяный хромой паук, который неожиданно прервал свое путешествие на середине.

После школы они по очереди обедали друг у друга. Наташа предпочитала оставаться дома, в своей или Анниной комнате, чтобы послушать пластинки, поболтать или полистать журналы. Анна любила болтаться по району, тусоваться, наблюдать, чем заняты другие. Даже если вечер был морозным, Анна была рада торчать на улице, ища прибежища с тем, кого в этот час нелегкая выгнала из дому. Так они впервые вкусили алкоголь из двухлитровой бутылки сидра, поделенной между семью подростками, передававшими запретный плод по кругу на автобусной остановке. Потом они выкурили свою первую сигарету. Все больше и больше людей из их компании начинали курить, и кто-то говорил: «На двоих», а другой добавлял: «На троих», и так далее, так что однажды одну сигарету разделили уже на восьмерых.

Никто не сомневался, что это Анна плохо влияет на Наташу, не позволяя той добиваться успехов в учебе. По инициативе Анны подружки начали прогуливать занятия. Обычно они приходили в школу, ждали, пока их отметят в журнале, после чего выскальзывали через спортивный зал.

В самые трудные дни, когда привередливые покупатели шли сплошным потоком, или наоборот, магазин был пуст и тих, так что рабочий день словно удлинялся вдвое, Наташа размышляла, какой могла бы стать ее жизнь, если бы не дурное влияние подруги. Она, возможно, училась бы старательнее, сдала экзамены и получила аттестат. Это позволило бы ей сделать карьеру, найти дело, которое нравится и приносит доход. Но такие мысли были редки и терялись среди счастливых воспоминаний о жизни, всех без исключения связанных с Анной.

Девушки прошли через короткую фазу, когда они попробовали наркотики, и весь субботний вечер в «Аполлоне» провели за болтовней, никого и ничего вокруг не замечая – ни музыки, ни огней, ни людей. Они напоминали друг другу о каких-нибудь забавных случаях из жизни коротенькими, непонятными остальным, кто мог их слышать, предложениями – у каждой были свои секретные аббревиатуры – и смеялись до упаду. Наташа знала, что во взрослой жизни редко кто сохранял умение так веселиться, и она должна благодарить Анну за это. Наташа была уверена: если бы в ее жизни не встретилась Анна, веселье и разные безумные дурачества были бы редким явлением. Анна научила ее расслабляться.

Ей не следует остерегаться Джоффри.

Несмотря ни на что, он ей нравится. Она должна встретиться с ним снова и сделать так, чтобы все получилось, чтобы события шли своим чередом. Если она не совсем уверена в своих чувствах, лучший способ проверить это – встретиться с ним.

– Ты слишком рассудочна, – сказала ей Анна.

– Ничего подобного, – запротестовала Наташа.

– А помнишь, как ты хотела организовать собственный обувной магазин? Ты неделями проводила какие-то исследования, даже бизнес план напечатала и все такое. Ты мне все расписала: как начать дело и сделать его процветающим, завела меня – и затем выбросила идею в корзину потому только, что она была рискованной. Ты чересчур осторожна.

– Я ничего не выбросила, а все сложила в специальную папочку, которую для этой цели и купила.

– Ну ладно, беру свои слова обратно – ты рождена для безумств!

Этим вечером Анна снова встречалась с Ричардом. Наташа сидела возле телефона, одновременно готовая и не готовая к этому звонку. Упадочническое настроение вернулось к ней, и девушка собрала все свое мужество, чтобы бросить мужчину, который впервые в жизни ей подходил. Она полна была решимости высказать ему все, когда он позвонит.

Анна вернулась за несколько минут до полуночи, перебирая в памяти подробности вечера, проведенного с Ричардом.

– О чем вы разговаривали с Джоффри? – спросила она в конце концов.

– Он не позвонил.

Телевизор был выключен, и в руках Наташа держала книгу, которая – с полдевятого – так и была открыта на сорок третьей странице.

– Это ведь ничего не значит. Правда?

– Это значит только то, что он не позвонил. Вот и все. Ничего особенного. Я иду спать.

Она отправилась в спальню, все еще держа в руках книгу, и лежала с ней, не читая, до тех пор, пока не уснула.

Джоффри обещал позвонить и не сделал этого. По мнению Анны, враг атаковал ее подругу, и ей самой необходимо было объявить войну противоположному полу. Во вторник Ричард заехал за Анной, чтобы отправиться вместе в кино. Наташа настояла, чтобы Анна не меняла планов.

– Вообще-то я должна оставаться дома и поддерживать тебя, – заявила Анна.

– Какой в этом смысл?

– Мы можем поговорить о том, какие все мужики отвратительные, и помочь друг другу отстраниться от них, напомнить, что у нас есть мы и так будет всегда. А мужики – подонки.

Она услышала сигнал машины Ричарда и вынуждена была уйти.

Анна не поцеловала Ричарда при встрече, она отрывисто отвечала на его вопросы по поводу ее предыдущих походов в кинотеатры, любимых фильмов и актеров. Она обнаружила, что не в состоянии следить за сюжетом, воспринимая только взрывы и стрельбу. Сидя рядом с Ричардом, не произнеся ни слова и ни разу не коснувшись его, Анна внезапно осознала, что такое поведение лишь приведет к тому, что они с Ричардом расстанутся и никогда больше друг друга не увидят. Хотя разрыв и был неизбежен, она не хотела торопить события.

– Долго еще? – прошептала она наконец.

– Ну… – произнес Ричард, и как раз пошли титры.

Анна осознала, что Джоффри был всего лишь оправданием, на самом деле злилась она на Ричарда – за то, что он такой совершенный, такой забавный, сексуальный, умный – и не свободный.

Когда они выбрались из кинотеатра, Ричард прямо спросил, почему она была столь молчалива:

– Что-то не так?

– Все в порядке, – сказала она, улыбнувшись и взяв его за руку. – Все всегда хорошо, когда я рядом с тобой.

– Я рад, что ты так думаешь, – проговорил Ричард, пока они шли к машине. – А знаешь, что меня удивляет? Я никогда ни к кому не испытывал столь сильных эмоций через столь короткое время после знакомства.

Анна призналась, что с ней то же самое. Чтобы как-то объяснить свое поведение, она рассказала Ричарду о Наташе и Джоффри, осмелившемуся не позвонить ей.

Они отправились в бар, чтобы выпить, а потом и знакомую квартиру, чтобы заняться любовью. И на этот раз Анна задала Ричарду несколько вопросов о жене. Она старалась, чтобы вопросы звучали как бы между прочим, пусть Ричард считает, что их отношения забавные и милые, но не навсегда.

– А давно ты женат?

– Не могу точно сказать, вылетело из головы. А какие самые продолжительные отношения были у тебя?

– Год и одна неделя.

– Расскажи!

– Я встретилась с ним за неделю до Рождества, и он купил мне в подарок прекрасное ожерелье, а на следующее Рождество подарил мне высокие сапоги. – Анна снова перевела разговор на Ричарда: – А где вы познакомились с женой?

– О, э… Знаешь, я не помню.

Анна понимала, что это неправда, просто он щадил ее чувства. Может быть, они познакомились в «Бартоксе»?

– А как ты объяснишь жене, где ты пропадаешь сегодня?

– Не все ли ровно. Почему ты так интересуешься? Это не имеет значения, это не относится к нашим с тобой отношениям. – Ричард пытался сохранять чувство юмора. – Я имею в виду, что когда я с тобой, то не хочу думать ни о чем более.

Пока Ричард говорил, несмотря на то, что он придвинулся ближе и сжимал ее руки сильнее, делая ударение на каком-либо слове, он избегал глядеть ей в глаза. А когда Анна высвободила руку и подняла его подбородок, чтобы заглянуть в его зрачки, Ричард не выдержал ее взгляда.

Он чувствовал себя виноватым.

Анна могла бы уверить Ричарда, что ему не в чем себя обвинять. Но это не было бы правдой. Кстати, Анна тоже виновата. В том, что она разрушает жизнь того, кого не знает, понимая это и в то же время не желая исправить ситуацию.

Ричард обнял ее, повторяя:

– Когда я с тобой, Анна, я не хочу быть больше ни с кем, а когда тебя рядом нет, я думаю только о том, когда же мы снова будем вместе. Я не знаю, может быть, это так волнующе потому, что ново, а может, нам всегда будет так хорошо вместе. Но если ты доверишься мне, я никогда тебя не обижу.

Но более всего угнетало Анну то, что она чувствовала себя слишком счастливой.

Дома Наташа попыталась мысленно поговорить с отсутствующим Джоффри так, как она регулярно делала это с Анной. Но ничего не получилось, и это продемонстрировало, как мало на самом деле о нем знала. Его ответы представлялись ей лишь смутно, Наташа не могла прочувствовать их.

«Почему ты мне не позвонил?» – воображала она свой вопрос.

«Я не думал, что это так важно. Что ты так зациклилась на этом?»

Наташа сразу же отринула этот ответ. Джоффри так не скажет – слишком враждебно, слишком агрессивно.

«Почему ты мне не позвонил?» – повторила она.

И на этот раз он ей не ответил. Наташа могла представить себе его лицо, даже его голос, но не слова, которые могли бы вылететь из его уст.

Когда вернулась Анна, молчаливая Наташа сидела в гостиной, притворяясь, что читает журнал. Она постаралась выглядеть заинтересованной деталями прошедшего свидания Анны и Ричарда, но по мере разговора ее внимание рассеялось. На лице Наташи застыла натянутая улыбка, а взгляд сфокусировался на чем-то за спиной Анны. Там, где-то вдалеке, было ее будущее. Анна знала, что ее не слушают, но, несмотря на это, продолжала говорить. Если бы она замолчала, гнетущая тишина повисла бы в комнате, и это лишь напомнило бы Наташе, как она несчастна. Кроме того, Анне нравилось говорить о Ричарде, даже если ее никто не слушал.

Ночью, разбуженная звуком работающего телевизора, Анна пришла в гостиную и обнаружила Наташу за просмотром дурацкого слезливого телефильма. Анна села рядом и досмотрела вместе с ней фильм. Какой-то старик плакал, наверное, от одиночества, а некий юноша облысел, возможно, от смертельной болезни. Девушки не проронили ни слова. Фильм закончился, и Наташа, выключив телевизор, сказала, обращаясь к Анне, не пояснив, кого она имеет в виду:

– Ублюдок.

– Я в этом не сомневаюсь, – ответила Анна. – Спокойной ночи.

Было три часа утра, Анна молилась, чтобы мобильный телефон Ричарда не лежал возле его кровати, так что звук пришедшего сообщения не разбудил бы его. Она хотела чтобы он прочитал ее послание утром:

Я ТАК СЧАСТЛИВА С ТОБОЙ!

За завтраком, чтобы избежать тягостного молчания или – что еще хуже – разговора, Анна включила телевизор. Они выпили кофе и съели по тосту, сидя рядом на диване. В утренней программе передавали обзор желтой прессы, в большинстве газет на первой полосе рассказывалась история о замужней звезде сериалов, которую застукали целующейся со своим коллегой вне съемочной площадки.

– Ее муж будет идиотом, если с ней не разведется, – сказала Наташа, обращаясь к Анне – И, надеюсь, ее теперь вышвырнут с работы.

Свирепость, с которой она это произнесла, встревожила Анну. Если Наташа обнаружит, что Ричард женат, она не пощадит подружку.

Раньше у них в магазине работала женщина. Она только что развелась с мужем и была способна говорить только на эту тему.

– Я никогда не увлекалась никем до такой степени, – сказала тогда Анна Наташе. – Если он был таким козлом, почему она так переживает из-за развода? Это все равно что жаловаться, что твоя головная боль прошла.

Анна твердо знала, что очень скоро, страшно скоро, она полюбит Ричарда, и естественной закономерностью станет то, что Ричард бросит ее. И потекут тогда месяцы вопросов без ответа, сожалений и тоски до заворота кишок. А если она совершит этот шаг первой, то сохранит достоинство, но это будет означать, что она сознательно перестала встречаться с мужчиной, который привлекал ее, пытался ее понять и безоговорочно принимал даже те ее стороны, которые не в сипах был уразуметь. Попросту говоря – она сознательно навредит собственному счастью.

Анна понимала, что она продолжит лгать Наташе. Она не могла рисковать, открыв подруге правду про семейное положение Ричарда, и оправдывала себя тем, что Наташа желает ей только счастья, а храня молчание на сей счет, она останется счастливой. Никто, даже Наташа, не способны были сейчас дать ей столько радости, как Ричард.

Глава двадцать вторая

Монотонность работы притушила Наташину ярость. Конечно, она была зла на Джоффри за то, что тот не позвонил. Но она злилась и на себя за эту злость. То, что Джоффри не позвонил, подтвердило, что ее мании оказались не беспочвенны – она не была для него достаточно хороша: скверно одевалась и не была слишком умной, чтобы его удивить. Если бы Джоффри позвонил, ее решимость с ним расстаться, конечно, растаяла бы без следа, и она сейчас встречалась бы с парнем, который ей по-настоящему нравился.

Только представьте себе ее будущее. Дорогая машина, очаровательный особняк, вечный праздник, выросшие в приличной обстановке дети. Дружба, совместимость, секс, любовь; и все твои желания легко исполнимы…

Конечно, у нее еще была Анна. Как это Наташа могла забыть? При мысли о ней тоска прошла. Но тут же вернулась: Джоффри не позвонил, а Анна теперь совсем другая. Наташа опять задумалась о Джоффри, потом о своих родителях и затем о работе. Она пришла к выводу: «Мне надо напиться».

Несколько раз за день Анне приходилось пробуждать Наташу от ее снов наяву и напоминать ей, что она находится на работе в обувном магазине, полном ожидающих клиентов. Но Наташа была так рассеяна, что чуть было не продала покупателю его собственные туфли.

– Помнишь, ты говорила, что мы должны быть осторожны, чтобы не позволить мужикам причинить нам боль, – напомнила Анна подруге. Она прекрасно понимала, что повергло Наташу в продолжительный транс.

– Дело не в Джоффри. Мне плевать. Я даже рада, что он не позвонил, – попыталась защититься Наташа, словно ребенок, уличенный во лжи.

Позже, когда магазин был не столь полон, Наташа поймала подругу, намереваясь привести более значительные доводы.

– И вовсе я даже не привязалась к нему. С чего это ты решила? Я знаю его совсем мало. И он оказался подонком, как и все остальные.

Чтобы проиллюстрировать свое равнодушие, Наташа попыталась сменить тему разговора:

– Итак, «Бартокс» отпадает. Куда бы ты хотела пойти в эту субботу?

Не так давно Наташа встречалась с Питером Фланнаганом, почти что целый месяц. Знакомство их началось в одну из суббот и закончилось три недели спустя, тоже в субботу. У Питера были черные как смоль волосы и очень темные глаза. Он был высок, хорошо сложен и улыбался так, что Наташа не могла устоять. Питер звонил ей только тогда, когда был в настроении. Он мог не позвонить, когда Наташа просила его об этом, даже если обещал. Он никогда ей не противоречил, уходя от ссоры или вешая трубку, когда Наташа затевала спор. Но одна выходка Питера заставила Наташу на четвертый субботний вечер сказать ему, чтобы он шел ко всем чертям, добавив, что это окончательный разрыв. Позже она пожалела об этом и захотела (впервые за эти четыре недели), чтобы Питер снова был с ней. Она начала приписывать ему качества, которых у него и в помине не было, и поклялась, что если встретит его снова, то предложит ему начать все сначала.

Она встретила Питера. Но он был не один. Наташа почувствовала, что ее надули. Но позже, вспомнив об Анне и выпив еще бокал, она забыла о Питере и остаток вечер провела, расслабившись. И больше она о нем не вспоминала, до тех пор, пока не почувствовала себя в схожей ситуации с Джоффри. Все, что ей нужно, чтобы забыть о Джоффри, провести хороший вечер в хорошем месте.

– Э, ну я… В субботу? Я встречаюсь с Ричардом, наверно, – ответила Анна. – Мы вообще-то еще не строили конкретных планов, но суббота в разговоре прозвучала.

Наташа почувствовала себя так, будто только что на глазах у всех описалась.

– Все… э… в порядке. Если честно, даже неплохо провести тихий вечерок дома. Я почитаю или посмотрю хорошее видео. Или лягу спать пораньше.

Остаток дня она молчала, заставляя себя сосредоточиться на покупателях и не думать о собственной депрессии: ее происхождении, не поддающемся объяснению, и ее бесполезности. Друг, что был с нею рядом всю жизнь, на которого она всегда могла рассчитывать, единственный, кто был способен радовать ее по-настоящему, бросил ее ради какого-то парня.

Анна плохо спала этой ночью. Сегодня была только среда, но они с Ричардом уже строили планы на субботу. Она проигнорировала единственное их с Наташей правило. Она сначала стыдила себя, а затем стала обвинять Наташу. На что та рассчитывала? Анна вовсе не обязана с ней нянчиться.

В конце концов девушка заснула, и утро принесло облегчение. Во всем виноват был Джоффри, и Анна ненавидела его за то, что из-за него Наташа потеряла веру.

Утром, несмотря на то что они опаздывали, Анна усадила Наташу за обеденный стол. Времени было в обрез. Так что она начала с места в карьер.

– Джоффри – подонок, ведь так? – задала Анна риторический вопрос, не давая Наташе возможности согласиться. – Но Ричард тоже хорош. Он женат. Но не стоит его за это ненавидеть, вини во всем меня. Он меня сразу предупредил, что женат.

Наташа ничего не сказала. Это был самый лучший ответ, о котором Анна могла только мечтать.

– Но я не собираюсь прекращать встречи с ним, Наташа. Я не привыкла к тому, что с мужчиной можно чувствовать себя такой счастливой. Я не знаю, как мне себя вести, но я убеждена, что надо этим наслаждаться. Скажи, Нат, что ты об этом думаешь, скажи мне.

Наташа встала и кивнула в сторону двери – им пора было выходить.

– Ты идиотка, Анна. Но это ты и сама знаешь. Если ты уверена, что в будущем тебя ждет боль, то, полагаю, все, что я могу тебе сказать, это… наслаждайся своим маленьким прекрасным счастьем, пока оно есть… А если с точки зрения морали это неправильно… Да пошла она, эта мораль, может быть, это единственный способ быть счастливым.

Анна не смела улыбнуться. Улыбка стала бы оскорблением, брошенным в лицо Наташиному горю.

И подружки отправились на работу, добывать свои деньги.

Гордый, что его выдержки хватило до сих пор, Джоффри хранил решимость не звонить Наташе. Но потом он стал размышлять, заслужила ли девушка такого отношения. В конце концов, он успокоил себя ложным аргументом:

«Если она строит иллюзии, что у меня есть деньги, и готова встречаться со мной только для того, чтобы я на нее их тратил, то разве я не имею права ее использовать в ответ? Наташа не заслуживает порядочного отношения. Так что, звони ей, весело проводи с ней время, спи с ней!»

Чтобы полностью войти в роль Лозарио, Джоффри начал примерять одежду Стюарта: сначала костюм, потом джинсы и подходящую рубашку, попробовал различные варианты солнечных очков и пригладил волосы, чтобы придать себе невнятный средиземноморский вид. В лучшем случае, он выглядел как латинос – замухрышка, который редко покидает свой дом. Глядя в зеркало, парень постарался выглядеть очаровательным и льстивым, понимающим и мудрым, самоуверенным и искушенным. Но одежда не слишком ему подходила. И не важно, как он становился и какую принимал позу, он выглядел неуклюже, словно актер-любитель.

Джоффри взял свою кредитную карту, подъехал к ближайшему банкомату и снял сто пятьдесят фунтов. На остаток лучше было не смотреть. Будь эти автоматы одушевленными, сейчас машина бы мерзко захихикала.

Вернувшись домой, Джоффри позвонил Наташе, при этом в глубине души он надеялся, что девушка откажется с ним говорить.

К телефону подошла Анна. Наташа поняла, кто на проводе, когда удивление на физиономии подруги сменилось сдержанной радостью. Несмотря на то что Анна закрыла трубку рукой, невозможно было не услышать ее вопля:

– Это он! Джоффри!

Затем, не сразу разгадав выражение Наташиного лица – одновременно оцепеневшее и ликующее, как у боксера, к которому возвращается сознание, – она спросила:

– Ты будешь с ним говорить?

Идя к телефону, Наташа готовила свой ответ. Должна ли она выказать радость или лучше оставаться безразличной?

– Это я, – произнес Джоффри невпопад.

– Я ждала, что ты позвонишь в понедельник.

– Ты на меня злишься?

– Нет, – сказала она и засомневалась, не взять ли ей свои слова обратно, но решила согласиться на перемирие. – Я просто к тому, что не люблю людей, которые не выполняют свои обещания.

Анна сидела на диване, выковыривая грязь из-под ногтей и притворяясь, что не слушает.

– Я о тебе думал… – продолжал Джоффри. – В понедельник… даже несмотря на то, что я не позвонил, я все равно думал о тебе.

Он помедлил, пристыженный своей ложью. Он, конечно, думал о Наташе, вот только вопрос: в каком ключе?…

– Хотел пригласить тебя завтра в «Блэкпул».

[5]

Сможешь отпроситься?

Вот уже восемь месяцев Наташа не брала отгулов, даже по болезни. Анна подтрунивала над подругой за то, что та такая добросовестная – говорила, что это якобы бросает тень на остальных сотрудников.

– Я попрошу Анну, она скажет, что я заболела. Или что-нибудь придумает.

Анна укололась пилкой для ногтей и засунула палец в рот. Она хотела, чтобы разговор побыстрее закончился, горя желанием узнать, зачем Наташе понадобилось симулировать болезнь. Она встала и начала слоняться возле подруги.

Они договорились о завтрашней встрече.

Напоследок Джоффри произнес:

– Прости, что я не позвонил тебе в понедельник.

Замкнутая и грубая на протяжении целого дня, Наташа теперь улыбалась, будто клоун, и с удовольствием рассказала Анне о предстоящем походе. Мгновенная метаморфоза, недоступная пониманию одиноких: от абсолютного горя к безграничному счастью.

– Да, сильно ты влипла с этим парнем.

Попытка все отрицать провалилась, словно выступление инвалида на трапеции.

Лежа в постели этой ночью, не способная заснуть из-за волнения, Наташа вдумчиво спланировала свое поведение на предстоящем свидании. Намереваясь в конце дня предъявить Джоффри ультиматум, она все же рассчитывала расслабиться и получить удовольствие. Если он все же откажется дать ей свой телефон, все будет закончено.

Для Джоффри путешествие в «Блэкпул» было омрачено значительной брешью в финансах, образовавшейся после заправки машины. Еще у него возникли проблемы с поиском дороги. Наташа поддразнила его, взяв обязанности штурмана на себя.

Они направились прямиком на Плэже-Бич, купили входные билеты и вернулись в детство, переходя от одной американской горки к другой. Чтобы не тратить время на ресторан, они съели по хот-догу, а затем проглотили горячие вафли, разглядывая сувениры. Горсть медяков ушла на игровые автоматы.

– Ты никуда не годишься! – воскликнула Наташа, победив Джоффри в космический хоккей. – Дать тебе фору в два очка в следующий раз?

Когда Джоффри разгромил ее на бильярде, у Наташи нашлись отговорки – у нее был кривой кий, стол стоял неровно, и еще шум отвлекал.

Небо стало темнеть, и они побрели к машине, держась за руки и целуясь на ходу, полностью захваченные друг другом.

Наташа села на капот «ягуара», Джоффри встал перед ней. Они страстно целовались. Мимо проходили люди, одни силуэты в свете заката. Шум моря перекрывал гул автомобилей. Но они видели и слышали только друг друга.

Наташа заснула по пути домой, а Джоффри в это время проклинал себя за злонамеренные мысли, которые возникали у него в прошлом. Спящая, она обладала невинной грацией. Когда они подъехали к дому, он не сразу разбудил ее, осмелившись помечтать, что эта девушка, эта красота может принадлежать ему.

– Просыпайся. Мы приехали.

– Куда?

– Домой, – сказал он ей, неосознанно солгав.

Когда они входили в дом, ее голова лежала у него на плече. Затем Наташа взяла Джоффри за руку и потянула в спальню, не отвлекаясь на то, чтобы включить свет или завести разговор. Они разделись. В постели они обнимали друг друга, целовались, занимались любовью с легким сердцем. Первые слова, слишком будничные для такого момента, были произнесены, когда Наташа попросила поставить будильник на семь, чтобы он успел отвезти ее домой и у нее осталось бы еще время принять душ и собраться на работу.

– Не ходи завтра на работу. Проведи день со мной. Еще один день можно ведь проболеть, это не так важно?

– Как мило, что ты об этом попросил, но ты меня не понимаешь. – Она поцеловала его. – Если (поцелуй) я (поцелуй) не (поцелуй) работаю (поцелуй), мне (поцелуй) не (поцелуй) платят (поцелуй) денег.

Глава двадцать третья

По прибытии домой Наташе пришлось разбудить Анну. Времени оставалось в обрез, подруги собирались в спешке, и волосы у девушек были еще влажные, когда они вскочили в автобус.

– Ну и как там в «Блэкпуле»?

– Здорово, – ответила Наташа. – А ты чем занималась прошлым вечером?

– Ричардом.

Они засмеялись, излишне громко для общественного транспорта, взмывая над обыденностью серого рабочего дня.

Джерард Петерс сделал Наташе выговор за ее пропущенный день. Он заметил ее слишком широкую улыбку. А она заметила ему, что он слишком много ворчит. «Такой молодой и такой унылый, – добавила она про себя. Сколько бы ему ни платили, это не сможет компенсировать загубленную молодость. Джерард состарился гораздо раньше положенного времени».

Наташа ничего не сказала про Джоффри. Анна осудила бы ее. Без сомнений, она сказала бы ей, что та слишком торопится и позволяет парню манипулировать своими эмоциями.

Но Наташа упустила из виду один жизненно важный новый аспект в жизни Анны – Ричарда, который смягчил ее и сделал из едкого циника отъявленного романтика.

– Хочу сказать тебе, – начала Анна в обеденный перерыв, когда подружки встали в очередь за хот-догами, – мне кажется, я влюбляюсь. Это глупо звучит? Я не могу выкинуть Ричарда из головы. Я еле сдерживаюсь от смеха, пока обслуживаю покупателей, когда вспоминаю что-нибудь забавное, что он сделал или сказал. Знаю, что ты думаешь и что ты мне скажешь. Что я идиотка. Или чтобы я была осторожной. Но я не хочу быть осторожной. Я хочу…

Анна не имела понятия, как закончить это предложение. Она знала, что если поделиться с кем-то своими надеждами, можно сглазить. Ей хотелось быть с Ричардом всегда. И эти мечты казались ей все менее несбыточными.

После того как Джоффри отвез Наташу домой, он вернулся в особняк и снова лег спать. Измученный, но довольный, он проспал до полудня, разбуженный телефонным звонком.

– Аоум? – был его нечленораздельный ответ.

– Это ты, Джофф? – спросил Стюарт. – Сколько там у вас времени?

– Да это я. Я не спал, – зачем-то соврал он.

– Мы завтра прилетаем.

– Я встретил девушку, – вдруг выдал Джоффри.

Произнеся это, он и сам не понял, зачем это сделал. Если Стюарт и Мелани завтра вернутся, Наташа узнает, кто на самом деле владелец дома. Он хотел, чтобы Стюарт расспросил его о Наташе: кто она такая, где они познакомились и – что самое главное – как Джоффри к ней относится. Если он только недавно с ней встретился, Стюарт мог бы спросить, что в ней такого особенного, что Джоффри даже упомянул ее во время международного телефонного разговора. А Джоффри бы ответил, что он хотел бы остаться с ней до конца своих дней. Эта мысль свербила его.

– В общем, мы возвращаемся в пять часов утра – по вашему времени, – продолжал Стюарт, будто не слышал. – Приберись, Джофф, а то Мелани волнуется.

– Вы поэтому возвращаетесь? Вы мне не доверяете?

Стюарт проигнорировал и это, попросив друга встретить их в аэропорту. Джоффри пообещал.

– Тогда до завтра, – сказал Стюарт на прощание.

Интересно, почему Стюарт не услышал ничего, что Джоффри ему говорил. Может, помехи на линии!

Перед тем как умыться и одеться, Джоффри обошел весь дом, возвращая на место вещи Мелани. Отныне у него не было выбора – он должен встретиться с Наташей и рассказать ей все.

Джоффри позвонил девушке и назначил встречу в баре, ровно посередине между ее квартирой и особняком Мелани и Стюарта. Если Наташа спросит, почему он не приехал на «ягуаре», Джоффри честно скажет, что в нем бензина хватит только на то, чтобы доехать завтра до аэропорта. Если все пойдет хорошо, он предложит Наташе пойти к ней, так как он прибрался перед приездом друзей, которым на самом деле и принадлежит дом. Если же все пойдет плохо, то он пригласит Наташу туда и предоставит ей самой догадаться, что дом чужой.

Поджидая Наташу, он быстро захмелел, взглядывая на дверь каждый раз, как она отворялась и кто-нибудь входил, и косясь на часы каждые несколько секунд. Может, эта их последняя встреча.

Когда Наташа приехала, он встал ей навстречу.

– С тобой все в порядке? – спросила она.

– Все прекрасно, – пискнул Джоффри, а затем повторил фразу на октаву ниже, своим нормальным голосом: – Все прекрасно.

После того как он купил ей выпить, они разместились за столиком, и Наташа начала рассказывать Джоффри, как прошел ее день, будто они были устоявшейся парой, интересовавшейся обыденной жизнью друг друга. Он внимательно слушал, и это ее подбодрило, так что вскоре девушка расслабилась, обвила вокруг его ноги свою и приблизила к нему свое лицо. Джоффри стал еще более внимательным…

– …идиоты, все они. Это от безысходности. Моя мать все твердит, что мне нужен кто-то особенный, читай: кто-то с хорошей работой и деньгами. Надеюсь, она не думает, что я встречаюсь с тобой ради того, чтобы просто порадовать ее. Хотя пора бы, учитывая, что у меня был до тебя… Я завтра иду к родителям, я туда хожу каждое воскресенье. Ты понравишься моей маме. Поедем на «ягуаре». Вот будет здорово!

И Наташа схватила его за руку, улыбаясь и представляя себе блаженство на лице матери и свою собственную гордость, когда она представит родным Джоффри.

– Я не могу приехать завтра на машине.

– Не важно. Но как я мечтаю, чтобы они наконец с тобой познакомились.

Она никогда ему не нравилась так, как сейчас.

– Ты на «ягуаре» приехал?

Пришло время открыть правду.

– Я не сажусь за руль, когда я пьян.

Наташа собиралась домой пораньше, чтобы хорошенько выспаться: ведь завтра она представит Джоффри своей семье.

Он написал какие-то цифры на клочке бумаги. Он наконец-то дал ей свой телефон. Этим субботним вечером Наташа была трезвой, но все же довольной. Впервые за долгое время. Она изменилась, по зато стала счастливой.

Джоффри тоже отправился восвояси в одиночестве, но, напротив, страшно грустный.

Анна еще не вернулась, когда Наташа добралась домой. Она знала, что будет плохо спать, так что кофе себе делать не стала. Некоторое время девушка смотрела телевизор, не в состоянии ни на чем сосредоточиться. Тогда она решила позвонить Джоффри.

Она позвонила. Затем еще и еще.

Когда Анна открыла дверь, Наташа как раз закончила набирать номер Джоффри в восьмой раз.

«Номера, который вы набираете, не существует. Проверьте правильность набора и попытайтесь еще раз»,

–

в очередной раз услышала она.

– Вечер прошел хорошо? – спросила Анна, сияющая, как обычно. – Кому это ты звонишь в такое время?

Не в силах ответить, Наташа набрала номер снова, пристально изучая каждую цифру.

«Номера который вы набираете…»

Глава двадцать четвертая

Хотя все имена были изменены, чтобы не навредить не только ни в чем не повинным людям, но даже этой стерве Джанетт, роман Джоффри был построен на собственном печальном опыте, как раз на связи с Джанетт. Он собирался додумать некоторые ситуации, чтобы придать правдоподобие своим нелогичным поступкам и необъяснимой ревности; ее вероломство тоже следовало приукрасить, чтобы его непомерная депрессия показалась вполне объяснимой. А ее характер придется сделать приятным – не было иных разумных способов, чтобы оправдать его столь длительную к ней привязанность.

Некоторые отступления от реальности дались Джоффри без особых усилий: в книге Джанетт звали Жанет.

Вернувшись в дом Стюарта и Мелани, Джоффри сделал себе кофе и включил компьютер. Вначале он, не теряя времени, набросал примерный синопсис своего романа, как бы для будущего издателя.

Он набрал название произведения, затем имя автора. Детское тщеславие, как будто синопсис сам по себе был уже законченной работой.

ДЖОФФРИ БАРКЕР

Все и немного больше

роман

Джордж впервые встречает Жанет, которая только что развелась. Женщина признается, что развод – это самый мудрый шаг, который она когда-либо предприняла, но тем не менее ей будет непросто забыть своего бывшего мужа.

После нескольких свиданий у Джорджа возникает опасение, что муж не исчез из жизни Жанет. Она интересная, независимая и живая – качества, которые он всегда искал, но никогда не встречал в одном человеке.

Однако Джорджа раздражает, что она так часто упоминает в разговоре своего бывшего мужа. Когда он высказывает ей свои опасения, она реагирует агрессивно. Между ними происходит яростная ссора, самая первая, но она чуть было не приводит к разрыву.

После этого Джордж уже не так уверен в своих чувствах, но парадоксально, что он говорит Жанет совершенно обратное – как сильно он ее любит и каким представляет их совместное будущее.

Однажды Жанет заявляет возлюбленному, что бывший муж пригласил ее на обед. Она утверждает, что теперь испытывает к нему только дружеские чувства и Джордж должен доверять ей.

Его ответ звучит так: «Если бы она хоть чуть-чуть беспокоилась и о его чувствах, она не пожелала бы пойти». Ее внезапная реакция на это – обвинения в собственничестве и заявления, что Джордж душит ее свободу. Она говорит ему, что не хочет больше видеть его, что все кончено.

Джордж не готов к разрыву и впадает в депрессию. Он вспоминает, как они занимались любовью, и представляет, каким бы мог быть их секс в будущем. Он скучает по Жанет и терзается от мысли, что она занимается любовью с кем-то еще. Он ненавидит ее за высокомерие, за то, что она имеет над ним такую власть. Он ненавидит самого себя за то, что потерял рассудок из-за женщины, которая далеко не идеальна, и он это осознает.

Джордж думает о времени, которое они провели вместе – никогда им не было скучно, иногда их свидания были наполнены мягкой интимностью, иногда – страстью.

Он подстраивает их встречу. Жанет говорит ему, что скучала и сожалеет, что обидела его.

Джордж понимает, что им не быть вместе снова. В конечном счете, он не будет счастлив с ней, так что им лучше остаться друзьями.

Уже как друзья они отправляются в бар, чтобы пропустить вместе стаканчик-другой. И когда они напиваются вместе, Жанет открывает Джорджу, что она снова сошлась с бывшим мужем, но тот снова принялся за старое.

Она говорит Джорджу, что рада, что может с ним этим поделиться, и целует его в благодарность за это.

Позже они занимаются любовью, но на утро Жанет думает только о своем бывшем муже; как она объяснит ему свое отсутствие, если он звонил жене прошедшей ночью.

Когда Жанет уходит, Джордж задает себе вопрос, на который нет ответа: почему она предпочитает ему своего бывшего мужа и почему он сам не способен завоевать ее навсегда. Джордж удивлен, отчего его терзают все эти мысли, поскольку он знает, что не будет счастлив с Жанет, и не чувствует настоящей любви к ней.

На самом деле у него есть ответы на эти вопросы – вполне разумные и зрелые, вполне в его характере. Но все забыто – он хочет быть с Жанет. Его точит мысль о том, что она принадлежит другому.

Прошло почти три года с момента их первой встречи.

Джордж узнает, что Жанет вновь выходит замуж за своего бывшего мужа. Это становится для него потрясением. Он говорит Жанет, что любит только ее и никогда не будет без нее счастлив. Он знает, что это неправда, но страсть в его голосе натуральна и искренна. Чувства сильнее разума. Джордж и сам верит в то, что он не будет счастлив без Жанет. Ее ответ на это признание столь холоден, что ему остается только убежать от нее.

Джордж не говорит Жанет, куда он направляется, – так что он может тешить себя обманом, что она хочет связаться с ним, но не знает, где он.

Наваждение продолжается – хуже всего, что Джордж не только знает, что, в конечном счете, Жанет ему не нужна, но что она по-прежнему для него недосягаема.

Джоффри был убежден, что сможет направить новую волну депрессии, охватившей его, на творчество, и обрадовался, что ему удалось написать так много. Он серьезно настроился на вторую главу.

Но ничего не написал. Джоффри набрал известное ругательство и затем произвел его орфографическую проверку, компьютер предложил ему заменить ругательство на слово «буй». Тогда он набрал другое нехорошее слово, программа заменила его на «чудак».

Синопсис заново разжег в нем костер тлеющих безумств. Джоффри выключил компьютер и решил посмотреть кабельное телевидение, переключив пятьдесят восемь каналов за пять секунд, но все зря.

Он подивился, каким некомфортным, холодным и мрачным был этот шикарный дом. Джоффри бы предпочел сейчас свою дешевую комнатушку, лишь бы Наташа была рядом. Она ничуть не хуже Джанетт, и при этом не эгоистка, не такая капризная, прямая и грубая, но зато более честная и бывшего мужа у нее тоже не имеется.

Он посмотрел несколько шоу. В каждом из них попадалась история, которую Джоффри преломлял таким образом, что та начинала казаться похожей на его случай с Наташей, – будь то повествование о несчастной любви, о женщине – охотнице за богатством, о неподходящей паре или о ком-то, кто страдает из-за потери возлюбленного, но при этом слишком горд, чтобы попытаться его вернуть.

Джанетт больше не интересовала Джоффри. Он попытался написать о Наташе, но начало выглядело неправдоподобным, середина тяготила, а конец оказался слишком неожиданным. Все это заставило его держаться подальше от компьютера. Одновременно в Джоффри крепло убеждение, что у него не слишком большие способности к сочинительству.

Встреча с Наташей помогла ему избавиться от Джанетт, и это было одной из причин, по которой она ему так сильно и быстро понравилась. Девушка освободила его от навязчивых мыслей.

Джоффри знал, что, поступив так, будет чувствовать себя плохо. Несмотря на это, он не придумал ничего лучше, как дать Наташе неправильный номер телефона.

Отсутствующий друг Джоффри владел обширной коллекцией вин и прочих алкогольных напитков. Джоффри не планировал топить свое горе в вине, решив только принять чуть-чуть на грудь, чтобы преодолеть тоску и нормально заснуть.

Если бы у него были деньги, он анонимно послал бы Наташе цветы. Если бы у него было мужество, он написал бы ей длинное письмо, полное печальных объяснений. Если бы он располагал большими связями, то подыскал бы ей богатого дружка, чтоб только сделать ее счастливой.

Однако, почувствовав вкус алкоголя, Джоффри уже не смог остановиться. Ему попалась брошюра с рецептами экзотических коктейлей, и он начал ими угощаться. Дать Наташе фальшивый телефон – дерьмово и подло, она такого не заслуживала. Он обрек девушку на страдания. Она верила в то, что встретила мужчину своей мечты. А вместо этого Наташа встретила

его

– лживого и трусливого придурка. С такими мыслями Джоффри накачивался алкоголем до трех часов утра, а затем провалился в сон, словно в тяжелую кому.

«… трусливый идиот…» – бормотал он сквозь сон.

– Идиот! Идиот! Идиот! – ревел Стюарт.

Было пять тридцать утра.

– Ты что, совсем забыл про наше существование? В чьем, черт возьми, ты доме? Кого ты должен был забрать из аэропорта полчаса назад?!

Когда Стюарт бросил трубку, Джоффри почувствовал дезориентацию в пространстве и легкую тошноту, приписав это изнеможению и шоку от внезапной побудки. Только попробовав встать, он вспомнил, каким пьяным вчера был, и понял, что это – похмелье. Преодолевая путь из гостиной в ванную, Джоффри наткнулся на оба дверных проема, и это неопровержимо доказывало тот факт, что он не в состоянии сесть за руль очень дорогой машины Стюарта. Но у него не было выбора. Джоффри стоял и смотрел на воду в унитазе, он не мог решить, что ему хочется сделать сперва – опустошить мочевой пузырь или желудок. При этом был риск, что оба действия он совершит одновременно и бесконтрольно.

Джоффри собрал свои пожитки. Он сделал несколько попыток вставить ключи в замочную скважину багажника – пятая увенчалась успехом, но в процессе он поцарапал краску.

Затем Джоффри уселся в машину, пытаясь вспомнить, как ее завести. Ключи болтались в двери автомобиля.

– Соберись! – заорал он сам на себя, вытаскивая ключи.

Он напрягся, изловчился и завел машину. Оставалось лишь надеяться, что рано утром движение будет слабым, что сведет к минимуму риск столкновения с другой машиной.

Джоффри осторожно выехал с подъездной дорожки, направил машину вдоль улицы и неохотно набрал скорость, подъезжая к автостраде. Готовый к неприятностям, он развил скорость двадцать пять миль в час.

Глава двадцать пятая

Даже поняв, что ей дали фальшивый номер телефона, Наташа продолжала звонить. Прекратить – значило признать, что ее одурачили. Наконец она попросила Анну набрать номер, на случай, если вдруг она совершает какую-то глупую ошибку. Анна получила аналогичное сообщение от автомата.

– Он что, дал мне неправильный номер? – спросила Наташа подругу.

Анна успокоила ее фразой, которая подтолкнула бы склонного к самоубийству человека прыгнуть с моста:

– Ну… Знаешь что, давай будем честными. Ты же точно так же поступала с мужиками.

Наташа почувствовала себя униженной.

– Получается, что он относился ко мне так же, как я к тем придуркам!

Анне пришлось подыскать лучший способ утешения. До сих пор, когда Наташа расставалась с парнем, Анне оставалось ее лишь поздравить, соболезновать не приходилось.

– Ты кого-нибудь еще встретишь, Нат. Ты же совсем недавно с ним познакомилась. – Анна слукавила, она хотела сказать совсем другое: «Ты ведь его почти не знаешь».

Анна знала Ричарда ровно столько же, но при этом она искренне верила, что полностью понимает его и видит, какой Ричард чудесный.

– Я не буду говорить, что он отличался от других, – начала Наташа. – Он, возможно, и не отличался от тысячи прочих мужчин. Но он выделялся из привычного мне окружения.

– Деньгами? – спросила Анна и тут же осеклась.

Она только теперь заметила, как неподдельно печальна была ее подруга, какими безнадежными глазами глядела она на телефон.

– При чем тут деньги? Джоффри казался таким милым, таким искренним. Мы так хорошо ладили. Возможно, если бы он бросил меня, сказав мне это в лицо, я… Я могла бы его ударить – выплеснуть свой гнев. Но вот так поступить, дать мне фальшивый номер телефона!

Испытывая недостаток вдохновения, Анна схватилась за самую очевидную соломинку:

– Может, он просто сам ошибся, посмотри в телефонной книге.

Наташа покачала головой.

– Я не хочу унижать себя, преследуя его… да я и смотрела. Нет его в телефонной книге. Я не удивлюсь, если и имя он мне назвал ненастоящее.

– Ты же знаешь, где он живет, – попыталась Анна снова. – Напиши ему.

– Ты представляешь себе: я буду писать мужчине, который так со мной обошелся?

На этот счет у Анны было такое предложение:

– Напиши что-нибудь злобное, выплесни всю ненависть.

Чувство утраты Наташа ощущала всем телом – оно было в легких, в животе. Настоящая физическая боль.

К шести утра она поняла, что уже не уснет, и оделась.

«Напиши что-нибудь злобное, выплесни из себя всю ненависть».

Она поискала красную ручку. Красный – цвет опасности. Красный – цвет гнева. Красный – цвет крови. Она вынуждена была выбросить первый вариант письма, потому что слишком сильно надавила на ручку и порвала бумагу. В письме Наташа спрашивала Джоффри, почему он дал ей фальшивый телефон. Перед ней стояло его молчаливое лицо, лишенное всякого выражения, словно мертвое.

Дорогой…

Я не буду писать твоего имени, потому что, возможно, оно такое же ненастоящее, как и телефон, который ты мне дал. Единственная причина, по которой я утруждаюсь написать тебе, – хочу сказать, что я о тебе думаю. Очень трогательно, что ты прошел через все это только для того, чтобы затащить кого-то в постель. Тебе должно быть стыдно. Конечно, если тебе вообще известно, что такое стыд. Я должна признать, что ты меня провел. Ты искренне нравился мне, и я думала, что ты хороший человек. Это показывает, какой идиоткой я была. Это надо же – врать так изощренно, как ты, меня не удивит, если на самом деле ты женат. Если это так, очень сочувствую твоей бедной жене.

Прощай и приятного тебе избавления

Наташа

Она запечатала конверт. Если бы она этого не сделала, то перечитывала бы письмо сотню раз по пути к дому Джоффри. Конверт был чист, хотя она размышляла, не адресовать ли письмо

крысе, недоумку

или даже

мудаку.

Его дом произвел на нее еще более сильное впечатление. И Наташа понимала, что ей не место здесь. На подъездной дорожке она ускорила шаг, чтобы остаться незамеченной. Она не видела «ягуара», это навело на мысли, что Джоффри уже проснулся и занялся делами. На случай недоразумения она быстро отрепетировала свой ответ, вроде того, как посмел он выйти к ней. Но Джоффри не показывался. И к лучшему, его больше не существует.

Наташа просунула письмо в почтовый ящик, стараясь произвести как можно больше шума на случай, если он был дома. Подождала столько, сколько решилась и медленно побрела прочь от дома.

По настоянию Стюарта они вытащили багаж наружу из здания аэропорта, где прождали еще полтора часа.

– Болван, – сказала Мелани, чтобы привлечь внимание Стюарта.

Она заметила их машину. «Ягуар» двигался слишком медленно, лицо Джоффри прижато близко к лобовому стеклу, глаза, косые от сосредоточенности.

– Почему он едет так, будто берет уроки вождения?

– Думаю, он нас заметил, – сказал Стюарт, когда увидел, что Джоффри ему машет – обеими руками.

«Ягуар» неожиданно заглох.

Пока хозяева до него добирались, Джоффри перебрался на заднее сиденье. Он очень старался выглядеть трезвым, пока Стюарт запихивал багаж в машину. Мелани заговорила с ним:

– Почему ты не?… Да ты напился!

– Нет, я не пил! С чего ты взяла?

– Пьян? Он пьян? – завопил Стюарт.

И открыл дверцу машины, чтобы присоединиться к супруге. Джоффри забыл об извинениях. Он лишь ухмылялся.

– Ты вел мою машину пьяным вдрызг?

– Ее еще надо заправить.

– Мы оставили ее с полным баком! Ты… Мелани, он ездил на нашем «ягуаре», пока нас не было!

Мелани успокоила Стюарта. Оба не проронили ни слова, пока не отъехали от бензозаправочной станции. Пламя гнева в Стюарте еще теплилось.

– Послушай, – начала Мелани. – С машиной все в порядке и с домом тоже – ведь так? Это самое главное.

– Все в порядке, – подтвердил Джоффри.

Несмотря на то что Мелани сидела рядом с ним на заднем сиденье, он говорил громко, чтобы Стюарт тоже мог слышать.

– Что тут произошло, пока нас не было?

– Я забросил роман, – сказал Джоффри, хотя и не был уверен, что это действительно так.

– Ты не должен сдаваться, Джофф!

– Возможно, я и не собираюсь сдаваться… Ну… я просто оставил этот сюжет. У меня есть на уме… другая история… наверное…

– Да?

Оглупевший и обессиленный из-за похмелья, Джоффри выплеснул все насчет Наташи, описывая ее как безупречную девушку. Наташа красива, с ней легко, она была приземленной в хорошем смысле, сексуальной без вульгарности, она могла его рассмешить, и хотя она его не понимала, но все шло к тому…

И наконец он заявил:

– Тем не менее все кончено.

– Почему? – спросила Мелани.

Джоффри был вынужден объяснить, что Наташа думала, будто этот дом и машина были его.

– Похоже, ты легко отделался, – щелкнул пальцами Стюарт, когда история подошла к концу.

– Почему это он легко отделался?

Спор, который возник между Мелани и Стюартом, напоминал тот, что Джоффри вел сам с собой. Стюарт упорствовал в своем благоразумии, но Джоффри в душе надеялся, что Мелани победит – у нее были более широкие взгляды.

Стюарт считал, что дело ясное: Наташа интересовалась только деньгами, а в это Джоффри не хотелось верить. Мелани настаивала, что Наташу мог привлечь богатый мужчина – «А

что в этом плохого?»

– но ей также мог искренне понравиться Джоффри после того, как она его узнала. Джоффри полагал это маловероятным.

– Вы не забросите меня домой? – попросил Джоффри, заметив, что друзья направляются к собственному особняку.

Когда они остановились возле его дома, Стюарт – они снова помирились – вылез из машины вместе с Джоффри, не упустив возможности дать ему совет.

– Если тебе нравится эта девушка, то у тебя нет выбора – вперед! Иногда требуется упорство, чтобы добиться женщины. И имей в виду: частенько они сами не знают, чего хотят…

– Я все слышала! – крикнула Мелани из машины.

– Так ты думаешь, мне стоит сделать еще одну попытку и расколоть Наташу? – справился Джоффри.

– Ты же не кодовый замок пытаешься взломать, – сказал на это Стюарт. – Попробуй действовать более романтически.

– Я думал об этом. Например?

– Прояви настойчивость.

Джоффри не нуждался в таких советах. Уж настойчивости у него не отнимешь. Но это не приносило ему счастья. Нет уж, на этот раз он будет умнее. Все правильно, и он оказался достаточно сильным, чтобы не тратить годы своей жизни на отношения, которые были обречены с самого начала.

Глава двадцать шестая

Стюарт и Мелани уехали, а Джоффри еще постоял на улице, до тех пор пока «ягуар» полностью не скрылся из виду. Затем он повернулся и вдумчиво и неторопливо оглядел здание, в котором жил. Он вошел внутрь – в одной руке сумка с одеждой, которую он брал с собой на время своих коротких каникул в шикарном доме, вторая сжимает несвежие листы бумаги с единственной главой романа, на которую у него хватило сил.

Ранний подъем и жестокое похмелье измучили его. Но Джоффри списал все на богемный образ жизни. Старая песня.

В нищете нет блеска, в бедности нет очарования… Если деньги кончились, ты будешь мерзнуть и есть пищу, которую в нормальной ситуации ты и в рот бы не взял, и хорошей одежды тебе не видать. Ты будешь чужим в этом мире, что создан исключительно для тех, у кого есть деньги. Бедность может быть забавной только тогда, когда ты очень молод и никто не ждет от тебя, что ты при деньгах. Быть бедным – все равно как иметь прыщи: это допустимо только до определенного возраста, после чего люди начинают подозревать, что с тобой что-то не в порядке. Нищета производит эффектное впечатление, только если ты избавился от нее, сделав бедность далеким воспоминанием, о котором можно поведать благодарным почитателям.

В доме было тихо, когда Джоффри вошел. Каждый шаг давался ему тяжело. Он заметил, что тут слишком холодно, а может его бил похмельный озноб. Здание пахло небытием.

Чтобы занять себя, Джоффри достал печатную машинку и начал писать. Он привык к клавиатуре, которая требует лишь легкого нажатия, и ему пришлось несколько раз перепечатать первое предложение, чтобы буквы четко проступили сквозь ленту. Замерзшие пальцы болели от ударов.

Джоффри оставил прежний заголовок. Это не имело большого значения.

ДЖОФФРИ БАРКЕР

Все и немного больше

роман

Натали искала богатого мужчину. Она была типичной охотницей за золотом. Так случилось, что Джордж присматривал за шикарной машиной и заботился о впечатляюще большом особняке, поэтому Натали решила, что все это принадлежат ему. Богатство привлекло ее.

Джордж, которому хватало опыта общения с подобными женщинами, мог бы прислушаться к своему внутреннему голосу, который предупреждал его.

Но после того как они впервые занялись любовью, Джордж убедил себя, что его первые представления были ошибочными, хотя он по-прежнему предусмотрительно не говорил девушке всей правды.

Обман продолжался до тех пор, пока чувства Натали к Джорджу тоже не стали искренними. Но когда он почувствовал себя достаточно уверенным, чтобы открыть девушке правду, она бросила возлюбленного. Она пояснила, что это не из-за того, что он беден, но из-за того, что он лгал ей.

Джордж дал Натали возможность пересмотреть свое решение и продолжал добиваться ее. Он прислал девушке цветы и пришел к ней домой.

В конце концов она сдалась, и они снова стали встречаться. Но с тех пор как все открылось, ложь стояла между ними. Чем больше Джордж узнавал о характере Натали, тем больше убеждался, что если бы они с самого начала были честны друг с другом, то никогда бы…

Джоффри немедленно порвал написанное, понимая, что идет по ложному пути. Он писал концовку, базируясь на своем опыте с другой женщиной. Но Джанетт, не Наташа. Он решил проигнорировать совет Стюарта, уверенный, что знает, куда заведет его преследование Наташи. Сейчас он понял, что судил о ней, основываясь на своем прошлом, но любовь часто выбирает новые пути. В случае с Джанетт его упорство было ошибкой, но в случае с Наташей – все может быть иначе.

Первый год совместной жизни стал для девушек настоящей проверкой их дружбы. Они прошли это проверку, потому что выжили. Сейчас увлечение Анны Ричардом, которое росло с каждым днем, ставило их в новые условия. Это был суровый экзамен.

Проблема Наташи заключалась в том, что с Анной ее связывали слишком тесные узы. Она начала осознавать, какую ошибку совершила, впав в такую зависимость от Анны. У нее больше не было никаких подруг, сестра была кошмаром, а другие девушки, ее коллеги, если и выбирались с Наташей куда-либо, то болтали только о работе, до тех пор пока не хмелели – тогда их разговоры сводились к мальчикам. Наташа была ненамного старше их, но все же эта разница в возрасте чувствовалась. Только Анна могла понять Наташино отношение к мужчинам, ее недоверие и осторожность, но при этом стремление быть в игре. По крайней мере, такой была прежняя Анна, новая Анна уже неохотно разделяла ее цинизм.

Во вторник до самого закрытия магазина Наташа не говорила Анне, что собирается переночевать у родителей.

– Ты идешь к родителям посреди недели? Что-то не так?

– Почему что-то должно быть не так?

– Потому что ты терпеть не можешь бывать у родителей, даже когда тебе это необходимо. Зачем же ехать туда по собственной воле? Кто-нибудь попал в аварию? Или они разводятся?

– Я навещаю родителей, чтобы у меня было потом желание вернуться домой.

Анна молчала.

– Ну, так что? – спросила Наташа, интересуясь, о чем та думает.

– Пойти что ли в «Аполлон» снова в эту субботу? Как в старые добрые времена?

Выражение «старые добрые времена» настолько шокировало Наташу, что она не нашлась что ответить.

– Ну так что? – осведомилась Анна.

– Ты же собиралась встречаться с Ричардом, – произнесла Наташа холодно.

– Значит, ты едешь к матери посреди недели? – зачем-то повторила Анна. – Ты едешь к ней, хотя тебя и не просили?

Наташин крик вырвался из ниоткуда:

– А что мне еще остается делать?! Сидеть в одиночестве?

Она не пояснила, но Анна это услышала:

«Ты встречаешься со своим парнем – ты думаешь о нем больше, чем обо мне!»

– Ты все еще бесишься из-за Джоффри?

Наташа устало вздохнула. Сперва она намеривалась этим продемонстрировать Анне, что ее утомила эта беседа, но по случайности вздох превратился в выражение тоскливой депрессии.

По пути домой Анна послала Ричарду сообщение, что ее планы изменились, и если он хочет, то может провести ночь у нее. Он немедленно прислал в ответ «Да».

Ричард давно намеревался сделать признание, и у Анны дома это было лучше всего – сводило к минимуму риск, что она уйдет.

Несмотря на то что у Анны было полно дел и время пролетело быстро, ее не покидало ощущение, что квартира совсем другая, когда она в ней одна.

По дороге Ричард исполнил указания, которые дала ему Анна и остановился у «Жареных цыплят Кентукки», чтобы купить еды. Они наскоро перекусили. Анна сделала Ричарду кофе, который он никогда не пил. Они решили, что не станут смотреть видео, которое Анна торопливо выудила из своей скудной коллекции, и оказались в постели меньше чем через час после приезда Ричарда, причем сюда надо еще прибавить двенадцать минут, что они вместе провели под душем.

Ричард не решился сделать свое признание до секса, опасаясь, что за этим последует ссора и Анна затаит в себе злобу, так что секс будет исключен из повестки дня. После секса он не решился сделать свое признание из боязни разрушить ее блаженство. Их секс все еще был таким же волнующим, как в первый раз.

Анна высвободилась из его объятий.

– Куда ты? – потребовал он объяснений.

– Подышать.

Она слегка приоткрыла окно спальни, чтобы в комнату проник легкий ветерок, и освежил, и остудил воздух в комнате. Солнышко выкрасило ее тело в желтый цвет. Девушка собиралась снова опустить занавески.

– Не надо, – попросил Ричард.

– Почему? – удивилась она.

Но, увидев его выражение лица, она поняла. И так стояла с открытыми занавесками, чтобы он мог смотреть на нее – золотистую, теплую, обнаженную.

– Можно мне уже вернуться в кровать? – поинтересовалась Анна многозначительно.

– О чем ты думаешь?

– О Наташе. Я бы хотела, чтобы она была счастлива, как и я. Я бы даже согласилась, чтобы она была счастлива вместо меня.

В постели Анне хватило ума не продолжать разговор. Ричард же думал обо всем, что хотел ей сказать и как это сделать лучше, чтобы не прозвучало тривиально или сентиментально. Он хотел поведать девушке о том, какой удивительной была их встреча, он просто не узнает себя с тех пор.

– Давай попробуем не засыпать.

– Хорошо.

Анна спросила Ричарда, есть ли у него какие-то планы на субботу.

– Да вроде нет, – ответил он.

– Тогда я пойду вместе с Наташей, – выпалила она, не зная как еще более дипломатично это сказать.

Когда Анна объяснила, почему Наташа поехала к родителям, Ричард не стал возражать.

Они попытались продолжить диалог, пытая друг друга о качествах, которые им больше всего импонируют.

– Мне больше всего нравится твоя открытость, – признался ей Ричард.

– А мне больше всего нравится твоя честность, – сказала Анна.

Он не мог разбить эту ее веру.

В ту ночь Анна спала крепко.

Глава двадцать седьмая

Наташа не стала звонить матери перед тем, как отправилась в путь, на случай, если по дороге передумает. На самом деле ей нечего было сказать, да и теплого приема она не предвкушала.

Входная дверь оказалась закрыта, Наташе пришлось постучать.

Она услышала голос отца: «О, черт!» В том, как повернулся ключ и распахнулась дверь, чувствовалась подлинная ярость.

– А, Наташа… Здравствуй, милая. А я как раз собирался хорошенько расслабиться. Я только что воткнул любимый фильм в видак, подогрел карри и плеснул себе пивка. А мама ушла вместе с Брендой.

– С Брендой? Она тоже здесь?

– Понимаю твое удивление. Что на вас нашло такое, что вы обе появились тут вечером вторника? Они пошли на лотерею, в церковь Святого Мартина. У тебя семь минут, чтобы туда добраться, если тоже хочешь поиграть. Надеюсь, ты не собираешься войти в дом и испортить мне первый за месяц холостяцкий вечер.

И Наташа отправилась в церковь Святого Мартина.

Здание было построено тогда же, когда и весь район, в оптимистической надежде, что его жители захотят посетить церковь если не на свадьбу или крестины, то хотя бы в связи с Рождеством или похоронами.

Отец Риган, учредивший лотерею, обладал чувством юмора, он никогда не поддавался искушению поинтересоваться, почему его воскресные проповеди, сулящие вечное искупление, не собирают такое количество прихожан, как обещание выигрыша в сто фунтов.

Наташа обнаружила мать и Бренду среди хаотичной гудящей толпы, состоящей преимущественно из женщин, которые расселись за столами, купив карточки для игры, напитки и ручки. Как только Наташа приобрела карточку она уселась напротив матери с сестрой, бросив короткое: «Привет». Игра началась, и шум закончился, будто в классе, полном послушных детей перед лицом учителя-тирана.

У отца Ригана были свои оригинальные названия для комбинаций цифр, которые могли бы смутить новичка, незнакомого с игрой: 55 – «эсесовец», 69 – «на горе Гарри» и т. п. Наташа поддалась этому ритму, впрочем, она отдавалась каждой игре, захваченная возбуждением, возникающим, когда названная цифра почти совпадает с той, что в билете; напряженным предвкушением во время ожидания последней цифры неуловимого номера и неизбежным разочарованием, когда кто-то другой выкрикивал: «Есть!».

Последняя партия закончилась в десять вечера. Бренда предложила Наташе прогуляться домой вместе.

– Как так получилось, что ты заехала к родителям в середине недели? – спросила она, когда сестры оторвались от матери.

Наташа не успела заготовить ответ, так что она сказала полуправду: освободила квартиру для Анны и ее дружка.

– А что же

твой

парень? – поинтересовалась Бренда. – Что он сегодня делает?

Наташа ответила честно:

– Не знаю.

Она даже предположить не могла.

Несмотря на то что присутствие Бренды в доме матери объяснялось, несомненно, жестокой ссорой с Китом, Наташа все же спросила сестру, что ее привело к родителям.

– Мне просто нравится лотерея, – соврала Бренда.

Причина была пустяковой. Война между Китом и Брендой продолжалась каждый вечер в последние несколько дней. Оба заканчивали работать в пять, и уговор между ними был таков, что тот, кто первым добирался до дома, должен был приготовить ужин. Бренда жаловалась, что Кит частенько торопился оказаться дома первым, чтобы приготовить пряное карри или чили кон карне,

[6]

блюда, качество которых он определял по тому, насколько обильно слезились его глаза. Кит же жаловался, что Бренда специально тянула время по пути домой, чтобы избежать стряпни.

В итоге Бренда заявила Киту, чтобы он не утруждал себя приготовлением еды для нее – все равно она находила его стряпню несъедобной.

В понедельник вечером, когда Бренда приехала домой раньше Кита, она резонно заключила, что не станет готовить для него – ведь он же не стряпал для нее в прошлые четверг и пятницу. Но Кит, прибыв домой, с этим не согласился. Ссора закончилась тем, что Кит отправился купить себе еды. Сегодня вечером оба готовили и ели отдельно друг от друга, даже не разговаривая.

Они обычно всегда избегали разговора во время ссор. Хуже того, один из них начинал насвистывать или петь в присутствии другого. Этот свист причинял другому боль, и оба страдали от этого. Оставаясь в одиночестве, Кит выплескивал свою ненависть, бросаясь на стены и крича проклятия в потолок, чтобы только не допустить, чтобы его ожесточение вылилось в насилие по отношению к Бренде.

Сегодня после ужина Кит отправился гулять. Бренда не хотела оставаться дома и ждать, пока жених вернется. К тому же он будет недоумевать, куда она подевалась, так что Бренда тоже решила выйти на люди. Поэтому она отправилась к матери и уговорила ту пойти на лотерею…

В среду вечером Наташа решила приготовить ужин, чтобы позволить подруге привести себя в порядок перед традиционным вечерним свиданием с Ричардом. Наташа терпеливо слушала, изображая интерес, когда Анна делилась деталями предыдущих встреч.

В прошлом случались такие странные вечера, когда Анна отправлялась на свидание, а Наташа оставалась одна. Но теперь разница заключалась в том, что обе девушки встретили своих мужчин в одно и то же время и в одном и том же месте, только вот Анне повезло, а Наташе попался очередной идиот, хотя и не слишком типичный. Джоффри действительно понравился ей. И вот теперь они расстались, а Ричард все еще с Анной. Чем больше Анна восхваляла Ричарда, тем меньше он нравился Наташе.

Наташа надеялась, что подобрала в письме верные слова, чтобы уязвить Джоффри, но при этом обязать его к ответу.

Но он не отозвался.

Наташа ответила на телефонный звонок, пока Анна была занята приготовлениями к свиданию.

– Алло?

Тишина. Инстинктивно Наташа поняла, что это Джоффри, который хочет найти с ней контакт. Столкнувшись с реальностью, требующей слов, он растерял их все. Затем раздались короткие гудки, он повесил трубку.

По одному этому молчаливому звонку Наташа поняла, что, может быть, она не совсем безразлична Джоффри: он тоже страдал. Она почувствовала себя чуть лучше. Взяв телепрограммку, девушка вдруг она обнаружила в ней множество интересных передач, которые стоило посмотреть, тогда как несколько минут назад она лишь безучастно проглядела ее. Наташа решила приготовить кофе, чтобы, как только Анна уйдет, мирно развалиться на диване и расслабиться впервые за несколько дней.

Телефон зазвонил снова. Ричард попросил Наташу передать Анне, что он чуть-чуть задержится и заедет за ней позже, так как застрял в пробке. Разговор был неловкий и натянутый, перемежающийся паузами, так как мобильник Ричарда был на последнем издыхании. Он закончил разговор извинениями.

– Прости за… алло?… починить… ты слышишь?… не уверен… Наташа?… я звонил несколько… пару минут назад… алло?… ты взяла трубку, но не слышала, что я говорю…

Наташа швырнула трубку на рычажок.

Мелани прикладывала ватный тампон к кровоточащему носу Стюарта.

– Я дикогда де был деверен дебе, – бубнил он сквозь сломанный нос.

– Прости меня, пожалуйста, милый, – говорила она ему.

После возвращения из аэропорта Стюарт находился в приподнятом настроении, так что он решил направить свою энергию на что-нибудь полезное и задумал помыть и почистить «ягуар», в то время как Мелани стала разбирать почту, состоящую из счетов и рекламной ерунды, что накопилась за время их отсутствия. Наконец она наткнулась на простой, ненадписанный белый конверт. Мелани его вскрыла и прочитала, пребывая в легкой рассеянности из-за дальнего перелета и разницы в часовых поясах. Закончив, Мелани взяла одну из теннисных ракеток Стюарта. Он саданула мужа по плечу, а затем нанесла ему еще один удар точно в цель, сломав нос и поставив синяки под оба глаза одним махом. Опомнилась она только тогда, когда Стюарт мученически завопил. Тогда вдруг Мелани поняла, кому может быть адресовано это письмо.

Двадцать минут спустя нос Стюарта все еще кровоточил.

– Мы же счастливы с тобой, разве нет? – протестовал Стюарт.

Еще он пытался сказать:

– Это письмо для Джоффри. От той женщины, о которой он говорил.

Конечно, письмо предназначалось Джоффри, в нем просматривалась его история с той девушкой. Беззаботно живя в счастливом браке, Мелани была сильно заинтригована поведением Джоффри. В течение нескольких следующих дней она обстреляла мужа сотней вопросов.

– Если это означает, что меня оставят наконец и покое, – наконец уступил он жене, – тогда я позвоню Джоффри и приглашу его на кружку пива. Я заставлю его разговориться и узнаю больше об этой девушке.

Глава двадцать восьмая

Вместо того чтобы писать роман, Джоффри накрапал Наташе письмо, которое он и отправил бы, будь у него чуть больше духу.

Дорогая Наташа!

Самая удивительное, что многие твои черты характера я распознал с первого взгляда, до того даже, как мне представилась возможность поговорить с тобой и получить хоть какую-то возможность узнать, какая ты на самом деле. Я надеялся, что ты будешь умной и забавной, без особых претензий, но при этом страстной и непохожей на других. Ты такой и оказалась, плюс все те качества, о которых я даже и не мечтал. Ты открытая, импульсивная, сексуальная, тактичная и привлекательная.

Но я никогда тебя больше не увижу.

Я желал бы, чтобы мы встретились при других обстоятельствах, чтобы ты смогла увидеть меня таким, какой я есть на самом деле. Таким образом, я был бы уверен, что влечение, которое ты ко мне испытываешь основано на реальной картине. Понимаешь, честно говоря, ни «ягуар», ни особняк мне не принадлежат. В данный момент я снимаю комнату, в которую мне стыдно было бы тебя пригласить. Я боюсь, что ты сама отказалась бы прийти. Впрочем, я, конечно, не могу этого знать наверняка, но уверен, что сомнение всегда мешало бы мне доверять тебе так, как я этого желаю.

Как бы мне хотелось, чтобы ты встретила меня, ничего обо мне не зная, но все равно влюбилась и…

Больше Джоффри ничего не написал. Он взял законченную главу своего романа и перечитал первое предложение, в котором ему была знакома каждая буква. Он порвал каждую страницу, мелко-мелко, чтобы не возникло искушения использовать из этой главы хоть что-то. Его роман не просто застрял на мертвой точке. Джоффри не мог теперь писать о Джанетт, потому что она ему стала безразлична, но он не мог бы написать и о Наташе, так как он знал о ней слишком мало, не на что было опереться, чтобы создать полную картину ее характера. И, что еще хуже, не было приемлемой концовки. Редакторы, издатели, читающая публика – все они потребовали бы счастливого конца, а в реальной жизни все заканчивается грустно или, в лучшем случае, банально. Для хеппи-энда в его романе требовалось напрячь воображение, а на такой подвиг Джоффри не был способен.

Джоффри порвал письмо, синопсис и роман. Он бросил кусочки в общий туалет и спустил воду.

Воспользовавшись единственным номером Джоффри, который у него был, Стюарт сделал две попытки до него дозвониться. Первый раз, когда Стюарт спросил, можно ли ему поговорить с Джоффри, ответ был короток: «Да пошел ты!», и трубку повесили. Во второй раз ответивший был более любезен, пообещав Стюарту, что позовет Джоффри к телефону. После двадцати минут тишины в трубке Стюарт решил, что вернее будет лично отправиться к Джоффри. Болтаясь без дела вот уже несколько дней и опасаясь ехать на «ягуаре» в квартал, где Джоффри жил, Стюарт решил прогуляться пешком.

Он вежливо постучал в дверь парадного и подождал. Никто не вышел. Он постучал сильнее, подождал подольше и в конце концов вошел. В доме пахло старой кожей.

– Ты меня разбудил, – сказал Джоффри Стюарту, после того, как наконец появился в дверном проеме.

– Сходим в бар? – предложил Стюарт.

Джоффри вышел из квартиры, не заботясь даже о том, чтобы взять пальто:

– Ты платишь, надеюсь?

В баре Стюарт объяснил причину своего визита.

– Мелани выдала мне разрешение напиться. Кроме того, она хотела бы узнать подробности о той девушке, с которой ты встречался.

– А что с твоим носом? – удивился Джоффри, когда Стюарт вернулся из бара к столику с выпивкой в руках.

Тот протянул ему письмо Наташи и поведал том, как его интерпретировала Мелани.

– Смысл послания сводится к тому, что ты ублюдок.

– А ты не мог мне сказать о нем раньше?

– И что бы ты сделал? Попытался бы встретиться с ней? После того как я это прочел, мое мнение таково, что это было бы большой ошибкой.

– Да, я понимаю, но…

Стюарт подождал, зная, что Джоффри нечего добавить. Тишина только подчеркивала безвыходность ситуации.

Стюарт сделал большой глоток пива, опустошив кружку на четверть, и заговорил снова:

– Мне повезло. Я знаю, что я везунчик. Мне посчастливилось найти женщину, которая мне подходит. Ты должен себя спросить: а подходит ли мне эта женщина?

– Обо всем этом я уже сам сто раз думал, – ответил на это Джоффри печально. – Тебе повезло с Мелани, – добавил он рассеяно, с сентиментальностью, которая опережала график потребления пива на несколько кружек вперед.

– Мне нужны подробности – хотя бы несколько – об этой женщине, с которой ты встречался, чтобы рассказать о них Мелани, иначе она от меня не отвяжется.

Дабы развязать Джоффри язык, Стюарт потратил несколько минут на восхваление собственной жены, напоминая заодно себе самому о том, что делало их брак таким цветущим. Он так увлекся, описывая ее поведение, причуды и радости, что уделял мало внимания Джоффри, который продвинулся в своей истории только до того момента, как он впервые встретил Наташу.

– … но она видела лишь особняк, «ягуар» и все, что с этим было связано. Она была со мной потому, что думала, что я так живу. Понимаешь?

– Знаешь что? Поначалу я нравился Мелани в основном из-за денег, потому что я был восходящей звездой тенниса, так сказать. Она как-то мне призналась в этом, но с тех пор мы об этом не вспоминаем. Наташа говорила тебе, что интересуется только деньгами?

Это был момент прозрения, который так любят подвыпившие мужчины, кульбит в бассейн истины. Для Джоффри откровением оказалось его собственная глупость – он отпустил Наташу, бросил ее, строя свои предположения и не дав ей шанса опровергнуть их или подтвердить. Он никогда прямо не спрашивал, действительно ли Наташу интересуют только его деньги.

– Если я пойду к ней снова, я рискую выглядеть как идиот.

– Ну и что? – настаивал Стюарт. – Каждый, кто говорит «привет» тому, кого он не знает, рискует показаться идиотом. Каждый, кто тянется к другому для поцелуя или делает предложение провести вместе ночь, рискует. Но что такое риск на самом деле? Иди, поговори с ней – она, возможно, будет счастлива увидеть тебя снова. А если – нет, ты сразу это поймешь. Так или иначе, внеси ясность По крайней мере, ты сейчас знаешь, где находишься. Я пытаюсь сказать, что интуиция тебе, верно, подсказывала все по поводу Джанетт, а ты не послушался и через три года об этом сожалел. Что тебе говорит твой внутренний голос насчет Наташи?

Джоффри поднес пиво к губам и помолчал ради эффекта, глядя прямо в глаза своего друга, чтобы продемонстрировать свою убежденность.

– Мы созданы друг для друга.

– Правда? – улыбнулся Стюарт. Потом он усмехнулся, а затем засмеялся. – Вот черт! Неужели? Такие сильные чувства и так скоро?

Джоффри отхлебнул пива, прикончив четвертую кружку.

– Просто интуиция. Хрупкое доказательство.

Стюарт тоже поторопился прихлопнуть свою пинту пива, сделав сразу несколько глотков, поспевая за своим отчаявшимся другом. Он сгреб две пустых кружки, но не поднялся с места.

– Спорим, что, если ты рискнешь приблизиться к ней и поговоришь с ней, Наташа тебя не отвергнет! Она даст тебе еще один шанс.

Когда Стюарт вернулся с новой порцией пива, он заметил, что Джоффри сел прямее. Пока они беседовали, он делал широкие демонстративные жесты, говоря без умолку и не давая Стюарту возможности вставить слово в ответ.

– У меня была мысль написать ей очень эффектное письмо. Как считаешь, стоит?

– Письмо не надо, – посоветовал Стюарт. – Слишком официально. Понимаешь, ты пишешь письмо, полагая, будто вы оба принимаете одни и те же условия. Но это не какое-то обязательное соглашение, которое ты составляешь. Ты просто приглашаешь девушку на свидание. Нет, лучшее, что ты можешь сделать, по моему мнению, – это пойти и встретиться с ней. Даже если Наташа не даст тебе возможности высказаться, уже одно то, что ты пришел, может оказаться достаточным, чтобы она увидела: ты раскаиваешься в том, что осудил ее, не дав ей возможности все объяснить. И не вздумай сказать, что ты пришел дать ей новый шанс. И, бога ради, не переборщи с раскаянием, а то она подумает…

– Хорошо! – воскликнул Джоффри. – Я все-таки имею опыт общения с женщинами, уж поверь мне.

Он тут же принялся составлять новый план подхода к Наташе, так как вариант с извинениями в письме был исключен.

Стюарт отпросился на минуту и из туалета позвонил Мелани. Он попросил, чтобы та перезвонила ему и придумала какое-нибудь неотложное дело, тогда он смог бы спокойно уйти и вернуться к жене, с которой всегда чувствовал себя по-настоящему счастливым. Джоффри не был против… Его занимали новые счастливые мысли.

Когда Джоффри покинул бар, он был достаточно пьян, чтобы ему хватило храбрости для визита к Наташе. Долгая прогулка протрезвила его. Он припомнил тот день, когда Джанетт сказала, что собирается снова вернуться к бывшему мужу. Он не в состоянии был тогда контролировать свои чувства, хотя и понимал, что это для него не такая уж трагедия. Столько песен и книг написано, фильмов снято, но, несмотря на весь опыт живших на этой земле, любовь оставалась неразрешимой загадкой.

У Наташиного дома Джоффри понял, что не сможет сказать ей хоть что-нибудь вразумительное. Он уставился на здание, наблюдая, как его контуры превращаются в смутный силуэт. В темноте его воля ослабла, и наконец Джоффри развернулся и пошел прочь.

Глава двадцать девятая

Субботним вечером девушки заплатили за вход в «Аполлон» и обменялись кивками и улыбками с признавшими их охранниками. Наташа отправилась в бар, пока Анна нашла местечко, чтобы сесть. Все шло, как всегда, за исключением того, что ни одна пока не задала традиционного вопроса.

Наташа надеялась, что кто-нибудь, пусть даже старый знакомый пьяница, начнет к ним клеиться. Она хотела продемонстрировать, что Джоффри ее ни капли не волновал.

Они покачивались в такт музыке, притворяясь, что она завладела их вниманием.

Очень высокий, тощий парень, лет двадцати или чуть больше, проделал свой витиеватый путь к ним. Он был настолько пьяный, что свое пиво расплескивал повсюду, причем из бутылки.

– Мне нравится твое платье, – объявил он.

Он стоял между девушек и ткнул наугад, не сфокусировав свой взгляд ни на одной из них.

– Эй! Ты о ком говоришь? – спросила Наташа.

Обе были в брюках. Тон девушки был таким угрожающим, что тип воздержался от ответа. Он повернулся к Анне и приготовился говорить.

– Отвали, – рявкнула она.

Он отвалил. Слава богу, что у нее есть Ричард, как она хотела бы, чтобы он сейчас был рядом.

Анна сходила в бар, просто чтобы отвлечься от пресной обстановки в клубе.

Наташа начала улыбаться каждому стоящему мужчине, что ей попадался на глаза, чтобы избежать разговора с Анной. Впервые ни одна из них не решалась начать диалог – подруг заботили слишком разные вещи.

Раньше они считали недостатками «Аполлона» убогий декор, агрессивных вышибал, бесперспективную клиентуру, но все оказалось еще хуже, чем они помнили, – гниль, бесчинства, сплошное разочарование. Наташа видела теперь, что закрытие клуба неизбежно – он либо сам закроется, либо его постигнет полный крах.

Наташа попробовала мыслить позитивно. «Если бы отношения продолжились, – сказала она себе, – если бы Джоффри удержал меня дольше, я наверняка влюбилась бы в него. Во всяком случае так мое выздоровление пойдет быстрее».

Она заметила Дерека. Самовлюбленного, ограниченного, тупого Дерека. Он внимательно за ней следил. Припомнив тот вечер, когда она уговорила какого-то головореза врезать ему по башке, Наташа поняла, что у Дерека был повод ее ненавидеть. Она задержала свой взгляд на парне, заставив того улыбнуться. Он подошел поближе.

– Я приходил на прошлой неделе, но тебя не было. Ты избегала меня?

– С чего это я буду тебя избегать? – ответила Наташа, давая Дереку понять, что он начисто лишен логики, раз позволил себе подумать такое.

– Ты разозлилась на меня за то, что… ты подумала, что я встречаюсь с другой девушкой?

Дерек целовался с другой девушкой. В этом не было никаких сомнений. Наташа не хотела спорить. Она просто стремилась поговорить. Не сидеть же в тишине после того, как Анна вернется с напитками.

– Я о тебе думал, – продолжил Дерек.

Наташа ждала. Анна вернулась, протянула Наташе бутылку.

– С чего это ты позволяешь этому маленькому засранцу с тобой разговаривать? – спросила Анна Наташу, глядя на Дерека в упор.

– С кем хочет, с тем и говорит, тебе-то что?

– Я тебе скажу, что, – начала Анна.

Она поставила свою бутылку на стол, чтобы освободить руки:

– Я ее подруга, понятно? И она не хочет разговаривать с тобой или каким-либо еще придурком, которых здесь полно. Думаешь, она забыла, что ты тут вытворял в прошлый раз?

– Плевался кровью? – спросил Дерек вызывающе.

Наташа засмеялась, хотя сама никак не ожидала от себя такого.

– Скажи ему, чтобы убирался, Нат, – бросила Анна. – Ну давай, ты же не хочешь иметь ничего общего с ним или такими, как он, ведь нет? Скажи ему.

Все те три недели, пока Наташа встречалась с Дереком, ее мучил один риторический вопрос: как мне от него избавиться? Возвращение к подобному типу было бы шагом назад, глупым настолько, как если бы пациент после липосакции попросил закачать ему весь жир обратно.

– Отвали, Дерек, – сказала ему Наташа.

Дерек отвалил, бросив ненавидящий взгляд на Анну.

Наконец, спустя долгое время, хорошее настроение вернулось к подругам.

– И чего мы сюда приперлись? – спросила Наташа.

Анна засмеялась:

– Знаешь что? Мы с этим всем мирились, потому что искали мужчин. А мужики сюда приходят. Ну, как бы мужики. Давай забудем об этом, просто выпьем и потанцуем, может быть, нам удастся просто повеселиться? Слишком много всего, о чем мы не решаемся говорить. Как ты считаешь?

Анна сделала долгий глоток из своей бутылки и взяла Наташу за руку, потянув ее на танцпол.

– Ну давай, тряхнем стариной.

В субботу у Ричарда неожиданно выдался свободный вечер, и он был рад, когда позвонил Малькольм.

– Полагаю, ты пойдешь с нами сегодня, а? Ты опять с этой птичкой, да? – поддразнил Малькольм.

– У меня выходной. Так где мы встречаемся? – спросил Ричард.

Он знал, что компания встречается в одном и том же баре в одно и то же время.

– Так она тебя послала, а? – поинтересовался Малькольм.

– Нет.

– Тогда ты ее?

– Нет.

Нет! –

произнес Ричард с ударением. – Я просто собираюсь провести вечер со своими приятелями, что в этом такого необычного?

Малькольм поддразнил:

– А может, мы не хотим тебя видеть в нашей компании? Ты теперь влюблен, так что не можешь оставаться одним из нас.

– Кто сказал, что я влюблен? – оспорил Ричард, немедленно пожалев об этом.

Какой бы неподходящий эпитет не был использован, он точно знал, что ему нравиться быть вместе с Анной, он хотел бы оставаться с ней как можно

дольше и встречаться как можно чаще. Любая попытка отрицать это казалась предательством.

Оторвавшись от танцев, Анна отправилась в бар, и Наташа нашла, где примоститься. К ней приблизился мужчина. Его лицо напоминало череп – бледное и ухмыляющееся.

– Не желаешь острых ощущений?

Наташа неожиданно для самой себя засмеялась.

– Ты самый уродливый черт, который когда-либо встречался мне, – сказала она ему.

– Это правда, – признал он. – И я задам жару любому ублюдку, который скажет, что это не так.

Анна принесла выпивку.

– О боже! – воскликнула она, когда «череп» улыбнулся ей.

– Не скажешь, что я мил, не правда ли? – ухмыльнулся тот.

Когда он отошел, девушки принялись хохотать, сами не зная почему. К ним подошел новый кавалер.

– Чем славится Бразилия? – спросил тип у Анны. Это был старый трюк, дешевое начало. Анна поды фала.

– Футболистами?

Он выглядел разочарованным:

– Нет. Чем славится

Бразилия?

– Орехами?

– Нет! Подумай! Ну, это еще пьют. Чем славится Бразилия?

– Кофе?

– Спасибо за предложение, – сказал он ей. – Где будем пить кофе – у тебя или у меня?

Анна и Наташа снова принялись смеяться и переглядывались, пока он не понял, что потерпел неудачу.

– Вы мне все равно не понравились, – бросил он, уходя.

Потом еще один мужчина встретился с Анной глазами. Она бросила в ответ злой взгляд.

– На мне что-то надето из твоего гардероба? – крикнула она.

Мужик быстро смылся. Девушки снова пошли танцевать, не пропуская ни одной песни, флиртуя с мужчинами, что танцевали рядом до тех пор, пока те не собирались заговорить, тогда подружки отворачивались. Измученная танцами, Анна утащила подругу с танцпола. Их напитки уже украли.

– Не покупай больше, – сказала Анна. – Я схожу в туалет. А когда вернусь, потанцуем еще.

Ничего не изменилось – Ричард вызвал такси и прибыл в назначенное место в семь тридцать.

Солнце клонилось к горизонту, чтобы дать начало вечеру, полному хмеля, веселья и девочек. Раньше забава заключалось как раз в том, чтобы кадрить женщин. Любая победа – это награда. Сейчас ему не хотелось ни погони, ни награды.

Ричард знал, где будут стоять его приятели – а вот и они. Знал, что они закажут выпить, – так оно и было. Знал, как они его поприветствуют, – так и вышло.

Все парни – Малькольм, Рэймонд и Дэниэль – сделали вид, что они не заметили фундаментальной перемены в Ричарде. Когда он неохотно присоединился к обсуждению женщин, они предположили, что Анна его кастрировала. Когда он отказался вместе с ними начать традиционную охоту, приятели заявили, что, очевидно, он боится Анны, что он – подкаблучник, рогоносец и женский прихвостень.

Ричард пил двойное виски и «Ред Булл», намереваясь получить удовольствие и создать нужный настрой. Весь вечер Ричард удивлялся тому, что он пьет, не напиваясь. Даже когда они приехали в «Бартокс», его взгляд остался незамутненным: каждая девушка, на которую указывали приятели, выглядела стандартно – макияж, прическа, наряд. Он мог предугадать любые их ответы на шутку или предложение, знал их заурядные, второсортные и ограниченные мыслишки, ведал, чего они боятся и чего ждут. Он обнаружил, что ни одна из них не привлекательна настолько, чтобы рисковать Анной.

В ожидании пока Анна купит выпить, Наташа разместилась сбоку от танцпола, напротив дальней стены с рядом стульев. В стороне от толпы, вдалеке от сияния огней она перевела дыхание, остыла немного и получила возможность оглядеть клуб.

И вдруг она увидела Джоффри, мечущего взгляды по сторонам. Он неизбежно заметил бы ее.

– Здравствуй, Наташа.

Он дотронулся до ее плеча, ее обнаженного плеча, и она резко обернулась, словно к ней пристал незнакомец.

– Твое письмо… – начал Джоффри.

Он замолчал, так как рядом прошли люди.

– Я думал, мне надо найти тебя и все объяснить. Я вспомнил, как ты говорила про этот клуб, так что… Я подумал, что если я объясню, то, возможно, ты перестанешь меня ненавидеть.

Наташа сделала полуоборот на стуле, глядя по сторонам, но не на него. Она кому-то махнула рукой – на самом деле никому – за спиной Джоффри, широко улыбнувшись. Джоффри обернулся, чтобы посмотреть, кого это она приветствует. Вроде бы никого не было.

– Значит, ты получил мое письмо.

– Да, но не сразу.

– Мне будет интересно послушать твои объяснения, почему ты дал мне фальшивый номер телефона, – сказала она ему. – Но это все равно ничего не изменит.

– Лишь бы ты меня внимательно выслушала. Это все, что я прошу.

– Я ни о чем не могла думать, все представляла, как встречусь с тобой лицом к лицу. Полировала свои фразы до блеска, но вот мы наконец встретились, и все мои обвинения кажутся неубедительными.

Она вспомнила, как прогнала Дерека.

– Отвали, – сказала она Джоффри, немедля пожалев об этом.

Она помахала очередному невидимому знакомому, чтобы отвлечь Джоффри на некоторое время.

Она не хотела, чтобы парень отвалил. Ей нужно было услышать его объяснения.

Он собрался с духом.

– Хорошо. Слушай. Я не дал тебе правильного номера телефона потому, что… ну, это не мой дом. Честно говоря, я снимаю комнату и у меня вообще нет телефона.

Наташа, чей взгляд был жестким за минуту до этого, стушевалась. Она вынуждена была схватиться за стул, чтобы не упасть.

– Снимаешь комнату?

– В твоих устах это звучит как «живешь в лагере беженцев?»

Невольно Джоффри полностью завладел ее вниманием. Выяснив, что он не хозяин особняка, Наташа попыталась остальное додумать сама. Несомненно, парень получил хорошее образование: он правильно говорит и знает много всего, что типично для тех, кто много читает. Девушка никак не могла взять в толк, как кто-то может снимать комнату и при этом разъезжать на такой красивой и дорогой машине.

– И машина тоже не твоя! – заключила она, придя в бешенство, оттого что Джоффри посмел быть таким бедным. – Не то, чтобы я придавала этому большое значение, – сказала она вполне искренне, но тут же вспомнила, что фактически это было неправдой.

Наташа соврала снова:

– Но что меня действительно задело, так это то, что ты мне солгал!

– Разве я тебе лгал?

– Ты знал, что я заблуждаюсь. И продолжал меня дурить.

Джоффри придвинулся ближе, чтобы дать возможность пройти людям, но не отступил назад, после того как они прошли.

– Мой друге женой поехали в Канаду. Он профессиональный теннисист и каждый раз, как они уезжали, их дом грабили. Я только присматривал… Пойми, я думал, что… ты, встретив меня в этом дорогом ночном клубе, заговорила со мной лишь потому, что увидела мою машину. Первое, о чем ты меня спросила, чем я зарабатываю на жизнь. Я еще удивляюсь, что меня не попросили предъявить выписку с банковского счета. Я решил: девушка мне нравится, но надо выяснить, почему она заинтересована во мне. И, увы, ничто не опровергло бы мои худшие предположения. И я решил дать тебе фальшивый номер телефона… чтобы покончить с этим. Если я был не прав в отношении тебя, тогда я действительно прошу прощения. Мы сможем начать все заново, если ты готова принять меня таким, какой я есть…

– Безработным?

– Видишь! Ты умудряешься произнести это так, что звучит как «прокаженный». Это не должно иметь значения, если для тебя важен сам человек.

Выходит, Джоффри пришел, чтобы встретиться и все объяснить. В последнее время Наташа ни о чем не думала, кроме него. И вот он сидел перед ней, искренние влюбленный.

Вернувшись из туалета, Анна увидела, что Наташа разговаривает с Джоффри. Ее первым побуждением было присоединиться к Наташе и оказать подруге моральную поддержку, но вместо этого она отправилась в бар заказать еще выпивки, чтобы дать подруге шанс поговорить с возлюбленным наедине. Свои проблемы они могли разрешить только вдвоем.

Глава тридцатая

Ричард знал, что при желании его улыбка и напористость положат всех присутствующих здесь девушек на лопатки. А потом он смог бы уйти прочь, точно зная, что никогда не захочет видеть их снова.

Ричард был полон презрения к прежнему себе, поражаясь, каким отвратительным глупцом он был раньше, поздравляя себя с такими легкими победами и никогда не стремясь найти кого-то особенного, вроде Анны. Когда он наблюдал, как Малькольм, Рэй и Дэниэль пытаются клеить девчонок, он знал, что больше не такой, и ему было плевать, презирают его друзья или жалеют.

Ричард хотел послать сообщение Анне; он мечтал, чтобы она оказалась рядом. Надо позвонить ей и спросить, нельзя ли приехать к ней попозже. Он скучал и поэтому заговорил о ней с приятелями, приготовившись даже терпеть их насмешки.

Ричард сказал Дэниэлю:

– Эта девушка, с которой я встречаюсь, Анна, – она удивительна.

– В постели?

– Нет, нет, не то. С ней так легко рядом. Это как будто у тебя есть лучший друг, которого ты можешь еще и поцеловать…

– Э-э-э.

– Я имею в виду, с ней можно смеяться, как с другом, а затем обниматься, как с любовницей… которая хочет того же, что и ты…

Дэниэль проинформировал его:

– Уорен Битти говорил: «Любовь – это распространенное заблуждение, что одна женщина чем-то отличается от другой».

– Я не говорю, что это любовь… Я пытаюсь сказать, что встретил кого-то, кто мог бы стать… ты понимаешь… Я говорил девушкам годами то, что они хотели слышать: что я нахожу их интересными, сексуальными и веселыми… ты понимаешь, о чем я?

На лице Дэниэля было отсутствующее выражение.

– Я даже не хочу в это вникать. Заткнись и радуйся жизни. Ты же не с ней сейчас, а с нами.

Рэй присоединился к ним, указывая на девушку:

– Черт меня дери, посмотрите на эту задницу!

Малькольм тоже подошел к друзьям, наконец оторвавшись от какой-то девушки, которую он целовал. Он охотно стал центром внимания, когда Ричард припомнил события той ночи, когда они в последний раз были здесь вместе, тогда Малькольма еще облили красным вином.

Рэй спросил Малькольма:

– Зачем ты вообще говоришь им, что ты женат? Скажи им правду: ты свободен, но не хочешь серьезных отношений.

Трое остальных, включая Ричарда, посмеялись над наивностью Рэя. Они напомнили ему снова, почему говорят всем девушкам, с которыми знакомятся, что женаты.

– Если они думают, что ты женат, – начал Дэниэль, – ты не обязан выводить их в свет, потому что ты должен быть «осторожен». Так что ты сбережешь много времени и денег. Никаких свиданий: ты просто приходишь к ним домой и – бумс! – сразу в кровать с готовыми объяснениями, почему ты должен покинуть ее сразу же после этого: «Моя жена ждет меня дома».

Малькольм продолжил:

– Бесстыдный, чистый секс. И они не донимают тебя вопросами о будущем и не достают тебя телефонными звонками. И как ты сможешь им позвонить? Это же затруднительно – ты женат. И если они когда-нибудь застукают тебя с другой женщиной, они, вероятнее всего, не скажут ничего, потому что решат, что это твоя жена!

Рэй не мог не согласиться с этим:

– Да, мы чертовски гениально придумали!

Ричард, несмотря на то что он внимательно слушал и ухмылялся, не внес свой вклад в эту дискуссию.

– Что с тобой случилось, приятель? – спросил Ричарда Дэниэль. – Эта птичка, с которой ты ушел и прошлый раз, когда мы были здесь – ты сказал ей, как обычно, что ты женат?

– Сказал – признался Ричард, удостоверяясь, что в этот раз на его лице нет улыбки, чтобы дружки видели разницу. – Я встречался с ней… несколько раз. Мне она нравится.

– У, черт подери! Вот уж не думал от тебя услышать эту чушь, Рик! – сказал Малькольм. – Что там может нравиться? Просто девушка – и они нравятся до тех пор, пока они новенькие.

Рэй добавил:

– Уоррен Битти сказал: «Любовь – это распространенное заблуждение, что одна женщина чем-то отличается от другой».

Ричарда измучили эти повторения, все равно как если бы выживший из ума дядюшка твердил миллион раз один и тот же анекдот.

– Ты это дерьмо от Дэниэля услышал? Между прочим, Уоррен Битти теперь счастливо женат! Я просто хочу сказать, что эта…

Он не закончил свое объяснение. Он не мог достойно описать им Анну, а длинные объяснения здесь и сейчас были не к месту.

– Я хочу сказать, что… В общем, я подумываю о том, чтобы признаться ей, что я не женат. Я не представляю, как это сделать, я просто жду подходящего момента, но я обязательно ей скажу!

Его дружки спрятали свое разочарование под градом насмешек, получая настоящее удовольствие, оттого что у них появился новый объект для шуток.

Любая попытка Ричарда открыть свое истинное лицо, проваливалась. Неважно, как часто он встречался с Анной или даже проводил с ней целую ночь, она не спрашивала, откуда у женатого мужчины столько свободы. Она приучила себя не задавать вопросов.

Как и в случае с объяснением в любви, самым подходящим моментом, чтобы сделать решительное признание, было время сразу после секса, так как отпор получился бы слабым из-за изнеможения и особой близости. Тем не менее Ричард не поддался этому искушению из страха взорвать фундамент, на котором они строили свое будущее. Если Ричард и знал что-то наверняка, так это то, что он хотел бы, чтобы в его будущем присутствовала Анна.

– Пойдемте куда-нибудь еще, – предложил Ричард своим друзьям.

Они не услышали. Ричард оставил их, притворившись, что хочет в туалет. Вместо этого он ушел из клуба.

Он не был косноязычен, и друзья его не были безнадежно черствы. Просто свою любовь невозможно объяснить зевакам, особенно тем, у кого не было подобного опыта.

Наташа поднялась. Скоро должна была вернуться Анна, и ей не хотелось бы, чтобы подруга застала ее за разговором с Джоффри, несмотря на то что у нее еще оставалось много вопросов и достаточно пара, который следовало выпустить. Ей бросили вызов: она должна принять Джоффри таким, как есть – бедным.

– Пора бы повзрослеть, Джоффри. Прощай.

Она была довольна тем, как ушла прочь: с достоинством, высоко подняв голову, хотя и надеялась на лучшую долю.

Вскоре Наташа поняла, что ей некуда идти. Она поискала глазами Анну, но не увидела подружку. Тогда она направилась в туалет и, волшебным образом, там оказалась свободная кабинка. Наташа опустила крышку и села сверху. Во время танцев ее настроение улучшилось. Она не думала о том, что это может быть ее последний вечер в «Аполлоне», но ведь все могло случиться. Если бы это был один из обычных субботних вечеров! Но он оказался ужасен, потому что так сильно отличался от того, к чему она привыкла. Анна изменилась. Но и она сама, теперь Наташа поняла это, изменилась тоже. Ей хотелось общества, но не Анны, а того, с кем она только что попрощалась. Противоречие было слишком сложным даже и для трезвой головы, не говоря уже о том, что девушка выпила и завелась. Она попробовала представить себе разговор с Анной. Но увидела только, как Анна разговаривает с Ричардом. Немного успокоившись, Наташа вышла прочь.

Джоффри видно не было, наверняка ушел. Наташа вернулась на свой стул, не прихватив выпивки. Опять появился Дерек. Он начал спрашивать ее о Джоффри. Кто это был? Знакомы ли они? Что он ей говорил? Отчаявшись получить какой-нибудь ответ, Дерек прибегнул к своему обычному оружию – рассыпался в извинениях. Наташа знала о его присутствии, но не обращала на парня внимания, хотя Дерек был кстати. Она так одинока. Где же Анна?

Целую вечность Анна ждала, пока ее обслужат. У нее не получалось состроить глазки кому-нибудь из барменов, потому что она не могла сосредоточиться. Анна думала о Ричарде, который был где-то со своими приятелями – может быть, он вспомнит, как ему нравилась та жизнь, и удивится, зачем привязал себя к другой девушке, если у него уже есть жена.

Анна знала, что у Ричарда имеется странная привычка – сразу после того, как они заканчивали заниматься любовью, глядеть на нее, силясь высказать что-то, так никогда и не вылившееся в слова. Ей нравилось интерпретировать это, как его желание сказать девушке, что он в нее влюбился, но она боялась спросить, чтобы не выглядеть глупой, учитывая, что они были вместе совсем недавно. Интересно, может быть, он всего лишь собирается с духом, чтобы сказать ей, что все кончено…

– Я заплачу, – сказал Ричард бармену, незаметно подкравшись к Анне.

Он протянул двадцатифунтовую банкноту.

– И «Джек Дэниэлс» с кока-колой, пожалуйста.

Восторг от шутки – точное повторение их первой встречи – и радость, что она его видит, заставили Анну обнять Ричарда.

Он сказал ей:

– Если ты попросишь меня уйти, все нормально. Я понимаю. Ты же пришла сюда с Наташей, подружки вместе, и их бойфрендам не стоит вмешиваться. Скажи мне – и я уйду.

– Не беспокойся. Наташин парень – вернее, бывший, ну, помнишь, я о нем говорила? – он тут появился, так что я бы только помешала и… о, забей, мне плевать в любом случае. Я так рада тебя видеть. Мне было тоскливо весь вечер, и я о тебе думала.

– Взбодрись!

– Понимаешь, что я имею в виду. Не могу поверить, что ты заглянул в эту дыру в заднице только для того, чтобы найти меня! Ну и как тебе это заведение?

– Это… – Ричард долго искал подходящее слово, но так и не нашел, что вызвало у обоих приступ смеха.

– Так и есть, – подтвердила Анна.

Они получили свою выпивку. Ричард заметил, что его стакан был грязным, и потребовал другой. Затем ему пришлось попросить лед. Его двадцатифунтовую банкноту проверили на свет.

Глядя за спину Дерека, который все еще пытался что-то вещать, Наташа заметила Анну с Ричардом. Казалось, они забыли обо всем на свете. Отсюда, издалека, ей было видно, как хорошо им вместе, как они постоянно улыбаются.

Они отошли от барной стойки, хотя и не направились прямиком к Наташе. Анне хотелось насладиться неразбавленным вниманием Ричарда. Каждую реплику они завершали поцелуем, как знаком препинания. Он рассказал ей о сегодняшнем вечере, о том, что еще недавно довольствовался совсем малым – до того, как в его жизни появилась Анна, – подобные вечера с дружками – это все, что ему было надо. Он не смог теперь вынести былой юмор, а охота на девочек его больше не интересовала.

– Даже алкоголь на меня не действует! – поведал он Анне. – Ты сделала меня настоящим трезвенником. Не знаю даже, смогу ли я тебя простить за это!

Здесь, в этом клубе, полно подозрительных типов, он наконец-то почувствовал действие алкоголя. Ричарду приходилось останавливать себя на середине предложения, чтобы вспомнить, какой вопрос ему задали, и определить, был ли ответ подходящим. Ричард пытался настроить себя на то, чтобы здесь, сейчас, когда у Анны не было сомнений насчет того, как он к ней относится, признаться во лжи. Надо сказать ей, что у него нет никакой жены. Он был свободен и хотел остаться с ней. Анна выглядела соблазнительно и великолепно, еще прекраснее оттого, что она не отводила глаз от него. Девушка прикончила свою бутылку – и это напомнило ей, что она все еще держит в руках Наташину. Она провела Ричарда к Наташе и остановилась неподалеку.

– Что такое? – спросил он, удивляясь, почему они медлят.

Джоффри не было. Рядом с Наташей снова сидел Дерек, из которого потоком лилась речь, несмотря на то что Наташа его не слушала.

Анна попросила Ричарда купить ей новую выпивку. Она бросила сердитый взгляд на Дерека.

– Разве она не сказала тебе, чтобы ты убирался? – напомнила ему Анна. – Даже такой тупица, как ты, не мог не понять, что Наташа имеет в виду.

– Почему бы

тебе

не отвалить? – бросил Дерек в ответ. – У нас тут все было в порядке, пока ты не вмешалась.

– Что это у нас было в порядке? – спросила Наташа. – Ты мне не нравишься, Дерек. Я не хочу с тобой разговаривать.

Дерек взмолился:

– Все что я прошу, это чтобы меня выслушали…

– Пока-пока, – сказала ему Анна.

– Я, черт возьми, последний раз тебя предупреждаю… – начал Дерек.

Он остановился, ибо рядом с Анной возник Ричард, протянувший ей новую порцию спиртного.

– Что здесь происходит?

Дерек быстро оценил Ричарда: хорошо уложенные волосы, опрятный костюм, безукоризненный вид. Слабый противник, офисная крыса, которого он легко одолеет.

– А ты-то кто такой? Если это твоя птичка, скажи ей, чтобы угомонилась, а если нет, то давай вместе ее отсюда выкинем. Въехал?

Три охранника предотвратили дальнейшие проявления агрессии. Оценив Ричарда быстро и так же не в его пользу, как и Дерек до этого, они заключили, что парень жертва, и принялись выволакивать Дерека прочь. Ричард объяснил, что они все равно уходят.

На улице Дерек решил выплеснуть свою злобу на Ричарда. Тот молчал, пока Анна и Наташа выкрикивали Дереку проклятия.

– Ты ко мне спиной-то не поворачивайся, самодовольный сучонок! – завопил Дерек, толкнув Ричарда в плечо.

Ричард остановился. Обернулся. Схватил Дерека за руку и выворачивал запястье до тех пор, пока тот не опустился на колени с искаженным от боли лицом.

– Слушай, оставь нас в покое… – начал убеждать его Ричард.

Но у Анны и Наташи были свои методы. Анна пнула Дерека в предплечье, а Наташа ударила по скрученной руке. Ричард отпустил жертву. Они оставили Дерека валяться на тротуаре, скрюченного от боли и со страхом ожидающего новых нападений.

– Я увидел сегодня твою ярость, – сказал Ричард Анне, усмехнувшись. Они направлялись к стоянке такси.

– Да, так что будь осторожен, – ухмыльнулась она в ответ. – Где ты этому научился, ну, трюку с запястьем?

– Я взял пять уроков дзюдо, когда мне было одиннадцать лет. Это единственный прием, что я помню. Ловко, да?

Они поймали такси до дома Анны и Наташи. Несмотря на то что платил Ричард, Наташа села на переднее сиденье, чтобы дать возможность паре побыть вместе. Они пытались вовлечь ее в разговор. И хотя девушка старалась, чтобы ее ответы звучали беспечно, она все же казалась не слишком разговорчивой – так что, в конце концов, влюбленные занялись друг другом. Анна держала Ричарда за руку, улыбаясь, словно только это и умела делать… Пьяный и слишком счастливый, Ричард забыл про свои намерения открыть правду.

Наташа опасалась, что Анна и Ричард, занимающиеся сексом, помешают ей заснуть. К счастью, она была слишком пьяна, это быстро усыпило девушку, и спала она крепко.

Утром Наташа резво выскочила из постели, приняла душ и отправилась к родителям на целый час раньше положенного.

У двери родительского дома она подумала: «Моя жизнь превратилась в дерьмо».

Ричард и Анна оставались в постели все утро. Опять упустив момент для признания, Ричард решил устроить вечеринку, чтобы продемонстрировать, как спокойно и хорошо он чувствует себя с Анной среди знакомых. И она, в конце концов, смогла бы сделать из этого вывод, что он не женат.

– Я устраиваю вечеринку. Хочу, чтобы ты пришла, – сказал Ричард Анне.

Она должна была бы спросить, как такое возможно: разве он не хранил их отношения в секрете?

Но девушка согласилась:

– Хорошо, с удовольствием.

– Будут только пары, – добавил Ричард, чтобы дать девушке понять, что они тоже являются парой и никого другого в его жизни нет.

– Почему?

У Ричарда не было подходящего ответа.

– Ну, так удобнее. Чтобы было одинаковое количество женщин и мужчин. И хороший повод, чтобы не приглашать моих друзей-идиотов.

– Но тогда я не смогу взять Наташу.

– Ничего, обойдется, – сказал Ричард.

И в этот момент Анна впервые по-настоящему разозлилась на него. Но промолчала.

Глава тридцать первая

Эту мантру Наташа повторяла до тошноты:

«Моя жизнь превратилась в дерьмо».

Анна могла бы опровергнуть это утверждение. Она сделала бы пару оптимистичных комплиментов Наташе, ведь у той было немало: молодость, привлекательность и ум.

Но даже воображаемая Анна в Наташиной голове сильно изменилась.

«Твоя жизнь не превратилась в дерьмо, она и была дерьмом. Ты стала слишком зависимой от меня, у тебя не оставалось времени для других подруг, для парней или для семьи. А время-то бежит. Я нашла кого-то, кто меня освободит. Так что тебе придется справляться самой, подружка».

Несмотря на «подружку» – обращение, которое Анна частенько использовала, когда была воинственно настроена, Наташа догадалась, что слышит голос не Анны, но Бренды, своей сестры, сидевшей напротив за обеденным столом.

«Не бывает так, как тебе хотелось бы, Наташа. Ты идешь в ночной клуб и встречаешь своего принца на белом коне. Не бывает такого. В лучшем случае можешь рассчитывать, что ты встретишь парня, с недостатками которого сможешь смириться, а его достоинства сделают твою жизнь чуточку легче».

«Это неправда, – сказала ей Наташа. – Ты несчастная и жалкая. Ты выходишь замуж за человека, который тебе явно не нравится, а все из-за того, что у тебя такая низкая самооценка».

«Я…» – начала Бренда.

Наташа прервала этот воображаемый диалог и по-настоящему задумалась.

«Я беспокоюсь не о том, что потеряла Джоффри, – догадалась она. – Меня волнует, что я теряю Анну».

Обед закончился. Наташин отец принялся убирать тарелки. Он отказался от предлагаемой помощи, желая побыть в одиночестве. После обеда отец всегда прогуливался в саду, чтобы проветрить мозги.

Наташе стало любопытно, насколько воображаемый разговор с Брендой соответствует истине.

Кит в этот раз не приехал, они с Брендой были в ссоре уже шестой день, хотя это и не самый рекордный показатель. Трем женщинам в гостиной надо было чем-то заполнить несколько минут до начала любимого сериала. Предпочитая выслушать лекцию, чем продолжать терпеть эту неловкость, Наташа объявила, что больше не встречается с Джоффри. Мать отнеслась к этому заявлению с особенным интересом.

– Он мне соврал, мама. Я думала, что он богат, а оказалось, что это не так.

Услышав это, мать сказала дочери:

– В таком случае, хорошо, что ты от него отделалась, милая.

– Деньги еще не все, – предположила Бренда.

Ее мать возразила:

– Только люди, у которых они есть, так говорят.

– Мы с Китом живем лучше многих, но я предпочла бы жить с тем, кого люблю, нежели в богатстве.

– Не слушай ты ее, Наташа! – заявила мать, придвигаясь ближе к старшей дочери и приобняв ее за плечи, несмотря на то что Наташа не выказывала душевного страдания.

Она указала сквозь кухонную дверь на своего мужа.

– Вот куда приводит тебя брак по любви – в конце концов, ты оказываешься привязана к придурку вроде нашего папочки. На всю оставшуюся чертову жизнь. Любовь уходит и приходит, а кушать хочется всегда.

Бренда присела с другой стороны от Наташи.

– Выходи замуж по любви, только сперва удостоверься, что это любовь.

Наташа наклонилась вперед, чтобы прервать контакт с обеими – с сестрой и матерью – и задала Бренде вопрос, который вертелся у всех на языке целый день, но до сих пор никто не решился его задать:

– Как так получилось, что ты без Кита? У вас опять проблемы?

Мать передвинулась от Наташи, чтобы оказаться рядом с Брендой.

– Он меня раздражает. Постоянно. Даже когда я одна в доме, он все равно бесит меня до смерти. Наверное, я не должна выходить за него замуж, если я его не люблю?

Мать опередила Наташу и ответила первой:

– Есть такое название для женщин, которые ждут, что к ним придет любовь, прежде чем они выйдут замуж. Старые девы.

Заставка сериала предупредила последующие споры. Через некоторое время Бренда извинилась, сославшись на легкую головную боль, и сказала, что хочет погулять в саду, чтобы подышать свежим воздухом.

– Не думаю, что у нее болит голова, просто Бренда расстроена. – Наташа встала, радуясь возможности сбежать из гостиной. – Я посмотрю, в порядке ли она.

– Я пойду с тобой.

– Не надо, мама. Она подумает, что мы объединились против нее.

В саду Бренда стояла рядом с отцом. Тот прореживал траву граблями, хватаясь за любую возможность, чтобы побыть вне дома. Все молчали.

Садик был огорожен невысокой изгородью. Цветов в нем не было. Мощеная дорожка разделяла ухоженную лужайку. На краю лужайки остались две реликвии с тех времен, когда девушки были детьми: железные качели, недавно покрашенные, чтобы уберечь их от ржавчины, и игрушечный деревянный домик с верандой и окошками. Когда отец только построил этот домик, девочки проводили там все свое время. Но они повзрослели, и домик стал ненужным. Наташа предполагала, что качели и домик ждут будущих внуков или напоминают родителям о тех временах, когда этот дом был более счастливым.

– Вас мать выгнала? – спросил Наташин отец.

– Нет.

– Она что, смотрит сериал одна?

– Да.

– Ей это не понравится, – бросил отец, ухмыляясь.

Наташа взглянула на окошко кухни. Мать стояла там, но попыталась спрятаться.

– Я помню, как все время хотела там поиграть, – сказала Бренда, указывая на домик. – Но, когда здесь была Анна, ты меня не пускала туда.

– Разве? – спросила Наташа, хотя помнила все отчетливо.

Бренда оглянулась на дом, словно решая, не вернуться ли ей туда. К матери. Она осталась.

– Лучше уж жить так, как ты, – сказала Бренда сестре. – Совсем без мужчины.

– Ты правда так думаешь? – удивилась Наташа.

– Я чувствую, что растратила впустую большую часть своей жизни, охотясь за вещами, не спросив себя даже, стоят ли они того. Я с Китом, но я не знаю, хочу ли я быть с ним.

– Я считаю, что если ты с ним несчастлива, то не стоит выходить за него. Не слушай маму.

– Все не так просто.

– Нет, все именно просто, разве нет? Ты работаешь, так что материально от него не зависишь. И у вас нет детей.

Бренда стояла на веранде детского домика.

– Ты имеешь в виду – уйти и все бросить?

– Да, чтобы начать все заново. Ты же еще достаточно молода, чтобы начать жизнь заново. Господи, да ты моложе меня, Бренда. Тебе не потребуется много времени, чтобы достичь всего того, что есть у меня. Неделя, максимум.

Некоторое время Бренда молчала.

– А

что

надо начать заново? И если я не выйду замуж за Кита – что тогда? Я помню, что из себя представляет «Аполлон». И я не хочу возвращаться к этой жизни… быть постоянно в поиске. Это здорово, когда ты молод, но когда ты становишься старше, это превращается в… я не знаю… Недостойно это как-то. Прости, Нат, но ты понимаешь, о чем я. Чем старше люди становятся, тем беспросветнее все. В определенном возрасте каждый уже имеет за плечами свою историю, и я не могу представить, что меня она заинтересует.

– Ну, тогда оставайся одна. Лучше быть самой по себе, чем жить с кем-то и быть несчастной. Это прописная истина.

– Вовсе нет. – Бренда повернулась и взглянула прямо – впервые за все это время – на сестру. – Но с сегодняшнего дня все изменится. Меня достали его мелочность и угрюмость. С сегодняшнего дня я буду защищать свои права.

Чувство облегчения внезапно наполнило Наташу, и оно оказалось столь всепоглощающим, что улыбка заиграла на ее лице, до того, как она сумела ее спрятать. Но Бренда не увидела улыбки. Наташа представила, как ее сестра уходит от Кита, и поняла, что обрадовало ее вовсе не это.

Сестры оставили домик и медленно побрели по тропинке.

Наташе открылась новая истина. Она всегда знала, что большинство отношений изобилуют недостатками. Редкие люди действительно счастливы. Не бывает всепоглощающей любви. И она не позволит первому неудачному опыту по поиску богатого мужчины отпугнуть ее.

Но у нее теперь не было Анны, с которой можно выходить в свет.

– Как ты смотришь на то, чтобы в следующие выходные нам с тобой вместе куда-нибудь пойти? – спросила она у сестры.

Они нигде не были вместе со времен девичника Коринны Слейтер. И Бренда всегда настаивала на том, что им следует делать это чаще.

– Я не смогу. Киту это не понравится.

Этим вечером Наташа вернулась в пустую квартиру. Она смотрела телевизор до тех пор, пока не начала клевать носом, и тогда отправилась в постель.

Поутру девушка предположила, что Анна все еще с Ричардом. Это ее разозлило – подруга даже не побеспокоилась предупредить Наташу, чтобы она не волновалась.

Наташа приехала на работу, и Джерард, их управляющий, поинтересовался, где Анна. Наташа не смогла объяснить ее отсутствие вразумительно.

– Ты хочешь сказать, что не имеешь понятия, где твоя подруга и придет ли она на работу вообще?!

И как только он это произнес, вошла Анна в рабочей форме. В магазине уже были посетители, некоторые ждали, чтобы их обслужили, так что взбучка была короткой и сдержанной:

– Ты что это себе позволяешь?

– Ричард сегодня утром – это надо было видеть! – хохотнула Анна, когда проходила мимо Наташи. – Я ему сказала, что мы опоздаем на работу, но мужику приспичило, да и я тоже была не прочь… Так что… но какая запара!

Наташа хотела бы промолчать, но не удержалась:

– Это ты о сексе?

– Нет! Запара была после, – воскликнула Анна, продолжая ухмыляться. – Он меня отвез домой, подождал, пока я переоденусь, потом привез меня сюда. Мне бы в душ. Он за мной заедет сегодня в семь, так что мне опять будет некогда.

Макияж Анны был скорее подправлен на скорую руку, нежели нанесен заново, а волосы выглядели аккуратными спереди, но растрепанными сзади.

Потом Анна случайно проговорилась Наташе о вечеринке.

– Мне бы и в голову не пришло пойти на вечеринку без тебя, – сделала выговор подруга.

– Это не простая вечеринка…

– Объясни, чем же она такая особенная.

– Это не такие вечеринки, на которых нам доводилось бывать… там будет обед с вином и…

– То есть я не могу прийти, потому что там будут хорошая еда и вино, и, возможно, свободные богатые мужчины? Рылом не вышла?

– Не будет там свободных мужчин. Только пары.

Наташа ничего не ответила, но отвернулась.

Остаток дня она провела так, чтобы у них оставалось как можно меньше возможностей поговорить друг с другом. Она старалась постоянно чем-нибудь себя занять, набрасываясь на каждого покупателя, заглянувшего в магазин, расточая любезности, предлагая обувь разных моделей и настаивая, чтобы посетитель примерил каждую пару, чтобы найти то, что ему по-настоящему подходит. В пять вечера Джерард похвалил Наташу за то, что она много продала. Анна кусала верхнюю губу, Наташа покраснела от смущения. До сих пор девушки делали все возможное, чтобы избежать похвалы Джерарда.

– А как насчет моих продаж за сегодня, Джерард? – подзудила Анна.

– Какой от тебя толк?

По пути домой Наташа нарочно хранила каменное выражение лица, пока Анна без умолку болтала о Ричарде. Но Анна не заметила молчания подружки.

Глава тридцать вторая

Анна продолжала восхвалять Ричарда на протяжении всей недели: за завтраком, по пути на работу, на работе и те несколько минут, которые подруги вечером проводили вместе дома. Она ни на что больше не обращала внимания, не замечая, с какой неохотой Наташа ей отвечала.

На работе Наташа старалась сделать все возможное, чтобы оказаться там, где не было Анны. Если та обслуживала покупателя, Наташа была на складе; если Анна занималась переучетом, Наташа торопилась выставить товар.

Вечером, если им случалось вместе выпить чаю, Анна все делала в спешке, мечтая поскорее начать приготовления к встрече с Ричардом. Но чаще Анна сразу направлялась в ванную, а затем одевалась и покидала квартиру, обменявшись с подругой лишь парой незначительных фраз.

Дошло до того, что теперь Наташа могла расслабиться только после ухода Анны. Телефон звонил редко. Ее пугали эти звуки. Никогда на проводе не было Джоффри, и Наташа ненавидела себя за то, что ей хотелось, чтобы это оказался он. Девушка утешала себя мыслью, что ей просто не хватает компании, так как теперь у нее не было подруги.

Чтобы чем-то заполнить пустоту, Наташа пыталась читать. В свое время девушки собрали пеструю библиотеку, состоящую из книг серии «Сам себе психолог», женских романов, разных дайджестов и других популярных изданий. Наташа не преуспела в чтении, откладывая книги в сторону, не одолев и нескольких страниц. Чтение в тишине ее угнетало, но если девушка включала музыку, та ее отвлекала. Наташа смотрела телевизор, но передачи заканчивались, а Анны все еще не было дома, безмолвие квартиры преследовало ее.

– Мне так одиноко, – сказала она в пространство комнаты. – Мне так одиноко, что я разговариваю сама с собой!

На случай если Джоффри вдруг позвонит в понедельник, Наташа приготовила язвительную, но исполненную достоинства речь, еще раз сделав ударение на том, что она выбрала определенный курс и любое отклонение от него будет предательством собственных убеждений. В заключение она добавит, что любые попытки заполучить ее назад будут тщетны. Во вторник Наташа горела желанием дать Джоффри шанс. В среду она посоветовала бы ему отправляться к черту В четверг могла бы признаться, что единственное объяснение всем этим противоречиям заключалось в том, что она влюбилась.

Но Джоффри не звонил.

В пятницу утром Наташа проглядела телепрограммку в предвкушении очередного субботнего вечера дома. Ничего ей не приглянулось.

«Моя ошибка в том, – сказала она отсутствующей Анне, – что я зациклилась на одном-единственном друге. Теперь ты встретила мужчину, который тебе искренне нравится, и ты, естественно, желаешь проводить с ним как можно больше времени. Это прекрасно, но…»

Наташа решила, что следующим вечером она пойдет куда-нибудь со Стефани и Николой. Девушки постоянно звали ее с собой, с тем только условием, что они не пойдут в «Аполлон».

Она рано легла спать, но не могла заснуть достаточно долго, так что слышала, как вернулись домой Анна и Ричард.

Наташа пыталась обдумать, что она наденет завтра, потом представляла свое путешествие в город в одиночку. Она прикидывала, о чем бы они могли разговаривать и понравится ли ей ночной клуб, в который они ее пригласят, – наверняка там будет полно парней и девушек существенно моложе ее. И тогда она решила покориться неизбежности и остаться дома.

За завтраком Наташа сидела за столом вместе с Анной и Ричардом. Анна уже оделась для работы, в то время как Ричард оставался в том, во что был одет вчера вечером. Пара посчитала себя обязанной вовлечь Наташу в разговор. Когда все были в машине, они обсудили, как им провести вечер. Ричард спросил о Наташиных планах.

Она ответила, что куда-нибудь пойдет.

Анна никак это не прокомментировала.

По прибытии на работу Наташа спросила двух подружек, куда они собираются сегодня и берут ли с собой своих приятелей.

– Нет, мы сегодня сами по себе, – ответила Стефани. – Так что будем развлекаться!

– Пойдете в ночной клуб?

– Конечно!

– А в какой? – стало ясно, что Наташа интересуется неспроста.

– Мы обычно плывем по течению, – сказала ей Никола.

Наташа внимательно подбирала слова для следующей реплики:

– А мы всегда ходили в «Аполлон», но теперь Анна встречается со своим другом.

И они позвали Наташу с собой.

Весь оставшийся день Наташа надеялась, что Анна спросит ее о планах на вечер. Анна видела, как Наташа разговаривает со Стефани и Николой. К раздражению Наташи, даже сами девушки, которые всегда были достаточно болтливы, ничего не поведали о своих намерениях Анне. Наташа теперь была убеждена еще больше, что в ее стремлении непременно выйти в свет, пожалуй, не было никакого смысла.

Дома Анна и Наташа избегали друг друга. Ближе всего они подошли к понятию «диалог», когда каждая включила музыку в своей комнате так, чтобы заглушить звуки, доносящиеся из соседней.

После того как в семь Ричард заехал за Анной, у Наташи еще осталось время побыть дома. Она присела, уже одетая и с макияжем, и, пожалуй, осталась бы, если бы не боялась, что очередной субботний вечер дома не является прелюдией к череде долгих одиноких субботних вечеров перед экраном телевизора.

– Почему ты даже не попрощалась со мной? – громко сказала Наташа.

Но даже от воображаемой Анны она не услышала ответа.

Когда девушка уже собиралась вызвать такси, она услышала стук в дверь.

Заменив собой Джанетт, Наташа освободила Джоффри от его одержимости. Но он чувствовал себя так, будто променял корь на ветряную оспу.

Джоффри уже начал смиряться с тем, что ему не удастся встретить женщину, которую бы он любил и получал взамен равное количество любви, но он все еще цеплялся за надежду. Все еще боролся.

Джоффри вроде бы предусмотрел все возможные реакции Наташи, когда девушка откроет дверь и обнаружит его. Некоторое время эти мысли отвлекали парня, но, когда он постучал в дверь, его заполнил страх, который так парализовал Джоффри, что он не смог развернуться и убежать (это внезапно стало его самым заветным желанием).

– Я целую неделю собирал все свое мужество, чтобы прийти к тебе. Все, о чем я думал, – это ты, – начал Джоффри.

– Ну и напрасно, – огрызнулась Наташа. – Я не скажу тебе ничего такого, что бы отличалось от того, что ты услышал в «Аполлоне».

– А ты не думаешь, что тебе следовало бы дать мне еще один шанс?

Наташа перевела дыхание и помедлила с ответом, чтобы он прозвучал так, будто это только что пришло ей на ум.

– Я думала об этом, но не пришла ни к какому выводу. Джоффри, ты мне нравишься. Но я приняла определенное решение и не настроена его менять. Слишком часто в своей жизни я намеревалась сделать что-то, но потом моя решимость таяла. Если я снова допущу это, я предам саму себя, а я не хочу, чтобы это случилось. Послушай, в любом случае я собиралась уже уходить, как ты видишь, и я не хочу опаздывать.

– Но – начал было он.

Наташа прервала Джоффри, и он был этому рад. Слово «но» было произнесено с отчаянием побежденного – полная противоположность тому впечатлению, которое парень хотел произвести.

– Нет. Я не хочу, чтобы кто-то из нас вымолвил еще хоть слово! Тебе лучше уйти. Все закончится тем, что ты испортишь мне настроение, а мне это ни к чему. Я достаточно уже страдала, а сегодня я настроена развлекаться.

Джоффри попрощался и ушел. Наташа вызвала такси. Пока девушка ждала, она слегка испугалась, что получила удовольствие, ранив Джоффри. Но тут же порадовалось, что причинила ему боль: он это заслуживал за то, что не был достаточно упорным.

Глава тридцать третья

Наташа ожидала увидеть Стефани и Николу, одетыми как обычно – в брюки и обувь на низком каблуке, намеривающихся только выпить и потанцевать. Когда обе появились в коротеньких юбках и топиках с открытой спиной, Наташа сразу сообразила, что девушки, несомненно, находятся в процессе поиска новых мужчин. Обе были на высоченных каблуках, совершенно не пригодных для танцев. Наташа не обсуждала с девушками, во что они будут одеты, поэтому сама нарядилась в брюки и простой белый кардиган. Она почувствовала себя учительницей, присматривающий за детками на школьной дискотеке.

Ничто не удивило Наташу нынешним вечером. Стоило ей открыть рот, и она ощущала себя пенсионеркой, докучающей разговорами молочнику. Хотя девушки вежливо делали вид, что их это интересует, кивая и даже вставляя свои реплики, где это было удобно, их взгляды постоянно сновали по помещению в поисках мужчин.

Наташу поразило, как девушки принимали комплименты, какими неопытными они были в отваживании разных идиотов и как жаждали новых знакомств. Эти девушки не могли заменить Анну. Наташа, конечно, и не ждала, что они ее заменят, но надеялась, что вместе они хотя бы смогут повеселиться. Возможно, молодые теперь не умеют веселиться, подумалось ей, и она немедленно услышала голос Анны в своей голове: «Не могу поверить, что ты это сказала. Ты, старая кошелка». И хотя Наташа улыбнулась в ответ на эту воображаемую реплику подруги, каждый собеседник ее возраста, с кем удавалось поговорить, подтверждал ее ощущения. Она наткнулась на женщину, с которой вместе ходила в школу. Наташа была шокирована, какой старой та ей показалась, и испугалась, что женщина то же самое могла подумать про нее.

Очередь в клуб была первым признаком, что ей может совсем не понравиться то место, куда ее ведут. Даже еще до того, как они вошли внутрь, музыка ее оглушила. Пребывая в умонастроении «старой кошелки», Наташа не различала в этих песнях ни мелодии, ни ритма – ей все казалось одинаковым, а слова в песнях – сплошные клише и слишком часто повторяются.

К ее облегчению, клуб оказался не таким уж страшным, как ей мерещилось. В нем было три этажа: первый, громкий и переполненный, – для самых молодых; на втором было уже потише, а на третьем попадались мелодии с различимыми стихами, посетители поприятнее и достаточное количество персонала в баре, чтобы удовлетворить все нужды. Никола и Стефани, конечно, хотели остаться на первом этаже, но Наташа, словно мамочка, потащила их наверх. Девушки использовали это время, чтобы обсудить, как шел вечер до сих пор и как они надеются его продолжить. Они сплетничали о других девушках, даже о тех, с кем до этого поговорили вполне мило: какими те были жирными, как плохо одевались, и как нереально им было найти себе дружков.

– Не надо было нам сюда приходить, – сказала Никола.

– Понимаю, что ты имеешь в виду, – прибавила Стефани. – Мы сюда ходим каждую неделю. Мне это уже надоело. Все без перемен.

– Сколько раз вы уже здесь были? – спросила Наташа.

– Четыре или пять – но точно много…

Наташа почувствовала себя задетой.

Их с Анной вечера в «Аполлоне» были столь регулярными, что в Наташиной памяти слились в один: гамбургеры после работы, Анна в последнюю минуту выбирает одежду, знакомый маршрут по барам, возбуждение при приближении к «Аполлону», а затем разочарование. Так что не оставалось ничего другого, как выпить еще больше, поиздеваться над идиотами, которые пытались с ними познакомиться, или просто оставаться на танцполе, подстраиваясь под неистовый бит и жар. Иногда они просто болтали друг с другом или с теми редкими парнями, с которыми было приятно поговорить. Субботний вечер был для каждой тем необходимым напоминанием о том, почему они все еще друзья. Как здоровый человек не замечает, что он здоров, так и Наташа считала вечера с Анной само собой разумеющимися, но теперь, когда это ушло, ей их не хватало – не только возможности сходить в «Аполлон» со своей лучшей подругой, но и уверенности в том, как закончится их неделя. Теперь такой убежденности не было.

Когда Стефани с Николой наконец стащили Наташу вниз на первый этаж, ее успокоило то, что в темноте, в толпе она не так уж сильно выделяется, как боялась.

«Я старая кошелка. Просто плохой свет это скрывает».

Наташа разглядела, что за этими молодыми свежими лицами, за лучшей, опрятной и более модной одеждой, за сдержанными ухаживаниями и за тем фактом, что большинство молодежи не было пьяно, скрывалась броская разница между этим клубом и «Аполлоном». В «Аполлоне» люди веселились: они смеялись и шутили. А в этом клубе все были чертовски озабочены тем, чтобы выглядеть безукоризненно. В результате все вели себя скучно. И Наташа была рада, что она не вписывалась в эту обстановку. По крайней мере, она понимала, что выход в свет предполагает веселье. Ее настроение немедленно улучшилось: она купила всем выпивку вне очереди

[7]

и потом попыталась хоть как-то развлечься: подтрунивала над окружающими, заставляя девушек смеяться. Когда Никола указала на приглянувшегося ей парня, Наташа напугала ее предложением подойти к нему и поговорить от ее имени. Она успокоила ее, сказав, что лишь шутит, но, как только Никола отвернулась, Наташа в считанные секунды оказалась возле паренька.

– Привет, – сказала она. – Не смотри за мою спину, но там две девушки, с которыми я пришла. Видишь их? Посмотри медленно, как бы нечаянно.

Парень повернулся так быстро, как будто ему сзади по голове врезали кирпичом.

– Они на нас уставились, – поведал он Наташе.

– Они гадают, что я там тебе говорю. На самом деле, одной из них ты приглянулся, и я хочу узнать, нравится ли она тебе тоже. Видишь ту с оголенными руками – эта не она, другая. Ее зовут Никола.

– Симпатичная, – произнес парень.

– Но она тебе не нравится? А если нравится, тогда, принимая во внимание то, что я тебе только что сказала, почему ты меня все еще слушаешь? Почему ты не там и не с ней?

– Ну я… Потому что я… Честно говоря, я не знаю, что ей сказать. А можно пойти вместе с тобой, чтобы ты меня представила? Меня зовут Гэри.

– А я Дэйв, – сказал другой парень, один из друзей Гэри.

Он слушал их разговор.

– Мне всегда есть, что сказать, и мне нравится та, которая с голыми руками. Как ее зовут?

Гэри и Дэйв пришли в компании других парней, которые последовали за ними и теперь толпились возле Николы, Стефани и Наташи. Девушкам понравилась суета, которую создала эта толпа юношей, борющихся за их внимание.

Один парень изо всех сил пытался привлечь Наташу и рассказывал ей о работе и о машине, которую только что купил. Он был, наверное, на три или четыре года младше, и она не могла воспринять его всерьез и заинтересоваться парнем, словно это был лучший друг ее сына, который попытался бы впечатлить ее своими успехами по футболу и математике. Однако Наташа надеялась, что он в ее улыбке увидел расположение, а не снисхождение.

В час ночи Стефани, Никола и банда парней решили, что пора перебираться в другой ночной клуб – тот, который работал до трех. В туалете Наташа призналась девушкам, что не пойдет с ними.

– Пошли, Нат, – уговаривала Никола. – Пошли с нами. Вечер получился великолепным.

– Я лучше побуду еще здесь. Пойду на верхний этаж, посижу и расслаблюсь, – ответила она.

Девушки не могли поверить, что Наташа хочет остаться в одиночестве, и предположили, что она назначила там встречу какому-нибудь мужчине.

Наташа подождала, пока они уйдут, и тогда направилась наверх. Нашла свободный табурет возле барной стойки, с краю от большой группы людей, так что она могла устроиться, не вторгаясь в их компанию, но все же достаточно близко, чтобы другие подумали, будто она здесь не одна.

Первая мысль была о Джоффри. Наташа углубилась в воспоминания о том вечере, когда они впервые встретились, и перебирала в уме все, о чем они говорили. Затем девушка испугалась, что он останется в ее мыслях на всю ночь, так что в результате она не сможет заснуть.

– Кажется, вам не очень-то весело. – В полуметре от себя она увидела лицо.

Незнакомец слегка наклонился, чтобы заглянуть ей прямо в глаза. Погруженная в мысли, Наташа не сразу сообразила, что с ней разговаривают и ждут от нее ответа.

– Что вы имеете в виду? – спросила Наташа.

Она начала его оценивать: наружность, манеры, возможные намерения.

– Выглядите грустной, вот и все.

Наташа улыбнулась, чтобы возразить, но он принял это за одобрение и придвинул свой табурет поближе.

Чтобы отогнать мысли о Джоффри, Наташа не отказала незнакомцу. Как и она, он был в этом клубе впервые, пришел с более молодыми коллегами, но те быстро ему надоели, и теперь он чувствовал себя не в своей тарелке. Он заметил ее и решил поговорить потому, что она выделялась скучающим выражением лица, характерным для человека, умудренного опытом.

– Я подумал, что каждый, кому здесь скучно, знает, как правильно проводить время, и об этом я решил поговорить с вами.

Наташа понимала, что незнакомец ей льстит, и решила дать ему повод для сомнений.

– Мне не было скучно, я просто задумалась. Так что не знаю, заинтересована ли я в разговоре, но можете попытаться.

Парень представился и купил ей выпить. Минут сорок они проговорили, а потом охрана начала выгонять посетителей, торопя их поскорее покончить с выпивкой и покинуть заведение.

«Ничего особенного, – будто бы сказала Наташа Анне. – Мы думали, что толковые парни редко встречаются, но на самом деле они просто редко встречались в «Аполлоне». Вот так».

«Что, черт побери, в нем такого особенного?»

«Он обаятельный!»

«И это такое редкое качество среди тех, кто пытается тебя трахнуть!»

Наташа заставила критический голос Анны умолкнуть. Парень был симпатичный, приятный, сообразительный – так она сказала себе. Она ушла вместе с ним и отправилась к нему домой.

На диване, пока они целовались, Наташа осознала, что вела себя абсолютно пассивно, позволив ему поймать такси, усадить ее туда и назвать водителю адрес, даже не обсудив это с ней. Она не предупреждала нового знакомого, что секса не будет.

Когда он осторожно коснулся ее груди, прощупывая почву, секс стал неизбежен, потому что остановить его сейчас, пуститься в объяснения и отправиться домой было бы слишком затруднительно. Уйти домой, лечь в постель в одиночестве и думать о Джоффри… Гораздо проще остаться и отвлечься от грустных мыслей. Простой секс был более верным средством, нежели телевизор, чтение книги или бесплодные поиски другого мужчины, который бы искренне ей понравился. Наташа потратила лучшие годы из прожитых ею трех десятилетий, чтобы найти хотя бы одного парня, который ее привлекает.

А мужчина становился все более страстным, и одна его рука проделала путь вниз по ее телу – от талии до колена. И Наташе пришлось сосредоточиться одновременно на поцелуях и на том, чтобы изгнать из головы глупую мысль, что поселилась в голове против ее воли. Она задумалась, как теперь относиться к Джоффри, после того, как она переспит с этим мужчиной. Потом ей стало интересно, что Джоффри подумал бы про нее, если бы узнал. Пальцы мужчины взялись за пуговицу на застежке ее брюк…

В такси по пути к дому Наташа начала успокаиваться. Он повел себя так, как она и предполагала, обвиняя девушку в том, что она завлекла его и обманула.

Наташа убрала его руку, оттолкнула его от себя и встала. Парень бранился и оскорблял ее, пока она приводила себя в порядок, чтобы уйти. Он даже напугал Наташу, когда она попробовала ему ответить, – она начала опасаться, что сейчас ее ударят. Парень схватил ее за руку и попытался силой заставить опуститься, но Наташа оказалась достаточно проворной, чтобы отделаться от него. Увернулась и выбежала из дома. Пока она неслась вниз по улице, он продолжал посылать проклятия из открытой двери.

– Ты все еще хочешь, чтобы я дала тебе свой телефон? – завопила она в ответ, больше подшучивая над собой, нежели над ним.

Наташа сняла туфли перед домом и забежала внутрь с замерзшими ступнями. Слышались энергичные звуки: мычание Ричарда, стоны Анны, протестующий скрип кровати – Анна и Ричард занимались сексом. Похожие звуки из спальни родителей, когда Наташа была много моложе, она объясняла тем, что ее родители зачем-то пытаются поднять кровать.

Вместо того чтобы отправиться в свою комнату, где астматический шум, производимый Анной и Ричардом, был бы еще сильнее, Наташа села на диван. Она не стала включать в гостиной света. Но темнота сделала все эти стоны более слышными. Спинка кровати колотилась о стену так, точно они пытались пробить окно в гостиную. Наташа помассировала ступни и легла. Она раздумывала, не крикнуть ли ей, чтобы они успокоились. Звуки раздражали ее, но Наташа продолжала слушать. Голос Анны становился все менее и менее узнаваемым по мере приближения к экстазу (а может – к удушению), мычание Ричарда было неизменным, но набирало скорость, время от времени он сквернословил.

Наташа погрузилась в беспокойный сон, под соответствующий аккомпанемент. Как бы она хотела сейчас пообщаться с Джоффри!

Наступившим утром Наташа была разбужена странным звуком, который до сих пор не слышала никогда.

Анна делала завтрак!

При этом подруга производила шум, сравнимый с тем, что был прошлой ночью. Пожалуй, даже больший. Мытье тарелок походило на лязг оружия, брошенного в попытке спастись от огня. Наташа вошла в кухню, почесываясь и позевывая. Потом вспомнила:

– Ричард еще здесь, ведь так?

– Нет, он ушел. Я попросила его об этом. Ты выглядишь дерьмово, ночка была чудесная?

Наташа все еще оставалась в одежде с прошлого вечера, помятая и растрепанная. Она перетащилась из гостиной в спальню всего несколькими часами ранее.

Чтобы поддержать имидж, она потерла глаза, зевнула и тяжко вздохнула. Наташа сказала Анне, что появлялся Джоффри, но она оказалась способна изгнать его из своих мыслей.

Анна подала Наташе завтрак. Тосты и чай, заваренный в чайнике. Чтобы придать завтраку его истинную сущность, она даже нарезала тосты по диагонали и дополнила иллюзию, выставив на стол маргарин, банку варенья и банку повидла.

– Так странно видеть тебя такой, – сказала Анна, усаживаясь рядом с подругой.

В глазах Наташи была глухая тоска. Поволока, но не от усталости или боли.

– Так переживать из-за мужчины… Что в нем такого было замечательного?

Наташа ответила:

– Ничего. Он не был красавцем, он не надрывал мои бока смехом, не был высоким или… И он абсолютно не соответствовал моим идеалам. Он полный лодырь. Он безработный – что еще хуже, чем…

Она хотела продолжить перечислять его плохие качества, но исчерпала их.

– Да, все так, и он понимает это… Один из тех парней, кто не судит, если ты незрела в суждениях или притворяешься, или пытаешься им командовать. Я способна была в одно мгновение расслабиться рядом с ним. Я не следила за тем, что я говорю, потому что знала, что, если я скажу что-нибудь чертовски глупое, Джоффри напомнит мне об этом, и мне останется либо пошутить и принять это, либо пригрозить, что я его стукну за то, что он меня назвал глупой. У него нет особых претензий, и он обладает чувством юмора. Так было с самого начала, а потом стало еще лучше. Очень быстро. О боже, спасибо, Анна! Ты снова меня заставила думать о нем! Расскажи-ка мне лучше о Ричарде, ну-ка. Что такого замечательного в

нем?

Анна жевала тост. Торопясь ответить, она начала говорить, не проглотив пищу. Крошки посыпались из ее рта.

Быстро заскучав от всего этого, Наташа произнесла:

– Да, да, хорошо. Так если он такой замечательный, то почему я не могу прийти на его распроклятую вечернику?

Глава тридцать четвертая

Как обычно, Наташа направилась в родительский дом. Воскресенье было ужасным.

Ричард вернулся за Анной, и они куда-то отправились вместе. Подруги увиделись лишь утром в понедельник. Завтрак проходил в полной тишине, и по пути на работу обе не проронили ни слова.

Они не заговаривали друг с другом до тех пор, пока Наташа не стала расставлять коробки с туфлями на полки уличной стойки перед магазином. В тот момент Анна вышла, чтобы принять посылку, уверенная, что это может быть только для нее. Женщина-курьер с трудом справлялась с огромным букетом цветов, сверяя написанное на карточке с адресом магазина. Наташа и Анна проводили ее внутрь.

– Спорим, что это от Ричарда, – объявила Анна.

Управляющий магазином Джерард Петере перехватил букет и прочитал карточку. Анна стояла рядом с вытянутыми руками.

Джерард передал цветы Наташе.

– От кого-то из посетителей?

– Разве такое возможно? – Он протянул ей сопроводительную карточку, на которой было написано просто «От Джоффри».

Анне не удалось скрыть выражение смятения, даже унижения.

В автобусе к дому Наташа обнимала цветы, как мать новорожденного. Анна наблюдала молча. Она заметила с недоверием, что Наташа даже поглаживает лепестки. Несмотря на то, что букет – это клише, все равно как получить в передаче виноград, лежа в больнице, Наташа наслаждалась. Цветы сбили с Анны спесь.

Дома у Анны началась аллергия. Наташа не обращала никакого внимания на слезящиеся глаза подруги и постоянный чих. А Анна не решилась указать на причину своего недуга, опасаясь, что Наташа примет ее нытье за симптомы ревности, а не аллергии. Двадцать минут Наташа потратила, расставляя цветы в пустые кофейные банки. (Ваз в доме не держали из-за Анниного недуга.) Наблюдая так долго, как только она смогла вынести, Анна – ее нос покраснел – не стала дальше сдерживать свое раздражение. Намечалась вечеринка у Ричарда, и она должна была выглядеть на все сто.

– Не могла бы ты поставить цветы в своей комнате, Нат?

– Мне нравится смотреть на них.

– Зачем тебе на них смотреть? Они не умеют показывать фокусы.

– Я же не прошу тебя, чтобы ты ставила подарки Ричарда в своей комнате?

Ричард купил Анне компакт-диск и часы – безобидные подарки, не требующие изоляции.

Анна боялась, что ее нос покраснеет, словно у алкоголички. Но она не решилась снова напомнить про вечеринку Наташе.

– Почему Джоффри послал тебе цветы, если ты сказала ему, что не хочешь больше его видеть? Почему он упорствует, если думает, что ты всего лишь меркантильная стерва, интересующаяся только толстым кошельком?

– Потому что я ему нравлюсь! И уж он точно не думает так! Джоффри достаточно умен, чтобы понять…

Наташу прервал звонок телефона. Она ждала этого звонка, но не была к нему готова. А ведь она должна быть уверена, что, какой ответ ни даст, это должно прозвучать искренне.

– Ты получила цветы? – спросил Джоффри.

– Зачем ты их мне послал? – настаивала Наташа. – И зачем ты звонишь мне?

– Я зайду к тебе сегодня. В семь. – Он помедлил, ожидая, что она запротестует.

Анна уставилась на Наташу, и это заставляло обеих молчать.

Джоффри продолжил:

– Я буду у тебя ровно в семь. Постучу один раз. Если ты не откроешь мне, тогда я пойму, что зря теряю время, и никогда больше тебя не побеспокою.

Он повесил трубку.

«Я тебя больше не побеспокою».

Несмотря на то что это было лишь эхом того, что она ему высказала, фраза звучала для Наташи шокирующее.

– Во сколько ты уходишь? – спросила она Анну.

– Ричард заедет за мной в полвосьмого.

Наташа рассказала ей о Джоффри и спросила, не сможет ли Анна поговорить с ним от ее имени.

– Только если ты согласишься перенести цветы в свою комнату.

– Хорошо… Скажешь ему… Скажешь… ты подумай, что сказать, – произнесла Наташа, не веря в то, что Анна сможет подобрать что-нибудь подходящее.

Девушки поужинали вместе – такое теперь редко случалось. После того как они закончили, Анна – к Наташиному изумлению – немедленно принялась мыть тарелки.

– Боже мой, любовь превратила тебя в женщину. Когда посуду мыла Наташа, она пускала обжигающе горячую воду и надевала резиновые перчатки.

Анна же совала под горячие струи голые руки, вытаскивала тарелку и терла до чистоты на более прохладном воздухе. Наташа обычно составляла тарелки вдумчиво и аккуратно, чтобы они высыхали как можно быстрее. Анна же наполняла сушилку суетливо, нагромоздив конструкцию, которая шаталась и скользила. Два стакана выпали, но, к счастью, упали в мойку. Анна выкрикнула ругательство. Наташа засмеялась. Анна присоединилась к ней.

– Уйди, – сказала Наташа. – Я сама помою.

– Ничего не изменилось, пойми. Кажется, что это не так – но ты для меня важнее кого бы то ни было на этом свете, включая Ричарда.

– Да, я вижу, что ничего не изменилось. В доме от тебя по-прежнему никакой пользы.

Помывка посуды была закончена, Анна отправилась в душ, а Наташа осталась в одиночестве, чтобы снова ласкать цветы, подаренные ей Джоффри. Она начала думать, слушая, как счастливая Анна поет, что она могла бы предложить Джоффри оставаться друзьями,

только

друзьями. Если бы он с этим согласился, то мог бы составить ей компанию на вечеринку. Наташа объяснила бы, что хочет встретить там кого-то из знакомых Ричарда, таких же, как он. С хорошо оплачиваемой работой. Она готова была рискнуть, потому что, даже на таких жестких условиях, Джоффри все равно согласился бы с ней пойти, в надежде напомнить ей, как хорошо они друг другу подходят.

Без трех минут семь Наташа услышала, что вода в душе перестала шуметь. Она выглянула из окна гостиной и увидела Джоффри. Он вышел из старенькой крохотной машинки и направился к дому.

Анна вышла из ванной. Волосы она завернула в одно полотенце, а в другое закуталась сама.

– Он уже здесь?

– Нет, – соврала Наташа, стыдясь нарушенного уговора. – Твой нос стал еще краснее – самое лучшее, что ты можешь сейчас сделать, это намазать его вазелином.

– Черт! – вскричала Анна.

Грохот в ванной совпал с одиноким стуком во входную дверь.

Наташа свистнула, зажмурила глаза и решительно направилась к двери, сильно удивив Джоффри поспешностью, с которой она ее распахнула. Он улыбался.

– Скажи мне, что это не твоя машина, – потребовала она.

– Эта малышка? Боюсь, что моя. Вроде того.

– В каком смысле «вроде того»?

Джоффри объяснил:

– «Вроде того» относится не к вопросу собственности, а к самой машине. В общем, она видела лучшие дни.

– Думаю, это было в шестидесятые. В субботу мы пойдем на вечеринку…

– Мы?

– Не прерывай пожалуйста, а то я передумаю. Вечеринку устраивает Ричард, бойфренд Анны. Мы пойдем туда как

друзья,

Джоффри. Это понятно, да? Только как друзья, и ничего более.

Он кивнул, стараясь не улыбаться.

– Заезжай за мной в восемь.

Но только не на этой машине.

Как ты думаешь, ты сможешь одолжить тот «ягуар» снова?

Джоффри утвердительно качнул головой, не задумываясь – как любой отвергнутый мужчина, которому даровали вторую попытку. Наташа попрощалась и закрыла дверь.

Когда Наташа вернулась от двери, Анна снимала полотенце с головы и расправляла волосы. Даже если бы она засунула полотенце себе в рот, ей трудно было бы удержаться от того, чтобы не заговорить.

– Я ему сказала, что мы могли бы пойти на вечернику Ричарда вместе, но уточнила, что мы пойдем туда только как друзья, чтобы не было никакого недопонимания.

– Друзья!

– У тебя когда-нибудь был мужчина-друг? – спросила Наташа у Анны.

Анна скрутила влажное полотенце в нечто подобное веревке и стегнула концом Наташу.

– Не будь такой дурой! – крикнула она.

– О чем ты?

– Мужчины ничего не понимают в дружбе. Для них женщина-друг – это

потенциальная подружка.

Анна снова стегнула Наташу. Та ожидала этого и увернулась.

Анна продолжала:

– Джоффри купил тебе цветы. Он к тебе неравнодушен, он хочет пойти с тобой. А ты сама так уж уверена в том, что он для тебя только друг? Честно?

– Я настроена довести свой план до конца. Я хочу пойти на вечеринку Ричарда и познакомиться с кем-то, у кого хорошая работа. Если это означает, что мне для этого надо взять с собой Джоффри, обмануть его… но я его и не обманываю. Я же сказала ему. Мы будем только друзьями.

– Удачи, – сказала Анна с издевкой и засмеялась, отправляясь в комнату, чтобы подготовиться к предстоящему свиданию с Ричардом.

– Тем не менее я рада, что ты пойдешь, – крикнула Анна оттуда. – Без тебя было бы дерьмово.

На неделе Джоффри зашел к Мелани и Стюарту, чтобы рассказать им о грядущем свидании с Наташей и одолжить костюм. Про «ягуар» он не упомянул.

Субботним вечером Джоффри тянул до последней минуты, прежде чем постучать в их дверь. Он решил, что до их особняка он пробежится, чтобы выглядеть взмокшим, словно он в панике. На самом деле тугой воротничок рубашки заставил его вспотеть по-настоящему. Только когда Джоффри услышал звук открываемой двери, он почувствовал приближение катастрофы: «ягуара» рядом с домом не было. Беспокойство оказалось безосновательным, когда Мелани и Стюарт возникли на пороге.

– Джофф? – спросила Мелани. – Ты разве не встречаешься с Наташей? Ты же опоздаешь!

Он повторил хорошо отрепетированную ложь:

– Никогда не догадаетесь, что случилось. Чертова машина – она не заводится. Что бы я ни делал – все без толку. Не заводится, и все тут.

Стюарт подозрительно быстро упомянул про «ягуар».

– Мы бы с удовольствием дали тебе нашу машину, приятель.

– Здорово!

– Но мы отвезли ее в сервис нынче утром, до вторника.

– Сервис? Вторник? – Джоффри начал заикаться. Мелани произнесла:

– Если бы ты попросил пораньше, на неделе… Этот костюм чудесно на тебе сидит, Джофф.

– Замечательно. Мы будем самой элегантной парой в автобусе.

Джоффри вынужден был вернуться в свою квартиру. Даже если взять свою «мини», он теперь безнадежно опаздывал. Так что вряд ли Наташа его дождется.

Глава тридцать пятая

Наташа оккупировала зеркало в ванной, разглядывая свои зубы и макияж. Анна оттолкнула ее в сторону, чтобы освободить себе пространство. Девушки начали шутливую борьбу, соперничая за удобную позицию.

Они наряжались, как обычно, в Наташиной комнате. Наташа видела, хотя и не отпускала на сей счет комментариев, какое внимание теперь Анна уделяет одежде. Она хотела быть уверена, что нижнее белье не просвечивает сквозь ее наряд. Она несколько раз подправляла что-то, чтобы лямки бюстгальтера не выглядывали наружу. Ее брови были выщипаны и больше не торчали пучками, тушь была нанесена тщательно, осторожными движениями, а не размазана липкими комками, выбивающиеся из прически волосы воспринимались как личное оскорбление, и хозяйка жестоко принудила их к покорности.

– Ну, мы готовы? – спросила Наташа. – Будет славный вечер.

– Думаешь?

Пауза, а затем не очень убежденное «да».

– Я надеюсь, Джоффри постарается произвести впечатление. Мне бы не хотелось, чтобы он смотрелся не к месту. Правда, я не знаю, есть ли у меня право – чисто дружеское – критиковать его. Здесь столько новых правил, о которых я ничего не знаю.

– Так не пойдет. Нельзя так поступать с человеком.

– Нет, можно, – сказала Наташа. – Я слишком цинична, чтобы втюхаться в парня – особенно если я настроила себя против него.

– Ты слишком цинична? Да ты ведро наплакала во время просмотра «Ветеринарной клиники».

Наташа знала, что Анна не права. Джоффри не был глуп, и он не был юнцом. Если он твердо будет держаться в установленных рамках, есть шанс, что им действительно удастся подружиться. У Наташи будет друг, с которым ей очень комфортно. Учитывая, что с каждым днем вероятность того, что Анны не станет рядом, росла, Наташе понадобился бы новый друг.

Всего один раз у нее был друг-мужчина. Ей тогда было четырнадцать, и некоторое время она занималась разноской газет. В первый день ее работы один из парней, он был в штате, Марк, быстро закончил свою работу и подоспел ей на помощь. Он был осведомлен о таких препятствиях, как собаки, и знал все труднонаходимые адреса. Он нес Наташину сумку, пока она доставляла оставшиеся газеты.

На следующий день Марк снова вызвался ей помочь, а затем продолжал приходить на выручку. После работы они проделывали часть пути до дома вместе. Наташа не слишком разбиралась в понятии платонической дружбы, она только знала, что ей нравится Марк, но не в сексуальном плане. Она предположила, что парень чувствует то же самое, и поделилась с ним своими мыслями. В ответ Наташа получила совершенно иное признание; Марк поведал ей, что никогда не испытывал таких сильных чувств к девочке и что очень хотел бы пойти с ней на свидание.

Наташа объяснила, что он ей нравится, что он забавный и в меру циничный, и она не видит никакой проблемы в том, чтобы остаться друзьями, но не более.

Марк больше не доставил ни одной газеты, покинув работу без предупреждения и не потрудившись объяснить Наташе причину. Анна в шутку предположила, что он убил себя, так как не мог представить дальнейшую жизнь без Наташи.

Джоффри завел свою видавшую виды старушку. Темперамент у машины был как у кастрированного кота, но сегодня двигатель трясся так яростно, так что ржавчина ровным прямоугольником осталась лежать на том месте, где машина была припаркована. Пока Джоффри ехал по улице, за ним стелился голубой дым, а автомобильный гудок прощально трубил, когда ему вздумается.

Ричард сразу понял, что что-то не так, когда увидел Анну, стоящую на пороге дома в ожидании. Когда он вышел из машины и собрался ее поцеловать, девушки его остановила.

– Ты размажешь мне помаду.

В его животе бешено запорхали бабочки и успокоились только тогда, когда Анна рассказала, как Джоффри подвел Наташу. Сразу расслабившись, Ричард согласился, что Наташа может прийти и сама по себе. Он знал, как отчаянно Анна хочет иметь союзника против немногочисленной армии его друзей.

Несмотря на то что Наташа нарядилась для вечеринки, в конце концов она заявила Анне, что не хочет привлекать к себе лишнего внимания, будучи единственной персоной без сопровождения, так что Ричард и Анна отправились без нее.

Наташа сняла макияж и нацепила какую-то неряшливую одежду. Если Джоффри все-таки приедет, он поймет, как сильно он разрушил ее вечер. По ее мнению, отомстить тут мог бы только нож, вонзенный в спину обидчика. Тот самый Джоффри, который послал ей цветы и позже пришел в ее дом бороться за свою любовь, оставался тем Джоффри, который дал ей фальшивый номер телефона. Она забыла об этом и оказалась в дураках. Снова.

Пятнадцать минут спустя Анна позвонила Наташе из квартиры Ричарда. До того как прозвучал вопрос, Наташа ответила, что Джоффри так и не появился, но ей нет никакого дела.

– Мне плевать, я не беспокоюсь – правда, нет, – настаивала Наташа, несмотря на то, что Анна ей и не возражала. – Я только думаю, какой идиоткой я была, полагая, что мы можем быть друзьями. Он настоящий гребаный придурок!.. но мне все равно.

Наташа пожелала Анне хорошо провести время и повесила трубку. Меньше чем через час она перезвонила Анне снова. Ричард деликатно скрыл раздражение, протягивая своей подруге трубку.

Наташа опять опередила Анну, заговорив до того, как та могла вымолвить хоть слово:

– Знаешь что? Если бы он даже появился – я бы все равно не поехала.

Наташа пожалела, что сказала это. Если бы Джоффри появился сейчас с разумными объяснениями, она согласилась бы с ним куда-нибудь пойти.

– Наташа – тебе нужно приехать. Мне так необходима дружеская поддержка.

Наташа рада была услышать это от Анны.

– Хорошо, я приеду, но сперва я его немножко поколочу.

– Давай, – согласилась Анна. – Я сама ему с удовольствием наподдам.

Наташа отошла от телефона, выключила свет в гостиной и подошла к портьере. Она наблюдала, желая оставаться незамеченной в темноте комнаты.

Спустя несколько минут, которые показались ей часами, Наташа к стыду своему поняла, что она молится, чтобы Джоффри приехал. Если бы он сейчас появился, она не была бы зла, а только благодарна.

Звук машины Джоффри отвлек ее. Да что там, вся улица была растревожена шумом, который производила его развалюха. Всего через полторы минуты после того, как она догадалась: Джоффри все-таки приехал, Наташа” причесала волосы, обрызгала себя духами и накрасила губы. Она достаточно успешно изобразила изумление, когда открыла дверь. И не позволила Джоффри заговорить первым, сразу бросившись в атаку. Наташа вновь была настроена обругать его и прогнать.

– Неужто ты думаешь, что я куда-то поеду в этой старой развалюхе? И посмотри на время! Какого черта ты меня преследовал, если позволяешь себе так меня опускать? Ненавижу, когда я уже настроилась куда-то пойти и по какой-то причине не иду. Терпеть не могу!

– Прости меня, – сказал Джоффри. – Мы же можем еще пойти, разве нет?

– Нет, никаких шансов! Ни малейшей надежды.

Пока Наташа переодевалась, Джоффри воспользовался телефоном, чтобы позвонить Стюарту. Тот долго не брал трубку, а когда взял, то задыхался.

– Ты тренируешься? – спросил Джоффри, представив Стюарта в одежде для тенниса только что вернувшимся с корта.

Стюарт был в постели, Мелани почесывала ему спину.

– Вроде того, – ответил Стюарт. – Чего ты хочешь, Джофф?

– Я звоню от Наташи. Мы не поедем на вечеринку. Но все равно пойдем куда-нибудь.

–

И!

– вопросил Стюарт.

Джоффри был обескуражен сарказмом, с которым друг это произнес, и попросил к телефону Мелани, в надежде, что она будет более сочувственна. Мелани взяла у мужа трубку, прослушала, как Джоффри повторил ей ту же информацию, и ответила: «Ну и хорошо», после чего повесила трубку.

«Она тоже как-то тяжело дышала», – сказал Джоффри сам себе, и тут до него дошло.

Наташа вернулась в гостиную.

– Ты решила, куда хочешь пойти? – спросил он ее. Улыбка, детская и злая одновременно, скользнула по ее лицу.

Глава тридцать шестая

В последний раз Наташа ходила кататься на коньках, когда ей было шестнадцать, – это был единственный случай, когда она пошла на каток без Анны – на свидание с Симоном Джонсом. Скользя по льду, они держались за руки, а потом целовались посредине катка, а вокруг них романтично кружились остальные фигуристы.

Джоффри никогда не стоял на коньках.

По пути на каток он не признался в этом, а наоборот начал хвастать, что хорошо катается.

Но его секрет скоро открылся всему миру: Наташа выкатилась на лед, развернулась и попятилась назад, чтобы посмотреть, где же Джоффри. Джоффри проехал два фута и остановился. Он сел, обернулся, подтолкнул себя

к

бортику, что опоясывал каток, и схватился за него. Он сделал еще одну попытку сдвинуться с места – его коленки касались одна другой, а ноги были согнуты внутрь, так что коньки на льду стояли под острым углом.

– Я тоже слегка заржавела, не вставала на коньки много лет, – поддержала его Наташа, помогая парню вернуться обратно к бортику.

Тот чуть не свалился прямо на Наташу. Она поймала его, развернула и толкнула назад – Джоффри был уже близок к тому, чтобы сшибиться со стайкой двенадцатилетних девочек, которые, к счастью, оказались достаточно проворными и уклонились от него. Отъехав в сторону, девушки указали назад и засмеялись.

– Мне кажется, я слишком вычурно одет для катка, – пожаловался Джоффри Наташе.

– Я не думаю, что они смеялись над тем, как ты был одет, – сказала Наташа с ухмылкой.

Мимо проехали еще люди. Джоффри не хотел портить ей удовольствие.

– Поезжай вперед, я догоню.

Не колеблясь, она бросилась вперед, и каждый раз, проезжая мимо Джоффри, поддразнивала его:

– Ну давай, догони!

Или:

– Сколько кругов я уже нарезала вокруг тебя?

Наконец Наташа остановилась. Он не двигался уже пятнадцать минут, но чудесным образом сохранял вертикальное положение.

– У меня возникло подозрение, что ты не умеешь кататься!

– Я умею, – запротестовал Джоффри. – Я умею, только не могу делать повороты и резкие остановки.

Они решили отдохнуть. Джоффри, как настоящий взрослый, взял себе кофе; Наташа пила «пепси», выдувая сквозь соломинку пузыри, наблюдая за фигуристами, горя желанием вернуться обратно на лед. Они вернулись туда оба, хотя Джоффри предпочел бы остаться и просто наблюдать за Наташей. Она каталась с неотразимой грацией, а у Джоффри на льду проявлялись худшие его качества, которых он так стеснялся – неуклюжесть, неловкость и излишняя впечатлительность. Он продолжал свои попытки справиться с коньками только потому, что Наташа находила это забавным, и ее смех добавлял веселья. Он приносил в жертву чувство собственного достоинства, чтобы сделать девушку счастливой.

Когда наконец Наташе надоело кататься, они покинули каток, сравнивая свои впечатления. Один раз Джоффри упал и спровоцировал столкновение других катающихся, так что на льду образовалась куча мала из тел. Наташа смеялась так истерично, что ни одного звука не вылетело из ее рта, ей пришлось опереться на бортик, потому что она не могла двигаться, скрюченная, с закрытыми глазами и рукой, прижатой к губам.

– Я чуть шею себе не сломал, а тебе было смешно! – с обидой напомнил Джоффри.

Тут же воспоминание о том, как Джоффри лежал на спине, вернулось к Наташе, и она снова принялась хохотать. Джоффри обвинил в своем падении другого катающегося, который его подрезал.

– Ты как ребенок! – смеялась Наташа на его жалобы.

– Он меня толкнул. У меня есть мысль дождаться, пока он выйдет, и поколотить его!

– Ему было всего лет девять или около того!

Им не хотелось подводить черту под этим вечером. Наташа не чувствовала потребности пойти в какой-нибудь бар в центре города. Тогда Джоффри предложил купить чипсов и соленой рыбы и просто прогуляться. По пути в рыбный магазин Наташа взяла его под руку, поняв слишком поздно, какой она подала ему сигнал. Но убирать руку не стала. Они обсудили некоторых детей, которых им довелось увидеть на катке. Джоффри был уверен, что в том, как они одевались и как себя вели друг с другом, было слишком много взрослого – кажется, эти ребятишки узнали о сексе все гораздо раньше, чем они в свое время.

– Я в первый раз влюбился в пятнадцать, может быть, даже в шестнадцать лет. По нынешним стандартам, я полагаю, это слишком поздно.

– В кого ты влюбился? – поинтересовалась Наташа.

– В Анну Форд. Я все еще храню надежду.

Наташа призналась:

– А я столько раз влюблялась, что не помню каких-то особенных случаев, но зато я точно помню, что, когда мои подружки вздыхали по разным мальчиковым группам или актерам из мыльных опер, мне казался очень притягательным Харпо Маркс. Он был забавный и мог о себе позаботиться, казалось, что он контролирует абсолютно любую ситуацию, и при этом он был уязвим из-за того, что не мог говорить.

– Ого! Женщина, которой нравятся фильмы «Маркс Бразерс»! Тут я, пожалуй, должен был бы сделать тебе предложение.

– А ты помнишь свой первый поцелуй?

– Нет, уже не помню. Зато я помню наш первый поцелуй.

Она кинула горсть чипсов прямо ему в щеку. Забывшись в компании друг друга, они не заметили, что пошли по Сити-роуд; здесь обычно поджидали клиентов городские проститутки.

– На открытом воздухе чипсы и соленая рыба – самая вкусная еда, – сказала Наташа.

Капля дождя упала на газету, в которую была завернута рыба.

– Кажется, только моросит. Думаешь, дождь усилится?

Оба посмотрели на небо.

– Не-а, – уверил Джоффри.

В следующие несколько секунд дождь хлынул, словно вода из бачка в туалете. Наташу заинтересовал разговор: проститутка толковала с клиентом сквозь опущенное окно машины.

– Почему это из-за дождя должно быть дешевле? – спрашивала она мужчину.

Тот отвечал:

– Потому что я даю тебе возможность спрятаться от него. Так что это я оказываю тебе услугу.

Женщина крикнула, обходя машину, чтобы сесть на пассажирское сиденье:

– И почему мне достаются одни жадные ублюдки, лучше бы попался извращенец!

Джоффри и Наташа выбросили промокшие остатки еды, и Джоффри воспользовался моментом, чтобы просчитать самый короткий путь к припаркованной машине.

Находиться в этой машине всегда было суровым испытанием, но в мокрой одежде стало еще хуже.

Автомобиль не заводился. Двигатель не удосужился хотя бы из любезности подать голос.

– Что теперь делать? – спросила Наташа.

Его квартира была ближе, чем ее. Они побежали, Наташа держала свой плащ над ними, как накидку, а рука Джоффри лежала на ее талии, чтобы прижаться к ней как можно ближе. Но дождь был слишком сильным, чтобы плащ их защитил, так что к тому моменту, когда они достигли дома Джоффри, оба насквозь промокли. Их частое дыхание сливалось со смехом. Слипшиеся волосы, влажная кожа, улыбки – они еще не видели друг друга более сексуальными. Но поцелуй оказался чуть менее страстным, поскольку оба замерзли.

«Я так и знала!» – сказала бы Анна. И Наташа не нашлась бы, что ей ответить.

Счастливый Джоффри возился с ключами, слишком долго – из-за собственной неуклюжести и замерзших пальцев.

– Мне надо высушить одежду. Которая твоя комната?

Джоффри вспомнил, как выглядит его комната изнутри: голая лампочка, зеленовато-серые обои и разношерстная мебель. Контраст пустоты и беспорядка. Пожалуй, даже полицейские не стали бы помещать заключенного в такие условия. Наташа наверняка усомнится в его чувствах, когда он приведет ее туда.

Джоффри помедлил:

– Ты заметила, мы не говорили ни о деньгах, ни о работе на протяжении целого вечера, я знал, что это возможно.

В ответ Наташа улыбнулась, – но улыбка на самом деле не отражала ее мыслей. Потом Джоффри впустил ее в комнату.

Он сразу включил электрический камин на полную мощность. Наташа сняла плащ, пригладила волосы назад и огляделась в поисках места, куда сесть. Ей стало еще холоднее.

– Тут ты живешь? – вопрос был риторическим, и она не дала ему возможности ответить. – Но ведь ты не захочешь жить так всю жизнь. Деньги дают свободу, комфорт и отсутствие тревог.

Джоффри поставил чайник. У него оставалось два последних пакетика чая. Изнутри его кружку покрывал серый налет.

– Я этого и не отрицаю, – ответил он. – Но очень важно также душевное равновесие. Я всегда хотел найти такой способ существования, который сделает меня счастливым. – Он понаблюдал некоторое время за чайником, несмотря на то что тот еще не мог нагреться. Наташа смотрела на камин.

– Он включен, Джофф?

Наташа наклонилась вперед, протянула руки к огню, настолько близко, что почти коснулась его – едва теплый.

– Он должен прогреться, – сказал ей Джоффри.

Она встала за его спиной, близко. Он все еще смотрел на чайник, не решаясь встретиться с ней взглядом.

– Здесь промозгло. Ты же не можешь сказать, что обстановка не влияет на то, счастлив ты или нет.

Ответом Джоффри была дрожь. Не от холода. Он увидел, что Наташа делает шаг назад.

– Мне пора домой.

– Только не это! – Он зажмурил глаза.

Наташина рука легла на дверную ручку.

– Мне нельзя подхватить простуду. Я не могу себе позволить не работать. Спустись вниз и вызови такси.

Джоффри повернулся, чтобы взглянуть ей в лицо, его глаза слезились оттого, что Наташа была так близко, дождевые капли все еще стекали по его щекам.

Девушка сказала:

– Не надо быть таким несчастным. Если бы ты знал, что я о тебе думаю, ты был бы польщен.

– Ты ведь не захочешь встретиться со мной снова?

– Я не могу. Мы действительно хорошо провели время сегодня. В тебе есть все то, что я искала. До сих пор. Я думаю, что ты… на самом деле… Это бесполезно.

– Что бесполезно? Ты назвала причину, по которой мы должны быть вместе,

но ты не хочешь, чтобы мы были вместе.

Я не понимаю. Ты знаешь, как редко выпадает такой шанс?

Наташа заставила себя не отворачиваться от него.

– Клянусь, я все понимаю не хуже, а даже лучше тебя. Но романтика – это роскошь, и я готова принести ее в жертву ради более практичных вещей.

– Я не думаю, что романтика – это

роскошь, –

произнеся это, Джоффри понял, что проиграл.

Замерзший. Мокрый. Безнадежный. Жалкий.

Она открыла дверь.

– Вызови мне такси.

– Останься, ну пожалуйста.

Девушка вышла со словами:

– Я не могу. Я должна быть рассудительной хотя бы раз в жизни.

Как только Наташа приехала домой, она позвонила Анне, которая все еще была у Ричарда. Та взяла трубку. Наташа рассказала ей о комнате Джоффри.

– Я не могу там жить, мне не подходит человек, который с этим мирится.

– Ты меня удивляешь.

– Неужели? – спросила Наташа.

Потом подумала и сказала:

– Ты права. Как вечеринка?

– Как жаль, что ты не приехала, – произнесла Анна, и в ее тоне обнаружились отчаяние и паника.

Наташа приняла душ. Она переоделась и устроилась у обогревателя с чашкой кофе, благоразумно вспоминая лишь приятную часть свидания с Джоффри.

Она пошла спать, не чувствуя особого желания, но ей не хотелось и бодрствовать, когда вернется Анна.

Наташа знала, что услышит достаточно о вечеринке у Ричарда завтра утром. Она думала, что не сможет заснуть, но под пуховым одеялом оказалось так тепло и уютно. Она спала крепко.

Глава тридцать седьмая

Всю вечеринку Анна наблюдала за Ричардом и заметила, что он делает то же самое. Он ей подмигивал. Она улыбалась. Он послал ей воздушный поцелуй, она – незаметно для других – показала ему фигу, нарочно, чтобы его позлить. Анна не нервничала из-за прочих гостей, но была осторожна в выборе слов. И не набрасывалась на еду, как обычно. Самым тяжелым испытанием для нее было не высказывать открыто то, что у нее на уме. Ее прямота была тем качеством, за которое незнакомцы частенько отпускали ей комплименты, но на деле это порождало трения, неловкость или даже открытую вражду. Когда люди говорили ей: «Что ж, по крайней мере ты честна», – на самом деле имели они в виду «ну ты и стерва». Даже когда она знала, что говорит какую-то глупость, это не останавливало ее, и Анна отпускала замечания, на которые трудно было ответить: «Вы очень высокий», «У вас акцент», «Платье слишком яркое».

На этой вечеринке вероятность случайно обидеть кого-то равнялась бесконечности. Анна никого не знала и жаждала всем понравиться. Когда с ней заговаривали, девушка так долго анализировала свой предстоящий ответ, что в результате никакого ответа не следовало и разговор заходил в тупик. Анна видела, что друзья Ричарда полагают, будто она туповата или заторможена. Он тоже не решился пригласить тех, кто знал его – или его жену, – очень хорошо. Это были какие-то коллеги с работы или просто знакомые, с которыми он не часто встречался.

Анна старалась, насколько это возможно, находиться с Ричардом рядом, пока тот разговаривал с друзьями. Он вовлекал девушку в разговор, адресуя ей свои комментарии, но при этом не заставляя принимать в беседе слишком активное участие.

Анна мечтала, чтобы здесь оказалась Наташа. Ей нужна была опора, с подругой она смогла бы расслабиться, посмеяться, чтобы все наконец увидели, какая она была занятная, веселая и живая. Тогда станет понятно, почему Ричард ею увлекся.

Анна заметила, как некая женщина постоянно следует за Ричардом, когда ее нет рядом, и заговаривает с ним, даже если ей приходится прервать чей-то диалог. Не могло быть никаких сомнений – это читалось в ее поведении, по глазам и улыбке: Ричард ее привлекает.

Инстинктивно Анне захотелось напасть на соперницу. Начать с удара, потом протащить ее по комнате за волосы. Подавить этот инстинкт было еще сложнее, чем следить за своей речью. Но она опасалась, что грубое насилие отвратит от нее Ричарда. Она отломила кусок крекера, покрытого розовым кремом, тепловатым и с неясным рыбным привкусом. Ее чуть не стошнило. Пожалуй, это привлекло бы внимание.

Вечеринка подняла чувства Ричарда к Анне на новый уровень. У него была возможность сравнивать ее с другими женщинами, которых он знал. Никто из них и близко с Анной не стоял. Все они тратили свою энергию на то, чтобы произвести впечатление, и в результате не могли внести ничего стоящего в разговор. Они были рады не иметь собственного мнения и счастливы, что никто не обращал внимания, если они его вдруг все же высказывали. Они так боялись выглядеть старше своих лет и казаться некрасивыми, что каждый взгляд в зеркало подогревал их манию, утрируя недостатки, которые остальные едва ли замечали.

Ричард отметил, что Анне нелегко. Ее улыбки были деланными – то вспыхивали, то гасли, как маяк. Один из коллег Ричарда – Джейк – загнал Анну в угол. У него была способность говорить о чем угодно, но при этом оставаться ужасным занудой. Когда Ричард прервал разглагольствования Джейка, Анна прошептала ему:

– Черт, спасибо тебе. Кто этот парень?

Джейк был на вечеринке с сестрой. Ричард рассказал Анне о его работе и о том, что он вполне приятный парень, так что Наташа могла бы с ним при желании встретиться.

Анна призадумалась, и ей вдруг стало интересно, как все эти люди ведут себя со своими партнерами. Она была так погружена в мысли, что перестала замечать Ричарда. Ее отрешенный взгляд встревожил его.

– Что случилось? – спросил Ричард.

– Здесь полно красивых женщин.

– Согласен. Некоторые из них просто великолепны.

Анна толкнула его в грудь.

– Чего же ты тогда со мной встречаешься? – спросила она, превратив все в шутку, хотя полностью скрыть беспокойство в голосе ей не удалось. – Большинство женщин здесь намного интереснее меня. Некоторые просто настоящие красавицы.

– Думаешь, это натуральная красота? – поинтересовался он. – Ты же женщина, ты должна знать. Они всю свою жизнь кладут на то, чтобы так выглядеть. И больше им нечем заняться.

– Я понимаю тебя. Ты полагаешь, что хоть я и уродина, зато я более занятна как личность?

Ричард хохотнул.

– Я говорю, что ты здесь самая интересная и самая красивая естественной красотой женщина.

– Ты, конечно, гад порядочный, – сказала Анна ему, целуя его. – Но мне стало легче.

Она не спросила, хотя и задумалась, была ли его жена красива.

Утром девушки спешно позавтракали. Анна сопровождала завтрак жалобами на легкое похмелье. Она ничего не рассказывала о вечеринке. Ей было стыдно за свое счастье. А Наташа рискнула поделиться подробностями своего свидания с Джоффри.

– Мы с ним не можем быть просто друзьями – он мне слишком нравится. Все кончится тем, что я захочу с ним остаться, а так не пойдет.

– Забудь о нем, – озорно заявила Анна. – На вчерашней вечеринке кое-кто был…

Анна с минуту рассеяно вспоминала его имя.

– Джейк! Точно. Ричард немного рассказал, но думаю, что он тебе подойдет. Этот Джейк имеет хорошую работу, и он одинок!

– С кем же тогда он был на вечеринке?

– С сестрой. Звучит грустно, но на самом деле это не так. Она кого-то себе отхватила! И он, кстати, очень симпатичный. В общем, это, конечно, не обязательно, но если ты захочешь, мы можем вас свести. Я с ним говорила и все о тебе рассказала. Ему, кажется, понравилась идея.

– Хорошо, – произнесла Наташа.

– Вот так вот просто? И тебе не нужны подробности?

– Я встречусь с ним. Что я теряю?

– Неужели ты и вправду так подавлена?

– И скоро станет еще хуже, – сказала Наташа.

Она встала, готовая совершить еженедельный вояж к родителям.

– Знаешь что? Я вот думаю все время: если ты так ненавидишь это, почему ты неделя за неделей туда ездишь?

– Это делает меня особенной. Я – единственная на свете, для кого понедельник не самый худший день недели.

– Ты ездишь туда, потому что боишься огорчить свою маму.

– Совсем нет. Как раз за тем, чтобы ее огорчать, я туда и езжу.

В понедельник первая покупательница показалась Анне знакомой, но она никак не могла вспомнить, где же она ее видела. Продавщица принесла девушке туфли, которые та попросила, и только когда покупательница их примерила, Анна вспомнила, что эта та самая женщина, которую она видела в «Бартоксе»: она еще вылила бокал вина на голову дружка Ричарда – Малькольма.

– Вы не будете возражать, если я вас спрошу, – начала она осторожно, – вы ведь встречались с парнем по имени Малькольм?

– Малькольм? Да, встречалась. Откуда вы это узнали? – в ее голосе была вражда, и Анна немедленно поняла, что не может открыто сказать покупательнице, откуда она узнала про Малькольма, а также, что она встречается с Ричардом, – вдруг девушка знает его жену.

– Я просто знаю одного его приятеля, – пробормотала она и затем добавила более доверительно: – Я была в «Бартоксе», когда вы вылили на него вино.

Успокоенная улыбкой Анны, девушка призналась:

– Видите ли, я вообще-то не пью красное вино. Я заранее знала, что с ним сделаю, и специально для этого его и купила.

– Я стояла на некотором расстоянии, но заметила, что вы очень разозлились. Я права: вы ведь узнали, что он женат?

– О нет! Значит, так думают люди? – Ее улыбка исчезла. – Я с ним встречалась всего пару недель.

Парень сказал мне, что женат, но тем вечером я узнала, что он мне лгал, он вовсе не женат.

– Что-то я не понимаю, – произнесла Анна.

Она сознавала, что Джерард слоняется вокруг и слышит, что Анна не просто болтает с покупателем из вежливости. Но это ее не остановило.

– Вы говорите, что вылили вино на вашего дружка потому, что узнали, что

тот не женат!

– По-видимому, они все этим занимаются – он и его дружки. Они знакомятся с девушками и говорят им, что якобы женаты, и таким образом отношения остаются легкомысленными: девушки им не докучают и не ждут, что с ними постоянно будут выходить в свет; никакого давления – только секс.

– Вы говорите,

все

так поступают… вы знаете Ричарда?

Девушка снова надела свои туфли. Она стояла и искала в кошельке деньги, а затем протянула банкноты Анне, пытаясь скрыть улыбку.

– Так Ричард сказал вам, что женат? Мне жаль. Они все ублюдки – все. Без исключения. Ублюдки.

Без сомнений, ей открылась правда, и Анна только изумлялась, с какой готовностью она игнорировала собственные подозрения. Как любящая мать провинившегося чада, девушка принимала с готовностью любые извинения и ложь, даже очень неправдоподобные. Она с легкостью приняла то, что они выставляли напоказ свои недозволенные отношения. Анна стеснялась поинтересоваться, откуда у Ричарда столько свободы. Она подавила свое презрение к измене, оправдывая любимого, снисходительно сравнивая его с собственным отцом. Анна чувствовала, что искренне нравится Ричарду, вряд ли он просто проводил с ней время.

Но теперь истина открылась слишком явно, чтобы ее игнорировать. Ричард сказал ей, что женат, потому что считал ее одной из многих. Она была нужна ему для секса, вот и все.

– С тобой все в порядке? – спросила Наташа, когда обнаружила Анну на складе, раскидывающей коробки с обувью.

– Все отлично, – сказала она, пиная очередную коробку.

Наташа пригнулась как раз вовремя.

Глава тридцать восьмая

Несколько лет назад мужчина по имени Доминик Холл сказал Анне, что служит в армии. Она встречалась с ним уже пять недель, и Наташу удивляло, почему его часть никогда не покидает Брэдфорда. Анна прямо спросила его об этом, и Доминик признался во лжи: хотя он и служил во флоте, так что его многочисленные морские байки не были выдумкой, на данный момент он – безработный. Наташа убедила Анну, что на этот раз она может простить вранье, потому что парень солгал из-за стыда. Анна помирилась с Домиником и была настроена продемонстрировать тому, что она не настолько поверхностна, как он мог бы подумать. Для начала она настаивала на том, что заплатит за себя, покупая выпивку и билеты в кино самостоятельно и оплачивая половину счета в ресторане. После того, как Доминик все чаще стал отменять свидания из-за нехватки денег, она сама стала приглашать его, покупать ему спиртное, платить за вход в клуб.

Прошло еще пять недель. В «Аполлоне» Доминик встретил старого товарища по службе. Он пошел в бар с деньгами, которые дала ему Анна в начале вечера. Его друг заговорил с Анной, уговаривая ту заказать себе дорогой напиток.

– Доминик не будет возражать. С такими-то деньжищами!

– Деньжищами? Что ты имеешь в виду?

– Ну, наверное, он что-то потратил – но не большую же часть! Он не из таких.

Анна молчала, размышляя над сказанным, а друг продолжал:

– Доминик разве не говорил тебе, как у него много денег? Он потерял три пальца, когда ему на левую ногу упала цистерна. Чертов идиот!

– Он мне сказал, что с этим родился! Это действительно показалось мне странным – чтобы во флот вдруг приняли без пальцев!

– Ему выплатили компенсацию – около двухсот тысяч.

Отношения между Анной и Домиником окончились в тот же вечер, тремя минутами спустя. Анна на прощание нанесла удар ему в пах, в то время как он даже не мог себя защитить, держа в руках три стакана.

Несмотря на то что все было предельно ясно – недоразумение исключалось, – Анна повторяла и повторяла про себя слова девушки, прокручивая их в мозгу и анализируя в надежде найти брешь.

«Они знакомятся с девушками и говорят им, что женаты, чтобы отношения оставались легкомысленными».

Выходит, говоря ей, что он женат, Ричард руководствовался одним лишь грязным намерением.

Ричард не был таким, Ричард не мог с ней так поступить.

Он не только не был женат, но он даже не предпринял попытки хоть как-то замаскироваться, чтобы скрыть свой холостяцкий статус, несомненно веря, что Анна слишком глупа, чтобы умножить два на два. И она должна была признать, что он прав. Она действительно не умножила. Ее подозрения, интуиция и прошлый опыт – всё было забыто, вот до какой глупости она дошла.

Наташа прервала ее думы о Ричарде, начав хвастливо рассуждать о том, какая она сильная. Ведь, несмотря на то что ей по-настоящему нравится Джоффри, она откровенно высказала ему, что у них нет будущего.

Анна в свою очередь начала делиться с Наташей подробностями вечеринки, не упоминая того, что сейчас обнаружила. Несмотря ни на что, она не хотела, чтобы Наташа думала о нем плохо.

Анна послала Ричарду текстовое сообщение:

«Я ТОЛЬКО ЧТО УЗНАЛА, ЧТО ТЫ НЕ ЖЕНАТ. ТЫ СОЛГАЛ, И Я ЗНАЮ, ПОЧЕМУ. ДЕРЖИСЬ ОТ МЕНЯ ПОДАЛЬШЕ. Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ».

Анна заранее придумала ответы на возможные сообщения от Ричарда. Она раздумывала над жестокими, непристойными способами сказать в тексте, что она желает ему смерти и что он никогда ей не нравился. Когда Ричард не написал ей в ответ совсем ничего, она перечитала все свои заготовки и ужаснулась. Она удалила их. Каждый раз, когда ее мысли возвращались к тому, как Ричард ей солгал, она писала новые еще более отвратительные сообщения. У нее не было опыта, как вести себя в такой ситуации.

За вечерним чаем между Анной и Наташей случилась легкая ссора, после того как Анна заорала на Наташу:

– В пятнадцатый раз тебе говорю – СО МНОЙ ВСЕ ВО ПОРЯДКЕ! Хватит меня пытать, пожалуйста.

Наташа не знала, что и подумать. Ричард не позвонил. Анна осталась дома. И пошла рано спать. Она

никогда

не ложилась рано. Она могла лишиться ноги в автомобильной аварии, но все равно не лечь, пока ее не заставят.

Анна сидела на кровати, не в силах осмыслить, почему не решается сказать Наташе правду. И почему она все еще хочет, чтобы Наташа не думала о Ричарде дурно. Наташа знала, как сильно Анна презирает лжецов. Она могла простить практически все – глупость, воровство, бедность – до тех пор, пока ей не начинали врать. Но если она не увидит Ричарда снова, ей придется вернуться к прежней жизни – влачиться с Наташей сквозь недели в ожидании выходных, которые неизбежно разочаровывали.

Анна хотела Ричарда. Она пыталась уснуть в чересчур одинокой постели, вспоминая, как Ричард спал рядом, частенько положив тяжелую руку на нее, от чего Анна потела, но, если она отодвигалась от него, он придвигался снова. Боясь его разбудить, она в результате оказывалась на самом краешке постели. Теперь Анна жалела, что ни разу не возмутилась.

Когда подруги вернулись с работы домой следующим вечером, Наташа заметила, что Анна вновь повалилась на диван, вместо того чтобы помчаться прямо в ванную или на кухню.

– Разве ты сегодня не встречаешься с Ричардом?

– Нет, не встречаюсь, – ответила Анна, радуясь Наташиной индифферентности.

Ей не хотелось ничего говорить, ибо она цеплялась за безумную надежу, что Ричард мог влюбиться в нее и теперь горько сожалеет о своей лжи, что он в любую минуту может ей позвонить и извиниться, вымолить прощение и объяснить, что у него имеется уважительная причина.

Анна пережила заново многие разговоры, что она с ним вела в этот раз, будто бы уличая его во лжи и порывая с ним отношения.

Анна надеялась, что Ричард позвонит. Но он не звонил.

Она пошла принять душ. Когда она вышла из ванной, Наташа готовила жареные равиолли им на обед. Если бы Ричард позвонил, Наташа сказала бы. А если Анна спросит, не звонил ли он, Наташа поймет, что что-то у них не так.

Пока они ели, она опять заговорила о прошедшей вечеринке, чтобы создать впечатление, что между ней и Ричардом все отлично. Анна рассказала Наташе об одной женщине, которая вела себя как настоящая стерва. Женщина спросила, где Анна работает. И когда та сказала ей, отреагировала как настоящий сноб, подивившись такой непритязательности.

Анна вспоминала, как Ричард говорил ей, что встречался с подобными женщинами на протяжении всей своей жизни. Ни одна из них не была наделена такой индивидуальностью, чувством юмора и отсутствием претензий, как Анна. Эти качества, говорил ей Ричард, делают его уверенным в том, что он счастлив и никогда не променяет ее ни на одну из этих женщин.

– Ты кажешься несчастной, – осмелилась заметить Наташа.

– Сегодня в магазине было слишком много народу. Я вымоталась.

Наташа знала, что причина не в этом, но решила подыграть.

– Я ненавижу это место, – сказала она подруге.

– Сколько лет мы уже там работаем? Мне надоело уже на второй день.

Наташа вздохнула:

– Чего не сделаешь ради денег!

Анна пошутила:

– Это как-то относится к Джоффри?

Наташа засмеялась, чтобы подбодрить Анну. Затем спросила:

– Ты когда-нибудь задумывалась, что мы будем делать, если нас уволят или магазин разорится?

– О, я займусь танцами!

– А серьезно?

– Серьезно? Да никаких проблем. Мы вытащим на свет твой великий план и откроем собственный обувной ларек.

– Я учла в своем плане все, кроме риска.

– Если бы у нас не было другого выбора, в чем был бы риск? Правда, нам понадобился бы начальный капитал.

После чая Анна принялась безжалостно инспектировать свой гардероб. Для Анны выкинуть какую-то вещь было сложно – ей нравилось, когда у нее имелись большие резервы. Теперь наряды были разбросаны по всей комнате, и ей необходимо было проявить волю. Гора никчемной одежды росла до тех пор, пока Наташа не вошла в комнату и не начала осматривать вещи, защищая практически каждую. Слушая Наташу, Анна стала менять свое мнение относительно большинства платьев, и вскоре тенденция поменялась – большая часть кучи вернулась обратно в гардероб. Чтобы развлечь Наташу, Анна принялась ей рассказывать подробности о Джейке. До сих пор, пытаясь свести Наташу с каким-нибудь мужчиной, Анна начинала с описания его внешности или личности, даже его роста. Теперь у нее были другие ориентиры.

– У него хорошая работа. Это означает приличный заработок. Ты еще не передумала – хочешь с ним встретиться?

До того как Наташа смогла ответить, зазвонил телефон. Анна не сорвалась к нему немедля, а даже наоборот, отвернулась от него. Для Наташи это стало очередным доказательством того, что Анна поссорилась с Ричардом.

– Если это Ричард, что сказать?

Анна осмотрела блузку, которую держала в руках. Она вспомнила, как ее купила. Полыхающие цвета и весь стиль были слишком вызывающими для нее. И цена намного выше, чем она обычно платила. Анна надеялась, что блузка поможет ей выглядеть элегантной и утонченной. Но дома девушка заметила, что на ней эта кофта не смотрелась, будто она позаимствовала ее у более модной подруги. Блузка стоила ей немало денег, но ни разу не была надета. Анна бросила ее в кучу вместе с другими отвергнутыми нарядами.

– Скажи ему, что меня нет! Нет! Скажи, что я дома, но не могу подойти к телефону.

Наташа взяла трубку. Ричард. Не случайно оговорившись, Наташа сказала ему:

– Она не подойдет к телефону!

Анна чуть было не выкрикнула правильную фразу, но передумала. Лучше, если он будет знать, что между ними все кончено.

Наташа попросила Ричарда устроить ей свидание с Джейком. После того как она повесила трубку, продолжила помогать Анне сортировать ее гардероб.

– Он был расстроен.

– Смертельно?

– Нет.

– Жаль.

– Что случилось? – решилась наконец спросить Наташа.

– Он мне наврал.

– Но может быть, он раскаивается.

– Это я раскаиваюсь в том, что купила большинство этой одежды. И поэтому я ее выбрасываю.

Тут Анна внезапно вновь пришла в ярость и наполнила вещами три мешка для мусора.

Следующим утром девушки опоздали на работу на пять минут. Джерард привел их в свой кабинет и предупредил, что они ходят по тонкому льду и держатся на работе лишь одной ногой, и т. д. и т. п. Они старались хранить серьезность на лицах до тех пор, пока не вернулись в зал.

– Я, пожалуй, хотела бы, чтобы он нас уволил, – заметила Наташа.

– Тогда мы могли бы открыть свой собственный магазин.

– Знаешь, что мы могли бы делать? Покупать товар на этих огромных распродажах, а затем продавать с наценкой и иметь неплохую прибыль. И нам бы не понадобилось очень много денег на товар. Мы могли бы закупать небольшие партии каждый день до того, как даже откроем наш ларек.

Анну это впечатлило.

– Ты об этом думала? Я тоже. Прошлой ночью. Таким образом я отвлеклась от мыслей о Ричарде. Она больше не скрывала, что между ними произошел разрыв.

Начался рабочий день. Больше они друг с другом не разговаривали – ни о своей мечте открыть собственный обувной ларек, ни о Ричарде, ни о Джоффри.

Уходя с работы, Анна надеялась, что Наташа передумает и отменит свое свидание с Джейком. Наташа согласилась что-то слишком быстро и с тех пор, как приняла приглашение, не задавала никаких вопросов. И, когда Анна попыталась подогреть ее интерес к этой теме, Наташа промолчала. Она даже не ответила на прямой вопрос Анны:

– Ты передумала идти на свидание с Джейком?

У Наташи не хватило мужества произнести одно единственное слово – да. Это заставило бы ее вернуться к романтическому заблуждению, что приятели должны быть интересными и желанными.

Анна удержалась от того, чтобы повторить вопрос, потому что увидела Дерека, стоящего рядом с их дверью.

– О, позволь мне с ним разобраться, – сказала она Наташе. – Это меня повеселит.

– Что за тупицы эти мужики? – спросила Анна у Дерека.

– Наташа, – позвал ее Дерек, – нам надо поговорить.

Анна продолжила:

– Почему ты не способен функционировать как нормальное человеческое существо? Ты думаешь, что можешь вести себя, как тебе заблагорассудится, потому что ты такой особенный, такой расчудесный, и мы возьмем тебя обратно… Неважно, что ты сделал…

– Я ничего не сделал! – запротестовал Дерек. – Я просто хочу поговорить – с Наташей, а не с тобой.

Затем Дерек обратился прямо к Наташе, правда, слышали это только он сам и Анна. Наташа же в это время вспоминала «Аполлон» и тот тип мужчин, который только и был доступен ей для встреч. Такие же Дереки.

Она ушла от Дерека, не сказав ни слова. Даже такой дурак, как он, понял все.

– И чего ты так на него набросилась? – спросила Наташа у Анны.

– Чертовы мужчины! – плюнула Анна.

Глава тридцать девятая

Она недвусмысленно высказала свою позицию: ей нужен мужчина с деньгами. Часть Джоффри восхищалась Наташей за эту стойкость. Но только очень маленькая часть его – возможно, такая же пустяковая и бесполезная часть, как мочка уха. Никто никогда не ждал от нее многого, и теперь Наташа готова была бросить вызов им всем. Если она не в состоянии была устроить свою жизнь сама, он вряд ли мог обвинять девушку в том, что она хочет найти кого-то, кто обеспечил бы ей желанный комфорт. Джоффри мечтал об искренности, о женщине, которая способна была увидеть его личность и характер независимо от обстоятельств, его денег, работы, образа жизни.

Погоня за такой женщиной, он вынужден был признать, закончилась катастрофой. Джоффри не мог достичь в этой жизни того, чего желал, беспечно плывя по течению.

Пытаясь противостоять судьбе, он снова начал печатать.

ДЖОФФРИ БАРКЕР

Все и немного больше

роман

Я посвятил всю свою взрослую жизнь карьере, к которой судьба подтолкнула меня двенадцати лет от роду: я получил хорошую отметку по химии, а мои родители как раз искали, что бы подарить мне на день рождения. Они купили мне набор юного химика, и с тех пор химия стала той областью, в которой я действительно преуспел. Я поступил в университет, легко справляясь с вопросами, которые ставили остальных в тупик. Я был счастлив, что есть в этой жизни такая область, где люди уважают мои знания и ищут моего совета. После университета любой карьерный шаг я совершал исходя из благоприятных возможностей. Я приобрел свои навыки, работая над непопулярными проектами, которые мне поручали, и так я оказался на заводе жидкого топлива. В результате я оказался в Америке, став работать на американскую химическую промышленность, а это, в свою очередь, привело к работе в НАСА, где я имел дело с жидкими кислородными и жидкими водородными топливными системами, которые устанавливались на космические шаттлы. Я с гордостью могу сказать: в следующий раз, когда вы увидите этого красавца стоимостью в миллиарды долларов на старте, в огне, в нем окажется частица и моей работы.

Ах, если бы те вещи, о которых я действительно мечтал стать писателем, встретить женщину, что заинтересовала бы меня и в то же время была увлечена мной, – происходили бы с такой же легкостью.

Я не могу быть писателем из-за недостатка таланта и не владея навыками ремесла. И, кроме того, я никогда не знаю, что же точно я хочу сказать. У меня нет терпения и дисциплины, выдержки, чтобы закончить произведение. Даже дописать вторую главу мне кажется непосильным занятием. Даже сейчас, когда я пишу это, впервые от первого лица, будучи прямым и честным, я уверен, что не преуспею. И звучит это скорее не как оригинальное признание, а как продолжительное нытье.

Но зато я могу сказать, что, по крайней мере, пытался. Я накопил достаточно денег на годичный отпуск. Это время вряд ли хоть наполовину вышло, а деньги уже почти истрачены. Этот эксперимент только продемонстрировал мне, что даже отпуска в десять лет окажется недостаточно.

Я приехал в Брэдфорд, чтобы писать здесь по двум причинам. Первая – здесь живет Стюарт, мой друг. Также я однажды видел Леса Доусона, который говорил, что у него в молодости имелось стремление поехать в Париж, чтобы написать роман. Однако у него ничего не получилось – слишком многое там его отвлекало от работы. Умнее, говорил он, было бы поехать в Брэдфорд.

Полагаю, я пишу это, чтобы попробовать сконцентрироваться на своих мыслях и посмотреть на себя со стороны, проанализировать поражения, чтобы понять, почему у меня не ладится с женщинами.

Я знаю, что Наташа не будет со мной встречаться. Это знание должно бы заставить меня забыть ее и уйти. Но я все никак не могу отделаться от ощущения, что мне просто не хватило удачи и времени. Я встретил ее в неподходящее время. В любое другое время я бы…

Джоффри добрался до конца страницы. Он пересчитал свои деньги. Если он вернется в Америку, в свой дом, работа поможет ему сосредоточиться на тех вещах, которые ему удаются. По крайней мере, он знал, что, если теперь ему встретится Джанетт, он расценит это просто как досадное недоразумение.

«Как я вообще мог быть таким дураком?»

Теперь он принимал себя таким, какой он есть. Джоффри взял новый лист бумаги.

Когда я взрослел и начал сознавать, что мальчики отличаются от девочек, что в девчонках есть что-то, что вызывает не чувство вражды, а наоборот, мой подход к ним немедленно стал неправильным. Пока мои друзья дразнили и подначивали девочек, и это заканчивалось физическим контактом, – я доверял им и слушал их жалобы. Я всегда верил в то, что женщины лучше нас, что они ведут себя более порядочно. Что их мысли чище и они, вероятно, честнее.

Джоффри откинулся в кресле и стукнул себя ладонью по лбу, внезапно осознав, что сделал открытие: его вера в то, что женщины лучше мужчин, была в корне не верна.

Он перечитал последнее предложение. Он вернется домой – в Америку. Но сперва отправится к Наташе и скажет ей:

«Я всегда верил в то, что женщины лучше нас, что они ведут себя более порядочно. Что их мысли чище и они, вероятно, честнее».

На следующее утро Джоффри перечитал то, что написал. Он начал гадать, как отреагировала бы Наташа, если бы он сказал ей правду.

«Что ты имеешь в виду? – могла бы она спросить. – У тебя на самом деле есть деньги?»

«Не такие, что мне не надо работать. Я просто взял год отпуска, чтобы написать роман, но не преуспел в этом. Зато у меня есть хорошо оплачиваемая работа и устоявшийся образ жизни. Так что все, что ты надеялась от меня получить, – это правда. В некотором роде. И я здесь, чтобы сказать, что, если ты хочешь попытаться, чтобы отношения между нами возобновились, я согласен».

Он пойдет и встретится с Наташей, ничего не планируя. Он пойдет сегодня, когда она вернется с работы.

После Джанетт и теперь Наташи я должен признать, что мое невезение – это еще не все. Женщины ничем не отличаются от мужчин. У нас одни секреты, одинаковые эгоистические, грязные мысли. Разница только в том, что сексуальный инстинкт проявляет себя по-разному.

Женщины не хуже и не лучше мужчин. Предлагая себя, я требовал от Наташи совершенства, но сам я от этого далек. Женщина, которая выглядит как Наташа, интеллигентная и сообразительная, приносит в отношения больше, чем я. Мне выпал этот шанс, и я буду идиотом, если упущу его только потому, что во мне сидит старая реакционная вера, будто меня должны хотеть независимо от обстоятельств. Я пойду и встречусь с ней, скажу ей честно, что я чувствую, и буду надеяться – и молиться! – что мне удастся ее убедить.

Джоффри размышлял о своих долгих ужасных отношениях с Джанетт и о непрекращающихся воспоминаниях о Наташе. Излив все на бумагу, он не пережил катарсиса. Он порвал вновь написанное в конфетти, разбросал по воздуху и вылетел из своей комнаты, а затем и из дома с намерением твердым, как у боксера, входящего в ринг. Беспрестанно твердя свою мысль, Джоффри выкрикнул ее громко: он обязательно скажет Наташе, что если она не хочет иметь с ним дела, то он покидает Британию навсегда.

«Ты меня больше не увидишь!»

Единственным, кто это услышал, был молодой паренек на остановке, и для него это была, конечно, чудесная новость.

Глава сороковая

При активном участии Анны Наташа готовилась к первому свиданию. Она начала сборы за полтора часа до появления Джейка.

– Я хочу выглядеть шикарно, – сказала Наташа.

– Мне позвонить ему и попросить приехать попозже? – поддразнила Анна. – Как насчет завтра?

Хотя Наташа рассчитывала повеселиться, она не могла не думать «похоронную думу» о том, какой могла бы быть ее жизнь, если бы она продолжала встречаться с Джоффри. Счастье, радость, любовный опыт с человеком, который не хочет никого, кроме тебя. Она даже не загадывала, будет ли зависеть их счастье от количества тех денег, что у них есть.

– Ты выглядишь миленько, – оценила Анна Наташу. – Только взбодрись немного.

Раздался звонок в дверь.

– Как он жаждет этого свидания! – удивилась Анна и добавила, чтобы досадить подруге: – У него, наверное, секса не было черт знает сколько времени!

Наташа оттолкнула Анну и бросила последний взгляд на себя в зеркало. Она улыбнулась вопреки своему настроению. Ее наряд должен был произвести наилучшее впечатление. Она сделала вдох, взбила волосы, подобрала подходящую улыбку и открыла дверь.

Джоффри. Улыбка исчезла с лица.

Он придумывал подходящее начало для разговора, скромную реплику, остроумную и обаятельную.

– Я… фу, – получилось у него.

По тому, как Наташа была одета и как изменилось выражение ее лица, когда она увидела его, Джоффри мгновенно понял, что она ждет кого-то другого. Что ж, к лучшему.

– Ты хорошо выглядишь, – бессильно вымолвил он.

Наташа поблагодарила его.

Джоффри теперь мог расслабиться – он проиграл – и с этим он знал, что делать. Теперь он уж точно мог отступить и не предпринимать очередных попыток с ней встретиться. Он не сказал бы ничего, что вернуло бы ее. Так что не имело теперь значения, если он скажет глупость. Он не ушел немедленно. Он скоро покинет эту страну и оставит свои мечты стать писателем. Как только он уйдет, то начнет этот путь. Так что он остался ненадолго. Ее естественная привлекательность была умножена одеждой и макияжем, чтобы произвести впечатление элегантности и интеллигентности, но не на него…

Джоффри протянул ей какие-то цветы. Наташа поколебалась, прежде чем взять их. Она сожалела об этой нерешительности.

– В прошлый раз цветы помогли, так что, – произнес он.

Она оторвала увядший лепесток и пробормотала:

– Ты не должен быть здесь, Джоффри.

– Правда? – спросил он. – А я не чувствую, что для меня есть смысл находиться где-то еще. Это отчаянная попытка убедить тебя, что нам хорошо будет вместе. Забавно, но все, что мы ни делаем, выглядит, как последняя отчаянная попытка.

Теперь Наташа посмотрела прямо на него. Она желала, чтобы Джоффри увидел упрямство в ее глазах и понял, что ее не переубедить. Она притворилась, что ее несчастный вид объясняется тем, что она разозлилась.

– Ничего не выйдет. Мы не будем встречаться снова.

– Было бы легко принять это, если бы ты не выглядела так чудесно, – улыбнулся Джоффри. – Кататься на коньках было весело. Правда? Я знаю, что моя комната, место, где я живу сейчас, было сырым…

– Это не важно.

– Очень даже важно! Послушай…

Наташа продолжала, будто не слушала его:

– Я иду на свидание.

Джоффри был шокирован не самой новостью, а тем, с каким рвением она пыталась его расстроить.

– На свидание?

– На свидание.

– В этом случае самое умное, что я могу сказать, – это:

«О, черт!»

Он продолжал улыбаться. Она отступила назад.

– Ты мне нравишься. И в прошлый раз действительно было весело, ну и что? Думаешь трудно найти того, с кем будет весело?

Он сделал шаг вперед.

– Это правда. И надеюсь, что тебе будет весело на сегодняшнем свидании. Только дай мне сказать – ты права, найти, с кем повеселиться, легко. Но когда ты встречаешь того, с кем твои ритмы совпадают, будто вы оба читаете по одному сценарию, говорите на одном языке, – вы даже не думали, что такое возможно… Мы связаны с тобой, излишне мне это говорить –

ты и так это знаешь.

Я знал тебя всего один день – и уже забыл, каким я был до этого. Между нами, Наташа, – я просто напоминаю тебе – существует нечто такое… передачи переключаются автоматически, мы точно знаем, когда кто-то из нас несет околесицу или кто-то пытается чего-то избежать, или хочет поразить или развеселить другого. Ты чувствуешь, когда я разозлен, ироничен или нечестен. А я понимаю – неважно, как ты пытаешься доказать обратное, – что ты знаешь, что мы с тобой – одно. У нас абсолютно одинаковые взгляды и виды на будущее.

Наташа ухватилась за дверную ручку, стоя за порогом.

– Мне кажется, что было ошибкой думать, что мы можем быть друзьями. Будет лучше сказать, что я не хочу тебя больше видеть. Нет никакого смысла. Я не хочу ничего из того, на что ты мне намекаешь.

Она знала, он знал, они оба знали, что девушка говорит это только для того, чтобы проверить его.

Джоффри понимал, что он должен сказать что-то такое же важное.

– Я знаю, что я люблю тебя, Наташа.

– Нет, не любишь.

Девушка потянула дверь так, что та коснулась его ноги.

Джоффри произнес:

– Может быть, это пока не любовь. Но несомненно уже есть ранние сигналы: неравная смесь эйфории и страдания, кайфа и изнеможения. Настоящие чувства так редки, что они стоят того, чтобы за них бороться, и плевать на все остальное.

– Любовь – это глупость, – ответила Наташа.

Он увидел сейчас яснее, чем когда либо, что она идет против своей природы, оплевывает себя.

– Любовь – это радость. Откуда такой цинизм, Наташа?

– Цинизм – это самое эффективное предупреждение страдания.

– Нет, это причина страдания.

Последовала такая долгая тишина, что Анна, которая слушала разговор, предположила, что Джоффри ушел, и вышла к Наташе. Наташа улыбнулась ей, как бы извиняясь.

– Тебе лучше уйти, – сказала Анна Джоффри, деликатно, как вдове над гробом. Не говоря ни слова, он повернулся и пошел. Он не оглядывался, но даже если бы и сделал это, Наташа его не увидела бы, так как Анна закрыла дверь.

– Не стоит выглядеть такой несчастной, – сказала Анна подруге. – Это испортит весь эффект.

Наташа произнесла рассеянно:

– Что, если мы не побываем в «Аполлоне» до того, как он закроется? Ведь может так случиться. Сколько раз мы туда ходили, сколько всего там случилось, сколько мы там радовались, сколько всего видели. У нас был последний вечер, чтобы подвести черту, а мы даже этого не осознали. Наш вечер там оказался настолько дерьмовым, что мы навсегда можем запомнить «Аполлон» таким.

Анна была слишком смущена, чтобы ответить. Наташа ничего не объяснила. Она вернулась обратно в гостиную, чтобы взять пальто, готовая к встрече с Джейком.

Наташа опасалась, что лицо Джоффри, такое, каким он ей показался в этот прощальный вечер, отпечатается в ее сознании навсегда.

Еле волоча ноги, Джоффри прошел мимо элегантно одетого мужчины. Он понял, что тот пришел к Наташе, и инстинктивно его возненавидел. Этот мужчина не подозревал о существовании Джоффри в Наташиной жизни, и это чуть не заставило Джоффри столкнуть его с лестницы.

Джейк почувствовал на себе взгляд лунатика, но оказался достаточно мудрым, чтобы ничего не сказать. Он постучал в Наташину дверь. Когда девушка открыла, он был уверен, что ее улыбка спала с лица из-за него.

– Ты! – пробормотал Джоффри в футе от лестницы. Агрессию он никогда не умел проявлять.

По пути домой он пережил бурю из всех эмоций, которые только были известны человечеству. Он был одновременно счастлив, испытывал облегчение, бесился, был подавлен… Дважды Джоффри пропускал правильный поворот и вынужден был возвращаться обратно, несколько раз он останавливал себя, чтобы не закричать:

«Я не должен так страдать!

– И затем: –

Я не могу представить, что я теперь смогу быть каким-то другим, только несчастным!»

Когда Джоффри увидел тюрягу, что была его домом, он смог войти, только внушив себе, что он больше здесь не живет.

После нескольких лет мечтаний, сомнений, отступлений он наконец написал прошение об этом отпуске (с семитысячной попытки), и все, казалось, встало на свои места…

Он парковался, словно куда-то спешил, бросая одежду и скудные пожитки в чемодан. Менее чем через три минуты он был готов уйти, хотя ему предстояло остаться здесь дольше. Ему следовало еще продать свою машину. А печатная машинка пусть стоит здесь, как подарок любой печальной душе, что наследует эту комнату.

Глава сорок первая

Внимательно оглядев Джейка, Наташа поймала себя на мысли, что, хотя этот мужчина и не был непривлекательным, лицо его было настолько обыденным, что забывалось, даже когда на него смотришь: это были просто какие-то неясные черты.

– Ты ведешь ее куда-нибудь в интересное место? – спросила Анна у Джейка.

– В ресторан.

– Шикарный? – обрадовалась Наташа. – Хочешь потратить много денег, чтобы произвести впечатление?

Чтобы уверить его в том, что она просто пошутила, девушка широко улыбнулась и приподняла брови.

– Ха, я смотрю с тобой надо осторожнее, – сказал Джейк.

Он тоже улыбнулся, демонстрируя, что у него беспечное настроение. Наташа положила пальто и извинилась. Она позвала Анну на кухню.

– Не думаю, что у нас что-то получится.

– Ты о чем? – спросила Анна. – Дай ему шанс, вы же едва «привет» друг другу сказали!

– Он… Он просто… это…

– Что? Что такое? Что с ним не так? – вопросила Анна, теряя терпение.

Застигнутая врасплох, Наташа не знала, что сказать, чтобы объяснить перемену в настроении.

– Тебе не кажется, что он чем-то похож на Кита?

– Какого Кита? Жениха твоей сестры? Чем он похож?

– Он… ну я не знаю.

– Слушай, просто сходи с ним куда-нибудь, черт тебя побери! – прошипела Анна. – Просто попробуй, проведи хорошо время…

Девушки коснулись друг друга, как бы оправдываясь.

Еще не дойдя до машины Джейка, Наташа уже заскучала. Она огляделась вокруг, нет ли поблизости Джоффри, чтобы еще раз попытать счастья.

– Вечер будет прохладный, я думаю, – отпустил замечание Джейк.

Она не замечала холода до тех пор, пока не села в машину. Тогда ее начал бить озноб.

Когда Ричард получил сообщение от Анны, он был на совещании и не мог ответить ей немедленно. Он использовал всю свою волю, чтобы сконцентрироваться на повестке дня и не отвлекаться на реалии жизни вроде Анны.

После Ричард перечитывал сообщение снова и снова, раздумывая, как лучше ответить. И затем решил, что не стоит отвечать слишком быстро, повинуясь импульсу. У него не было краткого объяснения. Он должен был подумать, как поговорить с Анной о своем обмане. Когда наконец он позвонил и она отказалась с ним общаться, Ричард испытал странное облегчение. В среду, продолжая думать о ней и о том, как он ее обидел, парень понял, что ему следует дать Анне возможность самой высказаться, напасть на него, так как он этого заслуживает. В идеале она бы дала ему пощечину.

Анне хотелось вернуться в тот вечер в «Бартоксе», когда она встретила Ричарда, и заявить ему, когда он сказал бы ей, что женат, что она знает правду. Тогда они могли бы начать сначала, и все происходило бы точно так же, но только без лжи.

Ричард не звонил, пока Наташа была на свидании, но телефон трещал не переставая. Сперва позвонила тетя Анны из Скарборо, затем Бренда. Целых три раза. На третий раз Анна – чтобы предотвратить новые звонки – сказала ей, чтобы она приходила. Голос у Бренды был печальный, Анна надеялась, что она чем-то расстроена, ей нужно было узреть чье-то страдание, чтобы отвлечься от собственного.

Пока она ждала приезда Бренды, ей захотелось, чтобы Наташа передумала проводить вечер с Джейком и вернулась домой. Анна ненавидела себя за то, что желала подруге, чтобы ее свидание провалилось и Наташа вновь осталась одна, как было раньше – только они двое и никого больше, прочная необыкновенная дружба, приводящая в недоумение весь остальной мир, но совершенно естественная для них самих. Если бы Наташа вернулась сейчас домой, они бы сели и обсудили откровенно те разногласия, что возникли меду ними, почему их совместное житье стало доставлять им меньше радости.

Когда телефон зазвонил снова, Анна решила, что это будет Бренда, которая передумала. Поэтому, несколько секунд не думая о Ричарде, Анна ответила обычным голосом, бесстрастно. И была рада этому. Она намеревалась поддерживать этот тон на протяжении всего разговора. На самом деле она произнесла всего одно предложение.

Ричард не терял времени даром:

– Ты думаешь, что я солгал тебе, Анна, но это не так. Я солгал кому-то, кого я не знал. Какой-то девушке в ночном клубе, которая мне приглянулась и которую я надеялся затащить в постель. С этой точки зрения – тем вечером – это была не ты. И знаешь что? Это был

не я,

кто тебе солгал. Ты изменила меня так сильно и за такое короткое время, что тот человек исчез. Я хочу быть с тобой, Анна. Я солгал, и я прошу прощения. Но думаю, что если ты скажешь, что не можешь меня простить и не хочешь, чтобы мы были вместе, – это тоже будет ложь. Гораздо большая ложь.

– Я не могу простить тебя и не хочу, чтобы мы были вместе, – молвила она.

Последовала пауза, после которой, если бы Ричард подождал еще чуть-чуть, Анна готова уже была выкрикнуть, что она прощает его, любит его так же сильно и хочет, чтобы его ошибка забылась, чтобы они снова были вместе и счастливы.

Но Ричард прервал тишину:

– Я понимаю. Я не могу тебя винить. Я… э… ну, хорошо. Прощай, Анна.

В трубке послышалось урчание.

– Я не могу поверить, что я это сказала! – заорала Анна, стуча кулаком по голове так, будто хотела добраться до мозга.

Анна села в кресло с мобильным телефоном, пытаясь составить сообщение, в котором она повторяла бы сказанное, но с расчетом, что Ричард ответит ей. Тогда между ними завязался бы диалог, и это привело бы к очередному звонку и более уместному разговору, за которым последует счастливое примирение.

Двадцатью минутами позже явилась Бренда – с красными и опухшими от слез глазами, а Анна так и не напечатала ни одной буквы.

Случилась очередная ссора, очередная размолвка. Она снова ушла от Кита. Чтобы подчеркнуть различие и произвести впечатление, что на этот раз все

по-другому,

что она настроена

серьезно

и

решительно,

Бренда позвонила вместо матери Наташе. Бренда понимала, что, раз Наташи нет дома, Анна пригласила ее лишь из вежливости, но тем не менее приглашение приняла. В дверях Анна объяснила Бренде, что Наташа все еще на свидании, а когда это не возымело на нее никакого действия, жалея о своей учтивости, пригласила гостью внутрь.

– Знаешь что? – спросила Бренда, когда ее провели в гостиную. – За все то время, пока вы здесь живете с Наташей, я здесь всего второй раз.

– Правда? – спросила Анна, чтобы что-нибудь сказать.

Она не могла вспомнить, когда случился первый раз. Если бы ее спросили, она с трудом назвала бы даже имя Бренды. Все о чем она могла думать, был Ричард. Она все еще держала в руке мобильный телефон, на случай если на нее вдруг снизойдет вдохновение.

– Я приходила сюда с Китом, – объяснила Бренда. – мы вам принесли стол, который собирались выбросить.

Надеясь, что Бренда откажется, Анна предложила ей кофе. Но Бренда согласилась и воспользовалась отсутствием Анны, чтобы снять пальто и усесться. Для поддержания беседы Анна рассказала Бренде о Джейке.

Бренда не отвечала, надеясь только на то, что Анна спросит ее, почему она здесь, чтобы получить возможность поговорить о Ките и высказать, как она его ненавидит и как твердо она настроена на сей раз бросить жениха.

Еда была единственной удачной частью свидания Наташи и Джейка. По крайней мере, когда перед ними была пища, у них была тема для разговора, а молчание оправдывалась наполненным ртом. Тишина установилась еще в машине. В ресторане, несмотря на то, что она выбрала почти сразу, как только официант протянул ей меню, Наташа расспрашивала Джейка о каждом блюде. Это, по крайней мере, напоминало разговор.

У Джейка не было шансов. Всякую его реплику, любую попытку поразить ее Наташа сравнивала с Джоффри.

Она пыталась веселиться. Наташа мучила его и выказывала интерес, когда кавалер отвечал, она отпускала комментарии, чтобы у него была возможность обернуть их в шутку, но он этого не делал, не понимая, что это были подачи.

– Ресторан такой дорогой. Я рада, что мне не придется платить.

Он должен был бы ответить что-то вроде: «А почему ты думаешь, что не придется?» Но на самом деле Джейк отвечал:

– Да, дорогой, но хороший. Еда того стоит.

– Я не буду брать десерт. Я слежу за своим весом.

Джейк должен был бы ответить: «Бери десерт, с твоей-то фигурой уже поздно волноваться».

Вместо этого он сказал:

– Я думаю, у тебя прекрасная фигура.

Наташа делала мягкие игривые выпады, надеясь, что он в ответ покритикует ее. Но вместо этого Джейк выглядел искренне обиженным, и ей пришлось объяснять, что на самом деле она шутила. О его костюме: «Очень консервативный, а твой папа знает, что ты его взял у него?» Джейк уверил девушку, что костюм его собственный. О его ботинках: «Как ты добился такого блеска? Должно быть, это очень высококачественный заменитель кожи». Джейк снял одну туфлю, чтобы продемонстрировать, что это настоящая кожа. О его прическе: «Волосок к волоску! Где ты купил такой парик?» Парень был так испуган, будто Наташа и вправду думала, что он носит парик. Когда девушка поинтересовалась его работой, Джейку потребовалось двенадцать минут, чтобы объяснить, чем он занимался, но Наташа так и не вникла в суть дела. Когда она спросила его о родителях, он говорил о них обоих по-настоящему гордо и нежно. Она спросила, откуда он знает Ричарда и поразилась, как Джейк мог вещать так долго без передышки или кровоизлияния в мозг от скуки.

Наташа больше не нападала, не задавала вопросов, ничего не комментировала и не выказывала интереса ни к чему, что он говорил. Все, что Джейк ей уже рассказал, тут же забылось. Она была уверена, что ей не следует это запоминать, ибо они никогда больше не встретятся. Ты же не будешь готовиться к экзамену, который не собираешься сдавать. Приняв это решение, девушка начала рассказывать Джейку разные истории про то, как они с Анной ходили в «Аполлон» и какие там случались приключения. О невоздержанном употреблении алкоголя, непристойном поведении, угрозах и актах насилия. Ей было наплевать, если его это оттолкнет.

Глава сорок вторая

Анна так и не спросила Бренду, зачем та приехала, так как вопрос подразумевал бы, что у нее нет права находится здесь. Ей хотелось, чтобы Бренда справилась о Ричарде, это дало бы ей шанс озвучить наиболее назойливые мысли. Бог даст, Бренда посоветовала бы Анне помириться с ним.

Две женщины вели самую бессодержательную беседу, какую только возможно, обсуждая телепрограммы на сегодня и погоду в нынешнем году. Единственное, что между ними было общего, – это Наташа, так что они были вынуждены обсудить и ее. Вскоре оказалось, что каждой есть много, что сказать.

– Я тебя ненавидела, не то чтобы ненавидела, но обижалась на тебя, – заявила Бренда Анне, улыбаясь, чтобы дать понять, что все обиды в прошлом.

– Обижалась на меня? За что?

– Я все время изумлялась, почему мы Наташей не так близки, как вы с ней. Я думала, что это я должна ходить с ней везде, выпивать в барах, делать покупки.

– Было бы замечательно, если бы ты ходила с ней за покупками вместо меня. Это просто кошмар! Ей две недели необходимо, чтобы принять решение, а затем две секунды, чтобы его изменить. Если у нее когда-нибудь будут дети, она не даст им имя лет до двенадцати.

Бренда улыбнулась из вежливости.

Анна продолжила:

– Мы с Наташей были друзьями всегда. Поэтому ни у кого из нас нет других подруг. И так было всегда.

– Но вы дружите до сих пор, и это… странно. Я не знаю никого, кто поддерживал бы дружбу с тем, кто был его лучшим другом в школе. А ты?

– Это не просто дружба. Мы и подруги, и сестры и… все остальное, – Анна сказала это в надежде, что Бренда постигнет что-то о Наташе и о ней, об их дружбе.

Но это было маловероятно, ибо даже сама Анна не понимала значения сказанного. Наташа просто была частью ее жизни, такой же необходимой и важной, как ее будущее или прошлое.

– Когда я стала встречаться с Китом, я думала, Наташа будет меня ревновать, как я ревновала ее всегда.

– Ты ревновала ее? – удивилась Анна вместо того, чтобы задать более очевидный, но грубый вопрос:

«Почему это Наташа должна ревновать тебя за то, что ты встречаешься с этим мерзким типом?»

– Да, потому что у нее есть ты. Но ей не было дела до Кита. Полагаю, она считала нас обреченными. Я считала, может быть, если я встречу кого-то и буду с ним встречаться достаточно долго, у меня с ним возникнет такая же близость, как между вами.

– Вообще-то между мужчинами и женщинами все по-другому, нежели между друзьями. Разве не так?

– Да?

– Разве не так? – повторила Анна.

Она точно знала, что разница есть. В плане мыслей Анна и Наташа были сиамскими близнецами, неразлучными потому, что они вместе выросли, вместе формировались под определенными влияниями и взаимно дополняли друг друга. Конечно, их разлучение не потребовало бы операции, но могло стать столь же фатальным; ни одна из них не знала, как ей функционировать без другой.

– А подруги у тебя есть, Бренда? Разве нет у тебя хорошей приятельницы, которой можно довериться, посплетничать и…

Бренда уставилась на Анну, затем обвела взглядом комнату, и это заставило Анну замолчать, так что тишина в результате повисла мертвая.

– У вас чудесный дом, так мне говорила Наташа, – сказала Анна через некоторое время. Это был единственный комплимент, до которого она додумалась.

– Я лучше жила бы здесь, как вы двое.

– Разве можно ужиться с кем-то, не будучи такими друзьями, как мы? – лицо Анны озарилось радостью от собственной привилегированности и от напоминания, как ей повезло с Наташей.

Она могла бы поделиться с подругой всеми своими желаниями и страхами. Не будь Наташи, у Анны в жизни стало бы меньше эмоций.

– Я не понимаю, зачем я выхожу за Кита? – сказала Бренда без предупреждения.

– Потому что ты его любишь, – заявила Анна, но это прозвучало как вопрос.

Бренда в ответ медленно закрыла глаза.

Она начала говорить о Ките. Очень скоро ее речь набрала обороты и превратилась в перечисление его недостатков и ее обид. Анна наблюдала за движением губ Бренды, но не слушала. И если бы Бренда не была так погружена в себя, она бы заметила улыбку на лице Анны. Анна думала о том, как Наташа вернется домой.

Джейка беспокоило то, что Наташа зевала по пути домой. Она надеялась, что он не станет напрашиваться в гости. Для верности Наташа упомянула, что ей на работу завтра утром, и заявила, что ей рано вставать. К тому же Анна наверняка еще не спит и смотрит телевизор.

Еще до того, как Джейк остановил машину, ее рука легла на ручку двери, чтобы сбежать, если Джейк попытается ее поцеловать.

Машина остановилась. Джейк ничего не сказал. Наташа, не зная как на это реагировать, не открыла дверь сразу.

– Я бы тебя пригласила, но…

– Нет, все нормально. У меня тоже завтра работа, как и у тебя.

Как будто не слыша его, Наташа продолжала:

– Понимаешь, Анна еще не спит, а я страшно устала…

– Тогда спокойной ночи. И спасибо за прекрасный вечер.

Выйдя из машины, Наташа пыталась придумать, как лучше рассказать Анне, что вечер прошел неудачно. Любой аргумент против того, чтобы снова встретиться с Джейком, противоречил бы тому, что она говорила Джоффри насчет намерения найти богатого парня.

Анна, с облегчением услышав шорох ключа в замке, вскочила с места, выбежала из комнаты и прошептала, прежде чем Наташа смогла что-либо произнести:

– Здесь твоя сестра.

– Бренда? – переспросила Наташа со скептицизмом, будто у нее была еще одна сестра. – Чего ей надо?

– С Китом поругалась, – предположила Анна.

– Но она всегда едет к маме в таком случае, – сказала Наташа, входя в комнату.

Она поприветствовала сестру так, будто и впрямь была рада ее видеть.

– Ты хочешь остаться здесь, потому что поссорилась с Китом?

Улыбка, изумившая Анну, появилась на лице Бренды. Бренда почувствовала облегчение, что ей не надо ничего объяснять. Она отказалась от еще одной чашки кофе, пояснив, что кофеин вкупе с волнением не дадут ей уснуть.

Две сестры легли в одну кровать. Впервые за двадцать лет. И между ними вдруг возникала та открытость, которой не хватало все эти годы.

– Если б ты знала, как я тебе завидую! – сказала Бренда.

– Да уж, есть чему завидовать. Моей ужасной работе, отвратительным парням и страшной квартире.

– Да, именно так! Да! Твоя работа дает тебе деньги, и ты никого не должна за них благодарить. И что с того, что все твои приятели были кошмаром? Это приключение, и даже в самые тяжелые времена у тебя остается надежда.

– Что хорошего в надежде?

Бренда села на постели, будто бы Наташа могла ее видеть.

– Иметь надежду – это гораздо больше, чем ты можешь себе предположить Ты принимаешь это как само собой разумеющееся. А я завидую, что ты живешь в этой квартире. У тебя здесь есть настоящая свобода. Много ли девушек из нашего района живут отдельно от родителей? Только те, кто переезжает к своему парню.

Не делая паузы, подходящей для перемены темы разговора, Наташа спросила:

– Ты любишь Кита?

– Нет.

Наташа была шокирована той легкостью, с которой это прозвучало. Она не ожидала такого ответа.

– О боже! – воскликнула она. – Ты когда-нибудь любила его?

Бренда с трудом подыскивала слова. Ей хотелось категорично ответить нет, но тогда потребовалось бы разумное объяснение приближающейся свадьбе.

– Я… наверное… Я не знаю. Это форма благодарности. За то, что он меня спас.

– От чего? – поинтересовалась Наташа.

Бренда не ответила. Повисла тишина, она ждала, чтобы сестра забыла о своем вопросе.

– Но вместо этого я попала в тюрьму.

– Ты имеешь в виду, что он тебя никуда не пускает? – Наташа с ужасом поняла, как мало на самом деле она знает о жизни сестры и о ее отношениях с Китом.

– Не то, – объяснила Бренда. – Мне ни за что не надо беспокоиться, все всегда появляется само собой. Милый дом, такой, как я хотела. Современный, роскошный, теплый и комфортный. И если нам что-то надо, мы это покупаем. Так на что надеяться? Мы ведь оба хотим большего. И это ЧЕРТОВСКИ глупо.

– А с Китом ты об этом говорила? – спросила Наташа, будто она была экспертом во взаимоотношениях.

– Все не так просто, – ответила Бренда, будто она тоже была подобного рода экспертом.

Бренда знала, что Наташа не поймет ее ответа, так что попыталась пояснить:

– Никогда такого не случается, чтобы мы с ним говорили как… Я ничего из этого не могу ему сказать.

И затем шаловливо, чтобы шокировать сестру, добавила:

– Но я призналась ему, что я его не люблю.

– Правда? И что он ответил?

– Он сказал то же, что и я. Что это не имеет значения.

– Любовь не имеет значения?! – воскликнула Наташа, хотя и знала, что это лицемерие с ее стороны.

– Я сама никогда не думала, что это важно, даже когда Кит сделал мне предложение. Я говорю

сделал предложение,

но на самом деле было не совсем так. Мы просто поговорили об этом и выбрали дату. Мы больше уделили внимания двойному остеклению окон.

Никто из них не услышал, как зазвонил телефон. Анна вошла в комнату.

– Черт побери! – сказала она. – У вашей матери есть часы?

– Что случилось? – спросила Наташа.

– Она названивает посреди ночи.

Наташа села. Анна добавила:

– Она хочет поговорить с Брендой.

– Наверное, у нее был Кит, – сказала Бренда, выбираясь из постели.

Когда она вышла из комнаты, Анна присела на кровать.

– Ну что, беседа с сестрой еще не отвратила тебя от мужчин на всю оставшуюся жизнь?

– Нет, – ответила Наташа.

Она заключила, что каждый, кто состоит в браке не по любви, достоин сожаления.

Наташа предложила подслушать разговор, который вела Бренда с матерью. Анна с готовностью согласилась, но Бренда уже ворвалась обратно в спальню.

– Мама провела меня! Моя собственная мать! Как только она услышала мой голос, она передала трубку Киту. Можете поверить, что он там, ночью? Бог знает, что он им наговорил.

– Ты с ним разговаривала?

– Я послушала его немного. А затем сказала, чтобы он подавился, и повесила трубку. Еще до того, как она дала мне Кита, мама говорила, что мне следует вернуться домой.

Бренда взглянула на Наташу. Наташа смотрела в сторону, на Анну. Она знала, что ее подруга с ней солидарна: Бренда не будет счастлива с Китом.

Та заметила, как они переглянулись, – и поняла, что ей здесь не место. Но ей некуда было пойти.

– Я не вернусь к нему сегодня!

– И не надо, – сказала Наташа.

Она скучала по Джоффри и опасалась, что вновь проявится Джейк.

– Оставайся здесь, – сказала Анна.

Она скучала по Ричарду. И хотела поскорее заснуть, чтобы хотя бы во сне увидеть его.

Бренда тоже хотела спать. Это была единственная возможность спастись от реальности.

До того как Наташа снова легла, Анна позвала ее из спальни.

– Как все прошло с Джейком?

– Он не Джоффри, – призналась Наташа.

– А я скучаю по Ричарду.

– Что нам теперь делать? Мы не можем вернуться к тому типу мужчин, который мы встречали в «Аполлоне», а возможно, других таких, как Ричард и Джоффри, просто не существует.

Анна не улыбнулась:

– Я полагаю, нас следует держаться друг друга.

Следующим утром Анна объявила:

– Мои тетя и дядя уехали за границу. Они живут в Скарборо, и у меня есть ключи. Дом пустой. Давайте уберемся из этого паршивого городишки. Давайте повеселимся. Нам это необходимо.

– Но… работа же… – слабо возразила Наташа.

У нее не было большого желания ехать в Скарборо, но она не могла найти убедительного аргумента против.

– Да, конечно, в магазине не обрадуются, – сказала Анна. – Особенно, если мы обе прогуляем… Но что они могут с нами сделать? Уволить? Они не смогут.

Наташа пояснила сестре, что в последние два года магазин три раза набирал персонал. И дважды те, кого они нанимали, увольнялись в течение двух недель, а в последний раз было всего три заявки, из них лишь один соискатель пришел на интервью и получил работу, но так и не появился в тот день, когда ему нужно было приступать. Сейчас магазин постоянно публиковал объявления о вакансиях в «Телеграфе». При этом крупным шрифтом, в объявлении набрано было: «ПРИХОДИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА».

– Итак, мы едем в Скарборо? – уточнила Наташа и добавила для Бренды: – Пусть это будет твой девичник.

– Кит не хочет, чтобы у меня был девичник перед свадьбой. Тем не менее, пусть будет Скарборо!

Бренда позвонила в магазин от имени Наташи и Анны и попросила Джерарда, управляющего. Она объяснила, что она сестра Наташи и что-то наврала.

– До свидания, Ханс, – сказала она перед тем, как повесить трубку.

– Ханс? – удивилась Наташа.

– Он сказал, что если вам обеим плохо, то он голландец, – Бренда придумала им в оправдание пищевое отравление.

Анна и Наташа развеселились, а потом решили вообще забыть о работе.

Девушки выключили свои мобильные и договорились оставить их в Брэдфорде.

– Давайте забудем и о мужчинах, – добавила Бренда.

– Ну, не знаю, не знаю, – сказала Наташа.

– Не обо всех мужчинах, только о тех уродах, которых мы знаем.

Они спешно собрались и успели на поезд 10.35 в Скарборо.

Глава сорок третья

Чем дальше они уезжали от Брэдфорда, тем больше, казалось, стирались их воспоминания о жизни в нем. Девушки рассчитывали некоторое время пожить в сказке: свободные, пьяные, веселые, никаких привязанностей, обязательств и неуверенности в будущем. Путешествие напомнило им школьные поездки, такой контраст с ежедневной рутиной, что даже путешествие само по себе кажется увлекательным. Они спланировали день: сперва прямо домой к Анниным тете и дяде, чтобы освежиться, затем на берег моря, потом по барам, после поесть, снова в коттедж, лучший макияж и наряды, и снова на главную улицу города – новые пабы, более пьяные и более шумные. И, наконец, клуб.

Прибыв в Скарборо, они направлялись прямо к стоянке такси. Девушки не стали прогревать коттедж и попросили таксиста подождать, чтобы побыстрее вернуться в город. Они побросали свои сумки, побрызгались дезодорантом, расчесали волосы и отправились назад.

– Интересно, что думает Кит, где я? – спросила Бренда.

Наташа и Анна проигнорировали это замечание в надежде, что оно последнее из этой серии. Оно было таким же оскорбительным, как вопрос: «А где здесь бар?» на собрании анонимных алкоголиков.

Они подправили свой макияж в туалете первого бара, где и провели большую часть дня. Караоке и целый вагон приехавших на девичник женщин из Глазго обеспечили зрелище. Для начала три девушки были просто зрительницами, наслаждаясь любительским представлением, если голос у исполнителя был неплохой, подпевая одними губами, если песня была им знакома, или потешаясь над певцом, если он пел плохо. Выпив и расхрабрившись, они присоединились к толпе, приветствуя новых знакомых и чокаясь выпивкой, будто они все здесь были подругами.

После нескольких порций спиртного Наташа спросила у Бренды:

– Что за песню мы с тобой все время пели, когда были детьми? Ты знаешь, что я имею в виду, Бренда. Ну из того фильма, что нам нравился, с какой-то там Дженнифер и Патриком Суэйзи.

[8]

– «Грязные танцы», – вспомнила Бренда. – Так назывался фильм.

– Пойду посмотрю, есть ли она у них, – сказала Наташа, направившись к караоке, будто Бренда уже дала свое согласие.

– Я не умею петь, – предупредила встревоженная Бренда, обращаясь к Анне.

– Ну и что? Просто для развлечения. Мы споем ее все вместе, как популярное женское трио.

Наташа прискакала обратно, ухмыляясь, подняв оба больших пальца кверху.

– Там очередь, но наши имена уже в списке.

Так как алкоголь теперь был просто необходим, они ускорили темп. Наблюдая за следующими двумя исполнительницами, они не высмеяли их, как обычно, a простили: «Они нервничали. Им не видно было, что написано на экране, они слишком близко держали микрофон».

Пришла их очередь.

У Анны и Наташи волнение исчезло после первой ноты, а Бренда разошлась только к припеву, но тогда уж перекричала остальных, притянув микрофон близко к себе, так что Анна и Наташа превратились в бэк-вокалисток. Когда их выступление закончилось, раздались аплодисменты – это Бренда хлопала сама себе.

– Что мы будем петь дальше? – спросила она, когда девушки вернулись к своим напиткам.

– Успокойся, Бритни, все нормально, – с укором произнесла ее сестра.

– Черт возьми, я могу выглядеть полной дурой – все равно я не увижу больше этих людей. И здесь нет никаких приличных мальчиков… ой… – Бренда заметила мужчину постарше ее, опрятного, подтянутого, с короткой стрижкой. Он ей улыбался.

Анна и Наташа проследили за ее взглядом. Они увидели мужчину, и Анна ему помахала. Незнакомец широко улыбнулся.

– Он офигенный, – прокомментировала Бренда.

Потом девушки по очереди спели еще пять песен.

Они не следили за временем, и Бренда удивила всех, когда сказала, что уже шесть часов. Кроме шоколадных батончиков, купленных еще в Брэдфорде, девушки не ели ничего целый день. Они решили взять по набору в «Макдональдсе» и быстро проглотили все до возвращения в коттедж. С утра они планировали вернуться в город к семи, сейчас же внесли оптимистичную поправку, сдвинув время до семи тридцати, пока каждая успеет принять душ, причесаться, накраситься и нарядиться.

Хотя день стоял солнечный, в коттедже, когда они в него вошли, было по-прежнему холодно, темно и некомфортно. Они шутливо подрались, соперничая за ванную. Разделись до нижнего белья без стеснения.

– Я сегодня повеселилась, – сказала Бренда. – Я уж и не помню, когда такое было. Много лет назад.

– Много лет?

– До того, как я сошлась с…

ним,

– она удержалась от того, чтобы ляпнуть имя жениха.

– Ничего, сегодня вечером будет еще лучше, – уверила ее Анна. – Мы еще больше напьемся, будем знакомиться с парнями и танцевать.

– Танцевать? О, мой бог, я не танцевала уже черт знает сколько… Да что я говорю – я и не флиртовала и не веселилась по-настоящему уже очень давно.

– И никогда не напивалась?

– Напивалась. Но не от радости. А совсем наоборот.

– А когда ты последний раз видела пьяной Наташу?

Бренда вынуждена была признаться, что в последний раз это было на девичнике Коринны Слейтер.

Анна поведала:

– Она замучает тебя разговорами до смерти. Хотя флиртует как сумасшедшая.

Когда пришла очередь Анны принимать душ, зазвонил телефон. Бренда и Наташа долго не могли решиться – отвечать им или нет.

– Да все нормально, – крикнула Анна из ванной. – Кто бы там ни был, скажите, что хозяев дома нет.

Бренда была застигнута врасплох, услышав, как Наташа сказала:

– Алло?… Господи Иисусе! Откуда, черт возьми, ты узнала, что мы здесь?

Она прошептала Бренде:

– Эта наша чертова мамочка!

Бренда, несмотря на все то, что говорила сестре, послала Киту сообщение о путешествии, а у матери был этот номер с тех пор, как Наташа тут побывала в прошлом году.

– Слушай, мам. Мы уже уходим. Мы спешим. Мать попросила Бренду. Наташа знала, зачем.

– Нет, – ответила она.

Она понимала, что следует объяснить, что Бренда хорошо проводит время, а все, что может сказать ей мать, лишь только испортит настроение.

Она услышала, как мать прикрыла ладонью трубку и заговорила тихим голосом. Кто-то другой появился на линии.

Кит потребовал Бренду. Наташа сжимала трубку обеими руками. Она взглянула на Бренду.

– Что? – спросила та. – Кто это?

Наташа сжала трубку сильнее и прошептала:

– Это Кит. Он хочет поговорить с тобой. Что ему сказать?

Бренда протянула руку:

– Дай мне трубку.

– Ты уверена?

Бренда кивнула. Наташа ушла в спальню, не желая слышать, что сестра говорит. Она села на кровать, понимая, что их планы на вечер рухнули. Анна вышла из ванной и принялась сушить волосы.

– Моя сестра – круглая дура, – сказала Наташа Анне.

Бренде не уйти от Кита, она его никогда не оставит. Она развлеклась, получила несколько часов передышки, и теперь все возвращается на круги своя.

– Разговор с ним ведь ничего не значит? Или значит? – спросила Анна.

Ответа на этот вопрос не требовалось.

– Она в нем нуждается.

– Почему, что такого особенного в этом чертовом Ките?

– Ничего. Он самый обыкновенный, в этом-то и дело. И сама она полная посредственность. Тупая корова. Мы намного умнее ее, правда, Анна?

– Конечно, умнее.

– Что ты делаешь в Скарборо? – спросил Кит.

Бренда чувствовала, что Кит старается, чтобы вопрос звучал беспристрастно, как будто его беспокоило всего лишь то, что она его не предупредила должным образом.

– Радуюсь жизни. Я и забыла, что это такое.

– Я хочу, чтобы ты вернулась домой. Сегодня же.

– И не надейся. Я приеду в Брэдфорд завтра. Но домой к тебе не приду.

– Придешь. Эта ссора ничуть не страшнее, чем у нас случались до этого.

– В этом-то все и дело. Мы постоянно ссоримся и будем ссориться в будущем, если поженимся, зачем тогда жениться?

– Так ты для этого в Скарборо приехала? Кого-то себе подыскать?

– Ты меня достал, Кит, – сказала она ему. – По правде, ты меня уже давно достал. Все.

– Не смей вешать трубку! – заорал Кит. – Если ты сейчас не пообещаешь, что немедленно вернешься, я сам приеду в Скарборо вместе с приятелем Анны.

Бренду это смутило.

– О чем ты говоришь? Откуда ты знаешь приятеля Анны?

– Я ходил к ним домой. И там встретил этого парня, который стучал в дверь. Я его спросил, кто он – потому что должен был удостовериться, что он пришел не к тебе. Когда он объяснил, то я сказал ему, что вы уехали в Скарборо.

– И что, ее парень за ней приедет сюда?

– Я сказал, что позвоню ему, если вы действительно в Скарборо.

Бренде понравилась идея, что Кит отправится в путешествие из Брэдфорда в Скарборо из ревности; ей хотелось бы, чтобы он приехал и разговаривал с ней страстно, умоляя – эти эмоции он не демонстрировал уже несколько лет.

– Я не вернусь домой сегодня, Кит, можешь забыть об этом. Я пойду гулять и буду веселиться.

Я знаю, что ты сюда не приедешь и не будешь меня искать, – подначила она. – У тебя кишка тонка.

Она повесила трубку. А потом снова сняла ее, чтобы он не смог перезвонить.

Отчет о разговоре, который она дала Анне и Наташе, сильно отличался от того, что было на самом деле.

Кит просто ненормальный, – сказала она, – он угрожал приехать в Скарборо, хоть я и уверила его, что это бесполезно.

– И что ты будешь делать? – спросила Наташа.

Ее ответ был нехитрым и покорным:

– Придется мне остаться.

Наташу это не удивило: она знала свою сестру.

– Ты проделала весь этот путь, чтобы остаться дома? – подзадорила Бренду Анна. – Ты ему позволишь диктовать, как себя вести, даже после того, как ты бросила его?

Мелодраматическим тоном мученицы Бренда пожаловалась, что ее тошнит от собственничества Кита и что он испортил ей весь вечер.

– Вечер не будет испорчен, если ты пойдешь с нами, – настаивала Анна.

– Он приедет сюда вместе с твоим парнем.

– С Ричардом?…

Наташа набросилась на Бренду:

– Все, не говори больше ни слова. Если твой вечер испорчен, то это только потому, что ты сама это допустила. И по правде… И по гребаной правде, Бренда, ты сама этого хотела. Ты хочешь, чтобы он примчался сюда и умолял тебя вернуться домой. Какая патетика! Ты говоришь, что ты его не любишь. Тогда все просто. БРОСЬ ЕГО. Не выходи за него замуж. Пойдем с нами, чтобы достойно завершить этот день. Ты же не можешь без него обойтись всего один день!

Наташино обвинение спровоцировало ответную реакцию Бренды.

«Наташа просто не понимает. Она не может просто так уйти от прожитых лет. Наташе, конечно, проще быть независимой: она не так доверяет людям. Наташа просто стерва, раз не хочет ее понять и посочувствовать».

Наташа спросила Анну:

– А ты тоже останешься здесь и будешь ждать Ричарда?

– Я что, по-твоему, ненормальная?!

Глава сорок четвертая

К тому времени, как они пропустили первый стаканчик и направились в следующий бар, солнце село. Ночная публика была лучше одета и помоложе тех, кто попадался им в течение всего дня. Наташа с трудом понимала их речь. Девушки ни с кем не общались. Они выпивали, трепались друг с другом, хохотали и позже танцевали. Обстановка была иная, но все остальное привычно. Анна быстро пьянела, добавляя градусов с полудня. А Наташа в этот промежуток времени успела протрезветь, и ничто не помогало ей захмелеть снова. В такси по дороге домой Наташа удержалась от того, чтобы спросить, ждет ли Анна, чтобы Ричард приехал за ней, или она ухитрилась забыть о нем.

– Ты хорошо провела время?

– Замечательно! А почему ты спрашиваешь? – Раньше Наташа таких вопросов не задавала.

Перспектива того, что Ричард действительно приедет, довлела над Анной в течение всего вечера. Так что она хохотала как можно громче, выходя из такси, на случай, если он вдруг слышит, чтобы он понял, как ей весело.

В темноте, крепко выпив и оказавшись на незнакомой улице, она не заметила его машины. Обнаружив, что к дому подъехало такси, Ричард вышел из машины. Он нервничал, а смех Анны усиливал его беспокойство. Он приехал сюда, чтобы извиниться. А она явно была не в том настроении.

– Анна, – позвал он издалека.

Он не приблизился, боясь ее спугнуть. Болтовня и смех резко прекратились.

– Что тебе нужно? – потребовала она ответа.

– Кит и Наташина сестра помирились, и они ушли в отель, чтобы провести ночь там. Это случилось около, – он посмотрел на часы, – трех часов назад. А я ждал потому… послушай, давай поговорим.

– Домой я тебя не приглашаю. Наташа, иди. Мы с ним поговорим в машине. Не думаю, что это будет долго.

Несмотря на то что Наташа зажгла везде свет, она не стала включать обогреватели и раздеваться. Прошло около получаса, и появилась Анна.

– Где Ричард? – был первый вопрос.

Анна не ответила.

– Знаешь, о чем я тут думала, Наташа? О Бренде с Китом. Почему она так стремится вернуться к нему? Вся это чепуха, чтобы приехать с нами сюда, была враньем. На самом деле, все, что твоей сестре было нужно, – это передышка. Она хочет быть с ним. Меня бы удивило, если бы… Я бы позавидовала Бренде, если бы она была страстно влюблена. Но это не так. Что очень печально. И она с ним останется, очень возможно, что она с ним останется на всю жизнь, несмотря на то что его не любит, – по крайней мере не так, как я представляю себе любовь. Я не хочу быть похожей на нее. Я знаю, что каждый думает, будто он чувствует более тонко, и считает себя умнее других, но… если это означает проглотить гордость, потерять лицо, глупо простить кого-то… я готова к этому, только если я люблю кого-то. Так что…

Анна сознательно сделала паузу, ожидая, что Наташа сама сделает заключение.

– Где Ричард?

– В машине. Он скоро придет. Завтра мы поедем домой. По-твоему, я сумасшедшая?

– Безнадежный случай, – улыбнулась Наташа.

– Почему ты не включила камин?

– Не знаю, как он работает.

Анна нажала кнопку сбоку на газовом обогревателе.

– Да, это мудрено, – продолжила она. – Ричард объяснил мне насчет того, почему он сказал мне, что женат, когда на самом деле все не так. Он сказал мне, что никогда не встречал таких, как я, «не мог представить, что у него возникнут такие чувства, как сейчас. Я знаю, что могу ему поверить только потому, что я так хочу этого… Но все же я верю ему. Ричард сказал, что он не настроен порывать со мной. Ну а я не стала много говорить… мы просто поцеловались и…

– Я не буду тебя предупреждать о чем-то, потому что сама не знаю, может быть, я так волнуюсь только из-за того, что Ричард встанет между тобой и мной.

– Между нами? Никогда!

– Это неизбежно, так что нет никакого смысла кому-то из нас жаловаться или волноваться. И если бы Джоффри узнал каким-то образом, что я здесь, и погнался бы за мной, то не исключено, что я была бы так польщена или испугана, что приняла бы его обратно.

– Испугана? – переспросила Анна.

– Испугана, как Бренда. Ведь не только дураки боятся одиночества.

Ричард и Анна провели ночь вместе. Наташа легла в одиночестве на диван и думала, что она многим бы пожертвовала ради того, чтобы Джоффри приехал за ней в Скарборо и попросил прощения. Тогда она лежала бы сейчас рядом с ним. Или на нем, так как диван был узким.

Обратный путь в Брэдфорд показался вдвое длинней. Наташа сидела на заднем сиденье машины Ричарда, а Анна и Ричард спереди беспрерывно улыбались друг другу.

Наташа молчала, пока они не прибыли в Брэдфорд, не проехали по его грязным улицам, мимо безобразных магазинов, мимо убожества и бедности города, который сбился с пути много лет назад, растратил все свои силы, пытаясь вернуться обратно, а затем оставил борьбу и с радостью деградировал.

В квартиру она вошла одна. Анна поехала с Ричардом к нему домой – теперь выяснилось, что этот дом на самом деле принадлежал ему, а не другу – чтобы окончательно с ним примириться.

Несмотря на то что в последний раз ее мать появлялась здесь около года назад, она вдруг явилась, естественно, подстрекаемая Брендой. Это была месть сестры.

– Мне нужно принять душ, мама, и я вымотана после путешествия.

– Я не задержусь долго, – заявила мать, располагаясь в кресле.

Она как будто была вынуждена объяснить, почему Бренде следует остаться с Китом, словно Наташа не слышала этих доводов до сих пор. Монотонная бубнежка позволила Наташе погрузиться в собственные воспоминания о том единственном разе, когда она была влюблена, о каникулах в Клиторписе, когда она была еще подростком. Теперь Наташа вдруг поняла, что тот опыт даже близко не был любовью. Ее эмоции были просто неверными детскими представлениями о любви.

Джоффри ближе всего подвел ее к понятию, за которым стояла искренняя любовь, взрослая версия, построенная на настоящей совместимости. Это было иррационально… Соперник мог бы быть нереально богатым, но теперь она выбрала бы Джоффри.

Мать сама сделала себе кофе и продолжила говорить о неудачных отношениях своей несчастной младшей дочери, которая, тем не менее, должна стойко продолжать в том же духе. Она задала несколько наводящих вопросов о любовной жизни Наташи, но Наташа филигранно увернулась от вразумительного ответа.

– Я не приду завтра на обед, мам, – сказала Наташа, стараясь чтобы в ее тоне звучало сожаление.

– Почему? – спросила ее мать.

– Не хочу видеть Бренду с Китом.

– Почему ты так говоришь?

– Ну, – начала Наташа, – просто, – продолжила она очень медленно, размышляя, как лучше смягчить свои аргументы, чтобы мать сумела постичь, – Бренда спятила, что вернулась к нему снова. И он тоже полный дурак, если хочет ее вернуть. Они не сделают друг друга счастливыми. Я не могу это видеть.

Как только мать ушла, Наташа немедленно позвонила Бренде.

– Зачем ты вернулась к мужчине, который делает тебя несчастной, и к жизни, которой ты не хочешь? – спросила она.

Это был самый глупый вопрос, какой только можно представить: риторический, да еще и по телефону. Обе сестры понимали это, но Наташа вынудила Бренду ответить.

Только когда сестра заявила ей: «Никто в этом мире не живет с тем, с кем хочет быть. Никому еще так не повезло», Наташа полностью осознала, какой глупой была Бренда, что ж, она заслуживает Кита, такого же глупого. Наташа желала им оставаться таким же несчастными – такая массивная, намеренная глупость и не заслуживала счастья.

Погрузившись в очень горячую ванну, Наташа заставила себя думать о том, как вернется в понедельник на работу, чтобы грудью встретить раздражительные жалобы управляющего. Потом она снова вспомнила о том, что потерялд Джоффри. Что он о ней сейчас думает и как долго ей снова придется ждать, пока среди огромного количества неподходящих дружков она снова встретит кого-нибудь вроде него? Может быть, ей следовало пойти к нему, объяснить, что она изменила решение,

поставить себя в неловкое положение,

признавшись, какую она совершила ошибку? Наташа почти что решилась на это, но, когда стала сушить волосы феном, невольно взглянула на часы. Было слишком поздно, чтобы куда-то идти сегодня вечером.

Затем домой вернулась Анна в сопровождении Ричарда, практически неспособная связно говорить, оттого что она была безумно счастлива. Анна бросила Наташе приветствие, хохоча так, будто это была лучшая шутка в ее жизни. Наташа язвительно пересказала все, что ей поведала мать во время визита. Это тоже была своего рода месть Анне за ее счастье и одновременно попытка предостеречь подругу.

– Она несла тут обычную чушь, представляешь? Про то, почему она думает, что Бренда права, что вернулась к Киту. Моей матери все равно, что ее дочь несчастна, зато она пристроена.

– Может, Бренда несчастна от природы? – пошутила Анна.

Ничто не могло испортить ей настроения.

– Все родители хотят, чтобы их дети были пристроены, – добавил Ричард.

– Если у меня когда-нибудь будут дети, – начала Анна, поколебавшись немного, – я не потребую, чтобы они с кем-то были, лишь бы быть… Я думаю, что будет лучше, если я приму, что им может быть хорошо в одиночестве.

Она повернулась к Ричарду:

– Понимаешь, о чем я?

– Я полагаю, что если бы я был счастлив в браке, то считал бы, что так и должно быть. И я захотел бы, чтобы мои дети тоже были женаты. Но из того, что ты говорила мне о Наташиных родителях…

До того как Анна что-либо произнесла, Наташа вмешалась:

– Мои папа и мама не единственные, кто несчастен в браке. Большинство пар так живут. По правде – молчи, Анна, – разве это не так? Кого мы знаем, кто был бы счастлив в браке или просто в хороших отношениях со своим партнером?

– Ну и что? – агрессивно спросил Ричард. – Что это доказывает? Я не знаю никого, кто бы выиграл в лотерею, но я готов поверить, что к этому можно стремиться.

– Я не подвергаю сомнению, что к этому нужно стремиться, но какова вероятность этого? Хорошо, я признаю, отдельные случаи бывают…

И после этого спор резко прервался. Анна и Ричард отправились в постель. Наташа последовала их примеру чуть позже, после того как успокоилась. Ей было наплевать, что потребуется много времени, чтобы заснуть. Она уже потеряла надежду, что Джоффри так же страдает, как и она.

Глава сорок пятая

На следующее утро Наташа оставалась в постели до тех пор, пока Анна с Ричардом не покинули дом. Она провела приятное воскресенье, ничего не делая, перебирая бисер мыслей, но не погружаясь в печаль. Легла в постель она еще до того, как Анна вернулась, хотя прошло несколько часов, прежде чем ей удалось заснуть.

Утром Анна разбудила ее.

– У нас десять минут, чтобы собраться на работу. И там кое-кто хочет тебя увидеть.

Наташа взглянула на себя в зеркало: конечно, растрепанные волосы можно легко причесать, но цвет ее лица был желтым, как потолок паба. Ей бы не хотелось сейчас ни с кем встречаться. И меньше всего – с Джоффри.

Но выбора у нее не было: так что она набрала воздуху в легкие, как ныряльщик перед прыжком, и вышла из комнаты.

Но это был не Джоффри, это был Джейк.

Наташа стояла молча, пытаясь принять тот факт, что это не Джоффри.

– Я не знал, как с тобой связаться, – начал Джейк. – Но Анна объяснила мне, что ты уезжала. Я хотел сказать, как здорово мне было с тобой в тот вечер. И я решил, что стоит появиться лично, без телефонных звонков, поскольку у нас не было никаких договоренностей. Я хотел бы спросить: не хочешь ли ты повторить тот вечер? Встретиться со мной?

Моментально от него утомившись, Наташа хотела послать Джейка подальше и объяснить, что она не смогла бы с ним больше провести ни минуты, он был как тяжелая неприятная работа, и никакие деньги не могут компенсировать полное отсутствие точек соприкосновения между ними.

– Дело в том, – пробормотала она, – что я встречаюсь с другим.

Вначале Джейк слабо улыбнулся. Потом он помедлил, будто собираясь выругаться. Но вместо этого повернулся к Анне с озадаченным видом.

– Но ты говорила…

Анна уставилась на подругу. Наташа выдержала ее взгляд.

– Прости, Джейк. Я очевидно не так поняла. Она

встречалась

с другим, но я думала, что между ними все кончено.

Щадя его чувства, она добавила:

– Я знаю, как Наташе понравился тот вечер, она сама говорила, и я предположила, что она захочет снова встретиться с тобой. Прости.

Наташа и Джейк сумели обменяться парой приятных слов, до того как он ушел. Она поблагодарила его за прошедшее свидание, а он сказал, что с кем бы она ни встречалась, он желает ей счастья.

– Ты что снова с Джоффри? – спросила Анна, как только Джейк ушел. – Когда ты успела?

– Нет, я ни с кем не встречаюсь, – заявила Наташа.

Времени, чтобы разбираться во всем этом, у Анны не было, им пора уже было двигаться на работу, а Наташа была еще не одета.

На автобусной остановке Наташа ничего не сделала, чтобы прояснить подруге ситуацию. Она сказала, что у нее не было никаких контактов с Джоффри, и вряд ли они ожидаются в будущем.

– Но вообще-то я ясно сказала тебе, что больше не хочу видеть Джейка.

– Я знаю, но… – начала было Анна, но остановилась, задумавшись, почему она решила, что Наташа даст Джейку еще один шанс.

Они приехали на работу с опозданием на семнадцать минут. Джерард Петере был взбешен, что они не появились на работе ни в пятницу, ни в субботу, самый напряженный день для магазина, и что опоздали сегодня, так что он пригласил их в свой кабинет, несмотря на то, что знал о нехватке персонала.

– Ты уволена, – сказал он Анне.

– А ты получаешь последнее предупреждение, – заявил он Наташе.

Не прошло и трех минут, как подружки появились в магазине.

– Я уволена? – переспросила Анна.

– Да, – ответил Джерард. Большая жирная улыбка расползлась по его лицу. – Именно.

Анна начала прикидывать, какие бы привести доводы, какую тактику для уговоров выбрать… Она знала, что все, что бы она ни сказала, падет на глухие уши.

– Ты – кусок дерьма, – бросила она.

Это не было оправданием, которого он ждал, так что улыбка потухла.

Анна собралась уходить, но Наташа остановила ее.

– Ты уволил ее? – начала Наташа. – Это несправедливо. Будь справедливым и уволь нас обеих. Я тоже думаю, что ты – кусок дерьма.

И обе вышли из кабинета, причем Наташа шла первой.

Анна остановила подругу в дверях магазина.

– Черт, что произошло?

– Мы теперь без работы, – ухмыльнулась Наташа.

– Нас уволили! – завизжала Анна.

Наташа взяла ее за руку, широко улыбаясь:

– Мы остались без этой дерьмовой работы. Так что теперь мы можем выбрать любую другую дерьмовую работу, какую захотим. Что меня заботит, так это выходной.

Они уже вышли из магазина. День был яркий, и солнце ослепило их. Наташа спрятала лицо в тень, а когда глаза привыкли к яркому свету, она заметила Дерека.

– Я должен был тебя увидеть, – начал он. – Ты мне нравишься, Наташа, и я хочу с тобой встречаться. Я думаю, нам будет хорошо вместе, если ты не будешь такой ревнивой. Выслушай же меня!

Наташа потянулась к ближайшей полке, схватила туфлю и, взяв ее за носок, саданула Дерека прямо в ухо. Туфля была на шпильке, Дерек завопил от боли. Анна с Наташей пустились наутек.

– Дерек, – крикнула Наташа, убегая. – Неужели ты до сих пор не понял, что меду нами все кончено? Каждый раз, как мы встречаемся, ты получаешь взбучку? Разве это не ключ к разгадке?

– Что будем делать?

– Давай подумаем о том, каким будет наш следующий ход, как мы проведем остаток жизни?

– Будем заниматься чем-нибудь, что нам нравится.

– А чем зарабатывать на жизнь? Ничего не могу придумать.

– Откроем обувной ларек на рынке.

– Нам нужен стартовый капитал, которого у нас нет. Нам нужно место, подходящий ларек, нам нужен товар.

– Нам нужен инвестор.

– Нам нужно чудо.

Подруги вернулись домой и проболтали весь день. Целую неделю, наполненные растущим возбуждением, девушки были заняты, составляя запросы, прочесывая обувные рынки, делая подсчеты. Анна лишь один раз поговорила с Ричардом по телефону, и до субботы Наташа ни разу не упомянула о Джоффри. Она все еще планировала пойти и встретиться с ним, объяснить, что ей больше не нужен мужчина с деньгами. Или еще лучше сказать что-то, более откровенное и близкое к ее истинным мыслям. Джоффри был нужен ей. Или что-то в этом роде, но не так отчаянно.

Несмотря на то, что наступил вечер субботы, Анна настояла, чтобы Ричард пошел на ранее запланированную встречу с приятелями. Ей хотелось побыть одной, пока Наташа отправится к Джоффри.

Наташа наконец решила, что она скажет.

«Все что ты хочешь, Джоффри».

Она спросит его, что он ждет от нее, затем согласится. Если он не захочет больше ее видеть, пусть будет так. Если он скажет, что хочет, чтобы она к нему переехала, в эту отвратительную комнатушку, она согласится. Она предусмотрела любую откровенную глупость. Ей нужно было продемонстрировать ему раскаяние. У Анны был Ричард, а у Наташи будет Джоффри, любой ценой.

Она не увидела его машины, но это ее не насторожило, возможно, она просто развалилась на части. Девушка вошла в здание, взобралась по ступенькам и постучала в дверь. Никакого ответа. Ни единого движения. Она ушла. По мобильнику она вызвала такси, затем пересчитала деньги в кошельке. У нее было ровно столько, чтобы добраться в то место, где она думала, Джоффри может быть. Назвать адрес таксисту было все равно, что снарядить бочку для спуска по Ниагаре. Назад дороги не было.

Наташа попросила таксиста подождать и побежала к дому, спокойная до тех пор, пока не постучала в дверь, решая, как лучше объяснить, кто она такая.

Дверь открыла Мелани.

– Я встречалась с Джоффри, – начала Наташа. – Я знаю, что вы его друзья. Видите ли, я ищу его. Я была у него дома…

– Вы, наверное, Наташа? – улыбнулась Мелани, но затем улыбка исчезла. – Он уехал. Хотите войти?

Наташу все еще наполняло облегчение оттого, что Мелани поняла, кто она.

– Я не могу, меня ждет такси… А куда он уехал?

– Вернулся в Америку.

–

Вернулся? В Америку?!

– А вы не знали, что он жил в Америке? – спросила Мелани.

Наташа рассеянно огляделась по сторонам, будто она ошиблась и попала не в тот дом. Мелани продолжала:

– Он взял на работе отпуск на год, чтобы написать роман.

–

Роман? Он писатель?

– Нет, он…

Спешка заставила Наташу снова прервать Мелани, она все еще пыталась оставаться спокойной, обеспокоенная своим слишком резким тоном.

– Простите, какая работа? Он безработный.

– Он инженер-химик. Работает в Америке, разрабатывая топливо для… В общем, он работал над проектом космических шаттлов.

– Химик… Космос… – Наташино замешательство нарушило ее способность говорить связно.

Мелани была разочарована тем, как мало Наташа знала о Джоффри.

– Вы что, не разговаривали между собой?

– Мы все время говорили, просто очень много говорили. Но… когда он уехал?

– Мой муж как раз повез его в аэропорт, – Мелани оглянулась назад, чтобы взглянуть на часы, что висели в холле. – Вы его уже не догоните, я думаю.

– Мне надо попытаться. Даже несмотря на то, что я – по-видимому – совсем ничего про него не знаю, я уверена, что люблю его. Разве такое возможно?

– Конечно.

– Мне еще следует извиниться перед вами. Я оставила письмо здесь…

– Не стоит извиняться. Зато теперь Стюарт знает, что его ждет, если он попытается гульнуть.

Таксист погудел.

Несмотря на смущение, Наташа вынуждена была попросить:

– Понимаю, что вы меня совсем не знаете, но мне нужно попасть в аэропорт. Вы не могли бы одолжить мне немного денег?

Оказавшись в аэропорту, Наташа не имела никакого понятия, куда сперва пойти. Она поглядела на табло, чтобы найти ближайший рейс на Америку. Она подошла к стойке этой авиакомпании. Девушка за стойкой отказалась сообщить, был ли Джоффри на этом рейсе или нет, но зато уверила, что самолет заполнен до отказа.

Наташа не знала, что еще спросить. Вместо этого она пошла в кафе и взяла кофе. Затем проводила взглядом готовящийся к взлету самолет, в котором, вероятно, был Джоффри. Интересно, где Джоффри может сидеть и видит ли он ее? Девушка наблюдала, как самолет набирает скорость и отрывается от земли. В воздухе самолет развернулся, набрал высоту и исчез из вида. От безысходности она помахала исчезнувшему самолету рукой и повернулась, чтобы идти.

И тут она увидела Джоффри, ссутулившегося в кресле.

Наташа вспомнила о примирении Анны с Ричардом, их счастье и совместимости.

Она заметила, что Джоффри выпрямился, и, вздрогнув, отвернулась, чтобы он ее не заметил. Она не могла говорить с ним, пока не найдет подходящих слов. Ей стало любопытно, не передумал ли он уезжать – может быть, он хотел бы встретиться с ней и помириться. А может быть, у него просто был билет на более поздний рейс.

Наташа отправилась домой, так и не поговорив с ним. Как только она встретила его, она поняла, что все, что она намеревалась сказать, было основано на том, что он первый заметит ее и подаст ей знак, что хочет поговорить. В идеале она надеялась поймать Джоффри буквально за несколько минут до посадки в самолет, и тогда он сам бы говорил, а ей не пришлось бы вымолвить ни слова.

Наташа решила, что напишет Джоффри. Письмо можно отредактировать, слова подобрать аккуратно, дабы избежать неверной интерпретации и двусмысленности, или, наоборот, намеренно сделать некоторые фразы рискованными. Наташа могла задать вопросы, которые потребовали бы ответа. И сказать ему что-то, не боясь быть прерванной.

Как только Наташа вошла в квартиру, Анна, которая до этого выглядела грустной, повеселела.

– Не застала дома?

– Он улетел в Америку.

– Господи Иисусе, если парни хотят от тебя сбежать, они подходят к делу серьезно.

– Ты думала о Ричарде, когда я вошла?

– Он прислал мне сообщение. Хотел прийти попозже. Но я сказала – нет.

– Ты сказала ему нет? Думаю, этому богатому ублюдку еще никто так не досаждал.

Они включили обогреватели и телевизор, зажгли везде свет и принялись болтать до тех пор, пока это их не утомило.

Квартира перестала быть их домом, и радость вернулась – они просто здесь на короткое время, на привале, просто временное приключение перед началом взрослой жизни.

– Я не думаю, что влюблена в Ричарда. Я его просто люблю. И это гораздо лучше.

Утром Анна обнаружила Наташу в гостиной, та что-то писала, подложив под бумагу подушку. Несколько листков уже лежали в стороне, исписанные мелким почерком.

– Что это такое? – спросила она, беря один.

Наташа выхватила его из рук подруги.

– Ничего. Это письмо. Тебе нельзя его читать, это для Джоффри.

– Почему ты пишешь такими мелкими буквами?

– Потому что авиапочта дорогая.

– Просто меньше пиши.

Наташа хотела было высмеять подругу, но затем начала перечитывать письмо и поняла: Анна оказалась права. Слов было слишком много. Наташа начала заново.

– Я пойду с тобой сегодня к твоим родителям, – объявила Анна.

Ручка выскользнула из рук Наташи.

Глава сорок шестая

Когда Билли Перстон записывал партию органа для альбома «Битлз» «Let it be», музыканты, которые до этого постоянно ссорились, демонстрировали примерное поведение, – частично, чтобы выступить единым фронтом против пришельца со стороны, а частично – чтобы он почувствовал себя расслабленно и понял, что они настроены дружелюбно. Похожая ситуация сложилась, когда Анна пришла с Наташей на традиционный воскресный обед. Наташина мать воздержалась от постоянных нападок на мужа, правда, при этом она не говорила с ним вообще, а он, вопреки обычному своему молчанию, нарушил тишину вежливым вопросом, обращаясь к Анне:

– Помочь тебе снять пальто?

– Если тебе что-то не понравится, скажи.

Никто не удивлялся тому, что Бренда и Кит за три недели до свадьбы не разговаривают друг с другом. Возможно, они и стремились к разговору, но им нечего было сказать – это было просто не высказать. Еда была подана под аккомпанемент разговора Анны и Наташи, и наконец Наташа, устав прятаться в кустах, объявила:

– Нас в понедельник уволили с работы. Но это не все хорошие новости. У нас есть идея, над которой мы сейчас работаем.

При общем молчании она объяснила, что они с Анной намериваются арендовать ларек на рынке. Она надеялась, что ее отец, применив свое мастерство, оборудует ларек полками, позже они компенсируют ему потраченное время и расходы на древесину. И они также рассчитывали, что Кит согласится инвестировать деньги в их идею, чтобы у них был капитал для покупки товара. Они также спросили Бренду, сможет ли она освободить субботу для того, чтобы помогать им в самый напряженный день до тех пор, пока они не наймут кого-то на постоянную работу.

– В обычной ситуации я бы с радостью одолжил вам денег, – начал Кит, первый, кто оправился от шока, вызванного Наташиным заявлением, – но скоро наша свадьба, и у меня просто нет свободных денег.

– Это чепуха, – сказала ему Бренда. – А если это правда, то давай отложим нашу свадьбу. Она не так важна. Я согласна помогать им.

– Тебе надо будет сообщить мне размеры ларька, милая, чтобы я мог прикинуть, что к чему, – произнес Наташин отец.

Это было самое длинное предложение, которое он высказал за эту неделю.

– Так ты одолжишь им денег или нет? – настаивала Бренда.

Кит оглядел стол, слишком сконфуженный, чтобы начинать здесь ссору.

– Да или нет? – потребовала ответа Бренда. – Если ты скажешь нет, то свадьбы не будет.

– Ты так говоришь, будто это меня сильно волнует, – произнес Кит. – Но я не сказал «нет». Я сказал, что сейчас это будет трудно. Я полагаю, что если это выгодное вложение и если будет подписан надлежащий договор… и еще также это зависит от того, сколько денег вы хотите…

– Нам сперва надо многое разузнать, – заявила Анна.

Затем последовал самый живой и радостный обед из всех, что семья могла припомнить, когда Анну и Наташу засыпали вопросами и они обнаружили, что на многие не могут ответить, все больше понимая, что быть предпринимателями далеко не так просто, как они поначалу надеялись.

Главной трудностью в первую неделю было обслужить покупателей в том хаосе, который создал Наташин отец, сооружая полки и стенды. Подруги оправдывали небольшой выбор моделей и недостаток различных размеров ограниченным пространством, где они могут выставить товар.

Обувь, которую они приобрели на свой вкус, быстро заканчивалась, так что каждое утро, пока Наташа обслуживала покупателей, Анна отправлялась с выручкой от предыдущего дня за новым товаром. Весь оборот пускался на покупку новой обуви, так что ее количество день ото дня росло.

Наташин отец закончил оформлять магазинчик вечером в пятницу. Они рано закрылись, чтобы обзавестись новым товаром.

Наташа писала Джоффри с завидной регулярностью. Первое письмо она адресовала его друзьям, с просьбой переслать его Джоффри в Америку. Получив послания, он начал писать Наташе каждый день. Приходя домой с работы, первым делом она проверяла почту.

Анна наблюдала за подругой, которая, сидя на диване, подобрав ноги и грызя ногти, читала и перечитывала письма.

– Что в них такого увлекательного?

– Они интересны только мне.

– Они романтические?

– Очень. А ты небось завидуешь?

– Письмам? Можешь считать меня старомодной, но я считаю, что гораздо более романтично, когда любимый живет с тобой в одной стране.

К разочарованию Анны, Наташа не ответила. Она продолжала читать.

Анна могла позвонить Ричарду и встретиться с ним в любое время, когда пожелает. Это было более предпочтительно.

Субботним утром, когда Анна и Наташа приехали на рынок, Бренда уже ждала их возле ларька. Ей не терпелось приняться за работу.

– Это гораздо лучше, чем сидеть дома, – сказала она сестре.

В первый час дела шли не очень, так что они расставили туфли по полкам и ознакомили друг друга с разными имевшимися у них моделями, на случай если понадобится использовать какой-то торговый жаргон.

– Если я теперь работаю на себя, – спросила Анна у Наташи, – значит ли это, что мне надо быть вежливой с покупателями?

– Начни с малого, – сказала ей Наташа. – Чудес ждать не приходится.

День шел, и девушки не заметили, как пропустили ланч. Затишье наступило только к закрытию рынка.

Из-под прилавка Наташа вытащила обувную коробку, в которую они складывали деньги, когда переполнялась касса. Полки были опустошены, работа шла без остановки, настроение было превосходное. Коробка переполнилась банкнотами, и три девушки уставились на нее с трепетом.

– Сколько там? – спросила Анна.

Наташа пересчитала.

– Ого, – удивилась Анна.

– Не стоит обольщаться, – предупредила Наташа, в том числе и себя саму. – Во-первых, жалованье. Мы должны заплатить себе по крайней мере не меньше, чем получали в магазине, так? Затем долг Киту, зарплата Бренды, то, что мы должны заплатить папе, арендная плата. И должна еще остаться наличность, чтобы закупить новый товар.

– Да, конечно, но все равно мы молодцы!

Наконец Наташа ухмыльнулась:

– Еще бы!

– Я думаю, в конце концов вы заработаете больше, чем Кит, – сказала Бренда про своего будущего мужа. – Вот он взбесится!

На следующей неделе девушки рискнули и дали объявление о наборе персонала. Им нужен был всего один помощник, но в результате они взяли на работу двух подруг. Торговые агенты заходили к ним часто, и девушки начали понимать, как им в будущем увеличить прибыль. Через две недели после открытия им пришлось доверить свой едва оперившийся бизнес новым продавщицам, так как подругам нужен был выходной, чтобы пойти на свадьбу к Бренде.

Анна и Наташа вместе приехали к родителям Наташи. Ее мать носилась по комнате все еще в бигуди и халате.

Наташа прочитала некоторые открытки с поздравлениями, выставленные в комнате на стеллаже, который соорудил отец. Она не знала большинства авторов этих посланий, а поздравления были столь кроткими, что она не стала утруждать себя чтением их вслух Анне. Поразительно, что пожелания счастливой семейной жизни не были наполнены сарказмом.

– Может быть, нам стоило тоже послать поздравление? – спросила Наташа у Анны.

– Мы прибережем его для развода.

– Ты не хочешь подняться наверх и увидеться с сестрой? – справилась мать.

– Я буду только мешать, – ответила ей Наташа. Мать вышла из комнаты.

– Интересно, какое у нее платье? – бросила Анна, чтобы что-нибудь сказать.

– Предсказуемое, я полагаю.

Наташе пришла мысль в голову, что однажды ей тоже придется выбирать свадебное платье. Она еще не видела такого, чтобы ей понравилось. Лучше уж не ввязываться во все это.

– Были ли мы хоть на одной свадьбе, которая бы нам понравилась? – осведомилась она у Анны.

– Обычно удовольствие получаешь от приема. Музыка. Кайф. Парни. Знакомые.

– Сегодня нам надо очень-очень сильно напиться, причем как можно быстрее, – сказала Наташа. – Иначе это будет кошмар.

– Ты права. Плохо, что мы не можем напиться прямо во время церемонии. Как ты думаешь, твоя сестра будет счастлива?

– Нет, если узнает, что мы собираемся лишить ее сегодняшнего жалования.

Регистрация брака Кита и Бренды напоминала переговоры по выдаче заложника, где каждое «да» звучало с неохотой, окропленное тревожным потом. Чиновник торопил дело, возможно, инстинктивно чувствуя, что в любой момент кому-нибудь хватит чувства юмора прекратить эту пантомиму.

После церемонии друзья и родные собрались в клубе рабочих, чтобы найти утешение в спиртном. Свадебный прием задал тон будущему браку: каждый, присутствующий на этом суровом испытании, желал бы быть сейчас где-то в другом месте.

– И долго нам тут оставаться? – спросила Анна.

– Пойдем, когда Бренда покажется нам счастливой.

– А десерт тут будет?

Часа через три музыка стала громче, но танцпол оставался пустым. Как диджей ни старался, ничто не могло заставить гостей встать на ноги. Из профессиональной гордости он уже раздумывал, не включить ли сигнал пожарной тревоги, но боялся, что, как только гости получат возможность покинуть здание, уже ничто не заставит их вернуться обратно.

Постепенно разрыв между группками людей все ширился. Те, кто ушел, чтобы отвести домой детей, так и не вернулись. Прибывшие позже к вечеру купили выпить, «отметились» и вскоре исчезли. Субботним вечером можно было найти гораздо более интересные развлечения.

В пять часов Анна позвонила своим сотрудницам. Сегодня их выручка оказалась рекордной за все время существования ларька. Она сказала Наташе:

– Кажется, девушки прекрасно справились без нас. Нашему бизнесу нет еще и месяца, а мы в прибыли.

Наташу и Анну отловила Энджела Уотсон, знакомая из их старого района. Она говорила не переставая о своем парне, с которым жила уже четыре года. С Тони у нее уже было двое детей, и он в последние два года постоянно бросал ее, а теперь ушел окончательно. Правда, периодически появлялся.

– Я ему сказала, – поведала им Энджела, – что он, наверное, думает, что я дура, раз не знаю, что он ко мне приходит, только когда ему нужно потрахаться. Каждый субботний вечер он гуляет со своими приятелями, валяет дурака, заводится, а потом стучится в мою дверь в три часа утра, вот сволочь. Спорим на что хочешь, что он опять придет сегодня. Я не знаю, за кого он меня держит. А в воскресенье утром – его уже нет. Он даже не утруждается, чтобы сказать «привет» детям. А когда он жил со мной и напивался как свинья, ничто не могло его заставить вылезти из постели в воскресенье. Этот гад говорит мне одно и то же каждый раз: «Посмотри мне в глаза и попробуй скажи, что ты меня уже не любишь!»

Лоррейн Бэйтс, близкая подруга Энджелы, сидела рядом и слушала. Она заговорила с Анной.

– Я ей твержу, что она не права. Что ей на самом деле надо – так это собраться, пойти куда-нибудь, подцепить кавалера и привести его домой, чтобы, когда придет Тони, у него случился бы шок.

– Я этого не сделаю, – отозвалась Энджела. – Я не хочу, чтобы Тони думал, будто я шлюха.

В половине восьмого музыка замолчала, дабы Кит и Бренда смогли попрощаться с гостями. Диджей объявил всем, что новобрачные хотят пораньше лечь спать, так как столь волнующий день их жизни оказался утомительным.

– Нет сомнений, что как только молодые вернутся домой, то прямиком запрыгнут в постель, – неприлично пошутил он.

Люди похлопали и грубо засвистели вслед уходящей паре. Некоторые пожилые гости проснулись от этого шума.

Молодожены дружно состроили счастливые лица. Но Наташа знала, что на протяжении всего дня они не обмолвились ни словом. Молчание продолжалось и по пути домой, и когда они легли в постель. Их первыми и последними словами за день были свадебные обеты.

Отвязавшись от Энджелы Уотсон, Наташа ушла, чтобы посидеть вместе с матерью и отцом. Свадьба дочери напомнила матери о ее собственном бракосочетании. Раздумывая о том, что за этим последовало, она пребывала в скверном настроении. Беседуя с Наташей, мать то и дело безжалостно нападала на отца.

– Разводитесь тогда, – сказала Наташа, потеряв терпение от этих бесконечных нападок.

Алкоголь и все эти лицемерные сантименты на протяжении дня толкнули девушку опрометчиво высказать вслух мысль, терзавшую ее на протяжении многих лет.

– Я бы никогда не осталась с кем-то только ради секса, если в этом все дело.

– Секс? Неужели ты думаешь, что у нас все еще может быть секс? В последний раз это случилось, когда ты еще жила дома.

Алкоголь развязал язык и Наташиной матери.

– Мы слишком старые, чтобы разводиться, – добавила она так, словно прочла надпись на надгробии.

Наташе захотелось взорваться и наорать на мать. Однако она молчала, жалея, что недостаточно пьяна, чтобы забытье освободило ее от реальности.

– Давай отсюда сматываться, – прошептала ей Анна.

– Как можно быть слишком старым для того, чтобы желать счастья? – воскликнула Наташа.

– Нам надо уходить, – повторила Анна.

Она встала и потянула Наташу за собой.

– Мы пошли, мам, – сказала Наташа.

Мать не обратила на нее никакого внимания.

Анна продолжала:

– Мы деловые женщины! Работодатели. Мы зарабатываем неплохие деньги. Давай отпразднуем это в нашем любимом месте…

Руководство клуба решило сделать последний вечер в «Аполлоне» чем-то вроде праздника. При входе посетителям раздавали хлопушки, с которых стерли надпись «Счастливого Рождества»; на стойке бара стояли блюдца с рассыпанными на них крупинками соли, чтобы каждый думал, будто пропустил раздачу бесплатных орешков; три воздушных шарика валялись на танцполе – выжившие из той дюжины, что слетела на танцующих с потолка.

Наташа оглянулась вокруг, желая запомнить обстановку, чтобы в будущем вспоминать былые деньки с подругой.

– Надеюсь, сегодня случится драка.

– А как же без этого. Мы ведь в «Аполлоне».

После свадебного приема их настроение могло только улучшиться. Подруги продолжили быстро хмелеть, словно запасаясь дешевыми напитками «Аполлона» на будущее. Впервые в жизни никто не пытался их закадрить.

– Может, мы стареем? – предположила Анна.

– Может быть, мужчины каким-то образом распознают, что у нас есть друзья?

– Да, как будто это может остановить их! Так значит, Джоффри твой парень?

– Сама на себя удивляюсь. В жизни не думала, что способна на роман в письмах. Я думала, это будет что-то вроде переписки с другом, с легким налетом флирта. Или что-то в этом роде.

– Разве можно флиртовать в письме?

– Очень даже.

– Когда вернемся домой, дашь почитать хоть одно письмо?

– Даже не надейся.

– Что он такое пишет, что тебе стыдно показать?

– Это личное.

– А, что-то непристойное! Вот ведь чертов извращенец!

– Вовсе даже не непристойности, а комплименты.

– Все равно – извращенец.

– Может быть. Но я очень надеюсь, что, даже если Джоффри вернется когда-нибудь и мы будем вместе, он все равно будет писать мне письма.

– Думаю, он согласится. Для него это будет предпочтительнее, чем разговаривать с тобой. Так ты думаешь, он когда-нибудь вернется?

– Он никогда не затрагивал эту тему, а я не спрашивала.

– А ты бы хотела?

– Да.

– Хорошо, – сказала Анна заботливо. – Я надеюсь, что Джоффри вернется. Надеюсь, что ты… Ну, мы же обе это знали – разве нет? Мы знали, что мы не сможем всегда жить вместе.

Наташа согласилась, хотя она и не предполагала этого.

– Я вообще-то мечтаю купить дом, – произнесла Анна.

– Ты хочешь сказать, что переезжаешь?

– Да нет, пока это только протекты. А тебя это удивляет?

– Собственный дом? Конечно, удивляет. Это как гром среди ясного неба, почему ты раньше об этом не говорила?

– Потому что до сих пор… Я делилась с тобой мечтами, которые никогда бы не осуществились. А эта возможность всегда существовала, хоть и отдаленная. Так что мы не будем больше жить вместе.

– Я как-нибудь это переживу, Анна.

– Ты останешься в квартире?

Наташа ответила, даже не раздумывая:

– Эта квартира –

наш

дом, мне одной он не подойдет. Найду что-нибудь другое.

– Может быть, Джофф вернется и… Как ты считаешь?

– Может быть, однажды мы будем с ним жить вместе. Мне нравится идея побыть немножко независимой, тем более что теперь мы – деловые женщины.

– Я деловая женщина и покупаю собственный дом! – сказала Анна и, похоже, сама удивилась.

– Может быть, поэтому нас и не пытаются склеить, – предположила Наташа. – Мы выглядим слишком деловыми.

Они пили голубой ликер, смешанный с портвейном, одна из девушек, которых они наняли на работу, сказала, что это очень вкусно.

Наташе потребовалось много времени, чтобы объяснить барменше, чего она хочет. Подружки выпили по два коктейля и потанцевали. И ушли задолго до закрытия, не забывая – хоть и не напоминая об этом друг другу – что они покидают «Аполлон» навсегда.

Глава сорок седьмая

Постепенно девушки поняли, какие качества необходимы хорошим боссам, управляющим и просто хорошим работникам. Анна ненавидела обслуживать покупателей. Но теперь приходилось терпеливо ждать, если кто-то не мог сделать выбор, быть более вежливой с трудными покупателями, более настойчивой, если они колебались. Ей пришлось узнать, что хорошему бизнесу не способствует грубое обращение с клиентами.

Подруги по очереди закупали товар, но постепенно эта обязанность перешла к Анне. Наташе пришлось признать, что вкусы Анны шли в ногу со вкусами покупателей. Единственное, что залежалось у них со времен открытия, это модели, выбранные Наташей. Тогда как Аннин товар сметали с полок.

Несмотря на годы работы в розничной обувной торговле, Наташа только сейчас распознала в себе природный талант к расстановке обуви. У них было ограниченное пространство, но она умудрялась показать весь товар так, что в магазине не становилось тесно. В те же дни, когда товара становилось мало, она расставляла туфли так, что они выглядели более эксклюзивными, как будто они специально стояли так обособленно, чтобы более разборчивые клиенты могли их лучше рассмотреть.

На удивление оказалось, что Анна лучше разбирается со счетами. Наташа умела все подытожить, но Анна понимала, как лучше распределить деньги. Они открыли кредит в нескольких крупных торговых точках и имели различные банковские счета. Анна всегда знала, по каким счетам платить вперед, какую минимальную сумму заплатить поставщикам, чтобы те не оскорбились и чтобы у них осталось на черный день.

Меньше чем через три месяца они отложили достаточно денег, чтобы расплатиться с Китом. Анна полагала, что пока достаточно выплатить ему лишь половину суммы, пусть он еще подождет. Но в этот раз Наташе удалось уговорить ее.

– Я хочу, чтобы он от нас отвязался, – сказала Наташа, хотя вообще-то Кит не разу не упоминал про долг.

– Может быть, нам ему еще что-то подарить в благодарность?

– Туфли.

– Туфли?

– Пожалуй, хватит и тапочек. Не будем слишком расщедриваться.

– Да, и давай подберем ему неправильный размер. Он мне никогда не нравился.

Ричард и Анна встречались не так часто, как на заре их отношений; случалось, что несколько дней они проводили в разлуке. Тем не менее, когда Анна отправлялась к Ричарду на квартиру, она оставалась там две или три ночи подряд, не возвращаясь домой. Вскоре она поняла, что не одна Наташа считала ее неряхой. Ричард придирался гораздо сильнее. Но хуже всего было то, что, находясь в квартире Ричарда, Анна изо всех сил старалась, чтобы все выглядело прибранным и чистым, – но он как будто не замечал.

– Тебе надо встречаться с Наташей, а не со мной, – сказала она как-то. – Вы меня оба пилите за неряшливость, так что вы были бы идеальной парой.

– А твои родители ругали тебя за это?

– Мои родители? Ты, наверное, шутишь. После того, как они умерли, в доме нашли пустые бутылки из-под сидра, купленные еще на старые деньги. Если бы родители сами организовывали собственные похороны, то их бы просто свалили в какой-нибудь карьер в черных мусорных мешках. Им наплевать было на порядок. Все, что их беспокоило, – так это, где открывалка для бутылок.

– И где она была?

– Обычно в моей комнате. Я им приносила, когда они кричали.

Разговоры Анны и Ричарда извлекали на свет все больше правды о каждом из них. Так что в конце концов Анна призналась, что жизнь с Наташей оказалась не таким приятным опытом, как она когда-то надеялась.

– Тогда живи со мной, – сказал ей Ричард.

– Мудрая мысль, Ричард. Может быть, тебе стоит обдумать ее чуточку более серьезно?

– То, что я сказал это между прочим, не означает, что это только что пришло мне в голову. Я думаю, мы будем вместе счастливы.

– Может быть, – ответила Анна. – Не исключено, что мы будем счастливы. Я обязательно перееду и буду жить у тебя.

Когда Анна отправилась на встречу с консультантом по ипотеке, она рассчитывала на кредит в тридцать пять тысяч фунтов, так что ей будет по карману один из бывших муниципальных домов в ее районе. К ее радости, девушке разрешили взять куда более крупный заем.

– Я видела домик неподалеку от того места, где живет твоя сестра! Как думаешь? Это будет хорошим щелчком по носу Киту.

– Он будет просто уничтожен, – пошутила Наташа. – Если ты станешь их соседкой, то их дом сильно упадет в цене.

Наташа проявляла интерес к покупке дома, всегда сопровождая Анну, когда бы та ни отправлялась смотреть недвижимость. Анна жаловалась, когда Наташа вмешивалась, но, оглядываясь назад, была благодарна ей за дельные советы. На Анну большое впечатление производили декор или стильная мебель, в то время как Наташа оценивала практические стороны – качество строения или его расположение.

Время от времени девушки посещали дома, купить которые было бы им под силу, если бы они взяли совместный кредит. Подруги осматривали каждую комнату, обсуждали, как это может быть оформлено или отремонтировано. Но ни одна открыто не предложила продолжать жить вместе.

Наконец Анна нашла дом, который полностью ей подходил. Это было здание с тремя спальнями и великолепно оснащенной кухней. Когда Наташа оглядела ее вместе с Анной, она заявила:

– Если ты купишь этот дом, пропадет такая прекрасная кухня!

Запрос Анны в агентстве приняли и установили дату, когда она сможет переехать.

Успех их торгового предприятия привел к тому, что девушки начали строить планы перебраться в настоящий магазин в одно из множества пустующих помещений в Брэдфорде. В результате у них оставалось мало свободного времени. Анна виделась с Ричардом нечасто, и он больше не предлагал ей жить вместе. Наташины письма к Джоффри стали менее личными, она была полна энтузиазма насчет магазина и рассказывала, как помогает Анне обустроить ее новый дом.

Все письма Джоффри Наташа собирала вместе. Их растущее количество демонстрировало, как долго он отсутствует. А то, сколько раз она перечитывала их, говорило о том, как сильно Наташа на самом деле им увлечена. Когда она писала Джоффри ответ, то часто не могла поспеть за собственными мыслями.

Однако Наташу раздражали в его письмах постоянные извинения, на случай если он слишком ей досаждает, и его чрезмерная скромность и стремление умалить собственное достоинство. Чтобы повысить его самооценку и гарантировать, что письма будут приходить и впредь, Наташа призналась, что любит его. В первый раз, когда она написала признание, то передумала его отправлять. И начала письмо заново. Потребовалась еще несколько писем, чтобы Наташа собралась с духом и послала слова любви, при этом, правда, грубо отчитав его за постоянные извинения.

Джоффри позвонил в тот же день, как получил письмо.

Впервые Наташа слышала его голос, с тех пор как Джоффри покинул страну.

– Ты меня любишь? – спросил он.

– Да.

– Я возвращаюсь в Англию.

– Хорошо. Но я не для того это написала.

– Все равно, это причина, по которой я возвращаюсь.

Наташа написала письмо, в котором предложила ему, вместо того чтобы снимать очередной мерзкий угол, пока он будет искать работу, занять бывшую комнату Анны. А она пока начнет обставлять ее мебелью и декорировать.

Это письмо было у Наташи в кармане, подруги направлялись к дому, который купила Анна. Всего за три дома от Анниного им попалась на глаза табличка «Продается».

– Кажется, соседей уже сдувает как ветром, раз ты вселяешься, – пошутила Наташа.

Девушки остановились возле дома, чтобы сравнить его с тем, что купила Анна.

– Он требует ремонта.

– Твой папа помог бы тебе, – сказала Анна.

– Мне? Ты думаешь, мне стоит купить его?

– Было бы здорово! Запомни имя агента по недвижимости и подумай над этим.

Больше ничего не было сказано, но Наташа не послала письмо Джоффри.

Глава сорок восьмая

Прошло две недели, и наступил последний день совместного проживания Наташи и Анны. Это была суббота.

«Аполлон» уже закрыли, «Бартокс» отпадал, потому что туда пошел Ричард с приятелями, и обе девушки решили, что они просто пропустят стаканчик-другой в «Шипли», а там видно будет.

Наташа приняла душ первой, затем Анна постучала в дверь и спросила, готова ли она. К тому времени как подружки вызвали такси, они уже сожалели о том, что собрались куда-то.

Они заметили, что слишком много говорят о работе, и решили, что так нельзя. Оставшаяся часть их диалогов была наполнена ностальгией. Все же они хорошо проводили время, так что стоит иногда повторять свои вылазки, может быть, даже часто.

Анна спросила о Джоффри, потому что думала, что Наташа захочет о нем поговорить. Он должен был вернуться в Англию через месяц, и к этому времени Наташа начнет ремонтировать свой новый дом.

Наташа спросила о Ричарде, потому что теперь она смирилась с тем, что это была самая важная персона в жизни’Анны. Каждая девушка говорила о своем парне коротко, зная, что другая не очень-то заинтересована.

– Плохо, что «Аполлон» уже не работает, – сказала Анна, сделав последний заказ.

– Так что, мы не идем в ночной клуб?

– Конечно, идем! Но нам надо раскрепоститься! Ты слишком скованная.

– Это ты скованная, а не я. Я праздную! В конце концов у меня есть своя квартира, в которой всегда будет прибрано и чисто!

Веселые, но не пьяные, они взяли такси до центра и нашли ночной клуб, в котором никогда до сих пор не бывали. Быстро покончив с тремя коктейлями, девушки начали флиртовать. Они веселились, но в то же время предавались воспоминаниям.

Вскоре Анна покинула Наташу. Ее пригласили танцевать, и она оказалась на танцполе, с трудом передвигая ноги, шевеля только верхней частью тела, так как парень, который пригласил ее, держал Анну за локоть и что-то говорил ей в прямо ухо. Ее сосредоточенность, страдальческий вид, а затем кивок головой невпопад продемонстрировали кавалеру, что девушка не слышит ничего из того, что он вещает.

Словно заботливая мамаша, Наташа оказалась самым главным свидетелем того, как Анна достигла женской зрелости. Но она видела подругу каждый день, так что у нее не было возможности пристально изучить это, взглянуть свежим взглядом. Но сейчас эти перемены были заметны даже замутненным глазом, даже в этом переменчивом освещении. Анна стала полностью взрослой женщиной: четко выражающей свои мысли, уверенной в себе, зрелой.

Заметив, что Наташа смотрит на нее, Анна прижала руки к своим грудям и покрутила их, что заставило Наташу хохотнуть.

Мужчина остановился возле Наташи, тыкая своим стаканом в Анну.

– Я попробую угадать. Твоя подруга свободна, а ты замужем.

Наташа взглянула на него, прямо и яростно, чтобы обескуражить. Он был слишком тощим, а стакан, который он держал, был шириной почти что с него. Парень был лохматый и слегка косой, но Наташа не стала его обвинять в этом. Она не посмела: в это время суток у нее тоже могли быть косые глаза.

– С чего это ты решил?

– Она танцует, а ты нет.

– Ее пригласили. А меня нет.

Парень поставил свой напиток на стол.

– Не желаешь ли…

– Нет, – бросила она ему и улыбнулась, чтобы он не уходил.

Ей хотелось поговорить, разобраться, что заставило его предположить, что она замужем.

– Я не замужем.

– Так ты свободна?

Наташа не смогла удержаться от сарказма: это же было очевидно.

– Железная логика, детектив. Да, свободна.

– Обручена? С кем-то живешь? Встречаешься?

– Ничего подобного на данный момент.

– Правильно. Это хорошо, – ухмыльнулся он.

– Но у меня кое-кто есть, – сказала Наташа.

Теперь, когда наступило прозрение, ей уже не хотелось болтать с этим незнакомым мужчиной. Она осознала бесповоротно, что у нее и у Анны, у обеих, есть кто-то другой, они сами. Ей захотелось, чтобы Анна оставила своего танцора и пришла поговорить с подругой.

Оставив идею очаровать ее разговором, партнер решил потрясти Анну своими танцевальными па. Он даже оставил бутылку – это было серьезно. Танцевал парень так, будто разучил все движения заранее, и ни иная мелодия, ни смена ритма или скорости не видоизменяли его трактовки. Его руки летали вокруг, так что Анне пришлось поймать их, дабы избежать синяков. Парень неправильно это понял и подмигнул ей.

Наташа знала, что она всегда останется подругой Анны. И она знала, что ей всегда будет нужен Джоффри.

– Вы еще здесь? – усмехнулась Наташа тощему мужчине.

Он принял это за расположение и сморщил губы.

– Не волнуйся, я здесь.

Анна поймала Наташин взгляд, и обе посмеялись над шуткой, понятной только им одним.

Примечания

1

Популярный в Великобритании энергетический напиток.

2

Художественный фильм 1964 года по мотивам комедии Шекспира.

3

Английский писатель (1917–1993), автор «Заводного апельсина».

4

Специфический сэндвич с маслом и картофельными чипсами.

5

Парк развлечений.

6

Блюда индийской и мексиканской кухни, отличающиеся остротой.

7

Английский обычай – каждый из присутствующих по очереди покупает выпивку на всех.

8

Американские актеры Дженнифер Грей и Патрик Суэйзи снимались вместе в фильме «Грязные танцы».

Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org