Автор : Галеев Руслан
Название книги: Евангелие от обезьяны (СИ)
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/galeev-ruslan/evangelie-ot-obezyany-si

РУСЛАН ГАЛЕЕВ, ВЛАДИМИР ЕЛЬЧЕВ

ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ОБЕЗЬЯНЫ

(Написано в 2010-2012 годах, где-то между дворами Цветного Бульвара, бутовскими прудами и химкинскими многоэтажками. Авторы не ведали, что творят, и как много окажется правдой. Они писали фантастику, таков был план. Но Бог посмеялся над ним, как всегда смеялся над планами людей.

Потребовалось два года для того, чтобы авторы решились опубликовать этот роман)

_«Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут, ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше»._

_(Мф. 6:19-21)_

_…очень жарко. Трудно сидеть и говорить. Хочется перестать быть чем-то, способным испытывать жару, раствориться в воздухе, выпасть конденсатом на внешней стороне бутылки. Еще несколько дней назад именно так бы я и поступил. Но кое-что произошло. Кое-что важное. Он вернулся, представляете? Он вернулся, чтобы плюнуть на нашу ненависть, нашу кровь, наше неверие. И так уж вышло, что я шел по его следам и запоминал. Каждый шаг, каждую букву, пробившую насквозь бумажную ленту настоящего. Каждое так и не сказанное слово. А теперь я здесь, в квартире, пропеченной слетевшим с катушек солнцем, чтобы покаяться за все, что сделано, и за все, на что не решился. И записать._

_Потому что Евангелие должно быть записано._

_Возможно, его не прочтут, а многие, прочтя, не поверят, назовут апокрифом и забудут на пыльных полках гребанного архива человеческой глупости. Мне плевать. Я только надеюсь, что мне хватит сил закончить, прежде чем я перестану быть самим собой. В очередной раз._

_Стоп. Эта штука работает?_

_Ладно… хорошо._

_Как это? Клянусь говорить правду, только правду, и ничего кроме правды. Да здравствует суд Линча, самый гуманный суд в мире, подобный бинарной системе исчисления, знающий только два ответа: да и нет. Ноль и единица. Ложь и истина._

_Только знаете, правда – она как театр Кабуки. Для каждого своя маска. А сними их – и действие теряет смысл. Понимаете, о чем я? Все дело в интерпретации. Справедливость,честность и даже – по Федору Михайловичу – преступление и наказание: это всего лишь опции. Комплектующие. Правда всегда зависит от сборщика, юзера и правового законодательства того уровня игры, где она задействована. И если кто-то скажет, что в этой истории нет ни грамма правды, знайте: правда – не гашиш, чтобы продавать ее граммами. К примеру: если бы один и тот же матч смотрели суппортер и производитель обуви, на выходе получилось бы два совершенно разных матча. Единицы и нули легко меняются местами, такие вот мутные дела._

_Я немного бессвязно рассказываю, знаю. Все из-за этого взрыва. Мысли путаются, и голова болит не переставая. Но главное – эта жара. Москва плавится на эскалаторе двадцать первого века, летящем прямо в ад, и вместе с ней плавится ваш гребанный межконфессиональный СССР. Все еще Союз, все еще Советских, все еще Социалистических, все еще Республик, как бы смешно это ни звучало._

_Для меня эта история началась за сутки до того, как все вы начали суетиться. Я уже тогда почувствовал ЭТО. Почувствовал его возвращение. Вот тут, над виском, там, где в мою голову вживлен разъем доктора Героняна. И еще вот здесь, под ребрами. Я почувствовал._

_И, конечно, ничего не понял, к этому ведь нельзя быть готовым. Таких вещей не ждешь, они просто происходят, понимаете?_

_А было вот что. Мне позвонил старый знакомый, Мишка Адвокат, и предложил поучаствовать в одном интересном проекте. Платили неплохо, и я согласился._

_Заметили – часть Пушкинской площади обнесли бетонными плитами? Охрану выставили... Все думают, там какая-то хитрая стройка, и обходят ее стороной. Мы же теперь шарахаемся от этих бетонных заборов..._

_Но на самом деле нет там никакой стройки._

_Вам такое имя – Хуан Минь – говорит что-нибудь? Мексиканский китаец, адская смесь. Видный современный художник, контемпорари арт, все дела. Как по мне, все это современное искусство – полный ноль. Сам факт временной привязки говорит об этом. Искусство на один момент или искусство момента? Такого не бывает. Искусство – оно либо навсегда, либо это... полный ноль. Мне, конечно, полагается считать иначе, ведь Разъемщиков тоже относят к современному искусству. Но я думаю, что рано или поздно все это контемпорари развалится на тех, кто будет топтать вечность, и тех, кто отвыпендривался и растворился._

_Однако этот Минь действительно неплох. Хотя бы в плане размаха и наглости. Не знаю уж, где он нашел спонсоров, но они арендовали ему площадки по всему миру. И везде – только в зонах свободной торговли. Представляете, какие это бабки! Только в СССР таких площадок триста сорок две! Так вот, Минь поставил на них спутниковые ретрансляторы, или что-то типа этого. Эти штуки принимают и передают сигналы на определенной частоте, их так запрограммировали. Богачи закупаются специальными экранами, на которых зафиксирована спутниковая карта мира. На карте светятся точки – соответствующие расположению арендованных для Миня площадок. Время от времени часть этих площадок соединяются специальным частотным сигналом. Не знаю, как это действует на практике, мне, если честно, плевать на технические подробности. Главное, что на экранах соответствующие точки соединяются световыми отрезками. И получаются портреты. Как в детских журналах – соедини точки, понимаете? Только глобальнее в миллионы раз. Этот мексиканский китаеза рисует прямо по планете!_

_Конечно, сам по себе проект пластиковый, никакой глубины в нем нет, но все же, все же... Такая, правильная наглость, знаете, она подкупает. Просто представьте себе: вся наша долбанная планета – просто страница из детского журнала. С пронумерованными точками. А где-то в Гонконге сидит мелкий желтый гном и решает, как эти точки соединятся в следующий раз… Мне кажется, это очень круто. Бессмысленно и круто._

_Но помимо всей этой космической одиссеи, Хуан Минь решил каждую из арендованных площадок превратить в арт-инсталляцию. Я других не видел, но московская мне понравилась. Он приволок туда разные части от списанных детских каруселей: моторы, шатры, деревянных лошадей. И получилось этакое кладбище детства посреди гигантского мегаполиса._

_Естественно, до официального открытия все это прячут, отсюда и заборы. Но Миша Адвокат курирует московскую часть проекта. Официальное открытие намечено то ли на сентябрь, то ли на октябрь, точно не помню. В общем, они затеяли такую штуку: известные представители современного искусства фотографируются на фоне этих инсталляций. Не знаю, куда пойдут фотографии, наверное, на рекламу. Мне, честно говоря, все равно, я бы в любом случае согласился, потому что, как обычно, сидел без денег._

_Короче говоря, приехали мы туда. Я заполнил какую-то бумагу о неразглашении. Меня пофотографировали в разных ракурсах: верхом на лошади, с сигаретой на кожухе мотора и прочее в таком же ключе. Обычный псевдоинтеллектуальный глянец. Потом все разошлись, а мы с Адвокатом остались. Заслали солдатика из охраны в магазин за "Массандрой", уселись в такие кресла от старых каруселей, открыли бутылку._

_Представьте: вокруг город шумит, машины носятся, на "Известиях" бегает реклама... Но все это за забором. А мы сидим в креслах каруселей, пьем "Массандру", курим, и я еще ноги на деревянную лошадь забросил... Как будто в рай для клоунов пустили. И такое ощущение странное: как будто весь мир умер, остались только звуки. И мы с Адвокатом последние люди на Земле, пьем последнюю "Массандру" из последних пластиковых стаканчиков. А машина работает и работает, и рисует по мертвой планете портреты: Муссолини, Че Гевара, Альберт Эйнштейн, Джон Леннон... Азимович._

_Просидели мы там до вечера, допили, и я пошел к метро. К «Цветному бульвару». Хотелось пройтись, подышать свежим выхлопным кислородом. И вдруг навстречу из какой-то подворотни стройными рядами выходят ЭТИ. Отаку. Грязные, джинсы порваны, воняют, как бомжи. А в руках ЕГОпортреты. Мессии. Человека, изменившего мир. Чувака, с которым я, бывало, пил за одним столом._

_Ну, я, как обычно, отвернулся и пошел дальше... У меня на все эти дела аллергия, хочется плеваться, терять человеческий облик и бить кому-нибудь по лицу. Только я никогда этого не делаю. Мне, видите ли, слабо. Куда проще отвернуться и притвориться дорожной разметкой._

_Но именно с этого момента я уже не мог перестать думать О НЕМ._

_Вот так и получилось, что для всех остальных человек по имени Азимович вернется на день позже. А для меня диджей Азимут восстал уже тогда. На Пушкинской площади. Сквозь грязные рубища и гламурные, глянцевые иконы поп-арта._

_Долбанный, мать его, хеллрейзер! Знаете, что я почувствовал? Помните, в детстве была такая игра: один вытягивает ладони, а второй должен ударить сверху. Успеешь убрать ладони – выиграл, нет – снова подставляешь. И тот, кто бил, – он всегда тянул время. Ты вроде ждешь удара, готовишься к нему, и все равно каждый раз это неожиданно. Я этот момент ненавижу до сих пор, такое, знаете, ожидание с протянутой ладонью просящего._

_Так вот, там, на Пушкинской, я почувствовал именно это. Я снова стоял с протянутыми руками, а мертвый Азимович смеялся и тянул время._

_Что касается моего друга…_

– Нет, блин, ну какие же здесь все-таки часы! Я сейчас выдеру их с корнем. Домой возьму эти часы!

Мой очередной напарник уже раз пятый восхищается синими часами в стиле дорожных дредноутов пятидесятых, так стильно впаянных в изогнутую, как у катера, приборную панель с накладкой из новомодного экологически чистого материала карбона. Я тоже оценил решение; но не до такой же степени. Такое впечатление, что всего остального для него просто не существует. Сразу видно – человек абсолютно глянцевый. Ему плевать, что он сидит в предсерийном «Ягуаре Икс Джей суперспорт» о пяти литрах и пятистах лошадях. Положить на шестиступенчатую АКП с опцией «спортивный режим», при включении которой автоматически натягиваются ремни безопасности. Я скажу больше: он вряд ли понимает, чем V8 отличается от оппозитного двигателя, и даже такие вещи, как водоотталкивающее покрытие стекол и встроенный в спинку сиденья массажер, волнуют его постольку-поскольку. Главное – часы. Потому что они похожи на какой-то «знаковый артефакт» из тех, о которых пишут гламурные журналы для онанистов.

Впрочем, понять его несложно. Про «Икс Джей» он в любом случае напишет три абзаца классически пресного содержания: «Этот монстр – атрибут твоего статуса», «Она не устоит перед такой элегантностью», «Завистливые взгляды обгоняемых водителей и похотливые – водительниц». Никогда не понимал, зачем компании «Ягуар Ленд Ровер» за не самые малые деньги возить подобных людей в Версаль, селить в пятизвездочный отель, кормить и, что немаловажно, поить в недешевых ресторанах. Ведь подобную статью можно накропать за пятнадцать минут не отходя от монитора, пробежав по диагонали пресс-релиз.

– А кто у вас сейчас целевая аудитория, Митя? – задаю ему первый пришедший в голову вопрос, чтобы отвлечь от часов.

Он молчит несколько секунд. Видимо, обдумывает, достаточно ли мы сблизились за три часа езды на представительском седане по французской провинции, чтобы называть вещи своими именами. Потом решает, что да, и заговорщицки изрекает:

– Быдло. А у вас?

Митя – не самый противный персонаж, которого судьба и прихоть организаторов назначали мне в напарники за десять с лишним лет активного участия в тест-драйвах. Но сокращать дистанцию вредно – по крайней мере, пока мы трезвы. Я отвечаю:

– Средний класс, стабильный заработок, нацелен на карьерное развитие, с возможностью перспективного планирования автомобиля более высокого ценового сегмента.

Слава богу, он меня уже не слушает. Я до сих пор еще испытываю легкие уколы совести, когда произношу подобные мантры. Наследие молодости, проведенной в обществе непризнанных гениев, считающих себя внесистемными персонажами и презирающих бизнес-культуру… Но, как бы то ни было, вниманием Мити на данный момент безраздельно владеет молодая и страшная мулатка, бросившая излишне восторженный взгляд на наш «Ягуар». (Что объяснимо: деревня Валлангужар в ста километрах от Парижа – не Рублевка, все-таки).

Митя высовывается из окна и пытается языком жестов пригласить девку внутрь. Девка жеманничает и с первого раза не соглашается. Я поддаю газу, чтобы не оставить Мите времени на второй. Окажись она, ну чем черт не шутит, внутри – нам придется либо высадить ее через двести метров, либо везти с собой на официальный обед в Шантильи, куда ее все равно не пустят. Обе опции абсурдны.

Дороги во французской провинции кривы и двухполосны, но когда мы наконец-то выезжаем из Валлангужара, нам вдруг везет: метров на пятьсот вперед – ровная стрела. Мало того, впереди даже не маячит ни один задок раздолбанного «Клио» с местным аборигеном за рулем! Производитель утверждает, что стольник наша «Яга» делает за 4,9 секунды. Это похоже на правду, так как до первого поворота я успеваю разогнаться до двухсот сорока. На двухсот пятидесяти стоит электронный ограничитель; стало быть, я выжал почти максимум. И, похоже, оценил это даже Митя. Во всяком случае, он впервые за всю дорогу перевел глуповатый восторженный взгляд с часов на другую деталь машины: а именно, на спидометр.

Спортивный пятилитровый двигатель – великая вещь. Кто утверждает обратное, тот лукавит. Хочешь ты или нет, а у тебя начинается приход, когда рык такого монстра отдается вибрациями во всем твоем теле. Даже несмотря на все эти новомодные чудеса звукоизоляции, которые используют на таких тачках.

Не говорите, что вам это не нравится. Всем нравится. Просто надо попробовать. Не зря тягу к крутым тачкам сравнивают с наркозависимостью.

Еще лет десять назад я думал иначе, правда. Я, наоборот, считал всех подверженных тяге к крутым тачкам недочеловеками, унтерменшами. Но потом оказалось, что я им просто завидовал.

Уверенно прохожу cвязки, закладываю виражи, причем жму на тормоз чуть сильнее обычного и бросаю руль с чуть большей, чем требуется, амплитудой: глянцевый молокосос должен знать, как тестируют тачки нормальные пацаны. Дальше – пара перекрестков с кольцевым, традиционным здесь, движением. А потом случается казус, конфуз.

Ближе к третьему по счету кольцу небесная хлябь вдруг без предупреждения разверзается ливнем, и я не успеваю сделать на это скидку. После очередной попытки вильнуть задком огромный «Ягуар» разворачивает поперек скользкой дороги на девяносто градусов. Задок, которым я хотел повилять, на нашей полосе, остальная часть машины – на встречной. Причем Митей вперед. То есть, произойди сейчас прямое столкновение, оно придется на правую переднюю часть нашего авто. И если кто-нибудь из нас должен будет пострадать, то именно Митя. Впрочем, его наверняка спасет боковая подушка безопасности; куда серьезнее достанется водителю встречного малолитражного лохомобиля, столь популярного во Франции. Возможно, исход будет летальным.

Все это проскакивает в моей голове менее чем за секунду, пока перегруженный вчерашними алкодозами мозг не осознает прекрасное: встречных нет. Виват, Иль де Франс! на каком-нибудь Щелковском шоссе подобное было бы исключено. Длиннющая «Яга» застывает поперек трассы, перекрыв обе нешироких полосы.

Тут же выясняется, что Митя, несмотря на принадлежность к миру гламура, – человек недюжинных физических размеров. Я мог бы заметить это еще вчера, но я почти не помню, что было вчера: такова специфика наших заграничных бэд-трипов, они же пресс-туры. Теперь же я – возможно, окончательно выйдя из отходняка именно сейчас, ввиду стресса – вдруг осознаю, что мой недалекий напарник имеет метра два ввысь, да при этом еще и не дохляк. Он довольно лихо, хоть посеревшее от страха лицо его сейчас и подобно обоссанному псами бордюру, отстегивает ремень: тот самый, что так залихватски натягивался при переключении в режим «Спорт». Выходит из «Ягуара» и, поливаемый ливнем, обходит его с другой стороны. С моей. Мне только и остается, что покорным пинг-понговым шариком вылететь из автомобиля мечты, когда еще недавно казавшийся несуразным Митя рассерженной змеей шипит: «Все, дальше без выебонов, бля». До самого ипподрома в Шантильи ведет он, хотя по плану смена водителей должна была произойти только через тридцать четыре километра.

Я просто забыл, что у чертовой тачки задний привод. Только и всего. Слишком долго не тестировал заднеприводные машины.

Но, что самое обидное, этот подлец мне не верит. Он делает такое лицо, как будто автомобильный лох – я, а не он. При этом сам даже не пытается выписывать те пируэты, что выписывал я. А что? ему ведь оно и не нужно. Ему достаточно знать, сколько девок поместится в багажнике и на заднем сиденье, и удобно ли раскладываются передние, чтобы поиметь их всех за раз. Притом что ни он, ни его читатели никогда этого не сделают: все они достаточно скучны, сексуально пассивны и в основном женаты.

Ах, да: и еще ему, конечно, нужно знать, на что похожи часы. Точнее, даже не так: похожи ли они на часы, которые в тысяча девятьсот доисторическом году установил на своей яхте Хью Хефнер. Ну или кто там у них сейчас в роли иконы стиля.

Поэтому я даже особо не удивляюсь, когда мы сбиваемся с дороги и оказываемся в мусульманской зоне. Человек, единственным и абсолютным хозяином головы которого могут стать обычные стрелочные часы, рано или поздно тоже должен облажаться. Неважно, в чем именно, – но должен. Вопрос времени.

Митя облажался в том, что пренебрег роуд-мэпом. Я честно пытался играть предписанную отдыхающему водителю роль штурмана. Сличал нечитабельные французские имена собственные на мелкоформатных дорожных указателях с ними же на бумаге. До боли в суставах вытягивал шею влево, чтобы следить за изменениями километража на виртуальном спидометре. Но он решил, что глупо доверять бумажке в эпоху спутниковой навигации. Он потыкал ухоженным пальчиком в сенсорный дисплей, и на месте спидометра появился навигатор.

Я пытался объяснить дураку, что навигатор – одна из последних вещей, которую будут доводить на предсерийных экземплярах. Что, будь он доведен, производитель вряд ли стал бы морочиться над столь доскональным роуд-мэпом. Что границы зон меняются слишком быстро, и даже самую точную технику не всегда успевают прокачать в соответствии с актуальной картой. Но куда там. Мой статус искушенного тест-драйвера после инцидента с заносом низведен ниже плинтуса. И результат не заставляет себя ждать: за очередным поворотом, который Митя лихо проходит на ста пятидесяти с лишним, ровная дорога вдруг превращается в бугристый и латаный, как в СССР, асфальт с трещинами, сквозь которые пробивается молодая трава. А над стремительно приближающимся шлагбаумом реет такого же травяного цвета стяг с вязью и полумесяцем.

Машина останавливается, когда усатый араб в будке-стакане уже передергивает затвор. Будь дорога хоть немного мокрой, нас снова занесло бы столь же эффектно. Но исламскую вольницу дождь миновал, и «Икс Джей» как вкопанный останавливается в десяти метрах от шлагбаума. Араб что-то орет из стакана на родном французском, но мы не знаем французского.

Митя переводит огромный серебристый тумблер, который здесь заменяет рычаг переключения режимов АКП, в положение R, и метров сто гонит задком так, как будто участвует в соревнованиях «кто быстрее убьет новый движок» и на кону не меньше ста тысяч евро. Глянцевые люди – они такие, да. Излишне чувствительные.

По мере удаления автомобиля от поста моему взору открываются следы резины на раздолбанном асфальте: отмечаю про себя, что они почти идеально прямые, то есть на сухой дороге «Яга» практически не своевольничает. Усатый охранник дает очередь в воздух: я ее не слышу, движок ревет слишком громко, но вижу отрывистые снопы над дулом. Вспоминаю, какая кнопка отвечает за люк на крыше, жму и показываю ему фак, тыча в небо среднем пальцем.

– Изхаб иля зубб, йа хауаль![1]– ору в люк, хоть он и не услышит.

Митя пунцов, и это я отмечаю с удовлетворением. 1:1. Потыкав ногтем в сенсорный экран, снова выставляю на панель спидометр, накрываю карбоновую вставку роуд-мэпом и нарочито громко указываю, где и куда поворачивать. Митя теперь не спорит – просто вяло бормочет, что, мол, все это из-за мягкотелости европейцев, которые не прошивают навигаторы на предмет индикации мусульманских зон из соображений толерантности. В принципе он прав. Но я молчу и только бросаю на него презрительно-снисходительные взгляды. Щенок должен понять, что ему еще рано задаваться.

Впрочем, длится все это недолго. Мы, как оказалось, заблудились совсем чуть-чуть: минут десять – и мы на месте.

В ресторане на ипподроме Шантильи нас кормят недосоленным мясом с кровью. На вкус – безвкусно (как и вся французская кухня, кроме каштанов и, возможно, лягушек, которых я не пробовал). Но главное – теперь можно пить. Дальше нас повезут водилы «Ягуар Ленд Ровера». С нас же довольно: мы намотали по сто семьдесят километров каждый, чего, по мнению учредителей этого праздника жизни, достаточно для полного эмоционального слияния с новым «Ягуаром». В принципе, мнение учредителей верно.

Мне достается место возле окна с видом на подъездную аллею. Подъездная аллея вымощена какой-то красноватой крошкой. У входа мельтешит представитель «Ягуара Ленд Ровера» – молодцеватый подтянутый менеджер Леня Кравец по прозвищу, конечно же, Ленни Кравитц. Кравитц ответсвенен за сопровождение пресс-туров – считает нас по головам, завозит в гостиницы, распределяет между нами тачки и следит, чтобы никто не упился раньше времени и сверх нормы. Последнее у него получается далеко не всегда, но со всем остальным парень справляется не так уж плохо.

Леня беззвучно шевелит губами, энергично машет руками, что-то кому-то объясняет по мобильному. Сверху он похож на надувного предрождественского Санту. Таких выставляют на площадях и козырьках зданий, чтобы они под действием теплового наддува взбрыкивали поливинилхлорамидовыми конечностями на потеху публике.

Я с каким-то неземным облегчением открепляю успевший достать меня бейджик с надписью «Alex V. Dyonko, le magazine «Koleso», Russie», бросаю на стол фоткой вниз. Выхватываю у алжирца-гарсона откупоренную бутыль красного вина и жадно присасываюсь прямо к горлышку, проигнорировав фужер. Передаю соседям по длинному столу и с удовлетворением констатирую, что похмелье у всех одинаково. Потому что они выжирают так же некрасиво: морщится даже гарсон. А шел бы ты на хер, эбонитовый мавр, здесь пока еще не ваша локалка. Следи лучше за собой. Так пел Виктор Цой.

Тут дело принимает и вовсе неожиданный оборот. Митя, у которого осталась, видимо, пара лишних евро, заказывает литровый бурбон. Surprize! Божественный Джек Дэниелс медленно стекает по стенкам пищевода, с каждой каплей все глубже и глубже погружая меня в привычное состояние.

Минуты наслаждения прерывает звонок на мой мобильный. Номер, конечно же, не идентифицируется. А как иначе, когда твой родной издательский дом, на благо которого ты отдал лучшие годы и вкалывал не жалея печени, вдруг принял волевое решение бороться с мировым финансовым кризисом путем сокращения расходов на корпоративные номера сотрудников? Оно конечно – нам даже повезло: другие борются с ним, сокращая штат и зарплаты. Однако побочный эффект такого везения в том, что теперь ты почти никогда не знаешь, снимать ли трубку. Половина контактов, накопленных за десять лет, остались на изъятой корпоративной сим-карте, а ты, не очень дружа с техникой, наивно полагал, что все они хранятся в памяти трубы и перенесением записной книжки не озадачился.

Подумав секунд десять, решаю, что раз уж за входящие в роуминге я теперь плачу сам, то пусть звонящий идет лесом, кем бы он ни был. В особенности если это кто-нибудь из начальства – в чем я почему-то почти уверен.

Поблескивая очками в тонкой и почти дорогой оправе, место напротив меня занимает Олег Гладкий из глянцевого журнала FHQ. Фамилия изящно дополняет лысую блестящую голову; хорошие манеры одухотворенного кокаиниста не в силах скрыть интеллигентское презрение к окружающим. Занятный персонаж, страдающий, наверное, от всех зависимостей, от которых вообще может страдать человек. В числе последних, приобретенных уже в эпоху хайтека, – компьютерная, игровая и интернет-зависимость. Мы с парнями шепотом заключаем пари на вискарь: воткнет ли бедолага в айфон сразу же после принятия дозы похмелятора. Разумеется, он втыкает.

– Что пишут, Олежка? – спрашивают его.

– Дома все как обычно, – докладывает Олежка, подняв от айфона подслеповатые глаза и щурясь на нас поверх сползших на кончик носа очков. – На улице Строителей какой-то псих до смерти забил во дворе старика, а потом зашел в офтальмологическую клинику и положил из пушки двух охранников. Генсеку сделали очередную пластическую операцию. Оппозиционеру Гумбольдту снова шьют уголовку по два-восемь-два. Капиталы продолжают утекать из…

– Чур тебя! – стучу по столу. – Ребята просто хотели узнать, что дома с погодой.

– Что с погодой? Все как и должно быть в нашей Сахаре. Сорок четыре, говорит Яндекс. Пекло, – причмокивает Гладкий и, потеряв к нам интерес, утыкается обратно в айфон. Не забыв, впрочем, налить себе еще на два пальца из Митиного комплимента.

К ресторану подъезжает последний из «Ягуаров». Через панорамное стекло я наблюдаю, как Серега Жорин, ведущий радиопрограммы с незамысловатым названием «Тест-драйв», просит напарника погазовать и записывает звук, поднеся к глушителю обернутый в поролон микрофон. Затем, благоухая парами солярки (он тестировал дизельную версию, удлиненная база, три литра, двести семьдесят пять лошадей), входит в ресторан и плюхается на свободное место рядом со мной.

– Ну ты вчера отжег, дорогой, – хлопает он меня по плечу, и в голосе его мне слышится чуть ли не восторг. А привести в восторг сорокалетнего пьяницу, уже слегка подуставшего от жизни и равнодушного ко всему, кроме денег и крепких напитков, не так уж просто. Беда в том, что я, разумеется, не помню, что со мной было.

– Я не помню, что со мной было, – констатирую, наливая бурбон в его фужер. Фужер предназначен для вина, но и черт бы с ним.

– Да ладно!

В следующие несколько минут я узнаю, что вчера вечером за официальным ужином с топ-менеджерами «Ягуара Ленд Ровера» вместо поддержания разговоров о тенденциях авторынка и отложенном спросе я рассказывал, что у Эксла Роуза маленький член, а когда меня спросили, откуда мне это известно, ответил, что от одной гамбургской проститутки. Потом заставил главного ягуаровского дизайнера Пола Хёрли выучить наизусть припев песни трех мушкетеров, записав слова на салфетке латиницей, и, мало того, научил имитировать голос совершенно незнакомого ему Боярского. Потом упал на стол, разбив сразу три стакана и опрокинув тарелку с hors d’oeuvre. Потом – уже после ресторана – залез в багажник «Яги», объяснив немцу-водиле, что мне нужно выяснить его вместимость, и отказывался вылезать, пока не был извлечен оттуда насильно несколькими дюжими молодцами, включая кого-то из топов. Потом, по прибытию в отель, в очередной раз порывался побить Александра Выхухолева, одного из авторитетнейших автожурналистов страны, – но тот от меня убежал. И, наконец, под занавес, уже в полуобморочном состоянии, пытался затащить в номер Джанин, официальное лицо делегации производителя.

При упоминании о последней Джек Дэниелс меняет направление внутри моей измученной глотки, как давеча «Ягуар» посреди двухполосной дороги, и едва не выплескивается наружу. Лицо Джанин хоть и официальное, но неприятное до колик, мужиковатое и вогнутое внутрь; о теле же лучше и вовсе не вспоминать. К тому же, она старше меня лет на пять. А я далеко не юн, вообще-то.

– Только не говори, что я преуспел, – прошу дрогнувшим голосом.

– Не бойся, брат. Ты был в такое говно, что не преуспел бы, даже если бы обнаружил у себя в постели голую Меган Фокс, а на ужин вместо фуа гра сожрал бы виагру. – Жорину явно по душе последний каламбур, и он смеется, поглаживая обтянутое кардиганом брюшко. Больше никто не смеется.

В принципе во всем перечисленном ничего экстраординарного нет. Это понимают все, кто хоть раз оказывался в заграничном пресс-туре в обществе сильно пьющих рыцарей пера. Не то чтобы такое считалось у нас нормой, но и тухлыми помидорами тебя никто за это не закидает. Даже корпоративные зануды из официальной делегации производителя тебя поймут. Их маринуют здесь месяцами. Вдали от родственников, детей и любовниц они плотно общаются с пишущей братией, постепенно дичая и оскотиниваясь не меньше нашего. Да, они пытаются держать марку и нажираются не в ресторане у всех на виду, а в отеле вдвоем – втроем, а то и соло; но от этого лица их с утра помяты не меньше. Уж я-то могу отличить абстинентный синдром от следов обычной бессонницы.

Временами случается, конечно, и нечто из ряда вон выходящее. Какой бы зыбкой и условной ни была грань, за которой кончается терпимость кротких европейских менеджеров, перейти можно и ее. Так случилось, к примеру, с Виталиком Пухейским из «Автоклаксона», который как-то раз заблевал замшевое сиденье раритетного «Мазерати-Мистраль» ценой в полмиллиона евро, предоставленного производителем журналистам, чтобы те лучше прочувствовали исторический дух бренда. И вот это уже было неприятно. Во всяком случае, с тех пор ни в одном пресс-туре Виталик замечен не был. А дух бренда потом очень долго выветривали из салона, я думаю.

– Но это еще не все, – заговорщицки ухмыляется Жорин, меж делом наливая себя очередную дозу душистого бурбона. – Ты еще во время застолья переходил на русский и высказывал все, что о них думаешь.

– Вот как? И что же плохого я о них думал?

– Ты говорил, что они ссаные педики, лживые, косноязычные и закомплексованные. Что они никогда не выскажут тебе в лицо их истинного отношения к чему бы то ни было. И что Пол Хёрли ради сохранения дружественных отношений с прессой и в угоду деловой этике будет сидеть здесь хоть до утра, если ты решишь разучить с ним не только припев, но и всю песню мушкетеров целиком. Будет сидеть, улыбаться и делать вид, что ты – не обычный пьяный мудак, а человек другой культуры, к которой нужно относиться толерантно. И еще ты сказал, что если попросишь Пола Хёрли дать в задницу, он это сделает, потому что ему нужно, чтобы ты написал положительный отзыв про «Ягу» и неважно, какими путями он этого добьется.

Я не могу понять, что забавного находит в этом Жорин. Мне доподлинно известно, что за свою сорокалетнюю жизнь он не только многократно слышал классический делириум в доску пьяного человека, но и сам нес его великое множество раз. Поэтому я удивляюсь совершенно искренне:

– Ну и что же в этом такого?

– А то, – отвечает Жорин, впиваясь резцами в камнеподобную булочку размером с крупный орех (подозреваю, именно такие на самом деле называются французскими, а вовсе не те, которые продаются под этим именем в CCCР), – а то, что прямо напротив Пола Хёрли сидел другой их топ, Питер Сала. До эмиграции его звали Петрик, он закончил школу в социалистической Польше и потом пять лет учился в МГУ. По-русски он до сих пор говорит почти без акцента.

Серега хороший парень, но несколько пугливый и нерешительный. Из серии «кабычегоневышло». Для таких это и впрямь залет: заявить топ-менеджерам компании, пригласившей тебя на халяву на столь пафосное мероприятие, что они суть ничтожества – пусть даже искренне считая, что тебя не понимают. Если уж совсем начистоту, то я и сам на мгновение поддаюсь панике – но лишь на мгновение; спустя секунду меня отпускает. Им плевать, что я сказал. Вот если бы я написал, что «Икс Джей» – плохая машина, тогда они бы не простили. А так – никто не доставит мне неприятностей, во всяком случае, пока я не наблюю на сиденье какого-нибудь предсерийного лимо или эксклюзивного спорткара. Чувство собственного достоинства в нашем деловитом мире уже давно подменено чувством достоинства той или иной купюры. Негативный отзыв в моем издании, отврати он хотя бы десять человек от покупки волшебного представительского седана, – минус миллион долларов в строку «Доходы компании», и Петрик Сала прекрасно это понимает. В противном случае он был бы не топ-менеджером компании «Ягуар Ленд Ровер», а гастарбайтером на лондонской стройке, грызущимся за лишние полтора фунта в час с неграми, литовцами и наркобарыгами из Косово.

– Надеюсь, ему было приятно слушать гадости про своих коллег, – вот единственное, что я могу резюмировать по этому поводу.

– Но ты, – вдруг вклинивается в разговор Митя, – говорил и о самом Петрике. Ты говорил, что у него зеркальная болезнь и он ссыт на ощупь. И удивлялся, как он может трахаться с женой, когда у него такое пузо.

– Хм. И что же, он сидел и слушал?

– Ну да. Сидел и слушал. И даже ухмылялся.

– А почему ты не рассказал мне об этом раньше? Мы с тобой полдня в одной машине ехали.

Митя пожимает широкими плечами, алогично и несуразно упакованными во что-то метросексуальное от Pal Zileri.

– Я ведь не знал, что ты ничего не помнишь.

Я ненадолго задумываюсь. Некрасиво, конечно. С другой стороны, если про Хёрли я просто гнал пургу, то в случае с Петриком говорил чистую правду. Если он не полный кретин, он и сам осознаёт, что у него зеркальная болезнь. Так какие же тут могут быть обиды? Погоняв по полости рта очередную порцию, сглотнув божественный эликсир и прикрыв глаза от удовольствия, я выношу вердикт:

– Да пошел он. Не я же его откормил до такого состояния. Может, теперь он хоть займется собой. А то ведь наверняка последние лет десять все вокруг говорили ему, что он красив как Брэд Питт. Чтобы не обидеть статусного человека.

Между тем обед подходит к концу. За панорамным окном разминаются кони. Нас, уже слегка размякших, под предводительством Ленни Кравитца везут во дворец Шантильи, где женщина-экскурсовод по имени Виржини со смешным акцентом рассказывает про Бонапартé и Бурбонов, охотившихся здесь на оленей и устраивавших пьянки со сменой двенадцати блюд. Благодаря стараниям организаторов предыдущих презентаций, да не оскудеет их фантазия, все это я слышал уже много раз. Тем не менее, повторить историю Бурбонов после одноименного напитка – редкое удовольствие. Отраден и тот факт, что, когда Виржини вздымает руки кверху, указывая на лепнину или картину под потолком, ее короткая курточка задирается и обнажает полоски стрингов над болтающимися на бедрах джинсами. Всегда приятно видеть женщину, умеющую следить за собой и своим бельем. Даже если ей под сорок и она работает довольно занудным экскурсоводом.

Однако себя не обманешь, и чем дальше, тем сильнее я нервничаю.

Дело в том, что очень давно Париж наложил на меня нечто вроде проклятия. Я бессилен перед физиологией. Чем ближе к Парижу находится мое тело, тем сильнее меня крутит, плющит и выворачивает наизнанку. Не спасает даже бурбон. Называйте это насморком из ностальгических соплей, скажем. Или временным впадением в детство.

Чем ближе час поминовения, тем сильнее меня рвет на ленты изнутри. Такие ленты, знаете – белые, красные, разноцветные, колышащиеся.

Тем отчетливее хочется сбросить, как змея кожу, всю ту реальность, в которой я живу вот уже двенадцать лет. Вместе со всеми ее «Ягуарами», топ-менеджерами, зеркальными болезнями и целевой аудиторией – средний класс, стабильный заработок и далее по списку.

И, верите или нет, я чертовски боюсь этого желания. Но я знаю, что сейчас нас погрузят в «Ягу», повезут ужинать и история повторится. Смотрю на себя в зеркало заднего вида, автоматически повернувшееся в активное положение при нажатии на кнопку зажигания: клоун!

Никогда нельзя возвращаться в те места, где вам было хорошо. Это банальная истина, ее повторяют в каждом третьем голливудском фильме. Но я ведь не виноват, что европейские производители так любят презентовать новую продукцию именно в Париже. И еще меньше виноват в том, что лучше, чем здесь, мне никогда не было и уже не будет.

Вообще-то по закону жанра во французской столице у всех должны происходить сплошные лав-стори и скетчи из фильма «Париж, я тебя люблю». Но у меня все тогда было не как у людей. Поэтому я, наоборот, сбежал сюда от не вовремя зарождавшихся отношений. И нашел здесь нечто куда более выдающееся, чем любовь. Нашел – и тут же навсегда потерял.

История начиналась зажигательно и крайне глупо. Нам было по двадцать два, и нас было четверо. Все по моде того времени рвались в Америку, а мы – сюда. Нам нужен был город импрессионистов, потому что мы считали себя именно таковыми. Часами втыкая в д’Орсэ на Ван Гога, Ренуара и Дега, вгрызаясь накуренным мозгом в каждый безумный штрих «Звездной ночи» или «Деревенского танца», я всеми клетками ощущал свою принадлежность к их миру – миру избранных, помеченных печатью господней. Тех, кто меняет реальность без войн и революций. Верите или нет – это цепляет куда круче, чем лав стори: когда тебе двадцать два, у тебя самые грандиозные планы и жизнь еще не успела дать тебе кувалдой по морде – ни разу, ни даже половинки, ни четверти раза. И ты, распираемый этими планами, осуществляешь первую большую мечту.

Ты – переминиающийся с хлеба на воду непризнанный институтский гений – случайно склеиваешь девушку, продающую в турагентстве авиабилеты «Люфтганзы». От нее узнаешь о существовании системы Miles, по которой торговец билетами может пролететь за счет компании столько миль, на сколько наторговал за год. И даже не один, а с товарищем. И даже с двумя или с тремя, если миль хватает на всех. Мало того, товарищи могут полететь и без самого торговца – достаточно заплатить за последнего авиационный сбор.

Ты берешь друзей – таких же неудачников, – а девушку оставляешь дома, потому что в этом году она уже отгуляла отпуск, а 31 декабря счет миль обнуляется и ей они все равно не нужны.

Ты платишь авиационный сбор – всего по каких-то пятьсот рублей с носа, включая оставленную дома девушку – и летишь с неудачниками в город мечты. Там ты каждый вечер залезаешь по водосточной трубе на второй этаж юз-хостела на Републик, просачиваешься через турникеты в метро, крадешь еду и вино в арабских лавочках, а одежду – в универмаге «Тати». А все деньги, которые удалось собрать и назанимать в Москве, тратишь на музеи и кабаки.

И потом ночами напролет в том самом хостеле на Републик ты сидишь и делаешь музыку. Музыку, которая – в этом у тебя нет сомнений – изменит мир.

Точнее, нет, не так: ты даже не сочиняешь музыку. Ты пишешь религию, после которой мир станет лучше. Ты никому об этом не говоришь, но оно тебе и не надо. Ты просто знаешь, что это так.

«Это неважно, что мы играем музло, а они писали картины, – объяснял Азимович. – Какая на хер разница. Нам нужно сидеть здесь как можно дольше, бухать, курить дурь, трахать баб, придумывать музло и впитывать силу. Ту, что изменяет мир. Она же здесь везде! В каждом, на хрен, камне. В каждом уличном шарманщике. В каждом мазке – даже если это мазок с репродукции в витрине кабака в Латинском квартале. Даже, прости меня, Господи, в каждом обдолбанном негре». Так говорил Азимович.

И, как всегда, он был прав. Даже несмотря на то, что до событий, изменивших мир, тогда оставалось еще полтора года.

Я открываю окно «Яги» настежь и высовываю руку, ладонь перпендикулярно ветру. То же, только зеркально симметрично, делает и Жорин, ерзающий пухлым задом на противоположном конце дивана. Непуганым медведем шарахнувшись наружу, он пытается пьяной лапой хлопнуть по дорожному указателю с надписью Paris. Разумеется, для успеха мероприятия необходимо, чтобы лапа была длиннее раз в десять; но Жорин не парится, он смеется, и Митя на переднем сидении смеется, и даже аккуратный водитель-немец смеется, и я тоже смеюсь.

Смеркается. Мы водили «Ягу» только днем, поэтому я так и не понял – включается подсветка на приборной панели сама или хоть что-то здесь зависит от человека. Хочу спросить об этом водителя-немца, но слова застревают в горле. Ошалевшим ребенком вожу головой по сторонам. Мне грустно и хорошо. Маршрут неоригинален. Я снова вижу те места, которые видеть больно. Можно закрыть тонированное стекло – одно нажатие пальца. Но я – не закрываю.

– Парни, смотрите, как эти часы выглядят с подсветкой! – раздается голос Мити, и мне кажется, что это голос извне, откуда-то из космоса. – Нет, я фигею от этих часов с подсветкой! Вы видели, как они светятся? Это оргазм. Я сейчас кончу. Я выдеру их с корнем и увезу домой!

Чертова Башня, она видна отовсюду.

У нас почти ни у кого не было денег на второй и третий ярус, но мы с Азимовичем каким-то образом прошли еще два турникета и оказались на третьем. Остальные остались внизу, а мы просочились – уже и не вспомню, как. Там мы раскурили плюху гаша, накануне врученную нам тремя неграми в обмен на пачку «Золотой Явы» и пьяные межрасовые братания в Сен-Дени (lemerde,monami, никогда не думал, что белые тоже могут быть ниггерами!); где-то в недрах кармана украденного в «Тати» пуловера я нашел последние десять сантимов, вдавил их в щель монетоприемника подзорной трубы. Спящие улочки, похожие на поделки из папье-маше, и вычурные металлические крыши сделались ближе. Окуляр очень стильным, каким-то мультяшным образом искажал реальность и делал ее похожей на игру. Мне все казалось: стоит нащупать волшебный джойстик где-то справа от видоискателя – и в кадр войдет компьютерный злодей, джедай-одиночка, который начнет бегать по крышам и взрывать припаркованные на мощеной плоскости машинки. А я буду наводить на него прицел подзорной трубы и стрелять трассирующими зарядами, как в старом советском игровом автомате «Морской бой».

«Мы сделаем этот мир, – сказал тогда Азимович. – Вот это все, что ты видишь внизу, – оно будет нашим. И оно будет другим. Настоящим». Я спросил, что он имеет в виду под настоящим. А он ответил: настоящее – это все то, что доставляет удовольствие без курения дури. Без питья водки и уколов героина. Без подсада на спиды и закидывания марками. Без ухода в йогу и прочую монастырскую хрень.

Он сказал, что настоящее сейчас – только кино. Это единственное, что в деле овладения человеческой душой может соперничать с наркотиками. А жизнь в этом соревновании уже давно аутсайдер.

Но, главное, он пообещал это исправить. Этот казус, это недоразумение…

Митя с видом Санта-Клауса, достающего из сапожка подарки африканским беженцам, выуживает из рюкзака остатки Джека Дэниелса. Есть еще полбутылки. Пустячок, а приятно.

– Плеснуть колдовства? – заговорщицки подмигивает он Сереге.

– А то, – радуется тот.

Разумеется, наливают и мне. В этой тачке, конечно же, есть бар, а в баре, конечно же, есть стаканы. «Яга» плавно выворачивает на набережную Круазетт. Здесь почти ничто не изменилось. Да и никогда не изменится, наверное. Даже несмотря на то, что изменился мир и треть Парижа теперь за забором.

Слева нас нагоняет второй «Икс Джей» из нашей колонны. Его заднее стекло так же открыто, и – что за чертовщина! – из него торчит, умиляясь красотам, восторженное лицо Александра Выхухолева, одного из авторитетнейших автожурналистов страны.

Всякий раз, когда я пересекаюсь с ним в пресс-туре (а я пересекаюсь с ним в пресс-турах постоянно), я порываюсь избить этого ублюдка. Но всегда вмешиваются обстоятельства. Случались разные ситуации. Нас разнимали. Я промахивался, будучи слишком пьяным и неспособным попасть кулаком в мясистый красный нос. Он заговаривал мне зубы, откупался выпивкой. А вот вчера, говорят, он от меня убежал.

Повинуясь спонтанному побуждению, я резко выплескиваю в это довольное жизнью табло свой бурбон. Амброзию мне жалко, конечно же. Но у меня нет выбора: кулаком я отсюда не достану.

Александр Выхухолев скулит «Блядь!» и спешно закрывает окно. Я успеваю заметить, что он отчаянно трет кулаком правый глаз. Значит, я попал в цель, и Джек Дэниелс, как кровь комсомольца, пролит не зря.

«Попасть в цель можно только один раз, – учил нас Азимович, танцуя брейк-данс на краю Триумфальной арки, не перед штырями-пиками решетки, а за ними, на карнизе шириной в пару десятков сантиметров. – Этого вполне достаточно, поверьте, парни. Потому что большинство людей за всю свою жизнь не поражают цели ни разу. Даже те, что считаются достигшими успеха. Потому что попадание в неправильно поставленную цель равносильно непопаданию в нее вовсе». Так говорил Азимович, пока полноватые охранники Арки натужно перетаскивали его через ограду и треножили у подзорной трубы, орошая плиты смотровой площадки испуганным потом с красных лысин: слава богу, инцидент не летален, они были начеку, они не проштрафились.

«Попасть в цель можно только один раз, – смеялся Азимович, пакуемый добродушными французскими полицейскими в доисторический минивэн «ситроен», почти такой же, как в фильмах про Фантомаса. – И этого будет достаточно».

Тогда я еще не знал, что все эти банальные эпизоды с типовым тинэйджерским эпатажем – самое важное, что случится в моей жизни. Я чувствовал драйв, меня вставляло от ощущения своей нестандартности – но кого, скажите, в двадцать с небольшим от этого не вставляло? Так что вы, конечно же, думаете, будто вся моя рефлексия – обычная полупьяная эскапада неудачника, некогда считавшего себя гением и до сих пор не смирившегося с прозаичным бытием производителя ежемесячных листков про крутые тачки. И вы почти правы. Мы ведь все через это проходили. В каждом менеджере среднего звена сидит бывший поэт, в каждом верстальщике – художник-лузер. В каждом втором спивающемся пиарщике – несостоявшийся музыкант.

Только у меня ведь другая ситуация. Верите вы или нет.

Представьте себе, что когда-то очень давно вы были дружны с одним парнем. Играли с ним музыку, которую, как и все молодые идиоты, освоившие пару риффов и программуSoundForge, считали божественной. Что поставили на кон все то немногое, что тогда имели: только-только наклевывающуюся карьеру по блату, личную жизнь, и без того непросто складывающуюся; что уехали за Силой Искусства с пятого курса не самого дрянного института. А вернувшись домой, вдруг обнаружили, что ваша музыка Айнуров никого не торкает. Что вы – всего лишь незаметный штришок в галерее бездарностей, которую история рисует на глубоко периферийных полях летописи человечества. И вы, пока не поздно, спешно пытаетесь схватиться за последние не затонувшие соломинки другой, нормальной жизни. Восстанавливаетесь за взятку в институте. Падаете ниц перед дядечкой, который задолго до вашего рождения спал с вашей матерью, чтобы он простил ваш необдуманный порыв и все же взял в свою контору на должность ассистента редакции. Заводите, наконец, девушку не на две ночи, а с серьезными отношениями.

Вы объявляете тому парню, с которым вы когда-то были дружны, о том, что выросли и больше не можете маяться всей этой херней. Что и ему тоже пора взрослеть. И что если бы в вашей музыке что-то было, вы бы уже давно стали второй «Нирваной». А он хлопает глазами, как первоклассник, и машинально клацает по клавиатуре, множа бессмысленные лупы. Потом выражает сожаление и желает вам удачи. Говорит, что все понимает. «Но я все же еще попробую». Знакомая ситуация?

А теперь представьте себе, что проходит еще полгода – всего лишь полгода, – и тот самый парень, которому вы советовали повзрослеть и не маяться всей этой херней, становится новым Иисусом.

Что он играет музыку Айнуров. Музыку-религию.

Представьте себе, что звуки, которые его музыканты теперь извлекают на свет Божий, вводят в транс миллиарды людей по всей планете без всякой наркоты. Что с его именем на устах народ свергает правительства в Венесуэле, Зимбабве, Белоруссии и еще паре десятков менее харизматичных держав. Что британский премьер и президент США уходят в отставку, так как система ценностей избирателей за два года новой глобальной веры меняется настолько, что они попросту не в состоянии удовлетворить спрос на преобразования. Что Далай-Лама объявляет парня, которому вы советовали повзрослеть, реинкарнацией Будды, а иранский аятолла после прослушивания его музыки произносит проповедь, кладущую конец противостоянию шиитов и суннитов.

А вам не хватило каких-то полгода, чтобы остаться рядом с ним. Представьте себе.

Вы поступили как все. Так, как должны были поступить. Так, как хотелось вашим родителям, вашей будущей жене и вашему ребенку, который предположительно должен был родиться через три – четыре года счастливой совместной жизни, когда молодая семья окрепнет и встанет на ноги. Но больше всего так хотелось вашему внутреннему цинику – вашей проапгрейденной модификации, виртуальному клону, который, в отличие от прототипа, всегда трезв и всегда прав.

То есть, поймите меня. У вас был один, всего лишь только один шанс поступить неправильно и стать апостолом. И вы его не использовали.

Точнее, нет. Еще хуже. Вы были апостолом, но тупо не поняли этого. Вы спрыгнули, ретировались, слились, отступились. Ушли на хер.

И нынче у вас нет сомнений: это он, да, именно он раз в год посылает вас в Париж под самыми разными предлогами. Он так над вами стебется. Несмотря на то, что его уже десять лет как убили. Азимович, блин: у него всегда было хорошо с чувством юмора.

Теперь на память о вашей глупости и душевной слепоте вам дано это проклятие. Вы совершили всего лишь одну ошибку, но она стоит всех достижений человечества. Поэтому вы никогда не отделаетесь от Парижа. До самой смерти жизнь будет закидывать вас к остаткам хостела на Републик, в музей д’Орсэ, на Монмартр, на набережную Круазетт. На площадь Шарля де Голля, к подножию Башни и на Пляс д’Этуаль, под сень Арки, на краю которой он так по-детски эпатажно танцевал брейк-данс. Вам предписано пожизненное паломничество ко всем тем местам, где он говорил вам самые главные вещи, которые вы не понимали.

Подсвеченные здания набережной проносятся мимо в направлении, обратном нашему движению. В тонированном стекле параллельно движущейся «Яги» поблескивает мириадами огоньков отраженная Сена, а за стеклом Александр Выхухолев, один из авторитетнейших автожурналистов страны, продолжает, к вящему моему удовольствию, вымывать вискарь из правого глаза при помощи подручных средств. Подумать только – а я ведь, в прямом смысле слова, _ЗАЛИЛ ЕМУ ШАРЫ_. Кто-то рассказывал мне, что, если капнуть в каждый глаз по капле водки из пипетки, можно уйти в такое же говно, как от выпитого классическим способом литра. Градус бурбона и водки одинаков, а значит, капля Джека Дэниелса в одном глазу Выхухолева эквивалентна 0,5 того же напитка, принятого перорально. А ведь он же пил еще и до этого! Вот было бы здорово, если бы его сейчас развезло и он повторил подвиг Пухейского.

Хмель пытается отвлечь меня от моего сизифова камня (Митя оценил акт в отношении Выхухолева и плеснул еще), но тщетно; еще пять минут назад это казалось невыносимым, но теперь одновременно грустно и прекрасно. И я, вывалив голову в открытое окно, запрокидываю ее вверх и улетаю прямо в волшебное парижское небо, в то, от которого я когда-то отказался. Впрочем, я еще не знаю главного.

Я не знаю, что меньше чем через десять часов, после утомительного ужина невкусной едой в малоизвестном ресторане, после пьяных прощальных лобзаний капота «Яги», после часа блужданий по катастрофически растянутому в пространстве аэропорту «Шарль де Голль», после идиотских, в традициях новой моды, аплодисментов экипажу за посадку, после муторной абстинентной толчеи на паспортном контроле третьего терминала Шереметьева, – я еще не знаю, что после всего этого я плавно осяду возле ближайшего развала с московскими газетами, потому что на первых полосах всех без исключения московских газет самой кричащей гарнитурой будет набрана одна и та же главная новость дня: Азимович вернулся.

_...как зомби. Целая площадь, понимаете? Хиппи, бладхеды, кислота, пауки, готы, хардкорщики, панки, шлюхи, профессора, слесари, водилы, красные, коричневые, голубые, чернозадые, желтозадые, белозадые, долбанный, мать его, ковчег. В нормальной ситуации там бы началась бойня, там бы кровь тоннами в коллекторы уходила и забивалась в каждую трещину асфальта!_

_Но это была ни разу не нормальная ситуация, это было похоже на то, что пытался когда-то делать Уорхолл. Много ярких красок и никакого смысла. Как будто все эти люди решили поиграть в Вудсток, но только не настоящий, а такой, из фильмов, с картинок, и потому идеальный, без голых удолбанных детей и дерьма под ногами. Даже если бы Кен Кизи закинулся метамфетаминами, сошел с ума и стал Богом – все равно эта ситуация не была бы нормальной. Даже если бы одесную его сидел Бротиган, и вместо псалмов пел что-нибудь из Grateful Dead, а Гитлер отрастил замшевую жилетку и вставил в ухо колокольчик. Это не могло быть нормальным ни при каких раскладах. Этого вообще не могло быть, не на этой планете. Но было._

_Они все стояли там, головы подняты, на лицах улыбки. Как будто всем прямо перед входными турникетами засыпали прямо в мозг почтовые марки доктора Хоффмана, и всех одним разом накрыло вселенским приходом счастья._

_И я был единственным на той площади, на кого музыка Азимута не действовала. Вообще. Никак. Никакого транса, никаких сверхощущений. Ничего. До этого момента я думал, что, может быть, если услышу эти вещи живьем, то все разъяснится, и я хотя бы пойму, что происходит с миром, куда он вдруг рванул, и почему я остался на платформе и машу синим платочком вослед уходящему поезду._

_Но, знаете, я ничего не почувствовал..._

_Зато я кое-что заметил. Смешную штуку. Бладхеды не затаптывали хиппоз гриндерами не потому, что воспылали вдруг любовью ко всему и вся, нет! Они их тупо не видели, они вообще ничего не видели, им на все было наплевать. Они были просто счастливы. И все… Безотносительное, абсолютное, эгоистичное счастье. Вот что давала им музыка Азимута. И вот что меня напугало. Они же были как зомби. Все поголовно. Жуткое нойзовое вуду, и Азимут – их Барон Суббота. Или Доктор Шприц, без разницы._

_Вы заметили, что сейчас музыка Азимута вообще ни на кого не действует? По крайней мере не так, как тогда, что-то ослабло, или сломалось, или нервные окончания адаптировались и им теперь нужна новая доза, а взять ее уже негде. Большинство людей способны слушать его музыку относительно спокойно. Не равнодушно, нет, но спокойно. Какая-то магия ушла._

_Я думаю… В смысле, я не уверен, но мне кажется, Азимут нарушил основной закон религии, и в этом все дело. Он не обещал бешенного кайфа в неопределенном будущем, или после смерти, или... как это... "пусть не мы, но наши внуки", или "воздастся за грехи и да возвысятся праведники", понимаете? Он давал это ощущение здесь и сейчас, в этот конкретный момент, там, где вы стояли, не отходя от кассы. И – да, какое-то время это работало. Но музыка перестала играть, а люди остались людьми. Ничего ведь по большому счету не изменилось. Вообще ничего. Это как с любой революцией. Сначала ты готов под танки кидаться ради нового светлого мира, а потом оглядываешься и понимаешь, что новый мир мало чем отличается от старого. Одно правительство сменилось другим, одни деньги заменили другими, а чаще теми же самыми, но с другим значением на финансовой бирже, граница сдвинулась на какие-то пару метров где-то под Владивостоком... Но какое мне дело до этой границы, если я сижу в Москве и вообще не разбираюсь в биржевых операциях? Ребрендинг. Три буквы поменяли на яйцо, именуемое овалом. И что? Этикетка перестала быть красной, теперь она синяя. Ну и что? Мне без разницы, с чем мешать вискарь, с пепси или с кока-колой, потому что разницы действительно нет. Цвет этикетки не влияет на вкус. А я ведь так надеялся, что влияет! И все надеялись._

_Вот это и есть правда. Ничего на самом деле не изменилось, а вы ведь так верили, что изменится. Да и теперь еще кто-то верит. Апостолы... Это ничего, это нормально. Кто-то ведь до сих пор носит колокольчики в ушах... Верить – это неплохо. Я вам больше скажу, кое-кто по-настоящему поверил только после того последнего концерта, потому что верить в мертвого Бога проще, чем в живого человека. Ответственности меньше. Только что вы все сделали для того, чтобы эта вера проросла, чтобы земля стала плодородной, чтобы асфальт зацвел незабудками, чтобы, мать его, музыка звучала вечно без всяких батареек? Да ни хрена вы не сделали! Вам предложили заюзать щепотку нового, сильнейшего кайфа. И вы не стали отказывать себе в этом. Но дальше этого никто из вас не двинулся. Потому что вы люди. И вам – тоже слабо. Вы не захотели париться. А потому на самом деле – ничего не изменилось. Он старался. Но один в поле не воин._

_И не надо мне рассказывать про президента Америки. Его сняли не потому, что мир изменился раз и навсегда, такого никогда не было и не будет. Его сняли из-за того, что он не смог оперативно приспособиться к кратковременному, но очень мощному социальному потрясению. Не успел сгруппироваться. Посмотрите на нашего секретаря КПСС. Это же орденоносный зомби, лысина до копчика, говорить толком не может, ботоксом сочится, да что там, он и ходит-то с трудом. Думаете, он просек тогда фишку? Нет! Он уже давным давно перестал просекать любые фишки. Но умение группироваться было вбито в него еще в партийной школе. Пришло с партбилетом, инсталлировалось в спиной мозг, и вот, пожалуйста, где сидел, там и сидит. И страна наша там же, где и была. СССР, могучая держава, одна седьмая, межконфессиональная империя всеобщего благоденствия. И лысина как блестела, так и блестит. Партия приняла факт существования Азимута, сгруппировалась, мутировала, но и не подумала сдвинуться с места._

_Подождите, давайте прервемся. Надо открыть окно. Пит-стоп, ладно? Иначе я расплавлюсь прямо за собственным столом._

_ОК... О чем мы говорили?_

_Ах да, Азимут._

_Дело в том, что в Азимуте никто не видел маяка. В нем видели буксир, который толкает перед собой баржу мира. Он говорил – идите ко мне. А все отвечали – ну ты подтолкни, а мы, так и быть, не окажем сопротивления. А теперь… мир так и дрейфует по течению, а буксир давным-давно выкинуло на мраморную набережную. Может быть, он и смог на какое-то время придать барже правильное направление, не знаю… Течение по-любому оказалось мощнее._

_Вера умирает, когда люди начинают забывать ее атрибуты. Это нам только кажется, что мы верим в Бога, а не в золотого тельца, но все эти церкви, мечети, иконы, кресты, полумесяцы – это же атрибутика, которая как бы обозначает то, чего увидеть, потрогать, надкусить нельзя... Символы. И чем больше церквей, чем чаще проповеди и громче колокола, тем мощнее вера. А по-другому никак, люди сейчас очень занятые, у них горы забот, так что если в их ежедневнике не отмечено, что с 18:00 до 21:00 они должны немножко поверить в Бога, они тупо об этом забудут. "Что у меня сегодня на вечер? Вера в Бога? Не успеваю, перенесите на завтра..." Если убрать атрибутику, люди перестанут верить в этого Бога и переметнутся к другому. Потому что не верить вроде как не получается, но и верить хочется поудобнее, так, чтобы не искать Бога, что бы он сам все находил, авторизовывался, инсталлировался, обладал доступным мануалом и был при этом представлен максимально наглядно: на рекламных плакатах, в ежедневниках, на купюрах. Это как шоу-бизнес. Это и есть шоу-бизнес. Борьба за верхушку хит-парадов. Вера как товар: чем доступнее и проще в покупке и управлении, тем популярнее у массового потребителя. "Але, это интернет-церковь? А есть в наличии вера? А почем? А с доставочкой намного дороже? Спасибо за информацию..." И__Let__my__people__go__в режиме ожидания. А убери все это – и масса отвернется, останутся только Апостолы... Те, кто верит не из-за доступности и не за наличие атрибутики, а потому что не могут не верить. Но Апостолы, они всего лишь носители, они – верующие-самцы, передатчики информации, они крутые, но в их существовании нет смысла без приемников, без обывателей-самок, которых следует оплодотворить верой._

_Боюсь, что у Азимута остались только передатчики. Массы больше не хотят верить в него, это слишком сложно, есть варианты доступнее и дешевле._

_Что касается меня... Все было как-то изначально предопределено. Я помнил, что Азимут когда-то был редчайшим мудаком, и не верил, что люди могут меняться, по крайней мере к лучшему. Это уже вписывало меня в ряды атеистов, это было такое априори, которое невозможно было отменить опционально. Просто потому что Хороший Бог не может быть мудаком._

_Ну и, к тому же, на меня не действовало все это вуду. Точно не знаю почему, но думаю, из-за имплантов и разъема. Что-то перестроилось у меня в мозгах после того, как Геронян встроил мне эту штуку, а я пропустил сквозь нее пару тактов цифровой наркоты. Я готов признать, что музыка получилась неплохая, но... тут ведь другие категории. Плохо, хорошо – это человеческие понятия. Там, на площади, я не услышал песню Архангелов, не увидел музыку Айнуров, и эллегуа не шептали мне на ухо. Просто – оригинально сшитые семплы, гитарка неплохая, аранжировки местами забавные... ну да, ну и что? Я помню, как впервые услышал Pixies, "метеоров", BRMC, Sonic Youth, Кобейна... Как будто кто-то переплавил музыку в свинец и залил мне прямо в мозг, а он уже сам прожег дыру и добрался до души._

_Саунд Азимута не был расплавленным свинцом. Для меня..._

_В общем, концерт закончился, я пошел в гостиницу. Мне тогда навязали этот тур: Токио, Гонконг, Пхеньян, – мою книгу снова покупали, но почему-то только азиаты. Это как с рок-звездами. В Европе и Штатах о них уже и думать забыли, а японцы молятся на них, создают эти свои отаку-секты, залы полные, девчонки визжат, все нормально... Наверное, дело в синтоизме. Японцев априори, подспудно привлекает все, что уже умерло. В Европе моя книга тоннами экземпляров пылилась по складам, ее загоняли уже за копейки, лишь бы сбыть этот балласт, а в Японии только-только расцвел мой культ,как раз тогда, когда для всего мира я умер. Я же говорю, синтоизм. Они до сих пор носят где-то на генном уровне повязки с иероглифом священного ветра. Все они тайсентай, камикадзе от мала до велика. Наверное, атомная бомба вплавила все это дерьмо им в клетки._

_А мне нужны были деньги. Блин, да я не помню, когда они были мне не нужны. А потом еще это интервью Азимута: "Черт побери, я же знал этого чувака. Мы почти одновременно вставили импланты. Мы были первыми Разъемщиками в России. Так что сначала я вставил имплант, а потом он, а чуть позже он написал эту книгу, и Земля вроде как вздрогнула..."_

_Я же говорю – Азимут был мудаком. Мы не были первыми, до нас еще человек десять вставили эту штуку себе в мозги, и, кстати, Азимут сделал это почти через месяц после меня. Да и хрен бы с ним, мне плевать... Короче, мы не были первыми, просто я потом первым пропустил эту электронную наркоту через разъем прямо в мозг и подключился к текстовому редактору. Первым и последним, других дураков не нашлось. Никто же не знал, что эта атака выжжет мне какие-то там нервные окончания, и тот кайф будет последним кайфом в моей жизни. В смысле наркотического кайфа, конечно. Хотя... По большому счету, был ли я с тех пор счастлив? По настоящему, на всю катушку, так, чтобы мозг кипел, и можно было взять солнце в руку и надкусить, как помидор?_

_Так вот, иду я по Токио, ночь, небо низкое и странного такого цвета. Я до этого в Токио не был ни разу, а он тогда еще был столицей. Это в 2007-м ее перенесли в Насу из-за сейсмической активности. А тогда еще не наступил этот ваш двадцать первый век, тогда все было по-другому. И вот иду я, а вокруг неон, реклама на рекламе, все шумит, орет. И вдруг я поднимаю голову и вижу книжный магазин, а там на витрине моя книга, а вокруг какое-то барахло, типа Hello, Kitty. И следующее, что я помню: я стою перед витриной, в руках урна, а передо мной какой-то япошка в костюмчике, как будто только что с похорон, и верещит что-то по-своему..._

_Я так и не разбил ту витрину. Мне опять оказалось слабо. Да и жалко япошку стало. А сейчас думаю – может, и стоило. Не знаю, просто... чтобы поставить жирную точку. Потому что до того момента я еще во что-то верил, на что-то надеялся. Врачи сказали, что есть шансы на постепенное восстановление поврежденной области, что, возможно, я снова смогу подключить разъем... Но не только в этом дело, это было основным, да, но не только это…_

_Не знаю почему, но тогда я понял – ничего не будет. Все, что могло произойти в моей жизни настоящего, уже произошло, я перешагнул через какую-то маленькую трещину в асфальте, а когда оглянулся, за спиной была пропасть. И нужно быть Богом, чтобы перешагнуть обратно. А я человек, понимаете, долбанный человек, мне оставалось только идти дальше. Ну, я и пошел. И со всех стен, с биллбордов, с огромных жидкокристаллических экранов на меня смотрело лицо Азимута. Помните этот снимок, где он в красных очках, как в «Прирожденных убийцах». И эта его усмешка на пол-лица._

_Через несколько лет…_

Я подумал, оседая с ватных ног на первую попавшуюся плоскую поверхность: ну ни фига ж себе.«Иногдаонивозвращаются». One sunny day the world was waiting for a lover. Потом lover’а убили, но он, гад, вернулся, как чертов Карлсон.

– Ну дает желтая пресса, – осклабилось из-за моего плеча опухшее лицо Жорина. И тут же вдруг ойкнуло: – Но «Коммерсант»-то, ёпть…

Я далек от какого бы то ни было пиетета по отношению к любому из советских периодических изданий, включая «Коммерсант». Но, верите или нет, в правдивости новости дня (а также года, десятилетия и, возможно, тысячелетия) у меня сомнений не возникло. Да что уж там: их не возникло бы даже в том случае, если б я узнал о втором пришествии Азимовича не из газет, а от какого-нибудь амфетаминового бомжа в самой низовой клоаке, населенной мертвецами. Просто бывают случаи, когда вы отличаете вранье от правды на химическом уровне – так вот, это как раз такой случай и есть.

Серега трясущейся лапкой протягивает продавщице мелочь, которую он наскреб по сусекам карманов и потайных отделений давно не стираного рюкзака в веселых алкогольных потеках. Десять лет назад Жорин был культовым колумнистом молодежного журнала «ISIC AZIM-OFF», учил тинэйджеров лазать без виз в Шенген через потаенные тропы-броды и жить по Его Заповедям без денег и работы. За это ему давали юные искательницы приключений, а искатели считали если не апостолом, то как минимум личностью, достойной всяческого уважения, звездой новой религии. Так что эту тряску лапок я понять могу. Nostalgie, как говорят в Париже. По собственной значимости.

Звезда новой религии… Забавно, да? Но шоу-бизнес нынче везде, чего уж там. Главное – отличать звезду от пророка и не попутать ранги.

Кем десять лет назад был Митя, я не знаю. Скорее всего, школьником старших классов. Однако и он останавливается напротив газетного развала почти так же резко, как ведомая им «Яга» двенадцать часов назад остановилась у шлагбаума мусульманской зоны в Иль-де-Франс. Нависает над нами своей двухметровой тушкой в подпотевшем уже Pal Zileri и выкатывает не отошедшие еще от сна глаза, что твой Ихтиандр. А вслед за ним останавливается и Ленни Кравитц, и Александр Выхухолев, который тоже кем-то когда-то был – до того, конечно же, момента, как стал одним из авторитетнейших автожурналистов страны.

Мы все кем-то были десять лет назад. Сейчас мы тоже, безусловно, кем-то являемся; но мы сегодняшние куда хуже нас тогдашних. Это очевидно каждому. А посему останавливаемся мы все без исключения: ведь мы тогдашние все, как один, были связаны какими-то своими тараканами-пуповинами с Азимовичем, он почти никого не оставил _БЕССВЯЗНЫМ_. Мы, пассажиры первого утреннего рейса, в зале прилета накатываемся друг на друга, как волны в процессе интерференции, и сбиваемся в довольно глупого вида толпу возле развала. Будь здесь Азимович – ну, то есть, раз уж он откуда-то вернулся, он мог ведь вернуться через третий терминал Шереметьева, долго ждать задержавшийся чемодан и выйти из зоны выдачи багажа именно сейчас, – будь здесь Азимович, он бы, конечно, от души посмеялся.

Поднявшись снова на ноги, порываюсь купить газету. Но советских денег у меня нет – не успел обменять, а те, что были до вылета, я до вылета же и просадил в псевдоирландском шереметьевском пабе в зонеDeparture. Поэтому я плюхаюсь на эргономичную скамейку рядом с Жориным и через плечо последнего пытаюсь впитать информацию.

Она, впрочем, более чем скудна. Ее новая, неизвестная доселе часть сводится к следующему. Ночью, «когда верстался номер», некто разослал по всем мало-мальски известным изданиям фото на десять лет постаревшего, но абсолютно узнаваемого Азимовича со вчерашним «МК». Разумеется, всё сначала списали на вирусный вброс и партизанский маркетинг. Но после минимального анализа картинки поняли, что такой искусный фотошоп в «МК» бы не сделали; да и вообще никто бы не сделал. Проще говоря, эксперты в один голос подтвердили подлинность снимка.

Само собой, тут же выяснили, откуда производилась рассылка. Конечно же, она велась с неустановленного устройства, перепрошитого на Митинском рынке, из зоны Wi-Fi круглосуточного кафе в центре Москвы. И, конечно же, камеры наблюдения не зафиксировали внутри кафе ни одного человека, сидящего во время отправления рассылки за ноутбуком или смартфоном.

Я проглядываю статью наискосок. Дальше написано лишь то, что и так известно любому школьнику. Копипейст из «Википедии», перелопаченный в той минимальной степени, которую могли обеспечить время, оставшееся до отправки номера в типографию, и способности редактора с поправкой на глубокую ночь и количество выпитого.

Краткая биография Азимовича. Родился в Югославии в интернациональной семье боснийца и русской учительницы-вольнонаемницы, после развода родителей уехал с матерью в Москву. Стандартная сага о том, что европейское славянское имя вкупе с фамилией из арабского корня и иудейского суффикса делало его своим для всех и для каждого. Перечень его главных хитов – все равно, что упомянуть «Отче наш» либо какую-нибудь суру фатиху (ну или что там популярно нынче за колючей проволокой). История шороха, который он навел по всему миру – но, конечно же, без постулатов религии, потому что у его религии впервые в практике человечества никаких постулатов не было. Набившая оскомину мантра о том, что большинство населения Земли считает диджея Азимута косвенным виновником Третьей мировой войны. Разумеется, две строчки о Разъемщиках; хотя уже сейчас-то абсолютно всем ясно, что Азимович и кучка алкашей-деградантов, вместе с ним прошивших (но, в отличие от него, почти сразу же и потерявших) мозги у чокнутого профессора Героина, – всем ясно, что это ягоды ну совсем уж разных полей. И – еще на пару абзацев – детальное описание концерта 24 сентября 2000 года. Того самого концерта, да.

Азимович вернулся, вот оно как. Представьте себе, что вы узнаете подобную новость в полпятого утра, после долгого бэд-трипа, когда едва заметные в тумане тени третьего терминала Шереметьева отбрасываются еще даже не наружу, а вовнутрь. Пусть не с дикого, но с липкого, муторного и весьма навязчивого похмелья. Да еще и после ностальгических терзаний, о которых вы никому не рассказываете, чтоб не смеялись. Все это накладывается друг на друга – терзания, отходняк и время суток, когда человек защищен от стресса меньше, чем когда бы то ни было… Что бы вы сделали на моем месте? Я встал, развернулся и вышел вон. Кратко со всеми попрощался, но, кажется, никто не обратил внимания.

_...и постепенно привык просыпаться под вопли муэдзина. Никакого негатива, мне даже нравится, если честно. Мой дом стоит в квартале от муслимовской локалки, с балкона виден забор, вышки у КПП и даже какие-то запасные ворота. И еще несколько крыш там, на их территории. Я каждое утро смотрю, как они выходят на крышу и начинают молиться. Все вместе. Даже завидую немного, мне-то молиться некому и не о чем, а у этих ребят есть стержень. Конечно, и у муслимов есть те, кто использует эти стержни в своих целях. Муслимы тоже люди, а там, где есть люди, там всегда есть политика и деньги. Универсальные операнды… Но к обычным муслимам у меня претензий нет._

_Я как-то ночевал у одной подруги в христианской зоне, и там рядом церковь. Не очень большая… Но там прекрасный звонарь, волшебник. Он так звонит, что у меня аж слезы наворачиваются. И вот эта девчонка хотела записать колокольный звон, снять вживую, из воздуха, и наложить на него крик муэдзина. Неплохая идея вообще-то, но я сказал, чтобы она этого не делала. Сказал, что ее за это убьют на хрен, потому что и среди христосиков, и среди муслимов найдутся те, кто может за такое разнести тебе череп. Легко. И кстати, зря говорят, что муслимы в этом плане злее, ни хрена, все одинаковые. У христиан тоже полно радикалов, таких, кто с головой не дружит. Библия и пулемет – самый страшный симбиоз, или Коран и пулемет, без разницы. Говорю же, если уж появится какой-нибудь стержень в обществе, обязательно кто-нибудь научится выгодно крутиться вокруг него, а потом назовет это дерьмо универсальной валютой и языком мирового общения. Но самое обидное, – это я ей говорил, той девчонке, – самое обидное, что, скорее всего, тебя завалит тот, кому выгодно, чтоб всегда были мусульмане с одной стороны и христиане с другой, и чтобы между ними всегда были заборы и вышки. А посередине большая красная крепость, гарант того, что люди не выйдут из своих локалок и не перестреляют друг друга к долбанной матери. Это – контроль._

_Кажется, что это неправильно. Но когда данная система нарушалась и людям давали вздохнуть свободно, они тут же шли вразнос. Если общество не держать в узде на краю пропасти, люди начинают пожирать себе подобных. Все люди каннибалы на самом деле. Они как торчки, джанки – они хотят слезть, и пока их контролируют, они не «вырубают» и чувствуют себя вполне сносно. Но как только контроль уходит, они идут и покупают новую дозу. Люди, они как Сид Вишез после выхода из тюрьмы, когда завалил Нэнси Спанджен. В тюрьме ему пришлось слезть с иглы, но как только он вернулся, он снова начал «вырубать» и, в конце концов, это его убило. Так же и общество. Если не держать его за решеткой, оно начинает заниматься саморазрушением. Оно жрет человечину. И это тоже факт, который надо просто принять. Так и было, когда убили Азимута. Мир любви и счастья стал адом. Все дерьмо наружу выползло. Его музыка была контролем, была дисциплинирующим фактором, непонятным нам, с неведомой логикой, но это не отменяет ее роли. Его музыка создала мир и потом контролировала его. Азимут был канатом, а когда канат обрезали… да что там говорить, вы и сами все это видели._

_Еще семь лет назад я думал, что мир катится в ад. И только теперь понял, что он никогда из него и не выбирался. Просто кто-то приоткрыл форточку и стало не так жарко._

_Но во всем есть свои плюсы, да? По крайней мере, я могу стоять и слушать по утрам муэдзина. И будильник не нужен._

_Однако, при всех равных…_

Пока я иду к стоянке, ощущения довольно странные. Вам никогда не приходилось чувствовать себя единственным уцелевшим в авиакатастрофе, выжившим после кораблекрушения или излеченным от бубонной чумы во время эпидемии? Такое чувство можно испытать, например, если проснуться первым после грандиозной попойки, когда все остальные ее участники спят вповалку на кроватях, столах, раскладушках и креслах, а вы вышагиваете по этому капищу на цыпочках, переступая через бутылки, пепельницы с окурками и недвижимые тела. Вот и мне мерещилось нечто подобное. Только еще хуже: мне казалось, что я вообще последний человек на земле.

Понятно, что в половине пятого утра улицы и не должны кишеть гиперактивностью. Но не до такой же степени. Вокруг стояла какая-то подозрительная тишина, не гудели даже самолеты. И ни одного человека вокруг, словно это и не аэропорт вовсе. Один я иду и молчу. Отбрасываю длинную расплывчатую полутень, похожую на аиста.

И плюс еще эта ночная жара, которая, конечно же, никуда за время нашего отсутствия из Москвы не ушла. Ноу-хау средней полосы СССР – 2010, которая решила притвориться экваториальной Африкой, но забыла о тропических ливнях. Тридцать восемь градусов, если верить неоновому табло за моей спиной, на фасаде третьего терминала. А я ему верю.

В полной тишине дохожу до машины и, включая радио, уже заведомо знаю, что (а точнее, кого) сегодня будут крутить денно и нощно на всех волнах. Да, так оно и есть. А разве могло быть иначе?

Я гоню по пустому Шереметьевскому шоссе, выжимая максимальные сто девяносто из пятилетней «Мазды-3». Многие мои знакомые удивляются, почему человек, который одним из первых в стране садится за руль практически всех новинок мирового автопрома, в быту ездит на скромной возрастной тачке. Тому есть три причины. Первая: нам платят не так много, как принято о нас думать, а мы не только не делаем ничего, чтобы развеять эту иллюзию, но и наоборот, молчаливо ее поддерживаем. Вторая: последние пару лет я совершенно по-гобсековски коплю деньги, тратя лишь немногим больше прожиточного минимума. И третья: я, хоть и способен словить оргазм от урчания спортивного V12, вовсе не хочу испытывать его каждый день. Приестся и оргазмом быть перестанет; да и понты я, признаться, в глубине души так и не полюбил – пусть даже кидать их иногда приходится по долгу службы. Да, после «Яги» и ей подобных движок 1.6 впечатляет не сильно, всякий раз приходится морально перестраиваться. Но мне даже нравится, что у меня при моей профессии такая скромная машина. Все же трудно до конца перегрызть пуповину, связывающую тебя с младыми годами; а мои младые годы прошли в девяностые. Живи недолго и умри неудачником, Кобейн-шмабейн и все дела.

Ну и, стоит ли говорить: в данный конкретный момент мои девяностые – те самые, с которыми я постоянно встречаюсь в Париже, как персонажи сказки о Мэри Поппинс в финальной сцене встречаются на карусели с собою же в детстве, – стоит ли говорить, сейчас они снова напали на меня голодными волками, едва только отпустив, и вцепились в горло мертвой хваткой. Я, конечно же, не слушал диджея Азимута с тех самых пор. Удалил на хрен все альбомы, включая парижское демо. А если слышал случайно по радио, то переключал станцию.

Представьте себе, что вы сидели с Иисусом в парижском хостеле на Републик и сочиняли Нагорную проповедь. Подбирали вместе с ним слова, выстраивали их в правильные цепочки – так, чтобы цепляло. Представили? Вот так же и я сидел и придумывал с Азимовичем басовые партии для всего того, под что вы в экстазе обнимались на местечковых вудстоках с ребятами, в которых потом стреляли, влюблялись в лучших девушек мира, свергали правительства и выгоняли с рынков транснациональные корпорации. Только меня-то уже с вами не было.

Был какой-то другой парень. Разумеется, его фамилии даже толком и не знали – уж таков шоу-бизнес. Никто, кроме убежденных меломанов, никогда не помнит по именам гитаристов Мадонны, барабанщиков Стинга или клавишников Майкла Джексона. И басист диджея Азимута не имел никаких оснований считаться исключением. Но дело-то вовсе не в этом. Дело в том, что этот парень, который даже не особо сильно поменял мои партии, а своих собственных успел придумать всего ничего, – этот парень видел со сцены ваши глаза.

А я – не видел. Потому что выбрал маминого институтского бойфренда с его автомобильной газетой.

Признайтесь честно: после всего этого вы бы смогли слушать прекрасные, божественные проповеди на четверть собственного сочинения? Я не смог. Пока шла вся эта религиозная движуха, конечно, мог – все же там витал такой мощный заряд, что все остальное было по боку. А потом вдруг вмиг разучился. Стало больно. Это все равно, что завести себе попугая и обучить его одному-единственному слову «неудачник».

Но сегодня я наконец имею все основания не выключать радио. Верите или нет, но с момента убийства Азимовича 24 сентября 2000 года не было ни дня, когда я не проснулся бы с мыслью, что выбрал неправильную опцию в компьютерной игре и веду героя в каком-то ином, скучном, унылом и никому не нужном направлении, из которого нет выхода, но которое при этом зачем-то нужно пройти до конца. Не было ни дня, чтобы в мои мозги гадким штопором не вонзались грызущие мысли, все многообразие которых сводилось к пошлому «ах, если бы мы могли повернуть время вспять». Теперь же я знаю, что судьба дала мне второй шанс.

И, знаете ли, вообще-то это случается с немногими. Поэтому я буду полным идиотом, если еще раз повторю ошибку.

Плевать, что я состарился на двенадцать лет. Зато теперь я точно знаю, что собой представляет тупиковая опция, когда-то казавшаяся мне правильной. И уж сейчас-то я точно буду с Азимовичем.

На этот раз я стану его апостолом. У меня банально нет выбора.

Не буду вдаваться в подробности. Хрен вам, я не слабак.

_…просыпаюсь и никак не могу понять, в чем дело? На часах еще и шести нет, а шторы я с вечера закрыл, иначе испекся бы на этом солнце. Никогда я в это время не просыпался._

_И вдруг – телефон. Надо сказать, что я уже не помню, когда мне последний раз звонили. Я как-то отошел от всех, кто мог звонить. Короче, подрываюсь с кровати, беру трубку._

_А в трубке голос Азимута…_

_И он говорит: «Привет, это я. Извини, что разбудил». Представляете? Я беру трубку, а с того конца провода мертвец извиняется, что разбудил меня. И говорит – привет, это я. Типа, извини, что так долго не звонил, мы тут в аду слегка запарились…_

_Я вымок сразу. Покрылся идеально ровным слоем ледяного пота, решил, что все, голова отказала окончательно, что у меня тепловой удар или еще что-то…_

_А он говорит: «Эй, ты меня слышишь?» Ну, я говорю, мол, да, слышу. А он: «Я в Москве, старик. Надо бы пересечься. У меня проблемы». Я не шучу, именно так он и сказал._

_Конечно, мать твою, у тебя проблемы, ты же мертвый, куда уж проблематичнее! Тебе же пулю пустили в лоб на глазах у многотысячной толпы, это снято с разных ракурсов парой сотен камер, да вокруг одного этого убийства создалось и развалилось с десяток культов. Конечно, у тебя проблемы, думаю я. А сам говорю: «Слушай, это ведь не можешь быть ты». А он говорит: «Давай встретимся на старом месте. И я тебе все объясню»._

_Ну и… Я сказал, что приеду. Вот так, понимаете, между делом проснулся и договорился с покойником о встрече. И все. Как два байта переслать._

_Короче, когда я вышел на балкон, я весь трясся. Три сигареты сломал, пока прикуривал. Ведь это было обычное утро, вот и все. Утро, рассвет, улица, пыль, тополиный пух, жара, июнь. Ни хрена не произошло, просто я поговорил с покойником. Не знаю, как объяснить._

_Просто мне стало страшно. По-настоящему страшно. Я понял, что сошел с ума._

_А с неба на застарявший в настоящем город валилась расплавленная магма нового дня, и ей, если уж честно, было глубоко…_

– Привет! Ты привез мне из Парижа «Тачки»?

Сначала я слышу заспанный голос, и лишь мгновение спустя – звук смываемой воды. Черт, а ведь он застал меня врасплох. Я рассчитывал скинуть вещи, быстро сполоснуться и улизнуть до того, как они проснутся. Предположить такую возможность было с моей стороны вполне логичным: на часах все-таки пять утра. Но в туалет люди имеют склонность ходить в самое разное время суток, здесь не предугадаешь.

– А ты хорошо себя вел?

– Я? – он смешно морщит лоб. – Конечно! Вчера я помогал маме делать уборку комнаты и сам погладил себе майку! А еще в садике побил Колю Заварзина.

– Да ладно?

Побить Колю Заварзина – заслуга более чем серьезная. В каждом детском коллективе есть ранние лидеры – парни, которые начинают себя ставить по всем правилам дарвинской теории еще в то время, когда остальные не думают ни о чем, кроме песочных куличиков. Как правило, менее зрелые дети не обращают внимания на их тычки и подначки. Не потому, что все слабые или безвольные, а по большей части из-за банального непонимания происходящего. Они просто еще не врубаются, что вот именно сейчас, в данный момент, их ставят на низовой уровень социальной иерархии. В этом не было бы ничего плохого, если бы терпильство не имело гадкой способности быстро входить в привычку. А ведь в этом возрасте закладывается костяк характера, стержень. Я отношусь к этому очень серьезно, правда. Никогда не понимал отцов, сводящих свою роль в воспитании ребенка к неуемной трансформации трудовой энергии в денежные знаки. Из-за таких мы имеем толпы пассионариев за колючей проволокой, которых обеспеченные, но не снабженные стержнем сынки предыдущего поколения (и я – один из них) не смогли вовремя выдворить на историческую родину. Теперь времена изменились, и я пытаюсь воспитать мужика – участие в боевых действиях к подобному склоняет; поэтому любая драка – а тем более с лидером – считается хорошим поступком. Наравне с мытьем посуды или самостоятельным прочтением книжки «Ледниковый период – 2».

– Честно-честно. Он отобрал у меня Дока и не захотел отдавать. Я ударил его по морде.

– Он заплакал?

– Нет. Но сдачи не дал. И ушел.

– А Дока отдал?

– Ну, да, отдал. А какие ты мне привез «Тачки»?

– Лиззи, Сарджа и «Феррари».

– Что за «Феррари»?

– Ну как же, ты разве не помнишь: «Луиджи болеет за «Феррари»…

– Такая красная, да?

– Ну да.

– Вау! А покажи, папка!

– Не сейчас. Тебе еще два часа спать. Как проснешься, возьмешь вот в этой сумке.

Я беру его на руки, подношу к лицу и целую в голову. Она пахнет постелью, сном и еще чем-то необъяснимым, чем могут пахнуть только детские головы. Потом волоку в кровать, из последних сил пытаясь избавиться от свербящего чувства. Как бы объяснить… Такого чувства, как будто ты должен выстрелить другу в затылок, а он все никак не поворачивается к тебе спиной, стоит и смотрит тебе в глаза, будто все знает, а ты чуть ли не силой пытаешься выставить его за порог, лишь бы он быстрее отвернулся, – потому что боль от ожидания уже становится невыносимой. Вот так и я хочу как можно быстрее затолкать Стаса в кровать. Но куда там. У него сна уже ни в одном глазу.

– Папка! А расскажи, как ты нашел «Тачки»!

Это давно стало традицией. Каждый раз, выезжая на заграничный тест-драйв, я привожу ему какую-нибудь из «Тачек». Делать это с каждым разом все сложнее – число персонажей ограничено. Ушлый китайский производитель, конечно, проявил гибкость и начал выпускать неизвестных героев столь же неизвестных сиквелов – вполне возможно, что тоже китайских; но я же не буду покупать ребенку героя, которого он не знает и никогда не узнает, верно? Однако пока у меня еще есть пространство для маневра, хотя коллекция постепенно заполняется.

Я сажусь на угол кровати и глажу его по волосам.

– Расскажу, если закроешь глаза.

– Закрываю, папка!

Я начинаю на ходу придумывать красивую историю о том, как целый день ходил по бульвару Монмартр, заглядывал во все магазины, где было много игрушек, просто миллион миллиардов, но нигде не мог найти «Тачки». И вот, когда я уже совсем отчаялся и собирался уходить, ко мне подошел пожилой человек с длинной шевелюрой, в шарфе и берете, и спросил, почему я такой грустный. Я ответил, что не могу найти «Тачки» для своего сына… и все в том же духе. Разумеется, человек в шарфе оказывался добрым волшебником (а не гомосеком, каковым в реальной жизни оказались бы девять из десяти французов, спросивших у незнакомого парня, почему он такой грустный) и доставал «Тачки» из берета, как фокусник достает из цилиндра кроликов.

Да, детям приходится привирать, чего уж там. Здесь я уже ничем не отличаюсь от всех остальных отцов. Но в данном конкретном случае у меня ко всему прочему еще и нет выбора. Если бы я рассказал ему правду о том, как нашел эти «Тачки», рассказ получился бы примерно следующим: «Ты знаешь, сынок, вообще-то папка довольно плохо помнит, как он покупал тебе эти «Тачки», но дяди – папкины друзья рассказывали, что его очень долго не хотели обслуживать в магазине, потому что он опрокинул стойку с игрушками для девочек и долго ругался факом на английском, а французы такие люди, сынок, они не очень-то жалуют тех, кто говорит на английском. Один негр, который работал в магазине охранником, даже пытался папку вывести, и папке пришлось схватить его за руку и сильно скрутить, чтобы этот негр закричал от боли, упал и понял, что папка вовсе не слабак, хотя и белый. Но тут вмешался еще один негр, он сказал папке, что купит для тебя «Тачки», но папка должен подождать снаружи магазина, а потом отдать ему, второму негру, деньги за Лиззи, Сарджа и «Феррари». Папка назвал ему те «Тачки», которых у тебя нет, а этот негр, сынок, – этот второй негр, он разбирался в «Тачках», потому что они с сыном тоже коллекционируют «Тачки», как мы коллекционируем с тобой; так вот, он все запомнил и выбрал именно те «Тачки», что нужно. Он не подвел нас, этот второй негр. Он оказался очень хорошим дядькой. Папка потом долго благодарил его, предлагал дьюти-фришный бурбон Heaven Hill из горла. Но он Haven Hill пить не стал, он пошел домой к своему сыну». Что-то вроде этого.

Поэтому я долго рассказываю ложь про седовласого волшебника, а Стас засыпает, чтобы проспать еще два часа, снова проснуться, пойти в детский сад, прийти вечером домой и узнать, что папка больше не сможет жить с ним и с мамой, потому что папка решил стать апостолом.

_…так вот, у "роллингов" есть альбом Exile On Main Street. «Один в толпе», как-то так. Когда я вышел из дома, я это почувствовал. Между мной и этим городом, людьми, вообще всем миром оборвалась какая-то нить. Не знаю... Как будто мне обрезали пуповину, а вытащить из утробы забыли. Вообще-то так было всегда с тех пор, как в сети появился первый трек Азимута. На самом деле я так и остался в девяностых, мир куда-то рванул, а я так и остался. Стою на платформе, курю, и ни один поезд не останавливается, потому что станцию давно отменили. А я все равно стою там, жду, поскольку либо больше ничего не умею, либо мне слабо повернуться и идти своим путем._

_Все менялось буквально на глазах, но я в этом не участвовал. Такой, знаете, адвентист седьмого дня, только не по своей воле. Мне-то хотелось стать частью нового процесса, потому что я был еще относительно молод. Молодым не нравится, когда революция происходит без их участия. Но так уж случилось, и я в конце концов смирился. Тринадцать лет тектонические плиты елозили как бешенные туда-сюда, а я просто стоял и пытался сохранить равновесие. За тринадцать лет к чему угодно привыкнешь, так что постепенно сохранение равновесия стало... ну вроде как частью меня. Иногда мне это даже льстило, особенно по пьяни. Я загонялся мыслями, типа, весь мир летит в одном направлении, а я в другом. Такой, панк-рок для избранного... Потом я трезвел и понимал, что на самом деле мир-то, конечно, летит, но я стою на месте. Даже хуже, я – случайный бабл-гам, который прилип к подошве человечества. Так себе Нео, да? Конечно, меня это парило. Парило и еще как. Ведь совсем недавно я сам едва не стал эпицентром революции, был в сердце урагана и отчасти – тем, кто его породил. Я был автором-камикадзе, написал одну единственную по-настоящему рванувшую книгу и убил в себе писателя. Физически убил. Вполне себе революционная фишка, только никакой революции тогда так и не случилось..._

_Подробнее? Да я нового-то ничего не скажу. Проще найти книгу Женьки Немца «Так замолчал Заратустра». Или залезть в Википедию. Там очень подробно все написано. И почти все – правда._

_Но я расскажу, мне не трудно._

_Если кратко… Это было в середине девяностых, излет киберпанка, его финальный инерционный заряд. Все, что было потом – судороги уже мертвого тела. Мы были небольшой толпой идеалистов, овердознувших ранних Гибсона и Стерлинга. Грезили дождем в Гонконге и при этом верили в светлое будущее. Я серьезно. Все идеалисты верят в светлое будущее. И у нас, разумеется, была своя философия – философия новой эволюции. Догмат, как и у любой революционной силы, и как любые революционеры мы безоглядно в него верили. Нужно быть в каком-то плане идиотом, чтобы совершать революции. Нужно видеть цель и не смотреть по сторонам, идти напролом, жертвуя и собой, и всем тем, что вставало на пути. Вы читали манифест Разъемщиков? "Кибер-сапиенс"? Его и теперь можно найти в интернете. Я был одним из тех, кто его создавал. Полное фуфло, конечно, но это я сейчас так думаю. А тогда это была наша Библия, наш "Майн Кампф", и любой из нас готов был идти под танки за каждую его запятую. "Человек – не тупиковая ступень эволюции, а мощнейшая катапульта, появившаяся лишь для того, чтобы зашвырнуть природу на новую высоту – к одушевленной машине, чувствующему механизму, кибер-сапиенсу"... Не могу поверить, что написал этот бред собственными руками. Но это факт, так оно и было..._

_Представьте себе... Грязная квартира на Домодедовской, почти флэт, несколько допотопных компьютеров прямо на полу, мегалитры дешевого портвейна… и отблески рассвета лишенной государственных границ эпохи интернета. Мы не догадывались, что это всего лишь отсветы порнобаннеров, мы свято верили во всю эту чушь, в то, что информация станет открытой и доступной для каждого, в то, что знание будет безграничным… Что человек окажется в условиях, когда у него не будет другого выхода, кроме как «поднять уровень завтрашнего обывателя до уровня сегодняшнего гения». И, разумеется, ресурсов человеческого мозга по состоянию на конец ХХ века будет недостаточно, что-то должно заставить человека развиться в носителя гигантских объемов памяти для хранения гигантских объемов информации... Машинные технологии. Мы верили, что века загрязнения окружающей среды, развития новых болезней, уничтожения планеты – не напрасны. Это жертва. Во всем этом был смысл, жертва приносилась ради неосознанной идеи – технологическое будущее новой эволюции…_

_Мы садились по очереди за клавиатуру и создавали этого монстра, наш Манифест. Глупее не придумать. Хуже того, что мы создали тогда, только манифест Унабомбера, в нем еще больше идеалистического бреда. Но Унабомбер был больным гением, а мы – молодыми идеалистами, переполненными юношеским максимализмом дидактическими скинхедами новой кибер-эры. Ее уличными бойцами, теми, кто первыми вылетает на щиты полицейских заслонов._

_Когда Геронян выступил со своим заявлением о готовности произвести операцию по вживлению двухконтактного разъема в мозг человека, мы подписались не раздумывая. Мы все добровольно согласились на роль кроликов в лаборатории нового Хоффмана. Я был то ли четырнадцатым, то ли пятнадцатым на его операционном столе… И не сомневался ни секунды, наоборот, я был счастлив. Я делал шаг в будущее, практически создавал его. Я вам больше скажу, при операциях на мозге пациентов не вырубают, и я был в полном сознании, и все время смотрел на монитор, где показывали, как в мой мозг впаивают контакты... А мне показывали эти картинки, знаете, с яблоками, домами, облаками. Все время спрашивали, что это такое. Трудно поверить, но я ведь действительно был счастлив в тот момент..._

_Блок Героняна объединяет две части мозга: лимбическую область и внешнюю, "мышечную" ткань мозга. Потому этот разъем и назывался двуконтактным, хотя на самом деле контактов был много, они прошивали весь мозг. И заканчивались гнездом над виском. Потом, со временем, появились другие, круче, а тогда – вот такие. Модель 1.0._

_Через два года операции по вживлению запретили. Из-за меня. Из-за того, что я подрубил напрямую в мозг цифровые наркотики и спалил некоторые из вживленных контактов._

_При помощи двуконтактного разъема можно было подрубиться к компьютеру. Тогда это был пик технологий... Мы лежали, размышляли, сопоставляли, искали в глубинах собственного мозга выходы на еще большие глубины, те отголоски воспоминаний о забытых временах, событиях, чувствах, которые хранятся в нашей лимбе, а на выходе из внешнего блока получали сформулированный текст, или графическую работу, или нарезку кадров – что-то._

_Беда в том, что если тебе не дано писать, то, с разъемом или без, ты ничего толкового не создашь. Из всех Разъемщиков только несколько человек стали творцами. Но мы-то на самом деле думали о другом, не о славе, не о произведениях, которые создадим, мы думали о том, что буксируем человечество в обновленное будущее. Я же говорю, мы были идиотами, идеалистами, долбанными фанатиками!_

_Чудо, что в тот момент нас не нашел какой-нибудь больной мозгоправ, способный использовать инерцию молодого движения в своих целях, потому что, клянусь, скажи нам тогда, что для нашего дела нужно бросать бомбы, мы бы ушли в бомбисты не задумываясь. Мы бы создали свою собственную боевую организацию и начали взрывать царей и Столыпиных. Но когда на нас вышли дельцы, было уже поздно, к тому времени, когда они поняли, что на Разъемщиках можно и нужно делать деньги, я уже сжег себе мозг. Стал первым кибер-мертвецом. Меня издали и у книги был мощнейший резонанс. И дело не только в том, как она написалась – книга-то ведь и правда получилась отличная… Но после истории с моим цифровым овердозом все поняли, что да, все клево, конечно, но как-то хреново это попахивает... Какой смысл вкладывать деньги в раскрутку и издание одноразовых писателей? Бред, конечно, полное фуфло, это я сжег мозг, но были и те, кто писал очень не плохо без всякой цифровой наркоты._

_Как бы там ни было, революция на этом обвалилась. Я был среди ее разжигателей и я был тем, кто на хрен все порушил, и слава Богу, если честно._

_К слову, никто никогда меня в этом не винил. Из Разъемщиков – никто. Отчасти потому, что в конечном итоге я совершил вроде как благое дело. Движение Разъемщиков так и не стало по-настоящему массовым, его так и не опошлили, как это случилось с панками, хиппарями, гранжем, хардкором. Почему-то сжигать мозги не стало модным... Мы не выродились в широкоформатный лаунж, мы просто тихо сами в себе разочаровались. Не самый плохой конец... Мы же не были дураками, в конце концов._

_Очень скоро стало очевидным, что проклятый мир меняется совсем не так, как мы описали в нашем Манифесте. Мы угадали с гигантскими массивами доступной информации, но с человеком просчитались по всем статьям. Потому что… зачем быть носителем информации, зачем ее аккумулировать, когда вот она, под рукой, и в нужный момент ее можно просто найти, воспользоваться и отбросить. Вместо того чтобы расти до гениев, люди начали опускать даже те планки, которые существовали до появления интернета. А сам интернет очень быстро превратили в уродливое, ущербное, но очень живучее подобие общества. Появились свои границы: блогосфер, комьюнити, тематических областей влияния. Каждая из которых обладала иерархическим дерьмом, плодя мелких баронов и не менее мелких терпил. В общем, у нас получилась натуральная рейхс-революция, революция долбанной хлебной марки, такая, знаете, революция ни о чем._

_И все-таки она была, а я был в ее сердце. Это никогда не проходит просто так. Не может пройти..._

_И вдруг – представьте! – вокруг меня закипает что-то новое, что-то радикально меняющее мировоззрение, меняющее все, а в центре этого нового движения – один из наших. И вот я вижу, как поднимается ураган, и этот ураган готов снести все старое, все отжившее. Но я почему-то не способен быть его частью, я не могу даже понять, какая сила им движет! На какое-то мгновение я испугался, что окажусь тем самым старым и отжившим. Это унижало, как и любое бессилие. Минуту назад я был впереди колонны, на гребне волны, в шаге от будущего... А теперь я сам стал прошлым и даже не понял, как это произошло. Так что да, конечно, я парился этим..._

_Но тринадцать лет – это тринадцать лет. Я привык. Построил свой бункер._

_Был мир и был я. Мы сосуществовали, питались друг другом, оба были одновременно носителями и паразитами. Не то чтобы мне это нравилось, просто выбора другого не было. Я не рыба, не могу жить на дне океана, мне приходилось жить с людьми. Поэтому я нашел какие-то свои компромиссы, сгладил углы, или как это называется? И зависал в собственном бункере большую часть времени. Этот бункер был в моей голове, всегда со мной, омнео мео мекум порто. У каждого человека есть бункер, свой собственный Дубендорф... В моем было чуть меньше окон, наверное, не знаю. Но этого хватало, чтобы жить._

_А тем утром кто-то его взорвал. Человек, которого я когда-то ненавидел и на кенотафе которого, пьяный вдрызг, в сопли, в унизительные слезы, обещал сплясать в то время, как весь мир скорбел об уходе мессии._

_Exile On Main Street.__И__никаких__бункеров__._

_А мимо меня…_

В вязкой тишине замок щелкает, как затвор снайперской винтовки. Изрисованные школьными маркерами стены дышат жаром, словно они и не стены вовсе, а изразцы гигантской печки, внутри которой я шлепаю по тлеющим углям в каком-то мутном, неопределенном и сильно задымленном направлении. Наверное, нечто подобное чувствовали коптские мумии, когда их запечатывали в саркофаг и несли к пирамидам под злым нильским солнцем. Листья вечнозеленой драцены, разлаписто пальцующей из большой глиняной кадки у окна лестничной клетки, впервые в ее жизни пожелтели. Даже кнопка лифта в этой искаженной температурной аномалией реальности теплее парного молока.

За все в жизни надо платить. И за честь стать апостолом – тоже. И за чудо, о котором ты хочешь просить Азимовича.

Платить придется всем, чем ты оброс за двенадцать лет, парень. Хочешь или не хочешь, а у тупиковой опции «Жить как все» был и побочный эффект в виде домашнего очага, который теперь тебе придется бросить. Почему-то я до конца осознаю сей факт лишь сейчас.

И вот этого человечка, который сейчас уже спит, так быстро заснул, свернувшись, под твоей рукой, во сне мечтая о «Тачках» и ероша твою подмякшую ладонь колючими волосами, которые ты собственноручно обстриг машинкой «Филипс» с насадкой 7 миллиметров всего две недели назад, но теперь они уже отросли, сто пудов, до 9 миллиметров, потому что у парней в пять с половиной лет так быстро отрастают волосы, – и вот его тебе, сраный апостол, бросить тоже придется, да. Потому что тут ведь как: либо одно, либо другое. Либо ты отдаешь себя близким, либо делу, каковым бы оно ни было – хоть коллекционирование фантиков, хоть становление новой веры. А обе опции сразу никто не потянет. Нет мощности на это человеческой.

Мне тебя, дружище, придется бросить, да. Гладя по голове, пахнущей постелью, сном и еще чем-то необъяснимым. Улыбаясь и неся любую околесную несуразицу, лишь бы только подальше отсрочить момент, когда ты поймешь, что я от тебя, на самом деле, свалил. Что я забил на тебя, ушел от тебя вон.

Что, не знал? Никогда об этом не думал?

Слушай теперь, как он сопит в твою руку; не убирай руку! Трогательно, правда? А ты, умник, сидишь на чемоданах в полшестого утра, морщишь глаза как последний педик и, ты представь только, еще сильнее укрепляешься в решении. А он не знает, все так же этого решения не знает; и дышит, продолжает дышать в твои паскудные, дрожащие и нерешительные, но для него все еще лучшие в мире ладони.

Дышит в то, что ему с рождения принадлежало, а теперь не принадлежит. И это, весьма возможно, в последний раз, – понимаешь ты это?

Нельзя, папка, быть папкой и апостолом сразу, одним в двух лицах, – дышит он, не просыпаясь, тебе в ладонь. Ты это и сам понимал прекрасно, но вот в чем дело: пока поток выдыхаемого углекислого газа – чистая физика – не заходил мини-волнами тебе про руке, это понималось как-то общо, без рефлексии. Но теперь, когда ты чувствуешь эти «ху – ах» на своей коже, – теперь-то все по-другому. Это тебе не лобзать в капот «Ягу», нажравшись бурбона за счет несуразного глуповатого метросексуала, и не просить шутки ради стюардессу о минете на высоте 10 тысяч метров, на радость Жорину и прочим деградантам.

Это тебе вот что: это, парень, как откусить себе руку. Или ногу. Или даже обе конечности. Не об этом ли ты мечтал, сам себе не признаваясь, все эти долгие, долбанные двенадцать лет?

Интересно, как это сделал Гоген, – думаю я, спускаясь в лифте и со всей дури двигая кулаком по стенке заблеванной алкашами кабинки. Боль в костяшках на несколько секунд затмевает все остальное, а звук удара отправляется эхом гулять вверх по лифтовой шахте. Средних лет дама с собачкой, с которой я сталкиваюсь в дверях лифта на первом этаже, шарахается от меня в сторону, как от опасного имбецила. Я еще не сделал ни шага, ни даже полшага на пути к своему истинному призванию, а путь этот уже вовсю рвет крышу.

А ты ведь на двенадцать лет старше, парень. Все ведь теперь не так просто, как раньше, да?

Да, все куда сложнее. Например, раньше мне не было нужно чудо.

Но нет, нет, нет. Я не слабак, чтобы ныть здесь об этом.

_...не было пропуска в локалку мусульман, так что пришлось звонить Марату, моему единственному другу «из тех времен». Да и «с той стороны» тоже._

_Марат долго жил в соседнем доме, в зоне свободной торговли. Потом его мать заболела, и парню пришлось перебраться за забор, найти нормальную работу со стабильным заработком, как-то приспосабливаться. Но он все еще мой друг, в том смысле, что ведь он вполне мог врасти в обстановку, понимаете? Я знал такие случаи... Видели этот фильм, "Свинг-югенд"? Такое постоянно происходит и с хорошими людьми и с плохими, ты и сам не замечаешь, как становишься частью чего-то и теряешь самого себя... Короче, я позвонил Марату, и он сказал, что сделает мне приглашение._

_Бюрократия что в мусульманской, что в христианской локалках – одинаковые, родные, совковые до перхоти у корней волос. Протокол. В этот раз сыграл определенную роль тот факт, что я татарин, а чиновник, который тогда выдавал разрешения, понятия не имел, кто я такой. В смысле, что я Разъемщик. И все равно на получение приглашения потребовалось два часа. Надо было ждать, когда Марат перезвонит, и только тогда рулить на КПП._

_Сидеть дома я не мог, я бы свихнулся, точно вам говорю. Поэтому я пошел болтаться по соседним улицам, чтобы убить время и как-то сохранить мозги в относительном порядке. Дико хотелось выпить. Вообще-то я почти не пью в последнее время. Раньше выпить – это было типа искры над ведром с бензином, это было прикольно. С наркотиками у меня всегда какая-нибудь лажа получалась, вечно они творили со мной стремные вещи, так что я быстро понял, что это не мое. А с выпивкой мы были близкими друзьями. Где я только не пил!_

_Однажды поехал в Нью-Йорк только для того, чтобы выпить в CBGB. Мой менеджер – тогда он у меня еще был – все время торчал рядом и не спускал с меня глаз, потому что боялся, что я пойду вразнос и ему потом придется искать меня по наркопритонам. Какие там наркопритоны в середине 90-х? Точнее, они, конечно, были, но совсем другие, не те самые, понимаете, о чем я? Я пытался ему это объяснить, но он все равно не сводил с меня глаз. А какой-то припанкованный чудик подошел и спросил нас, педики мы или нет... Потому что когда один мужик не сводит глаз с другого мужика, почему-то никто не думает, что это менеджер и его подопечный, понимаете? Да... На самом деле я выпил немного пива и почти сразу свалил оттуда, потому что мне стало грустно. К тому времени CBGB уже превратился в довольно убогий памятник самому себе. Хорошо, что его закрыли. Всегда считал, что эвтаназия – высшее проявление милосердия._

_В общем, я любил выпить, но в какой-то момент это перестало прикалывать. Бензин выдохся... Однако в то утро я понял, что мне срочно требуется нарушить нейтралитет, мне нужно было залить в себя что-то, чтобы трение между тем, что я чувствовал, и тем, что я видел, перестало быть таким явным. Но – шесть утра! Бары, естественно, либо уже закрыты, либо еще не открылись. Время трясущихся алкашей, и я с дрожащими руками среди них, один из них, плоть от плоти дрожащая тень улицы... А неподалеку от моего дома есть магазин сети "Азбука нехитрых радостей – без пошлины". В свое время мы называли его "Аненербе" и иногда добавляли «без пизды», потому что там на вывеске аббревиатура "АНР(бп)". Вот туда я и отправился._

_Честное слово, лучше бы я сидел дома и сходил с ума..._

_С деньгами у меня всегда были проблемы. Мало кто верит, но это чистейшая правда. Даже в то время, когда моя книга сидела в топах по всему миру... Доходило до смешного, до полного абсурда, когда клоуны должны плакать, а воздушные гимнасты срываться прямо на головы зрителям. Компания, которая занималась моим паблисити, встречами с читателями, поездками и прочей медийной требухой, оплачивала все: перелеты, гостиницы, вечеринки, даже костюмы. Но при этом я не мог сам пойти и купить себе пачку сигарет, у меня просто не было карманных денег. Мой менеджер был богаче меня. Он покупал мне сигареты. Однажды меня пригласили выступить в чешской киноакадемии, в Праге. И вот я просыпаюсь утром в гостинице, а мой менеджер уже срулил устраивать наши дела. Курить хочется, аж легкие сводит, а сигарет нет, и денег на сигареты тоже нет. А самое главное, не знаю, может, спросонья, у меня даже не возникло мысли о том, что я могу просто взять телефон и заказать сигареты в номер, в общий счет. Я так и не привык ко всей этой роскоши. Представьте себе картину – я сидел в гостиничном люксе, моя книга продавались миллионными тиражами, я был натуральной рок-звездой от литературы, меня ждали бородатые академики, и они готовы были слушать любую чушь, которую я прогоню, а у гостиницы дежурили тинэйджеры, серьезно, они визжали, когда я выходил. Я мог без вопросов прихватить любую девчонку, у меня реально были группис, целая тонна собственных Сейбл Старр. Но при этом я сидел и копался в пепельнице, чтобы отыскать более-менее жирный бычок. Я тот еще делец, прямо скажем. Разумеется, в конечном итоге я получил неплохое роялти, да и сейчас что-то получаю. Но знающие люди сказали мне, что, сделай я тогда все правильно, мог бы получить на два порядка больше. Эксл Роуз сказал как-то, что в шоу-бизнесе нужно быть прежде всего бизнесменом, а только потом творцом. Ну так вот, это не мой случай... Я никогда не был хорошим бухгалтером, я даже таблицу умножения толком не помню. Серьезно..._

_А чем хорош "Аненербе"... Там есть такой отдел, где продают бюджетные варианты хороших марок. Ну, там,__Dewars__ноль-три без коробки и крутого оформления, другие подобные штуки. Так вот, я сразу двинул туда, потому что денег у меня, мягко говоря, при себе было не так чтобы много, а пить полное дерьмо я как-то уже отвык..._

_Я сразу ее узнал. Ну, то есть, я сразу понял, что это она. Понимаете, Нико же всегда была для меня эталоном женщины, с первой нашей встречи, с того момента, как я ее увидел. Даже когда она бросила меня, и даже когда я узнал, что она с Азимутом... Она была – Женщиной. И, в общем, что греха таить, ничего с тех пор не изменилось, это была такая любовь, которая выжигает внутри огромную проплешину, и она не зарастает._

_Конечно, мы жили как в аду, между нами было больше склок, чем близости и каких-то душевных отношений. Мы были как Ди Ди Рамон и Конни, или как Генри Миллер и Джун, ясно? По крайней мере, я так думал. Когда мы были вместе, мы уничтожали друг друга... Но когда ее не было рядом, у меня начиналась ломка. Я сидел на ней, как джанки на героине. И до сих пор не придумали метадона, чтобы избавиться от этой зависимости._

_Она была безумно красивой... И самой дикой стервой из тех, с кем мне доводилось общаться… Однажды она кинулась на меня с "розочкой". Клянусь, так и было! Не помню, в чем состояла суть ссоры, мы же постоянно орали друг на друга. Но тогда она окончательно вышла из себя, волосы дыбом, когти наружу, визжит, как бешеная. А потом схватила бутылку, разбила о подоконник и кинулась на меня. Бешенная сука... Самое смешное, что ей это шло. Она была еще красивее с этой "розочкой" в руках... Я выскочил в другую комнату и запер ее. И сидел, слушал, как она бросается на дверь, колотит и все такое... Представляете? С "розочкой"! Я не сомневаюсь, доберись она до меня тогда, покалечила бы не думая, а может, и убила бы. Такая она была..._

_У наших отношений никогда не было будущего, как в ядерной войне – без вариантов. Только настоящее, сегодня, сейчас. А настоящее рано или поздно кончается. Она это поняла. Я – нет. Тогда – нет. Теперь-то понимаю, конечно. А тогда я как-то пришел домой и увидел, что ее вещей нет… Ни записки, ничего подобного. Она просто ушла._

_Наверное, я так и не смог ей простить того, что она слишком легко излечилась, понимаете? Ну, может, и не легко, зря я так... Она была какой угодно, только не равнодушной. Но потом я увидел ее с Азимутом. И вот что я вам скажу – это было предательство! И сейчас я думаю так же. И всегда буду думать именно так. С кем угодно, но только не с ним, черт побери!_

_И вот я увидел ее в "Аненербе"... Вообще, каковы были шансы встретить ее именно в то утро? Магия какая-то, проклятое городское вуду, пентаграммы путей пересекаются с нечеловеческой логикой, и хрен ты им что-нибудь противопоставишь... Нико стояла в том самом отделе, выбирала выпивку в коньяках... Всегда любила коньяк, а я виски, и мы часто ругались, потому что купить две бутылки, как правило, не могли, и надо было выбрать что-то одно._

_Нико изменилась, конечно. Сколько ей сейчас? Под сорок? Может быть, тридцать семь или тридцать восемь. Неважно, я узнал ее сразу, даже не увидев лица. Осанка… то, как она брала бутылки, а потом ставила их на место. Подносила к глазам. Она всегда так делала, потому что без очков не видела ни хрена. А очки не носила, говорила, не идут…_

_Знаете, тут есть такая штука… На себе я давно, в общем, крест поставил. Не в том смысле, что я считал себя законченным лузером, хотя и не без этого. Но я про другое. Я давно уже не ждал, что в моей жизни что-то изменится. Она встряла в колею еще тогда, когда мир был прежним. И не менялась с тех пор. Она врастала в диваны, надстраивала стены бункера, лысела, плыла мешками под глазами и все такое, но не менялась. Я никого в этом не виню, не думайте, я просто… ну, факт, что ли, констатирую. Ведь начиная с определенного возраста человек должен двигаться, неважно куда. В этом фишка. Существует предел, такая условная черта, когда есть только сегодня. Ну, знаете, пресловутые двадцать пять лет, звезда рок-н-ролла. Но потом эту черту приходится перешагивать, и у человека появляется прошлое и будущее. И вот с этой черты человек должен куда-то двигаться, что-то менять в своей жизни, иначе он рано или поздно вываливается из поезда и начинает ныть о том, что все куда-то рванули без него. Так вот, мне не повезло, я остался на этой черте. Вывалился. И поэтому ничего криминального в том, что я все еще хожу в «Аненербе» в дисконтный отдел, уже не было. Колея, понимаете? Трамвайные пути, провода троллейбуса._

_Но Нико… Она стоила большего. Она заслуживала другой жизни. Я-то думал, что она уже давно высоко и что мне ее никогда не достать. Мне же тогда крылья подрезали под самый корень. И… ну, как бы, я думал, что это нормально, что так и должно быть. Не про крылья, а про то, что мне ее не достать. Я вроде как желал ей лучшего. Несмотря на всю боль, которую она мне принесла, я искренне желал ей парить, словно божья пушинка, как можно выше всего этого пыльного человеческого обетования, от которого попахивает рвотой даже посреди цветущих садов сакуры. Я надеялся на это. А Нико заслуживала этой надежды._

_Но, похоже, и она нашла свою колею…_

_Там, в «Аненербе», я увидел несчастную девчонку в этой женщине у стеллажа с дисконтным коньяком. Не потому что это было у нее на лице написано, я так и не увидел ее лица. Просто... Ее там не должно было быть, по всем раскладам, даже при условии, что провидение и справедливость работают только на 0,00001%, ее там не должно было быть... Кто угодно, я, вы, генсек КПСС, гниющий Курт Кобейн – легко, но не она. Потому что принцессы должны вырастать в королев, куколки должны превращаться в бабочек. Это правильно. А когда куколка не превращается в бабочку, это значит, что где-то произошел сбой, что-то сгнило там, в коконе. Ну, та штука, которая отвечает за крылья, понимаете? За то, чтобы они раскрылись. А когда крылья не раскрываются, это же и есть несчастье, правильно?_

_Я развернулся и вышел, пока она не заметила меня. Убежал. Пить мне больше не хотелось. Мне и жить-то в тот момент не очень хотелось. Тем более что…_

Я видел много спорткаров. Думаю, что я видел даже больше спорткаров, чем Джеймс Бонд, кто бы там его ни играл.

Мало того, я ездил на огромном, действительно большом количестве по-настоящему крутых спорткаров. И вот в этом-то вопросе Бонд – со всеми его «Астонами», «Мустангами», «Феррари» и навязчивым продактплейсментом «БМВ» – по сравнению со мной уж точно дилетант-аутсайдер.

Но вот эта «Яга», которую пять минут назад выкатили мне официальные дилеры из круглосуточного автосалона «Независимость», – это нечто иное. Это вообще не автомобиль.

Это космический, мать его, корабль.

Номинально разница технических характеристик весьма условна. К примеру, представительский седан, на котором мы с Митей бороздили французскую глубинку, делает сотню за 4,9 секунды, а то сигарообразное чудо, на котором я сейчас создаю угрозу безопасности движения на МКАД – за 4,8. Но в этой одной десятой секунды, которой в реальной жизни вам не хватит даже на то, чтоб шевельнуть пальцем, – в этой одной десятой секунды все и дело.

Знали бы вы, как она чувствуется. Но вы, скорее всего, не знаете.

Нет, честно. В такие минуты мне даже начинает казаться, что моя судьба сложилась не так уж неправильно, и выбор, сделанный в пользу карьеры автожурналиста – вовсе не главная ошибка жизни, пусть и явная easy option. Все-таки управлять спортивным XK R – счастье и кайф. Вы ничего с этим не сделаете, сколько ни говорите о бренности материального и грешности консюмеризма. Но теперь меня греет и еще кое-что; и это важно, это просто чертовски важно.

Я знаю, что в самое ближайшее время моя жизнь круто изменится, и, возможно, это вообще моя последняя «Яга». И все три дня индивидуального тест-драйва от «Ягуар Ленд Ровер» вполне могут стать моим прощальным вальсом. Торжественной жирной точкой в карьере длиной более чем в десять лет. Оттого я ощущаю себя кем-то вроде мачо с конским болтом, проводящего безумную прощальную ночь с женщиной, которую он собирается бросить. Это заводит, верите вы или нет.

Приятное гудение силового агрегата заглушает звонок мобильника. Звонит Ленни Кравитц, который в своем вышколенно-менеджерском совершенстве порой умеет быть крайне надоедливым. Он хочет узнать, взял ли я уже на тест новую «Ягу» – после столь-то бурного вечера и утреннего нервного потрясения. Понять парня можно: ситуация нестандартная, два тест-драйва с одним водителем подряд – редкость, обусловленная какими-то нестыковками в промо-договоренностях, просроченными долгами перед спонсорами и прочими реалиями рекламного отдела, в которые я даже не хочу лезть. Он волнуется… Да, Леня. Я ее взял, Леня. Конечно, она охуительна. Да, оба теста пойдут в один номер. Не ссы, я успею, Леня. И тебе удачного дня. Пока.

Потыкав наугад пальцем по сенсорному дисплею, настраиваю первую попавшуюся радиостанцию – самое время послушать Азимовича, то есть, простите, диджея Азимута. Ребята решили не мудрствовать и поставили полную живую запись концерта 24 сентября. Я ее никогда не слышал целиком, но, говорят, в конце даже можно различить выстрелы. Верится с трудом, потому что я был там лично и никаких выстрелов не слышал. И никто из моих знакомых тоже. Не знаю вообще ни одного человека, который бы слышал. Так что скорее всего это монтаж – тем более теперь выясняется, что их могло и вовсе не быть, этих выстрелов. Подсуетились правообладатели, чтобы еще сильнее подогреть градус вселенской скорби.

Вообще вся эта эпопея с тиражированием записей убийства Азимовича доказала одно: его учение воздействовало на паству вовсе не так очистительно, как казалось поначалу. А может, она просто не смогла без пастыря и, едва потеряв его, оскотинилась тут же, мгновенно, не успел остыть его труп. Теперь мы, правда, знаем, что трупа – во всяком случае, трупа пастыря – не было, и кто похоронен в его семейном склепе на окраине Травника – большой вопрос; но это дела не меняет. Как бы то ни было, его смерть, реальная или инсценированная, превратилась в нескончаемый источник доходов для сотен тысяч проходимцев – от устроителей концерта до компьютерных упырей из Китая и Индии, зарабатывающих деньги в интернете. По сути, смерть мессии низвели до уровня снафф-муви. Впрочем, люди всегда были такими. Уверен: снаффа с Иисусом Христом нет только потому, что в 34-м году от его рождества не было видеокамер.

Честно говоря, с этим концертом изначально все продвигалось тяжело и вязко, с постоянными проблемами. Сначала неприлично долго определялись с местом. Азимович ведь стал пророком спонтанно, к этому никто не успел подготовиться. Шутка ли – советский топ-эстадио Лужники больше восьмидесяти с гаком тысяч последние лет пятьдесят не вмещал. А тут, по предварительным подсчетам, ожидалось от миллиона до полутора. Притом что концертной площадки с вудстоковской пропускной способностью в скупом на музыкальные движения СССР не было и быть не могло.

Власти попытались было направить народ в Эммаус, но это был концерт не ранга Эммауса, мать вашу, не смейте навязывать нам _ПРОПОВЕДЬ_в Эммаусе! – и народ высыпал на улицы. И вот это уже было неприятно. Поэтому кто-то предложил Поклонную гору.

Само собой, онисты тут же попробовали покрутить стандартную шарманку о Святой Победе, мемориал которой негоже отдавать на поругание людям вроде Азимовича. Устроили в прямом эфире посиделки с лидерами некоммерческих организаций, знатными горожанами, чиновниками мэрии и прикормленными звездами шоу-бизнеса, у которых в подобных случаях по просьбам старших товарищей прорезается гражданская позиция. Но уже на первых минутах ток-шоу все было безнадежно испорчено. Председатель какой-то предсмертной организации ветеранов, которого привезли в студию чуть ли не в катафалке и который должен был предать анафеме подлецов, собирающихся танцевать на костях Творцов Победы, – этот самый председатель вдруг заявил на всю страну, что ни он, ни его ветераны в принципе не возражают против концерта-миллионника на Поклонке. И, мало того, они даже за концерт-миллионник на Поклонке. «Потому что этот молодой человек, – шамкал старик, кося в камеру матовой катарактой и не обращая ни малейшего внимания на телетекст и закадровые «Пс!» режиссеров трансляции, – потому что этот молодой человек в принципе поет о том же, о чем пели Клавдия Шульженко и Марк Бернес, только на современном языке». Получилось умильно. Особенно учитывая, что «пел» Азимут буквально в паре-тройке вещей, пропуская через вокальный процессор почти не облеченные в слова звуки.

Правительство было слегка оглоушено. Шутка ли – даже старики променяли генетически заложенную товарищем Сталиным лояльность государству на какого-то пропирсингованного щенка, играющего бесконечно далекую от их идеалов музыку. К тому же, властям приходилось держать в уме печальные истории Уго Чавеса, Роберта Мугабе и белорусского Батьки, не нашедших с поклонниками диджея Азимута общего языка. Поэтому концерт на Поклонке, скрежеща зубами, разрешили.

Многие считают, что именно это и убило Азимовича. В этой стране нельзя быть главнее правительства, а он был; и в тот раз обозначил это так явно, что у онистов не оставалось выбора. Если что, стоило ему сказать хоть слово – от Кремля не осталось бы и камня, а его ублюдочных обитателей толпа разодрала бы на части и замуровала в стены собора Василия Блаженного. Но все же я не думаю, что за всем этим стояло правительство. Я, конечно, всегда удивлялся, почему оно все никак не расправится с таким конкурентом. Но стрелять на концерте, при полутора миллионах свидетелей – это не стиль онистов. Свидетели ведь, особенно в состоянии аффекта и транса, могут случайно засечь киллера и допросить на месте, отснять допрос на айфон и выложить на Facebook. Кому это нужно, когда можно спокойно отравить человека полонием, устроить ДТП с летальным исходом или взрыв газового баллона в квартире, свалив все на мировую закулису и силы, мешающие вставать с колен.

Там, когда это случилось, никто сначала ничего не понял. Думали, элемент шоу. А как еще можно было на это отреагировать, когда человек исполняет двадцатиминутную вещь, от каждой ноты которой у тебя не то что мурашки по коже, а оргазм в коктейль-миксе с религиозным экстазом. Когда на десятой минуте он, транслируясь на сто с лишним гигантских мониторов, выпускает на сцену двадцать своих двойников, и они устраивают выносящие мозг шаманские пляски, да еще со светомузыкой Хуана Миня, которая и сама по себе может свести с ума.

И вот что вы будете думать, когда посреди всего этого сумасшествия один из двойников в процессе танца вдруг упадет, подкосившись, на бок, брызнув кровью из расколотой головы в сторону танцпола вместимостью полтора миллиона?

Я отвечу вам. Вы решите, что так и задумано. Особенно если не услышите выстрелов.

Вы будете свистеть, как идиот, взметать вверх лапки с «виктори» или «козой», подпрыгивать и драть глотку, чтобы все знали, как вас вставило от такого эффектного решения. Смотреть на сцену осовевшим, влюбленным взглядом, даже и не человеческим вовсе, а взглядом наглухо упоротого вырожденца, кочующего от зоны к реабилитационной клинике и обратно. И лишь тогда, когда музыка оборвется, двадцать шаманов умственно парализованной кучкой баранов начнут топтаться в углу сцены, а в ее центр выбегут какие-то стремного вида люди, – только тогда в ваш одурманенный кайфом и вселенской любовью мозг ворвутся первые мысли о том, что здесь что-то не так. Тем не менее, вы не сойдете с места и будете еще минут двадцать тупить вместе с остальными растерянными полутора миллионами слушателей, пока на сцену не выйдет человек в штатском и не объявит в микрофон на всю Поклонную гору: «Господа, я вынужден сообщить вам пренеприятное известие».

Потом, вы же понимаете, что такое Yellow Trip. После него нельзя оперативно реагировать на любые внешние раздражители. Совсем не по делу сравнивали его с This IstheEndи обзывали «StrawberryFieldsXXIвека». Потому что и Моррисону, и битлам до Азимовича было далеко. Не хочу обидеть парней-шестидесятников, но это медицинский факт. Возможно, они и собрали бы полтора миллиона, если бы очень постарались; но дело-то вовсе не в этом. Дело вот в чем: самое страшное, что случилось под музыку 60-х – игрушечный мини-бунт интеллигентных очкариков в Сорбонне и Беркли. А Азимут провоцировал реальные политические процессы, изменившие жизнь миллионов людей в абсолютно не похожих друг на друга странах. И без единого лозунга – все только за счет звуков.

Магических звуков Yellow Trip, которые сразу никогда не отпускают…

Черт возьми, десять лет я гнал от себя все эти воспоминания, а сейчас дивлюсь их аномальной, неестественной свежести. Серьезно. Они как будто провели все это время отдельно от меня в анабиозе. В какой-нибудь высокотехнологичной криокамере на другом конце планеты. А теперь вдруг вылезли оттуда огурчиками – цветными, яркими, сочными и, в отличие от меня, ни на грамм не постаревшими.

Н-да. Удивительно, как оно иногда бывает.

_… и да, я искренне в это верю. Люди не могут не меняться. К сожалению. Мне уже почти сорок, и к этому возрасту начинаешь понимать разницу между идеалами и самообманом. То есть, конечно, круто слушать, как какой-нибудь морщинистый, похожий на кокос Мик Джаггер говорит о том, что он не изменился, да? И что в душе он все тот же чувак, который ходил голышом по улицам в знак протеста против войны во Въетнаме. Но такого просто не бывает, это Unreal со всеми аддонами и редакторами карт. Это как с велосипедом. Ну да, заезженное сравнение, но фишка затертых истин в том, что они многократно проверены и, как правило, правдивы. Так вот, ты либо крутишь педали и едешь вперед, либо не крутишь, и тогда велосипед падает. Все просто. На самом деле в этой простоте много подвохов, но я не буду сейчас о них говорить, потому что мне и так тошно. Просто константа – люди типа миков джаггеров меняются чаще и круче остальных. Это их профессия, они крутят педали так, что зашкаливают авиационные спидометры, а несколько государств третьего мира обеспечиваются электроэнергией. Если бы они не менялись, то до сих пор лабали бы никому уже сегодня не нужный биг-бит и про них забыли бы, как про большинство команд «британского нашествия». Понимаете, о чем я? Но ведь все знают Мика Джаггера, и все знают вечного пацанчика Игги, а на отечественной телеэстраде прыгает условным undead-ом перетянутый ярмарочный клоун Валерий Леонтьев. Они так клево продолжают трясти стареющими, но вечно молодыми ягодицами! Все тот же старина Мик, все тот же пацанчик Игги!.. И никто не задумывается о том, что если бы эти парни не поняли в свое время, как важно крутить педали, их бы попросту не было. Те, кто не менялся, уже давным-давно откинулись от ядерного овердоза или превратились в унылые бэнды для стареющих домохозяек, типа нашего «Доктора Ватсона». Никто не станет снимать полноформатные фильмы о концерте группы «Доктор Ватсон», это западло, это не продвинуто и это не окупается. А «Да будет свет!» про «роллингов» окупился, потому что слушать этих морщинистых перцев – по-прежнему не западло._

_Вот Ядействительно не изменился, не Мик Джаггер, а я. Да, не по своей воле, но так получилось, и остальное мало кого трогает. И вот смотрите, к чему это привело. Это совсем не круто, не модно, не трендово. Просто еще один лузер, причем сегодня я не выдающийся лузер, а самый обычный. Прежние достижения тут не работают, другая система ценностей, координаты сбиваются, как приборы самолета над Бермудским треугольником._

_Про меня не забыли, но не из-за книги, а из-за того, что я сжег себе мозг. Для них я просто фрик. Экспонат анатомического театра. Человек, который смеется. А уж потом они вспоминают про книгу, что, дескать, да, была же еще и она. Именно в этом порядке – причина и следствие._

_В общем ладно, меня занесло в сторону… Я хотел сказать, что Нико не изменилась, и это значит, что она так и не нашла своего счастья, понимаете? А я хотел, чтобы она была счастлива. Пусть даже с Азимутом, черт с ним, с этим мудаком, но счастлива._

_Беда вот в чем. Весь мир твердил, что Азимут – мессия, но назовите мне хоть одного человека, которого он действительно сделал счастливым на веки вечные. Хоть одного… Зато я могу наугад ткнуть пальцем в глобус, и под моим пальцем окажутся миллионы разочарованных._

_Короче, я шел от этого долбанного «Аненербе» и пытался не думать про Нико. Я все ждал, когда позвонит Марат, а он не звонил, и меня это просто выводило из себя! Я был на взводе, это естественно. Все ждал, когда заорет этот проклятый мобильный, а он молчал, как будто его напрямую соединили с космосом и он захлебнулся тишиной. В то утро вообще было как-то мало звуков, как будто город попал в центр циклона: слишком тихо. Тишина перед артобстрелом, перед грозой, перед долбанным, мать его, концом света? От такой тишины никогда не ждут ничего хорошего. От нее закладывает уши и появляется ощущение, как в фильме Тарантино, когда Брюс идет по своей квартире, а Траволта сидит на толчке со спущенными штанами, но Брюс-то этого не знает, и вот поэтому создается такое впечатление. Как будто с мгновения на мгновение что-то случится. Как будто ты снова, как в детстве, стоишь с вытянутой рукой и ждешь удара._

_Я шел по набережной неподалеку от Павелецкого вокзала. Курил. А потом увидел газетный киоск._

_Вот странно, да? Такие палатки, если в них продается что угодно, кроме газет и журналов, называют ларьками. А эти были и остались киосками. Знаете, почему? Потому что они не проходят тест молодости. Серьезно. Потому что молодые покупают в ларьках стафф и алкоголь, а в киосках почти не покупают всю эту СМИ-макулатуру. Век интернета и свободной информации. Кому нужен упавший велосипед, когда рядом сотни на ходу, и все они крутые, продвинутые и с кучей опций? А тот, что лежит – просто ржавая «Кама» с идиотским радиусом колеса. Когда человек едет на продвинутом байке, он имеет полное право мечтать, что однажды пересядет на какой-нибудь Q7 или A5. Не факт, что это произойдет, скорее всего – нет, но он имеет священное и неотъемлемое право мечтать об этом. А тот, кто едет на «Каме» – нет. Потому что на «Камах» ездят таджики-дворники. Я ничего не имею против таджиков, они убирают улицы в то время, пока все остальные на эти улицы гадят. Но я не верю и никогда не поверю, что таджик на ржавой «Каме» имеет какие-то шансы пересесть на А5. Такое возможно только в кино про миллионера из трущоб._

_В общем, я увидел газетный киоск, и каждая газета, вывешенная на всеобщее обозрение, просто визжала, как свинья на бойне. Я не знал, что бумага может визжать, я думал, она все стерпит. Но не в этот раз, ТАКОГОдаже она не смогла выдержать. Они все визжали об Азимуте._

_Вы поймите, я только что думал, что я – одиночка на главной улице. Я думал, что меня причастили к какой-то мерзкой тайне, о которой никто не ведает, и только я… Не знаю, как сформулировать. Ну да, все просто: я думал, что никто кроме меня не посвящен. А оказалось – в курсе уже весь проклятый мир! В пять утра об этом знает уже вся планета, и даже архаичные киоски захлебываются типографской краской, собранной в буквы и предложения, визжащие об одном и том же. А я-то, дурак, только что чуть с ума не сошел от того, что казался самому себе единоличным носителем этого долбанного вируса._

_Конечно, это глупо. В принципе, ну какая разница, верно? В свете всего, что уже случилось и происходило прямо на моих глазах. Но тогда я снова почувствовал себя кинутым. Обманутым. Все, что связано в моей памяти с Азимутом – сплошная череда обманов. Сначала он был с нами, с Разъемщиками, потом оказалось, что он уже не с нами, потом он дал то интервью, когда сказал, что никогда с нами и не был, что никогда не верил в наше движение, а разъем вшил просто по приколу. Типа пирсинга… Просто прогулялся в грязных ботинках по нашей мечте. Ну да, он оказался прав в конечном итоге, он почти всегда оказывался прав, этот ублюдок, но тогда это был удар в спину, а такие вещи трудно забыть. Они просто…_

До работы я долетаю минут за десять. Даже обидно, что так мало времени ушло на игру в догонялки, подрезания, перестроения «из-под бампера» и прочие издевательства над ПДД. Но у каждой медали есть обратная сторона; и в случае с машинами вроде XK R это, безусловно, быстрота достижения любого (будь то хоть Магадан) пункта назначения, мешающая растянуть удовольствие.

Я выключаю двигатель. Серебристый круглый тумблер, переключающий режимы коробки, бесшумно утопает в консоли между сиденьями. Несколько секунд я ищу ручник – пока не понимаю, что им является аккуратный округлый рычажок в той же консоли, по форме напоминающий открыватель для бутылок. Полу Хёрли не откажешь в креативности и фантазии, я должен это признать. При всех его недостатках.

И тут, когда я пытаюсь вылезти из этого чуда на свет божий, меня пронзает адская боль. Хватаюсь за крышу «Яги» и с полминуты стою не двигаясь, словно прилипший. Я сразу почувствовал, что в «Яге» мне с моими ста восьмьюдесятью девятью сантиметрами роста слегка тесновато, и задние детские сидения я бы на месте Хёрли и сотоварищей убрал к чертям – все равно это тачка для съема девок, а не для благообразных путешествий с семьей. Но не думал, что меня так заклинит. Увы, тут ничего не попишешь. Три грыжи позвоночника бесследно не проходят, хоть врачи и говорят, что со временем они перетираются, сползают вдоль позвоночного столба вниз и оседают в области копчика. Кроме того, работа автожурналиста подразумевает, что большую часть жизни тебе приходится сидеть – то за рулем, то за компьютером. За все это я плачу такими вот убийственными прострелами в пояснице, в которых самое гадкое – то, что они всегда неожиданны.

– Когда-нибудь твоя спина тебя убьет, – раздается сзади раздражающе веселый голос Эрика Пророкова, изможденного крепкими напитками субтильного человечка из эротического журнала «Гедонист», редакция которого заседает через пару комнат от нашей. Благодаря этому соседству я знаю слова типа Pal Zileri, на твердую четверку разбираюсь в женском нижнем белье и премиальном парфюме, а также владею набором чуждых автожурналисту клише вроде «Roberto Cavalli – на самом деле одежда для геев». С помощью таких фраз можно косить под продвинутого на тусовке хипстеров.

Пророков занимает в «Гедонисте» второразрядную редакторскую должность; он знаменит тем, что все время пьет, трахается с моделями и шутит. Главной шуткой его жизни было назвать сына Ильей. Впрочем, его родители также отличились остроумием, в конце двадцатого века назвав сына Эрастом.

– Тебе бы только прикалываться, Пороков. – Я с трудом разгибаюсь и теперь уже могу наконец захлопнуть отполированную дверь «Яги». Первую букву «р» в фамилии Эрика я пропустил, конечно же, умышленно. Даже если бы он был Кузнецовым, Петровым или каким-нибудь Мамардашвили, такая кличка была бы на сто процентов оправданной.

– Слышал, твой друг вернулся? – подмигивает Эраст, заговорщицки толкнув меня под локоть, что в его понимании должно нас временно сблизить. – Карлсон, ёптэ.

– Слышал.

– Может, предложим ему пару треков? У тебя есть блат, а у меня – талант.

Как и многие глянцевые редакторы, Эрик время от времени диджеит в средней руки клубах. Поскольку диджеем, если это не диджей Азимут, может стать кто угодно, дирекция таких кабаков отбирает их по принципу принадлежности к чему-нибудь модному. Одно дело – написать в анонсе, что у тебя крутит вертушку некто-с-ником-который-никто-все-равно-не-запомнит, и совсем другое, когда это делает редактор «Гедониста».

– Не выйдет, Эраст-педераст. Он не брал ничьих левых треков.

За этим идиотским разговором мы минуем входные турникеты, приложив к ним магнитные пропуска, и замираем перед дверями на удивление тормознутого корпоративного лифта. Двери открываются, двери закрываются; реликтовый агрегат, который вот уже лет десять обещают заменить на новый, начинает натужный путь вверх, подрагивая на тросах и издавая заунывный кошачий вой.

– Ты очень невежлив по отношению ко мне, – шутит Эраст. – Если ты не прекратишь вести себя столь гнусно, я буду вынужден втоптать тебя в грязь.

– Хорошо, Эрик, – соглашаюсь я. – Ты мне скажешь, где прячется Азимут, а я за это покажу ему твой убогий сидюк. А если повезет, то и вовсе приведу его в один из этих гадких кабачишек на твой сет. Вдруг он услышит и проникнется.

– Хм, это будет сложно, – вдруг серьезнеет Пороков. – Его уже ищут спецслужбы.

– Ну и что? Было бы странно, если б не искали.

– А то, что найти не могут. Где уж мне-то?

Когда-то Эрик, пока не деградировал до профнепригодности, работал в «Коммерсанте», откуда его выгнали за вопиющее даже по васильевским меркам пьянство и постоянные срывы всего, что только можно сорвать в периодическом издании. С тех времен у него остался какой-то инсайд в онистских кругах, с которым он до сих пор периодически общается. Специфика его нынешней работы такова, что ему вряд ли когда-нибудь понадобятся информаторы из числа силовиков; но я подозреваю, что ситуация слегка изменилась. Я не без оснований предполагаю, что Эрик, как человек трусливый и по жизни конформист, отрабатывает долги и платит людям добром за добро; поэтому в случае возникновения опасности антиправительственной публикации он, например, обязан вовремя поставить в известность старших товарищей, чтобы те успели воспрепятствовать экстремизму и розжигу розни. В журналах типа «Гедониста», правда, ничего политического не может быть априори; но вдруг решат изменить концепцию или, к примеру, ввернуть неправильную шутку.

На пятом этаже лифт останавливается, звякнув неприятным офисным jingle-bells. Нашу компанию разбавляет Толя Болдырев – двадцатилетний подтянутый стажер редакции «Колес», отличник-журфаковец из разряда людей-энерджайзеров настолько позитивных, что их хочется убить. Студент помнит наизусть почти всю дискографию Pixies и The Cure, читает самиздатовский зин «Паддингтон», поет в какой-то панк-группе и дружит с художниками-гигеровцами. Половина его рабочего дня уходит на то, чтобы скачать на funkysoul.com свежее демо каких-нибудь гаражных пост-рокеров, которых кроме него во всем мире знает человек пятьдесят; вторая половина посвящена поиску следующих таких же ребят в мегабайтах всемирного DIY-шлака, дабы потом по каким-то своим критериям произвести их в очередные рыцари андеграунда. Занятно, что столь чистая подростковая тяга к неформату абсолютно противоестественно сочетается в нем со столь же подростковой страстью к автомобилям. Последняя подогреваема еще и тем фактом, что права Болдырев получил совсем недавно и до сих пор ждет первого своего тест-драйва с тем же маниакальным вдохновением, с которым семиклассник ждет потери девственности. И хотя своего собственного авто у него пока тоже нет, свежеиспеченные права всегда при нем – на случай, если кто-нибудь из старших товарищей напьется на работе и потребуется экстренная замена тестирующего водителя. Таких случаев не было ни разу за все время существования издательского дома (мы хоть и пьяницы, но грань знаем), однако студент уверен, что ему обязательно повезет. Само собой, такой безоблачности приоритетов я завидую черной завистью, и оттого убить Толю мне хочется еще сильнее, чем остальным.

За пять этажей между отделом кадров и репро-студией – конечными пунктами Толиного маршрута – я успеваю узнать, что это именно он звонил мне во время возлияния в Шантильи. Говорит – хотел осведомиться, как новый XJ держит трассу, ну и вообще. Уверяю его, что держит охуительно, и обещаю при возможности рассказать подробнее. Он вскидывает вверх большой палец, орет «ништяк» и растворяется в коридоре. Можно продолжить: наши редакции на двадцатом, у нас еще десять этажей.

– Когда ты уже успел обсудить с ними это, Пороков? – спрашиваю презрительно, пытаясь скрыть интерес к теме. – Он же вернулся только вчера.

– Это ты так думаешь, – склабится Эрик. – На самом деле он заявил о себе вчера. А приехал неделю назад.

– Приехал? Откуда?

– Этого никто не знает. Известно только, что возвращался через Украину и пересек границу пешком через КПП «Бачевск». Там его прошляпили, поняли только потом, когда загнали видео с камеры в комп. Но он к тому моменту уже успел как следует потеряться – ни слуху, ни духу.

– Погоди, погоди, какое такое видео? В какой, на хрен, комп?

Пороков смотрит на меня, как на идиота. Видимо, ему невдомек, что на чашечку водки к онистам заглядывает далеко не каждый его коллега, и потому не всем известны основные принципы работы силовых ведомств.

– Ну, блин, – снисходит он наконец, – это ж азы. Как только ты засовываешь паспорт в окошко на контроле, его тут же сканируют, оперативно загоняют данные в комп и сличают с базой данных преступников, террористов и политически нежелательных товарищей. Компьютер обрабатывает инфу и выдает на монитор указание, что с тобой делать. Если ты чистый, едешь дальше. Если нет, тебе начинают под разными предлогами трахать мозг, пока начальство не примет в отношении тебя решение: пропустить и приставить хвоста, пропустить за бабки, не пропустить вообще или спаковать на месте. Но в тот день система дала сбой. Такое случается иногда – ну, ты ж знаешь: дали тендер блатным дилетантам, попилили бабло, а теперь прога грохается время от времени, все как всегда. Хотя, учитывая то, что именно тогда проскользнул Азимут, могли и хакнуть… Но не суть. Фишка в том, что в таких случаях они работают по старинке, то есть выкладывают на стол распечатки из серии «Их разыскивает милиция» и сличают тебя с проштрафившимися персонажами на глаз. Так вот я тебе скажу как специалист: будь ты хоть Бен Ладеном, любой из визажистов, которые штукатурят нам девок для съемок, за пару часов сделает из тебя обрюзгшего испанского клерка, и Бен Ладен будет последним, с кем тебя кому-нибудь придет в голову сравнить. Человек, блядь, не машина, он неспособен за пару секунд считать антропометрические данные твоего черепа и сличить с миллионами данных из базы ОНИ. Поэтому потом, когда систему восстанавливают, они загоняют в компьютер видеозапись камер наружного наблюдения – чтобы, если уж кто проскользнул, хотя бы знать, кто именно.

Двери лифта открываются, и здесь наши пути расходятся – мне налево, а Эрику, слава Богу, направо. Мне, конечно, безумно хочется расспросить его подробнее; но я не полный идиот, чтобы столь явно обозначать онистскому стукачу интерес к разыскиваемой властями персоне. Сядут на хвост и спакуют Азимовича тепленьким, как только я его найду.

Если, конечно, уже не сели.

Потому что интересная выходит картина. Раз фотка Азимовича внесена в онистские компьютеры, то власти знали или хотя бы подозревали, что он жив. Ведь никто же не станет устраивать на государственной границе засаду на мертвеца, верно?

Получается, его ждали. Держали в архивах все данные, включая данные о связях. Мне и при живом-то Азимовиче периодически звонили мутные товарищи с неприятными голосами и под разными предлогами пытались выяснить, что диджей Азимут думает о политической ситуации в стране, не вынашивает ли экстремистские идеи и не готовит ли преступления, ответственность за которые предусмотрена статьями 280 и 282 УК СССР. А уж теперь, при умершем и воскресшем, сам Бог велел.

Впрочем, есть и другая версия. Эрик банально выдумал все от первого до последнего слова. Во всяком случае, такое вполне вписывалось бы в его стиль: его неоднократно ловили на абсолютно бессмысленном, ничем не мотивированном вранье, и всякий раз он говорил, что всего лишь шутил.

С другой стороны, зачем-то ведь он затронул в разговоре со мной эту тему. А почему бы ее не затронуть, коль скоро несть числа случаям, когда я, теряя человеческое лицо в редакции «Гедониста», пьяно ностальгировал по Азимовичу, кичился давнишней дружбой и хвастался тем вымышленным фактом, что распознал в нем мессию раньше остального мира?

Хм, ну и мыслишки. Я еще ничего толком не знаю, а у меня уже началась паранойя.

_…и когда Марат позвонил, я был где-то в районе этой пластиковой уродины – Riverside Tower на Космодамианской набережной. Три минуты пешком до КПП в муслимовское Замоскворечье._

_Раньше в этой Riverside Tower был офисный центр. Я это знаю, потому что несколько раз выступал перед толпой страдающих от излишнего веса папиков по приглашению Американской торговой палаты. Серьезно, я не вру. Мне даже нравилось. После войны Палата переехала куда-то на Маяковку, но в те времена постоянно устраивала какие-то званые обеды, на которых нужно было уничтожать тоннами бесплатные канапе, пить халявный вайн и обмениваться визитками с другими жирными папиками. Считалось, что таким образом создаются правильные бизнес-связи, хотя на самом деле такая схема никогда не работала, она была ущербна в самóй своей сути. Потому что все эти папики реально приходили на такие бизнес-ланчи, чтобы пожрать за чужой счет и показаться толпе, понимаете? Потому что настоящие бизнес-связи строятся совсем в других местах, не с такой помпой и в помещениях со звукоизоляцией. Ребята из Палаты искренне старались, они просто из кожи вон лезли, отрабатывая спонсорские деньги, потому что в массе своей там были хорошие и худые парни и девчонки, которые еще не доросли до уровня толстых мажоров. Но у них не получалось. Из-за канапе. Потому что для объединения такой массы зажравшихся столпов денежного общества нужна засуха или лесной пожар. Об этом еще Киплинг писал. А когда рот забит бесплатным канапе, люди не стремятся общаться на темы экономического интегрирования и стратегических передвижений холодного и горячего капиталов. Они стремятся жрать._

_Ну, а чтобы придать этому помпезному действу дополнительную осмысленность, хорошие и худые ребята приглашали людей типа меня. Нам платили деньги, и мы должны были создавать фон для бесплатного канапе и халявного вайна. Меня бы, может, сильно напрягало такое положение вещей и такое позиционирование, но мне нужны были деньги. Интерес к моей книге падал, как советский спутник ГЛОНАСС в гостеприимные глубины океана, выдать что-то хотя бы близкое по силе я был не в состоянии, а идти работать не хотел. Поэтому нет, меня такая система не парила. Я с удовольствием соглашался послужить корпоративной обезьянкой, потому что все эти жирные мажоры смотрели мне в рот и важно кивали головами, а мне было смешно, и я гарантированно отхватывал свой кусок. Иногда я сознательно нес с трибуны такую чушь, что любой детектор лжи помер бы от гомерического хохота и свернулся в небольшую технологическую черную дыру, но все эти бизнес-мужи оставались предельно серьезными и продолжали кивать. У большинства из них не было шей, из-за чего приходилось завязывать галстуки где-то за ушами и маскировать их складками кожи. Наверное, трудно кивать, когда нет шеи. Но даже у тех, кто мог похвастаться наличием этого бизнес-рудимента под подбородком, не было чувства юмора. Не вообще, а конкретно на этих мероприятиях. Не знаю, может, в халявное канапе подсыпают какие-то драгз, выносящие за скобки все умение смеяться. По сути, мне платили за то, чтобы я глумился над этими по-своему несчастными людьми. И я честно отрабатывал свой кусок._

_Теперь в том здании расположены системы внутреннего наблюдения. Вы не знали? Ну, вот теперь знаете. Вы же не думаете, что локалки мусульман и христиан контролируются изнутри? Нет, конечно, вы так не думаете. Проблема всех современных циников в том, что они видят правду и при этом надеются на лучшее. Даже странно, что современные циники не уходят в леса и не поют под гитару про лыжи у печки стоят._

_Разумеется, локалки контролируются снаружи! Иначе их бы давным-давно не стало, произошла бы неминуемая интеграция и экономически выгодная ассимиляция. С точки зрения логики самих локалок, как ни странно, их существование бессмысленно. Но с точки зрения тех, кто контролирует человечеков, смысл, разумеется, есть. Разве плохо, что человек добровольно держит себя в клетке? Сидя в ней, он не может пойти и взять Зимний. Я утрирую, конечно. А может, и нет, как знать._

_Теперь на ту сторону набережной, где стоит Riverside Tower, не пускают. Там такие мосты горбатые, помните… И поперек мостов между перилами натянута цепь, а на ней табличка «Внимание, проход запрещен. Охраняемая территория». За цепью все время ошиваются шкафы в камуфляже, а сверху, на башнях, наверное, сидят снайперы. Сам я не видел, кто меня туда пустит? Может, и не сидят, может, там вообще нет людей, только аппаратура для наблюдения и прослушивания._

_В общем, я отирался в тех местах вдоль забора мусульманской локалки и по другому берегу от бывшего бизнес-центра, просто потому, что там не было газетных ларьков. Так вот, там между двумя мостами стояла такая баржа…_

_Нет-нет, погодите, это важно. Следите за мыслью. Там горбатые мосты, такие низкие, помните, и вот как раз между ними баржа пришвартована, а на барже контейнеры. Проплыть под мостами с этими контейнерами баржа не смогла бы. По высоте не влезала. Значит, ее загрузили уже на месте. Но зачем, если уплыть с таким грузом она тоже не может? Понимаете, о чем я? Да я на сто процентов уверен, что это ее тогда и взорвали! И для этого она там и была изначально пришвартована, просто ждали момента. Официально же локалки охраняются собственными силами гражданской милиции, правильно? И армия не имеет права войти туда без особых причин. Но если начнутся полномасштабные беспорядки – чем не причина?_

_Тут тонкость. В этой ситуации тем, кто контролирует локалки снаружи, важно иметь возможность контролировать и эти самые беспорядки. Иметь возможность самим их организовывать, что позволит ввести войска за бетонный забор. Все те же причины и следствия. Бинарное исчисление. Да и нет._

_Так что, когда взорвали стену, причем как раз там, на набережной, я сразу вспомнил о той барже. И я уверен, что в тех контейнерах была взрывчатка. Долбанный тротил, или что там. Обратите внимание, набережную потом оцепили. Это, конечно, логично, если принимать официальную версию событий, но это столь же логично и в случае, если я прав. А я бы и рад ошибаться, да только есть одна закономерность, мерзкая, как еда в армейской столовой: чем ты хуже думаешь о том, что делает правительство, тем чаще оказываешься прав._

_Именно в эту минуту…_

– Папка, алло!

– Здорово, дружище!

– Представляешь, пап, я с самого утра звонил тебе на старый телефон! А там тетя робот все время говорила что-то по-английски.

– Бывает, сынок. Я все забываю удалить этот номер из твоего телефона.

– Но ничего, потом я вспомнил, что у тебя теперь новый номер, и вот перезвонил. Ты готов поговорить со мной о бакуганах?

– О бакуганах? Кто такие бакуганы?

– Ну, это такие боевые трансформеры, которые в виде шарика. Но если шарик бросить на карточку, он раскрывается и трансформируется. Это так потому, что в карточке магнит и внутри бакугана тоже магнит. А если бросить шарик на пол, бакуган не раскроется.

Я всегда говорил Вере, что ребенку рано покупать мобильный телефон, и до сих пор жалею, что поддался их мольбам и не настоял на своем. В конце концов, для того чтобы в случае похищения отследить местонахождение ребенка по спутнику, можно было купить трекер. Это даже эффективнее, потому что не каждому похитителю еще и придет в голову обыскивать ребенка на предмет наличия трекера. В то время как мобильник, наоборот, первым же делом выбросит любой минимально вменяемый киднэппер, и польза от него в этом смысле нулевая.

Зато вред очевиден. В пять с половиной лет вы еще неспособны понять, что мобильный телефон – средство коммуникации, а не развлечение, которое нужно использовать всякий раз, когда тебе нечего делать. И сколько бы папа с мамой ни объясняли, что им надо работать, чтобы купить вам «Тачки», Человека-паука или теперь вот каких-то бакуганов, – сколько бы вам это ни объясняли, ваш мозг, которому нет еще и шести лет, воспринимать это отказывается. Вот и сейчас то же самое. Судя по времени, Стас только-только покушал в детском саду, но уже, разумеется, соскучился.

Прижав трубку к уху плечом, я забиваю в поисковую строку «фото азимута мк», параллельно узнавая очень важные истины:

– Самого главного бакугана зовут Драгоноид, это такой бакуган-дракон. Он красный и у него два рога на голове. А есть еще Гидроноид, у него на голове только один рог, зато самих голов – три. Ты можешь посмотреть в интернете, где их можно купить?

– Конечно могу, сынок.

– Посмотришь?

– Обязательно. Но не сейчас.

– Почему?

– Потому что я сейчас смотрю в интернете другую, очень важную вещь.

– Какую?

– Помнишь, мы с мамой рассказывали тебе про Иисуса Христа?

– Конечно! Он превращал воду в вино и ходил по воде, а потом люди его распяли.

– Умница. А вот теперь он вернулся. И я очень хочу его… – я чуть не ляпаю «найти», но вовремя вспоминаю, что мой телефон, конечно же, уже давно прослушивают онисты, – я очень хочу найти в интернете его фотографию и посмотреть, как он выглядит.

– Я тебе и так могу сказать, папка! Он выглядит длинноволосым, бородатым, с большими грустными глазами. И висит на кресте прибитый гвоздями.

– Нет, дружище. То был другой Иисус.

Конечно же, после смерти – ну, то есть теперь, стало быть, исчезновения – Азимовича мои религиозные взгляды претерпели такие же метаморфозы, что и взгляды остального человечества, хотя и в куда менее радикальной степени. В то время как приверженцы культа Азимута по всему миру вдруг какими-то сумасшедшими, совершенно инфернальными хватками вонзились в свои изначальные, традиционные религии, в то время как бывшие мусульмане и бывшие христиане покаялись в отступничестве, перерезали по всему миру сто восемьдесят миллионов глоток и огородились друг от друга колючими проволоками, – так вот, в то время я всего лишь окрестил сына и рассказал ему об Иисусе. Не об Азимовиче.

Мы ведь тогда, после его смерти, поняли, что новых религий не бывает. А если бывают, то плохо заканчиваются.

Мы, те, кто остался в свободных зонах, – по большому счету атеисты. Даже те, кто в них только работает.

Это как раз мой случай, кстати. Я работаю в свободной зоне, а живу в христианской локалке; дважды в день я выстаиваю получасовую очередь у шлагбаума в обмен на уверенность в том, что Вера со Стасиком никогда не наткнутся во дворе на моих недавних противников по Третьей мировой. В свободной же зоне гарантировано обратное, потому что свободня зона – это то, чем была вся Москва до войны. Вавилон, Третий долбанный интернационал и апофеоз перезревшей теории мульти-культи. Точно так же, как в предвоенной Москве, там сверкают витрины и красиво кипит деловая жизнь; но чтобы проживать там постоянно, надо либо иметь нервы как у сапера, либо, наоборот, быть наивности образчиком без инстинкта самосохранения, на которого может упасть подряд десять сосулек, а он все равно будет думать, что на улице лето – просто потому, что оптимист и не верит в зиму. (Самое инетерсное, что такие, как правило, живут дольше и счастливее других. Но с этим надо родиться).

Я не такой, увы и ах. Когда города поделили на автономии, я дал взятку какому-то хитрому толстожопому попу с рыжей бородой, чтобы он подтвердил, будто я был в числе его активных прихожан чуть ли не с момента сотворения мира и потому достоин блага жить среди единоверцев. Ну а что, так многие делали. И не только лица славянской национальности. Вы ведь не думаете, что в мусульманских локалках сплошь и рядом одни лишь правоверные с бородами а ля Хоттабыч и десятком жен каждый. И у них, и у нас основная масса – все те же, по сути дела, атеисты; на худой конец – сочувствующие, но не более.

Но ведь у атеистов тоже есть какие-то религиозные симпатии, верно? Называйте это зовом предков, к примеру, или коллективным осознанным. Так вот, я окрестил Стаса потому, что мои дед с прадедом молились Христу, а значит, ему будет молиться и сын – пусть я сам, грешная душа, и молился диджею Азимуту. Так думал я, забыв о том, что у всякого мессии должно быть второе пришествие.

– Папка!

– Что?

– А как ты думаешь, дорого стоят бакуганы?

– Я… я не знаю, дружище. Давай я посмотрю в интернете, а вечером, когда приду домой, тебе все… – Я осекаюсь, вспоминая, что домой, возможно, не приду ни вечером, ни когда бы то ни было вообще. – Все… все расскажу.

Стас несколько секунд молчит, что-то обдумывает – так, словно почувствова мои мысли.

– Ладно, папка, – изрекает он наконец. – Я надеюсь, что бакуганы будут стоить не очень дорого. И ты сможешь мне их купить. Потому что они у нас в садике почти у всех уже есть, а у меня нет. У Глеба есть, у Матвея большого и Матвея маленького. И у Коли Заварзина есть.

– Я посмотрю в интернете и решу, что ты должен сделать, чтобы их заслужить. Пока!

– Пока, папка.

Безуспешно пытаясь проглотить очередной предательский ком в горле, вывожу на монитор самую большую из фотографий, найденных в разделе «Средние» (разделы «Большие» и «Обои», разумеется, пусты). Наивно, конечно, полагать, что это даст хоть какую-нибудь зацепку, и еще наивнее думать, что если эта зацепка есть, то ее обнаружу только я, а онисты не обнаружат; тем не менее, именно так и случается. Верите вы или нет.

На первый взгляд фотка не несла вообще никакой информации. Она была сделана в довольно темном закрытом помещении, идентифицировать которое не представлялось возможным: желтые прокуренные обои, кондовый советский сервант и кусок серого потолка. Фотограф стоял спиной к окну, что можно было понять по распределению света. Азимович никогда не был идиотом, он вряд ли стал бы делать подобное фото на фоне таблички с названием улицы и дома, в котором остановился. Без особой надежды я скопировал фотку и отнес ее дизайнерам с просьбой поколдовать в фотошопе над расплывчатым отражением в створке серванта. Особо долго колдовать не пришлось: как только изображение вычистили, растянули до логичной формы, увеличили резкость и сделали пару флипов, я понял, где была снята эта фотография.

Понимаете, просто я очень часто бывал в той квартире. И все время выходил курить на балкон. А онисты не бывали и не выходили. Поэтому они, смею надеяться, будут идентифицировать место гораздо дольше, чем я.

Просто когда вы постоянно повторяете некий ритуал – например, ритуал курения на одном и том же балконе, – вы невольно запоминаете детали, которые можете даже не фиксировать в мозгу. За вас это делают зрение, слух, обоняние и осязание. В замоскворецкой квартире Равиля Муртазина, моего давнишнего приятеля еще по музыкальной движухе, я запомнил три детали: рисунок на скатерти, на которой мы часто засыпали лицом в стол, обои в туалете, которые подолгу разглядывали, пытаясь отрезветь способом «два пальца в рот», и крышу дома напротив, созерцаемую во время перекуров.

Не то чтобы она имела какие-то особые приметы, нет. Обычная крыша сталинского дома с наклонными скатами и чердачными окошками. Ничего особенного. Просто мозг записывает где-то в невидимых своих регистрах точный угол наклона этих скатов и расположение чердачных окошек относительно друг друга, скатов и точки обзора. Если вас попросят объяснить, как именно располагались эти окошки, вы ни за что не объясните. Но если увидите, тут же узнаете. Без тени сомнения. Феномен визуальной фиксации деталей – так, по-моему, это называется.

Мог ли Азимович так облажаться или он специально оставил ключик, знакомый друзьям и непонятный онистам? Вопрос риторический.

Но в таком случае мне стоит поспешить. Азимович должен понимать, что рано или поздно онисты просканируют каждую крышу города и убежище его вычислят. А раз так, то он изначально не собирался задерживаться у Равиля надолго. «Я дал вам намек, парни, и, если вы настоящие апостолы, вы должны порвать свои обросшие жиром задницы. Кто не успел, тот опоздал». Как-то так.

Есть, однако, нечто, мешающее мне прыгнуть в «Ягу» и ломануться к Равилю прямо сейчас. И это даже не онистский хвост, уйти от которого на 510-сильном «Ягуаре XK R» сложно, но можно. Все гораздо серьезнее.

Дело в том, что, когда Замоскворечье отдали мусульманам, Равиль вдруг вспомнил, что он татарин, о чем дотоле обычно не задумывался. И переезжать не стал.

Мне всегда было интересно, как вечно пьяный волосатый кутила адаптировался в среде ребят, которые живут по шариату; но чужая душа – потемки, я еще и не такие метаморфозы видал. Как бы то ни было, все не так просто, как кажется. Я не Азимович, которому одинаково рады и исламские фундаменталисты, и православные фофудьеносцы, и вудуисты с Гаити. Потому я не вижу причин, по которым муслимы должны выписать мне пропуск, плюс к тому еще и в срочном порядке. Звонок Равилю? «Привет, чувак, мы не виделись десять лет, во время войны я лично завалил двенадцать твоих единоверцев, и это только в ближнем бою, а, кстати, прошел слушок, что у тебя остановился Азимович – не закажешь ли мне пропуск?» Увы.

Придется мне не только рвать задницу, но и ломать голову.

_…а у Марата праворульная «Тойота». Такая, знаете, древнее мамонтов, но в отличие от них пережила ледниковый период. Марат купил ее сразу после войны, и уже тогда она была похожа на кошмарный сон об автопроме. Лично мне все время казалось, что кузов и ходовая часть ничем не соединены и на крутом подъеме кузов съедет к долбанной матери, и ходовая отправится дальше голой, как у багги. Однажды, почти сразу после войны, Марат разрисовал ее в духе Furthur и Веселых Проказников... Это было весело. Мы тогда снова привыкали веселиться, после всех этих слишком серьезных дней. После гребанной войны… Учились делать простые вещи и смеяться над простыми вещами. А еще спокойно выходить из-за угла. Я тогда заметил… Знаете, люди все время тянулись к правому плечу. Вы все. И я тоже. Неосознанно. Я еще какое-то время думал, что за рефлекс такой? А потом понял: мы все тянулись, чтобы поправить ремень автомата. Автоматы к тому времени давным-давно сдали, никто ни в кого не стрелял, и люди попрятались за только что построенные заборы… Но мы продолжали таскать на себе автоматы. Их не было, понимаете? Но они все ранво висели на каждом из нас. Что-то вроде фантомной боли, наверное, не знаю. Изо дня в день. Я и сейчас иногда ловлю себя на этом жесте..._

_И еще мои друзья привыкали говорить друг с другом, не отводя глаза. Почему? Да потому что в тусовке были и мусульмане, и христиане. По крайней мере по разрезу глаз и цвету кожи. А еще точнее, основное отличие было в том, из-под какого флага или хоругви они мочили друг друга во время войны. И это было особенно тяжело. На самом деле от этого так и не удалось отойти до конца, потому, наверное, от той тусовки теперь уже мало что осталось… Трудно начать говорить с кем-то, в кого недавно не задумываясь выпустил бы полную обойму. Короче говоря, уже освоенные банальности, типа – война закончилась, а осколки продолжали лететь. Они и сейчас летают. У этих осколков долбанные вечные двигатели, батарейки «Энерджайзер», они никогда не перестанут бить в свои проклятые барабаны._

_Ладно, к черту все это._

_В общем… Марат встретил меня на площадке для ожидающих, сразу за КПП. Я прошел через всю эту стандартную процедуру: металлоискатель, температурная рама, и еще эта приблуда с зелеными вспышками, понятия не имею, для чего она. Похожа на ворота из сериала StarGate или на огромную гильотину для сигар. Потом я заполнил анкеты, получил в зубы «Инструкцию по поведению на территории Московской городской исламской автономии» и меня впустили. В целом, обычная процедура, у христиан то же самое, только инструкция немного отличается, но я бы не сказал, что радикально. Если вчитаться, то особенной разницы нет, вот в чем сатира. Только кто их читает, правильно? Вы хоть раз читали эту долбанную инструкцию? Никогда не думал, что скажу это, но, может, и стоило бы. Если верить этим бумажкам, то принципы жизни в мусульманской и христианской локалках почти не отличаются. И это о многом говорит. Охренеть, как много могут сказать такие бумажки, если их правильно читать._

_Вот что я вам скажу… Если ВОТ ЭТО ВОТне задавят, если этот ТЕКСТкогда-нибудь выползет на бумаге – многие прочитают его с изнанки. Мне плевать, но это факт. Я говорю о том, что христиане и мусульмане не особенно отличаются друг от друга, что они – просто люди. Да, каждый из них по-своему молится богу, но если бы это оставалось тем, чем должно быть, то есть личным делом каждого, всего этого дерьма между людьми могло бы и не быть. Но вот в чем фишка, умные люди однажды поняли, что вера – это такой дисциплинарный рычаг, каким можно запросто перелопачивать огромные человеческие массы и делать на этом большие бабки. Причем зачастую избегая налоговых проблем. Это еще во времена императора Константина случилось, а может, и раньше. Мы же не особенно отличаемся от тех парней, которые таскали на себе тонны железа и шинковали друг друга во имя высших целей. Все эти священные войны и крестовые походы, они и сейчас здесь, вокруг нас, просто поменяли ярлыки. Все тот же долбанный ребрендинг, который ни хрена не меняет. Наивно думать, что все это осталось в средневековье. Наивно, глупо и опасно. Потому что это нефтяная скважина, друзья, это деньги, которые текут прямо из наших душ прямо в их кошельки. Никто не станет закрывать нефтяную скважину, пока в ней есть хоть капля черного золота. А эта скважина... Сдается мне, она очень глубокая, глубже самого нижнего уровня ада. Глубже гауптвахты для чертей, нарушивших внутренний устав преисподней._

_Ну и вот, выхожу я из КПП и вижу старую добрую праворульную развалину Марата. Он, правда, ее снова перекрасил, сами понимаете, на тачке в цветах Веселых Проказников особенно не покатаешься по мусульманской локалке. Это вам не электро-прохладительный тест, это fucking reality. Теперь «Тойота» Марата грязно-белого цвета. Он говорит, что это цвет старых костей. Где-то он вычитал это определение._

_И вот я иду от КПП, смотрю на ржавое чудовище цвета старых костей, и мне становится легче. Меня отпускает, понимаете? И Марат стоит такой, борода от виска до виска, башка лысая и аж шоколадная от загара, он же какой-то там инженер на строительстве, все время на солнце. А из салона тачки на половине громкости несется что-то из The Ventures. Как бы вам объяснить? До всего этого военизированного дерьма он был точно таким же. Лысым, бородатым, загоревшим и слушал исключительно старый серф. И даже позволил себе слабость играть в какой-то доморощенной лузер-группе кавера на Дика Дейла, «вентуров» и древние спагетти-вестерны. Я к чему это говорю?.. В те священные для меня времена он порою брал свой коврик и уходил в какую-нибудь комнату. И все понимали, для чего он уходит, и никого это не парило. Понимаете? Чувак молится, и это его святое право и ни одна тварь не может сказать, что в этом есть что-то неправильное. Потому что потом он возвращался, врубал какую-нибудь «Мизирлоу» и понимал нас, а мы понимали его, и всем было по кайфу. Он был не единственный мусульманин в тусовке, и мы уважали их, так же как они считали вполне нормальным, когда ребята-христиане крестились, проходя мимо церквей. Потому что каждый имеет право на личное пространство, а взаимоотношение с Богом – это и есть самая личная территория из всех. И ни одна потная рука не в праве эту территорию трогать. А уж тем более зарабатывать на ней бабло. Ни одна! В идеале. Но жизнь не идеальна, и потому тариф общения с Богом – один из самых дорогих._

_Это что-то типа детской непосредственности! Когда просто веришь и все. Без логики. Потому что логика тут не работает. Как и у детей. Самым поганым всегда было и будет использование детей в грязных играх взрослых! Детство надо оберегать, и это не просто еще одна прописная истина, это насущная потребность, то, без чего мы все сдуемся. Детство надо прикрывать грудью и за него стоит дохнуть, потому что когда проходит непосредственность, остается только обычная посредственность. Понимаете? Остается шняга, фуфло, пластик, бетонные заборы, необходимость оправдания каждого поступка и знание всех ответов, от чего хочется взвыть или повеситься от скуки. Взрослая логика…_

_Мы в это верили, мы ВСЕ в это верили и потому не парились о том, какому богу молятся наши друзья. Каждый из нас однажды ответил перед собой на этот вопрос и отбросил его._

_И вот я иду и вижу Марата, и его прекрасного палеонтологического призрака дорог, и чувствую, что меня отпускает. Нас ведь мало осталось, нас раскидало, как те самые осколки. А мы когда-то были по-настоящему близкими людьми. Мы были друзьями, и война отняла у нас это. Понятно, что многого уже не вернуть, и выть о потерянном бессмысленно. Я не дурак, я все это принял для себя и успокоился. Но иногда ты идешь по парковке и видишь старого бородатого друга, и пока еще не стало очевидным, как много новых морщин у него появилось и как здорово проржавела его старая тачка, возникает такая, знаете, пуповина с тем временем, когда все было правильно и все было в кайф. Да, это рефлексия. Я и не спорю. Ну а что делать, если тогда я был счастлив, а теперь – нет? Такие моменты – это все, что у нас есть от тех непосредственных времен, когда мы еще не превратились в скучную посредственность._

_Естественно, первым делом Марат спросил про Азимута. О чем, мать вашу, он еще мог спросить в это утро? Я ответил, что да, в курсе, и мы оставили эту тему. Нам не нужно были двухчасовых ток-шоу, нам хватило одного вопроса. Мы просто сели в машину, и Марат спросил, куда везти, вот и все. Я назвал ему адрес, и мы стали говорить о всякой чепухе, типа, как жизнь, старик, что нового и прочее. А потом Марат спросил, слышал ли я одну вещь, и поставил какую-то древнюю серфовую композицию, и это было… это было здорово. Конечно, я ее слышал, потому что…_

– Это самый первый московский коллектор, – слышу я голос из темноты, а впереди, перед голосом и его силуэтом, рассеянный луч фонарика высвечивает мутное психоделическое пятно; у меня-то фонарика нет – не успели достать. – Он был построен еще при Екатерине Второй, – продолжает голос, ну, или световое пятно говорит этим голосом, я не знаю, у меня здесь всегда слегка съезжала голова, самую малость, но все ж.

Я, пока не влился в этот мрак окончательно, пытаюсь отмотать пленку назад и понять, насколько велика вероятность, что меня отследили. При всей моей паранойе мне кажется, что пока все спокойно.

Нет, честно. Без ложной скромности. Верите вы или нет, но самой подозрительной вещью, с которой я столкнулся в процессе организации нелегального подземного тура в мусульманскую зону, стало столкновение с Пороковым у дверей лифта: я входил, он выходил. Под тонкой лапкой Порокова болталась смешная профурсетка с дакфейсом и силиконовой грудью, которую он волок на пробный кастинг в переговорную комнату «Новосибирск»: лицо Порокова, как мне показалось, слишком долго смотрело в мою сторону, поворачиваясь против часовой, пока мы проходили мимо друг друга. И все; после этого все было пучком, тишь да гладь. В процессе движения по МКАД я специально ускорялся и перестраивался из ряда в ряд, резко, быстро и по-шахматному. Но ни одна машина не повторяла мои маневры в зеркале заднего вида, ни одна. Вот тебе и Общенациональная Инквизиция, блин. Не зря блоггеры и творческая интеллигенция так стебали в интернете аббревиатуру ОНИ, когда эту одиозную службу создали на базе старого советского КГБ. Абсолютно по делу рифмовали онистов с онанистами: и там, и там много суеты и пота, а результат такой, в каком стыдно признаться.

Однако сие не есть повод радоваться, и я далек от оптимизма и самолюбования. Да и сама благость картинки – вернейший повод для подозрений. Есть ведь еще стопроцентное палево в виде GPS-навигатора, в подобных тачках входящего в штатную комплектацию (и кто бы мог подумать, что это может быть минусом). Я, конечно, все сделал правильно: бросил «Ягу» на самой глубокой подземной парковке в двух кварталах от люка и вытащил аккумулятор из мобильника. Но все равно: держи ухо востро, факин нигга. То еть тьфу, пардон: факин дигга.

Сейчас я нахожусь в единственном месте в Москве, куда не доходит жара и вонь горящих торфяников. Под моими ногами, обутыми в плавно перетекающие в костюм ОЗК сапоги, хлюпает жижа, и я знаю – я видел ее раньше, – что это самая чистая московская жижа, ну или, как минимум, одна из. Жаль, что не нашелся фонарик. Это ведь и вправду красиво, потому что самые красивые московские воды всегда текли под землей. И при Екатерине, и после.

Очень давно, еще даже до того, как на Манежке построили тот самый злополучный торговый центр, в котором ингуши-лезгиночники порезали горло сыну ониста Сидорова и начали третью мировую войну, – очень давно мы, гуляя пьяные по Моховой, попали на огороженную желтым забором стройку, совсем маленькую, всего-то двадцать на двадцать. И обнаружили там ад, оказавшийся раем.

Между Манежем и «Националем», посреди стройки у старого корпуса МГУ, охраняемой пьяными спящими сторожами, зияла вертикальная отвесная шахта метров десять в глубину; по стенке – ступеньки-скобы. Ну конечно, мы спустились вниз.

И вот там я впервые увидел воды Неглинки. Они сначала бежали неглубоким ручейком под рельсами, собранными для отвоза пород на вагонетках черт знает откуда черт знает куда, мы не всматривались; а потом собирались в озерцо пара на пару метров. Строители обложили его сверху досками – но так, что между ними и поверхностью озера оставался еще метр в высоту. И самое необъяснимое, самое иррациональное: под этими досками пустили проводку и навесили штук пять стоваттных матовых ламп. Зачем???

То есть вы понимаете, да? Под землей в ста метрах от Кремля вы видите дощатый настил, меж половиц которого струится кислотный люминесцентный свет от этих самых лампочек. Вы, разумеется, отковыриваете одну из досок. И видите ярко-синее озеро, тем светом озаренное; и нет в мире ничего чище и прекраснее этого озера.

Верите вы или нет – это было самое красивое, что я видел в своей жизни. После брейк-данса на краю Триумфальной арки.

Потом вы запомните его на всю жизнь, это озеро. Оно станет одним из лучших ваших воспоминаний. И вы уже ничего не сможете с этим сделать. Все дело в чистоте, которая слишком редка.

Понимаете, мы ведь совсем не думали о том, что попали на секретную стройку, когда онистская шваль прокладывала тоннель от Кремля, чтобы в случае чего было легче рвать когти. Это сейчас я понимаю, почему на выходе проснувшиеся сторожа попытались забить нас ломами и спасло нас лишь наше количество и отсутствие у сторожей мобильников. А тогда мы списали все на делириум тременс, посмеялись и продолжили вакханалию.

– Сегодня мы получили от Господа наглядный урок, – объяснял позже Азимович где-то в районе еще не застроенной Шемякиным Болотной площади, пьяный в дым и обвиваемый двумя или тремя гибкими станами юных потаскушек. – Мы собирались спуститься в ад, а оказались в самом красивом раю из всех, что можно найти в сега-мега-говно-урбане вроде столицы нашей унылой страны. Мы не знаем, что есть хорошо и что есть плохо, но мы должны дать нам это показать. Златые россыпи порой лежат под самыми засранными Авгиевыми конюшнями, надо лишь позволить перлам жемчужным быть увиденными.

По большому счету – вот отсюда, из этих проповедей, она потом и пошла, Третья мировая. От того, что люди стали думать друг о друге лучше, чем стоило, и сблизились на критическое расстояние. Но черт с ней, с войной, что было – то было. Я на собственном опыте понял, что под засранными конюшнями никаких перлов нет, и нельзя пытаться разглядеть хорошее в том, что для тебя плохо. Но самое странное: стоило Азимовичу появиться – и я снова почти готов поверить во всю эту чушь. Роль личности в истории, однако.

А тем временем голос – который, я забыл сказать, принадлежит Даниле Чадову, толстоватому отмороженному диггеру, – своим слегка обуратиненным тембром продолжает:

– Когда-то вот на этом самом месте Вадим Лазарев увидел женщину с крыльями. Всю в белом. Ну, ты знаешь, кто такой Вадим Лазарев, да?

Еще из времен до Болотной проповеди я помню, что Вадим Лазарев для московских диггеров – некий полуфрик, полуфикция, полуикона. Его одновременно стебут, уважают и мифологизируют. Но сказать я об этом не успеваю, потому что Данило, которому собеседников обычно заменяет подземное эхо, по привычке продолжает:

– Так вот, Лазарев идет и видит ее здесь, эту женщину. Ангела с крыльями. Ну он же не от мира сего, Лазарев, ты же знаешь. Он ёбнутый же.

– А потом?

– А потом она погладила его крылом.

– Этого фрика?

– Этого фрика.

– Хыыы. Это смешно.

– Хыы-йя. И сказала ему еще что-то, какую-то хрень. И он попал в этот, ну, лимб, да? между жизнью и смертью, короче. Осторожно, мы входим в Крысиный город.

На самом деле мне не так уж и смешно, потому что от постоянного нахождения под землей действительно становишься фриком, хочешь ты того или нет. Люди – не гномы. Они на это не рассчитаны.

Краем глаза я успеваю заметить, как рассеянный свет выхватывает полукруглый кирпичный свод в нескольких сантиметрах над головой Данилы, а на нем, прямо из кирпичей, острыми шляпками вверх извиваются огромные диковинные грибы, которых на земле не видали. Свод я узнаю: когда-то давно другой диггер, Вадим Лазарев, показывал нам с Азимовичем эту же кирпичную кладку изблизи, с ручного фонарика. «Захаровъ, 1795 годъ», – гласило то, что сейчас назвали бы логотипом.

«Захаровъ, 1795 годъ», – гласило оно и тогда, когда Вадим Лазарев, который слишком много времени проводил под землей, увидел Ангела именно здесь, на этом самом месте. В Крысином городе, где так легко споткнуться о причудливые камни.

А точнее, неправильно настроил свой фонарь. И неправильно шел. Слишком быстро. Не пригибаясь. И без каски на голове.

И без самой головы, в общем-то. Ну не мог же человек с головой вставить в нее, в эту самую голову, разъём. Говорите, Азимович? Так то ж не человек.

Скольких же идиотов, хороших и разных, пережили эти кирпичи. Подумать, так диву даешься.

_К слову о Марате. Вы когда-нибудь слышали об отрядах «Белая Хоругвь» и «Исмаил»? Первый – христианский отряд, второй, соответственно – мусульманский. Не слышали? Вот это занятно… Почти никто о них не слышал, и любая публикация о них давится до сих пор. Вроде столько времени прошло, а все равно – давится._

_Так вот, суть в следующем. Обе эти группы независимо друг от друга действовали во время войны по одной и той же схеме. Они с боем захватили военные склады, вооружились до зубов, после чего на какое-то время ушли в леса. Когда по всей стране стало припекать так, что про эти группы забыли, они вдруг появились из ниоткуда и захватили два города. «Белая хоругвь» взяла Киржач, а «Исмаил»… что-то поменьше, типа Шуи, точно не помню. При взятии оба отряда действовали максимально жестоко, уничтожая сопротивление в зародыше, без всякого намека на жалость. Но когда города пали, они предложили жителям остаться, гарантируя жизнь и защиту. Кое-кто и остался, а те, кто не захотел, – ушли, и им не мешали._

_В течение года отряды честно защищали жителей подконтрольных городов. Мало того, и «Белая Хоругвь», и «Исмаил» обратились к миротворческим силам за помощью и с просьбой о снабжении провиантом и лекарствами. Также они официально заявили, что добровольно сложат оружие, когда ситуация в стране нормализуется. Позже, вроде как в неразберихе, когда регулярные силы правительства опомнились, собрались и принялись душить гражданскую войну, оба отряда были уничтожены. И это было очень непросто, потому что и «Исмаил», и «Белая Хоругвь» выросли за счет жителей городов, которые они контролировали. Но как бы там ни было, из бойцов «Белой Хоругви» не выжил никто, а немногие выжившие бойцы «Исмаила» снова ушли в леса, чтобы вернуться уже после мирного пакта 2002 года. Благо, леса под Шуей славные, там еще «Последнего из Могикан» снимали._

_Так вот, Марат был в отряде «Исмаил». Он рассказывал, что там были настоящие волки, абсолютно безжалостные. Но безжалостность и беспринципность – разные вещи. Все воевали тогда, все, поголовно, но эти парни из «Хоругви» и «Исмаила» воевали во имя своей собственной цели. И целью этой была безопасность их семей, близких, родных. А также тех, перед кем у этих бойцов появились обязательства после захвата городов. Все просто, никакой патетики. Они просто воевали, убивали, грызли глотки ради самого главного, понимаете? Это так, к слову о моем друге и о той бойне._

_То есть вроде общая война была, да? А если вдуматься, получается, что у каждого она была своя. Кто-то воевал, чтобы завалить как можно больше гяуров или чурбанов, а кто-то – чтобы защитить жену, сына, соседа по лестничной клетке, просто незнакомого человека, случайно оказавшегося рядом. Нет, правда, я никого ни в чем не виню. Мы тогда все наглотались крови и все были животными. По-настоящему человеком никто не остался, потому что люди тогда не выживали. Без вариантов. Только животные. Вот так вот – без вариантов. И без…_

– А вот, – глаголет Данило еще полчаса спустя, а может, и не полчаса, а может, и час. – А вот, – говорит он, – вот там, наверху, Большой театр.

– Хорошо, что не Большой андронный коллайдер, – говорю. Сам же смотрю наверх, вертикально вверх; там, верите вы или нет, и впрямь шахта, вертикальная шахта. Но я уже, честно сказать, не понимаю, насколько велик этот театр, и что в нем крутого, и почему вообще его стоит упоминать, и всё: я вижу только вертикальный тоннель, мать вашу, шахту, шахту вверх, «Мои ракеты вверх» – помните, была такая группа. Почему я о ней вспомнил? Потому что ракеты тоже в шахтах, ракете нужна шахта. А в конце, на потолке, куда ты стукнешься головой после сотни с лишним ступенек, – там люк, да, дружище, там именно люк. Вот чем заканчиваются все полеты, даже те, что еще не начались. Башкой в чугун после ста ступенек, ага.

Этот Данило, этот черт. Он все еще идет резиновыми ногами, рычагами, мелет воду в ступе, если считать ступой воды Неглинки. Нет-нет-нет, я всегда считал, что мне они во вред. Если в таких количествах.

Ключевое слово – «подземная».

– Под землей все то же, что и на земле, – один из миров, – проповедовал Азимович, вытаскивая за шею Вадима Лазарева из люка в Екатерининском парке. – Сонм разума рождает чудовищ. Это было не Крыло Ангела, идиот. Это был просто большой, действительно очень большой гриб. И у него была белая ножка, – улыбался, сверкая оскалом, Азимович. Посиневшая голова Лазарева при этом светилась сверхъестественным люминесцентным свечением, а вывалившийся язык, казалось, облизывал правое ухо.

– Ты увидел его и инстинктивно ломанулся вперед, придурок! – смеялся Азимович. – Ты маленький, глупый придурок. Дитя мое.

Я смотрел, как вывороченный кадык Вадима Лазарева – Разъемщика, шизофреника и пацифиста – врастает назад в шею. Как люминесцентное лицо мертвеца наливается краской, открывает закатившиеся глаза, хрипит и делает первый вдох.

– А под ногами был камень, это же Крысиный город, а впереди свод, который со времен Екатерины стал чуть ниже, нет, брателло, если честно, то он стал сильно ниже, – приговаривал, покуривая, Азимович, и вдыхал в горло подземного дурачка дым от сигареты так, как Джон Кофе вдыхал жизнь в мышонка из «Зеленой мили».

Обыкновенное чудо, да. Но кроме меня никто его тогда не увидел. Так получилось. Мы месяца два выцепляли этого Лазарева, чтобы он сводил нас вниз. Так делали многие – он ведь одновременно считался и самым крутым, и самым ненормальным из московских диггеров, и это было престижно – нанять экскурсоводом на изнанку города именно его. А когда наконец выцепили, то оказалось, что из всех выцеплявших свободны только я и Азимович. Знаете, так бывает. Позвонили и сказали: Вадик готов, но прямо сейчас. А из всех моих друзей на проводе «прямо сейчас» оказался лишь один.

Тогда еще не мессия. Тогда еще обычный алкаш, наркоман и раздолбай, каких много. А всего лишь через несколько часов после того он оживил человека, сломавшего шею и не дышавшего минут сорок. Уже начавшего холоднеть, коченеть и затекать.

-Только я и он, блядь. Только я и он, – слышу я свой собственный горячечный голос.– Мы только что вернулись из Франции. Я только что объявил, что ухожу. А он только что объявил, что все же еще попробует. Ты представь, брат. Это ж было самое знаковое время в моей жизни. Это было время, когда я сделал неправильный ход конем. Потому этот глюк всегда будет со мной, брат. Всегда будет.

Данило подставляет мне пухлое плечо, и очень вовремя. Я уже вижу конечную цель – светящуюся точку, последний незабитый выход в мусульманскую зону, о котором, как принято считать, не знает никто, кроме самых олдовых-кондовых диггеров. Но идти я больше не могу: я падаю, на хрен, вперед, на галлюционогенное люминесцентное пятно света, посреди которого неотчетливо произрастает тень отца Гамлета, то есть тьфу, блин, диггера Данилы.

– Он еще не был диджеем Азимутом, но уже совершил чудо, – пытаюсь объяснить, повисая на плече, но вот только не знаю, наяву ли. – А у меня еще не было Стаса, чувак, у меня еще не было сына. Но знаешь, я тогда, да, даже тогда думал, что чудо – это здорово. А все же я не знал, что это такое – по-настоящему нуждаться в чуде.

Диггер Данило что-то отвечает. Но мне кажется, что не отвечает, а хрюкает. Ооо, только бы быстрее дойти.

– Папка, алло! – кричал Азимович в телефонную трубку. – Ты готов поговорить со мной о бакуганах? А какие тачки ты привезешь мне из-под земли, папка? Ты привезешь мне Дока Хадсона?

В этот раз я действительно ходил здесь слишком долго, а может, слишком быстро. А может, забрался слишком глубоко. Я спекся, вот в чем беда. И светящаяся точка – пресловутый свет в конце тоннеля – еще слишком, слишком далека.

– А когда я вернулся, знаешь, что мне сказали? – вопрошал Азимович голосом Армена Джигарханяна, кося лиловым глазом на свою фотографию на стене, на фотографию, где он был в усмерть покорежен, изуродован и, по большому счету, практически распят. – «Ты спекся». И заменили перспективным юнцом. Я еще многое мог. Но доказать мне не дали!

Или это вопрошал не Азимович, я не знаю. Я же говорил, у меня от этих подземелий кругом голова. Скорей бы уж прийти, куда следуем.

_…но в районе Шаболовки было одно славное, почти легендарное место – видеосалон «Predator»._

_Видеосалон! Господи, какой анахронизм, само слово давным-давно стоит в одном ряду с такими словами как «дагерротип», «дровни», «трехлинейка». Билет стоил рубль. В зале были расставлены обычные стулья, а под потолком висели телевизоры марки «Рубин», на которые с хреновых VHS-кассет транслировались все эти «Путь дракона», «Конан-варвар», и… что там еще было? Ну, пусть будет «Кобра»… Да, и Слай на плакатах в черных очках. Эти плакаты были везде. Арни из «Коммандо» с бревном, Слай в черных очках и Брюс Ли на желтом фоне._

_А после одиннадцати шли особые сеансы для взрослых, и на те же самые телевизоры транслировалась продукция известных кинокомпаний «Магма» и «Приват», а посетители старательно не смотрели друг другу в глаза._

_Подобные места просуществовали очень недолго. Весьма скоро почти во всех домах появились персональные видеомагнитофоны, видеоплееры или ведеодвойки, и в видеосалонах отпала надобность. Спустя еще несколько лет эти самые видеомагнитофоны, видеоплееры и видеодвойки были сброшены с коммунального парахода современности персональными компьютерами._

_Логично, что большинство видеосалонов перестали существовать, скоропостижно растворившись в реалиях рыночной экономики и технического прогресса, а в помещении “Predator” появился легендарный для тусового люда бар «Хищник». Демократичные цены, никакого фейс-контроля и перманентная возможность протащить в кармане бутылку, купленную у бабки на углу. Официанты благодушно закрывали на такие вещи глаза, как, впрочем, и на многое другое. Так что если нам надо было где-то встретиться, мы говорили: «Давай на старом месте», – и имели в виду бар «Хищник». Поэтому я сразу понял, где именно Азимут будет меня ждать. Других таких мест просто не существовало._

_По дороге я сказал Марату, что влез в одно мутное дело. Мне не хотелось ему врать, но и подробностей я рассказать не мог. Однако когда мы подрулили к Шаболовке, он все понял. Марат посмотрел на меня, так, знаете, типа, «чувак, если тебе есть что сказать, говори сейчас». Но я уже тогда чувствовал, как разит от всей этой истории, и не хотел подставлять лысую голову моего единственного друга «из тех времен» под вполне себе предсказуемый фидбэк. Я так и сказал ему: «Старик, лучше, если ты не будешь всего этого знать». Он подумал, потом кивнул, открыл бардачок, а там лежал этот самый «макар»…_

_Перед тем как уехать, Марат сказал, что не станет пока загонять машину в гараж, и что если начнутся напряги и нужно будет дать ноги, мне надо будет только позвонить. Он знал, как можно уйти, минуя КПП, потому что его строительная контора обслуживала один из сегментов стены. Мы попращались и я вышел из машины. А реликтовая тачила цвета старых костей скрылась где-то в лабиринте поворотов и…_

Раз, два, три – три удара по щекам пухлой и несуразной, но неожиданно крепкой руки делают свое дело, и я опять возле света белого, слава Богу, хорошо, все это прошло. Вот ведь занятно как. Я на той же глубине, что и пятью минутами раньше. Но тогда я бредил (если верить диггеру Даниле. А я ему верю), впадал в прострацию и нес глуповатую пургу. А теперь из нестандартного – всего-то, что стою по колено в воде.

Разница лишь в том, что теперь я возле выхода. Ну, то есть выход – в пределах моего осязания. Только и всего. Свойство души человеческой – всегда стремиться к выходу; если он рядом, все в порядке, если нет – начинаются глюки.

Снимаю ОЗК и сразу вслед – все остальное, кроме трусов. Неспешно запаковываю одежду в пакет с запайкой. На пакете бренд: Paterra. Под «Патеррой» белая плашка с гранками: «дата», «содержимое»: видимо, пакет предназначен для каких-нибудь ягод, которые надо закладывать в морозильник на зиму. Ну а что, было бы странно, если бы такие пакеты делали для одежды нарушителей границ городских конфессиональных автономий.

Диггер Данило долго копается прорезиненными руками меж камней и наконец выуживает нечто заиленное, похожее на мини-акваланг. А я, снимая штаны, прокручиваю в голове последний разговор по мобильнику – последний перед тем, как я вытащил из него аккумуляторы. И последний перед тем, как мне порушило под землей голову и я временно потерял способность что-либо в ней прокручивать.

– Папка?

– Здравствуй, дорогой.

– Ты занят? Можешь говорить со мной?

– Немного занят, друг мой.

– Но поговорить-то можешь?

– Да, конечно.

– Если нет, папка, я могу позвонить потом. Мама говорила, что ты занят…

– Не бери в голову. У меня пока есть пара минут.

– Папка, у меня к тебе очень серьезный вопрос.

– Конечно.

– Помнишь, мы смотрели фильм про мумию?

– Ну а как же. Не самый хороший фильм. Если бы ты был не таким маленьким, ты бы понял, о чем я.

– Пап, но я же пока маленький.

– Да. Поэтому вечером, когда придешь домой, можешь скачать себе фильм «Мумия -2». Там был фараон, которого звали Импотех. Он был мумией.

– Ха-ха-ха-ха-ха-хахаха! – Ни один и, главное, ни одна из моих коллег, с которыми я пытался так пошутить, никогда не смеялись над этой шуткой столь искренне. – Папка. Ну он же не Импотех! Он же Имхотеп!

– Ай, да! Папка перепутал, конечно!

– Папка, а можно, когда я умру, меня тоже сделать мумией, как Имхотепа?

– О чем ты говоришь, дружок? То было в древние времена, сейчас, кроме Ленина, никаких мумий нет и быть не может.

– Жаль. А то я хотел бы после жизни стать мумией.

– Ну у тебя и мысли, сын. Тебе что, заняться в садике нечем? Шел бы ты лучше поиграл с парнями.

– Да вот я и играл, а они как начнут мне говорить, что я умру.

– Кто начал говорить?

– Да все, папка. Глеб, Коля Заварзин, Матвей большой и Матвей маленький. И еще…

– Послушай, дружок. Конечно, ты умрешь. И я умру. И мама. И после этого мы все попадем в рай, ну, знаешь, даже если умрем в разное время, мы там все равно встретимся, потому что мы же все хорошие. Ты же знаешь, что я, и ты, и мама – мы все очень хорошие. Ну а даже если кто-нибудь из нас умрет раньше других – не беда, подождем, там ведь год за сто, дружок, ну, то есть мы ж с тобой говорили: там год, а у нас сто, то есть с любым человеком ты, когда уже умер и попал в рай, встретишься в течение года, ну, там, по-небесному. Мы же с тобой уже давно это обсудили, Стас!

– Ну да, папка. Я понимаю.

– Вот и славненько. Больше не думай ни о каких мумиях, договорились? А то я подумаю, что ты еще маленький, и больше не разрешу тебе смотреть фильмы ужасов.

– Хорошо, пап. Не буду.

– Договорились?

– Конечно!

– По рукам?

– По рукам! Ну так а как насчет бакуганов, пап? Ты уже решил, как я могу их заслужить?

Вот это и есть они – дети. Все сводится к меркантильному.

– Да, я подумал и решил. Тебе надо один раз подтянуться, дружок. Всего один раз. На той перекладине, которая возле нашего дома. Я подтягиваюсь знаешь сколько раз?

– Знаю, папка.

– Сколько?

– Шестнадцать.

– Правильно. И это только потому, что когда мне было пять, я подтягивался – знаешь сколько?

– Знаю – тоже пять!

– Да! Да! Точно, сынок!

Это было вранье, конечно. В его возрасте я так же, как он, не подтягивался ни разу, потому что был домашним мальчиком. Именно тем, кем не хотел бы видеть сейчас Стаса.

Получается, я уже второй раз за день ему соврал, – думаю, пытаясь спрессовать кеды так, чтобы не разодрали изнутри пакет Paterra. Но так уж вышло, что с самого рождения этот маленький парень живет во лжи. Ну да, я – ее источник. Точнее – один из. А вы придумайте что-нибудь получше.

Впрочем, не все так плохо: насчет шестнадцати раз в тридцать четыре года – сущая правда. И вы попробуйте-ка, найдите какого-нибудь Жорина, Порокова или даже, Боже упаси, глянцевого Митю, который смог бы это повторить. Не найдете; впрочем, большинство из им подобных меня перепьют, и если вам нужен повод порадоваться, то вот он.

– А где гарантия, что муслимы не закупорили противоположный слив? – спрашиваю пухлого диггера, запаковывая мобилу и – отдельно – аккумулятор в другой пакет Pattera: наполовину из насущного интереса, наполовину из желания перевести мысли на другой фронт.

– А гарантии, что муслимы не закупорили противоположный слив, – говорит Данило, пошатывая покатыми плечами в такт неизвестно чему и прикуривая вонючую советскую дрянь под названием LDLights, – ее, в общем-то, нет.

Забыл сказать, кстати: противоположный слив находится на Софийской набережной, в квартале от Болотной площади – той, где пьяный Азимович когда-то давным-давно, три жизни назад, вещал про рай и ад. Уж не знаю, к какой категории отнес бы Азимут место моего теперешнего нахождения. Лимб???

Я не был здесь с тех пор, как Замоскворечье отдали мусульманам; и, конечно же, пейзаж с горбатым мостиком, на котором когда-то вместо караульных с автоматами стояли смешные любители мутированной москворецкой рыбы с удочками, – этот пейзаж с куполом «Балчуга» в левом верхнем углу, от которого вдруг так резко пахнуло давнишними идиллиями, он мне что укол в спину. Не Париж, конечно, но что-то внутри постанывает.

Однако удивительное – рядом! Кое-что, оказывается, за все это время не изменилось. Со стороны Болотной, прямо как в старые добрые времена, доносятся усиленные матюгальниками вопли митингующих. Вот ведь что значит аура места. Когда-то онисты, еще до войны и даже до Азимовича, сгоняли сюда покричать всех отщепенцев системы от сайко-патриотов до еврейских либералов. Сейчас ни тех, ни других здесь нет и быть не может по определению, а митинги на Болотной словно бы и не прекращались. Бодрящие звуки вдохновенного спича безымянного трибуна огибают низкорослые крыши прибрежных строений, стелятся по мутным волнам Москвы-реки и обрывками, вместе с удушающими клубами жары, залетают в мой слив. Их ни с чем не спутать.

Впрочем, появились новые веяния: теперь в матюгальники на Болотной орут по-арабски. Хотя, возможно, мне так кажется из-за гортанного горского акцента, и на самом деле оратор вещает на ломаном русском. Такое ведь тоже может быть. Оно конечно, язык неверных борщей здесь не в моде; но его очевидный плюс в том, что его еще помнят, тогда как с арабским и чеченским сложнее – поди угадай, когда все их выучат. Но вообще их дело, конечно, на каком языке орать в матюгальник. Да хоть на суахили. Ребята честно отвоевали свой кусок урбана и могут творить на нем все, что сочтут нужным.

– Ты говорил, есть лом?

– А то, – склабится Данило. – Лежит под крайним прутом с твоей стороны.

Я нащупываю под прутьями решетки ржавую железяку. Вид у нее такой, как будто она, как и кирпичная кладка от фабриканта Захарова, была положена сюда еще при Екатерине.

– Уверен, что не сломается? – спрашиваю Данилу.

Тот честно отвечает:

– Не уверен. Но другого все равно нет. В крайнем случае можешь доплыть под водой до причала и вылезти прямо на набережной. Вроде как постов на ней нет, а с мостов причалы особо не просматриваются. Если не будешь особо отсвечивать – проскочишь.

Конечно, проскочу, родимый. И даже успею распаковать запайку на пакете до того, как получу пулю в голову или ятаган под ребро. Тебе как аполитичному неформалу будет трудно это понять, но вид человека, прилюдно вылезающего с едва прикрытым срамом из мутных вод Москвы-реки посреди мусульманской зоны, вызовет некие вопросы у ее обитателей. Даже если это не абреки-ваххабиты, а светские прохожие.

– Ладно, друг. Спасибо тебе, – благодарствую, отсчитывая Даниле четыре тысячных купюры. – И не запирай люк на входе, ладно? Хрен знает, как я буду возвращаться обратно. Если буду.

– Да я-то что? – пожимает пухлыми плечами Данило. – Я, конечно, не запру. Ну так другие запрут, хули. Там же Екатерининский парк, памятник христианской культуры. Вечно придурки эти бородатые с хоругвями шастают. Бдят, нах. Но у меня там другой ломик заныкан, если что. В шахте, под нижней ступенькой. Возьмешь и вышибешь люк, я всегда так делаю. И не забудь у чурок фонарик прикупить. А то на ощупь можешь и не дойти, по знакам идти вернее будет. Ну давай, пока.

Данило производит весьма потешные манипуляции, пытаясь через горловину просунуть купюры под костюм ОЗК, чтобы положить их в карман рубашки. Положив, разворачивается и уходит вон. Две-три секунды – и покатая сколиозная спина исчезает во тьме. Еще секунд десять слышны всплески-шаги, но потом исчезают и они. Смешно. Парень на полном серьезе рассматривал возможность того, что я могу пойти обратно через эту клоаку без света – видимо, предположив, что среднестатистическому человеку ничего не стоит преодолеть семь километров в незнакомом замкнутом пространстве, не видя не зги и нашаривая Верный Путь руками по стенам.

Я цепляю на глаза очки для плавания (маски у него, конечно же, не оказалось), закусываю трубку и лягушкой распластываюсь по дну, чтобы найти лаз. Сверху, выше уровня воды, решетка водостока подозрений не вызывает; но под водой два из ее прутьев спилены до основания. Это сделали диггеры, причем еще до войны. Зачем именно, я так и не понял: тогда ведь не было нелегалов, тайком пытающихся пробраться в мусульманскую локалку через сточный коллектор (равно как не было и самих локалок, а на тех, кто предсказывал их скорое появление, смотрели как на городских сумасшедших). Но диггеры – народец замороченный (а вы попробуйте проводить столько времени под землей и таковыми не стать). Их души под стать тоннелю, в котором растворился сейчас Данило: еще большие потемки, чем души всех остальных.

Напротив, на другом берегу, всего через несколько десятков метров, – такой же водосток с такой же решеткой. Во всяком случае, так сказал Данило. Беда одна: с момента разделения города на локалки сей факт он не проверял.

Жидковато, чего уж там. Но других вариантов не было. А значит, будем надеяться, что муслимы за восемь лет самостийного жития по шариату не обнаружили диггерский сюрприз и не приварили отпиленные прутья на место.

Взрыв раздается, когда я нахожусь где-то посередине реки. Вода амортизирует звук, но мне и на дне чуть перепонки не вышибает. Матерь Божья, я не слышал такого с войны! И тут не надо быть специалистом, чтобы понять: это вовсе не та хлопушка, которыми вайнахские братки – главные после ваххабитов траблмейкеры Московской городской исламской атвономии – потчуют друг друга ежедневно, разруливая «дела» и мстя за надругательства над папахой троюродного дедушки. Это очень, очень серьезный взрыв. Никогда не разбирался в этом хитром физико-саперском пересчете на граммы в тротиловом эквиваленте, но на неискушенный взгляд не чуждого войне человека – небоскреб-другой таким залпом снести можно.

Спросите: при чем тут Азимович? Да бросьте. Он здесь – и этот фейерверк тоже грохает именно здесь. В отсутствие связи одного с другим я не верю.

Одно «но». О том, что Азимут кантуется именно у муслимов, знаю пока только я – разумеется, не считая самого Азимута и Равиля. Или уже не только я?

Странно и в то же время приятно: у меня начинает сосать под ложечкой. Когда-то, пока не началась война, я очень любил приключения; да и сама война ближе к концу, когда страх окончательно приелся и улетучился, стала казаться мне приключением: идешь и не знаешь, скольких человек подстрелишь или сколько раз подстрелят тебя… И вот сейчас я, услышав взрыв, тоже подспудно думаю о приключениях. Понимаете? А вовсе не о развешанных по стенам внутренностях тех, кто оказался рядом (а кто-то ведь наверняка оказался). Странно и непонятно ты, нутро человеческое, – философствую, влезая под все еще подпиленные – эврика! – прутья водостока на противоположном берегу и искренне надеясь, что взорвали не Азимовича.

_…вычитал такую фразу: нельзя возвращаться в те места, где ты когда-то был счастлив, потому что там не осталось ничего, кроме сломанных стульев. Не уверен, что процитировал точно, но смысл именно такой. И это чистая правда. Настолько чистая, что в ней можно купать младенцев и мыть ноги архангелам._

_Народу на улице было немного. Все-таки утро воскресенья. И знаете, что забавно? Те немногие, кого я встретил там, ходили с такими лицами… Как будто к чему-то прислушивались. И не так уж много надежды было на этих лицах, да и радости особой не наблюдалось. Да и правильно. Никто же толком не знает, что там будет после второго пришествия, мало ли... А тут все вроде только наладилось, вошло в колею, успокоилось. В общем, всем было не по себе. И на меня просто не обращали внимания._

_Здание «Хищника» находится во дворах девятиэтажек. Когда-то там был детский сад, а может, какая-нибудь контора типа ЖЭКа, не знаю. Предельно стандартное здание, с голубой плиткой на стенах и олдовыми оконными рамами. В свое время подобные строения подчистую скупались новоявленными бизнес-структурами, которые занимались оптовой продажей спирта «Ройаль», вьетнамских пуховиков и контрафактных видеокассет. А в брюхе, где-нибудь сбоку или в цокольном этаже, обязательно располагались местечковые бары, которые со временем стали называться клубами. Все тот же вездесущий ребрендинг._

_Как ни странно, «Хищник» отличался от остальных. В нем никогда не играли шансон, и даже в благословенные времена расцвета там собиралась в основном не сильно богатая молодежь. Нас было много, и хотя каждый из нас не особенно пополнял кассу бара, численностью мы делали ему неплохой доход. Иногда в «Хищнике» играла какая-нибудь наша команда, типа «Над всей Испанией безоблачное небо», но нечасто, потому что акустика в «Хищнике» была откровенно дерьмовая. Как правило, наша тусовка скидывалась на пузатую бутылку «Слынчев Бряг», а потом мы разливали под столом купленный заранее спирт или яблочный портвейн. И только в редкие минуты финансовых триумфов мы позволяли себе беляши._

_Конечно, так себе время, если смотреть со стороны. Но мы-то смотрели изнутри, мы были кровью и всеми внутренностями этого периода. В этом и фишка, я думаю. Определенный отрезок времени, когда ты живешь сегодняшним днем и потому толкаешь его в будущее. Всем чем можешь: плечами, ногами, идеализмом, неизвестными группами в плеере, любовью… Из чего там еще состоит молодость? А потом взрослеешь, оседаешь в своей лунке, и ни хера ты уже не можешь сдвинуть с места. Слабо. Мне слабо. И вам слабо. Всем._

_У молодости есть точка опоры для того, чтобы жонглировать землей. Сейчас, я полагаю, эта точка тоже есть, не могла же она просто взять и раствориться, как старая фотография, брошенная в кювету с кислотой. Только мне уже на хрен не сдалось это жонглирование._

_В общем, примерно с такими мыслями я шел по двору в обход невзрачной синей трехэтажки. Ну и еще крутились в голове неизбежные банальности про деревья, которые выросли и обмотались зеленой щетиной с пыльными проплешинами седины._

_А потом, буквально мгновение спустя, я понял, что Азимут сделал это снова. Кинул меня. Надул. Обломал. Обманул. Я понял это без злости. Вообще почти равнодушно. Просто принял как должное и как неизбежное._

_Потому что никакого бара там, конечно, уже не было. Даже дверь была заложена суровым силикатным кирпичом, как в детском фильме «Гостья из будущего». Замуровали, демоны. А слева от двери стоял прислоненный к стене древний стул, и если бы не стена, он бы упал, потому что у него было всего три ноги, и вообще он был самым кривым и убогим стулом из тех, что мне приходилось видеть._

_Вот так вот. Я подошел, осторожно сел, закурил… Еще ведь довольно рано было, к тому же выходной день. Город толком не проснулся, и вся эта истерика пока еще не началась. А я подумал, что надо было, наверное, напиться тогда, с Мишкой Адвокатом на площадке Хуана Миня. В смысле, напиться по полной, так, чтобы напрочь вырубить эти сутки убойным похмельем на грани алкогольного отравления. Не услышать этого звонка, понимаете? Видимо, я привык выпадать из контекста событий, привык, что они обходят меня стороной. И когда происходит обратное, я просто…_

Tom Clancy's Splinter Cell. Шедевр от Ubisoft Montreal 2004 года. Когда-то я резался в нее ночи напролет. Знаете, так бывает иногда с людьми, в принципе далекими от мира компьютерного энтертайнмента. Попадает к тебе в руки случайно игрушка – пусть не самая культовая, тупой боевик, например, шутер, ну или даже какая-нибудь очередная реинкарнация древней аркады вроде Golden Axe. Ты от нечего делать суешь ее в CD-дисковод – частично от скуки, частично из интереса: узнать, что в этом находят миллиарды компьютерных наркоманов по всему Земному шару. А потом сидишь сутками, не в силах отойти даже в туалет, пока не пройдешь всю игру до конца. Прекрасно понимая, насколько несусветна и глупа вещь, над которой ты залип, и даже немного себя за это презирая. Доподлинно зная, что после прохождения последнего уровня твоя жизнь вернется на круги своя. Что ты не побежишь с выпростанным языком и текущей слюной за эдд-онами, не продашь последнюю куртку ради сиквелов и приквелов. Не станешь игроманом и не поймешь других игроманов. И все же Кощеем чахнешь, что твой зомби, над монитором, рубясь до финальных титров. Такой феномен.

К чему это я все. Странно, что у человека, побывавшего на реальной войне, картинка, увиденная мною через щель люка во дворе на Софийской набережной, вызвала ассоциации не с ней, а с игрушкой от Ubisoft. Уж и не знаю, откуда такая аллюзия. Потому что на самом деле все это очень походит на войну отнюдь не компьютерную.

Картинку эту я видывал не раз и не два. Люди с автоматами, спешивающиеся с грузовиков «ЗИЛ-131» и «Урал» цвета хаки. Муслимы, хаотичным броуновским движением мельтешащие по произвольным траекториям, орущие тарабарщину и собираемые людьми с автоматами в коленопреклоненные кучи посреди двора, руки за голову, сука, блядь, мордой в пол, черножопое говно, на хуй. Звук бьющихся окон, бабий вой. Автоматные очереди в воздух (пока, вроде бы, в воздух; но поправить прицел – дело секунды). Во всех заварушках эти звуки неоригинальны, и даже сольная партия автомата Калашникова звучит всегда однообразно. Разница лишь в том, что на нашей войне с автоматами бегали гопники, усачи-пролетарии, студенты, музыканты, футбольные хулиганы, яппи и хиппи, босяки из районных качалок по 3000 рублей за год, околополитические маргиналы, малолетние преступники и менеджеры средних лет, – все, кого под ружье поставила сама ситуация. А теперь это делают федералы. ОМОН, спецназ МВД, голубые береты – вся та братия, которая тогда либо срывала с себя погоны и ударялась в бега, либо крупным рогатым скотом мялась в стойле, жуя сопли и с исполнительностью собак ожидая до последнего, чью сторону примет начальство. Так что свою крутизну эти молодцеватые ребята с калашами пусть теперь показывают мусульманам. Все равно для последних что мы, что федералы всегда были одного поля ягодами: борщами, неверными свиньями и узурпаторами пусть и весьма своеобразной, но свободы. А мы-то прекрасно понимаем, ху из ху.

Впрочем, мое личное презрение к обеим сторонам наблюдаемого из-под крышки люка конфликта не отменяет главного печального факта. Он состоит в том, что безоружный гражданский человек в такой ситуации имеет весьма условные шансы преодолеть пару километров (или их тройка? уже и не помню!) и при этом не попасть под автоматную очередь. Оно конечно, пока что федералы расстреливают одно небо. Но нет сомнений: муслимы, при всех их недостатках, сносить все это просто так не станут. Если на пятачке от Софийской до Болотной федералы пакуют мирных жителей, то ближе к Серпуховской заставе другие мирные жители уже достали из загашников пулеметы. А локальные милиционеры из бывших полевых командиров стягивают правоверных к районным ОВД, в очередной раз посмеиваясь в бороды над присягой дегенеративному правительству СССР.

Что бы вы сделали в такой ситуации? Я совершил первое же действие, исключавшее возможность подумать. Потому что любые думы привели бы к одному: назад, назад, кукольное отродье, всего сто метров в кромешной тьме, с зажигалкой по стенке, как сказал Данило, и никаких ответвлений, сможешь даже ты и даже без фонаря, – уже один раз смог. Так что, дабы сразу отсечь все простые опции, я сделал следующее: пока стреляют по воробьям, я открыл люк, встал во весь рост и пошел.

Это не так глупо, как кажется. Ведь когда вокруг стреляют, даже если и в воздух, вылезающий из-под земли человек не будет казаться вам самой насущной темой для раздумий, правда? Наоборот, вам покажется вполне естественным, что некто услышал канонаду и с перепугу залез туда, где безопасно. Особенно если этот некто покажет вам журналистскую ксиву, способную худо-бедно объяснить факт его присутствия в горячей точке. Да, спроси ее мусульмане – она показалась бы им не совсем убедительной; но сегодня здесь рулят не мусульмане, сегодня здесь рулят парни, которые, как и я, являются чужими на вражьей территории. Это многое решает.

Чисто военная дихотомия: «свой – чужой». Старое, как мир, взаимоисключение. Гарант всех викторий человечества.

В общем, я сверкнул ксивой, рассказал сержанту, что был здесь на презентации нового «Ягуара», отъехал с группой к набережной, дабы отснять сет «Яги» на фоне Кремля, а тут взрыв, группа в «Яге» укатила, разогнавшись до стольника за 4,8 сек, а меня забыли во дворе, куда я зашел отлить; наш журнал разрешен к распространению в мусульманской зоне (что есть чистая правда: все ж не «Гедонист») и все такое прочее. Вышло логично, а на пропуск в локалку федералам плевать. Поэтому не прошло и двадцати минут, как я уже двигался, пристроившись в хвост группе журналистов во главе с галдящей съемочной группой Первого канала, в арьергарде колонны правительственных войск. Вниз по Большой Ордынке. В сторону дома, где когда-то жил Равиль Муртазин, бывший волосатый сатанист, гитарист и алкаш, а ныне татарин.

Разумеется, весть о вторжении федералов и жестких паковках на границе зоны по локалке уже разлетелась. Муслимы попрятались по норам – или, во всяком случае, казалось, что муслимы попрятались по норам. На улицах в считанные минуты остались лишь женщины и дети младше десяти – те, кого паковать не станут. Повсюду, как в 1941 году, врубили репродукторы. Вот уж не знал, что сей атавизм до сих пор существует вне музеев и киностудий. Интересно, в христианской локалке и зоне свободной торговли связь с обществом такая же? Скорее всего, такая же. Век живи – век удивляйся.

Голос, вещавший из репродуктора, принадлежал муфтию Насрулле Зиязитдинову. С самого перемирия он служил дежурной говорящей головой от имперско-патриотического крыла советского ислама. Стоит ли говорить – в реальности этого абсурдного крыла никогда не существовало и существовать не могло; но именно поэтому его и придумали для услады слуха имперских идиотов, на чью блаженную веру в евразийство и дружбу народов не повлияло ни отсоединение Больших республик, ни даже Третья мировая. Вот тут-то как раз и пришелся кстати Зиязитдинов с его молодостью, образованностью, бархатными манерами и лицом европейского клерка. Как правило, роль его заключалась в том, чтобы по любому поводу бормотать для СМИ мантры вроде «Умма против насилия», «Все мы одна нация – советские братья», «Не надо раскачивать лодку», «Главное – территориальная целостность» и «Вместе мы сила». Чаще всего он говорил это после вылазок ваххабитов в свободную зону или крупных межклановых разборок с пальбой и случайными жертвами.

Разумеется, внутри своей локалки, в отсутствие камер Центрального телевидения, Насрулла проповедовал прямо противоположные вещи – иначе ему уже давно отрезали бы голову за подмахивания неверным. Но в критические моменты онистскую пайку отрабатывал четко, до последнего рубля. Сейчас, например, он на чистом русском – половина моих друзей говорит хуже – струил в уши единоверцев сладкую патоку о неправомерности сопротивления федеральным силам. Аргументы были из числа чисто внутренних и человеку извне непонятных. Никаких советских братьев и раскачиваемых лодок, здесь в это не верят; но звучал муфтий убедительно, просто железно. Заливался соловьем. Обильно пересыпал речь всенепременными «Аллаху акбар», «Ин ша’а лла», «Бисми лляхи ррахмани ррахым» и прочими мусульманскими must-be. Профи – он и за колючей проволокой профи. Наверняка обучался в МГУ искусству коучинга и азам НЛП.

Вещал Насрулла громко, перекрывая своими руладами звуки тяжелой техники. Такого не заглушить ни бирушами, ни пальбой, ни даже каким-нибудь Slipknot, пущенным через наушники на полную громкость. Влезет в самый мозг. Штопором вкрутится.

– Андрюх, позвони Виктору Семенычу! – орал в телефонную трубку толстяк в безрукавке с бейджиком «Николай Кацуранис, ПЕРВЫЙ КАНАЛ». – Пусть приглушат своего Сруля на пару минут. У нас прямое включение ровно в час! Ровно в час, блядь!

Вместо ответа Андрюхи Николай Кацуранис, равно как и остальные присутствующие, услышал звук разбивающегося стекла. Группка молодых кавказцев в Dolce&Gabbana и со стрижками под битлов высыпала из подворотен по обе стороны дороги, дав по замыкающему БТР на удивление плотный залп из коктейлей Молотова. Машина тут же занялась, а журналистов обстреляли из травматики; обстрел из «Ос» с такого расстояния был скорее символическим, но не все акулы пера разбираются в таких тонкостях. Толстяк упал, продолжая что-то скулить в мобильник; несколько человек бросились вперед, за спины федералов. Другие вскинули камеры и стали яростно снимать нападавших; самые же матерые удостоили пацанов лишь взглядом и, поняв, что опасность несерьезна, потеряли к ним интерес.

Я хватаю камень и бросаю в сторону подростков. Шансов изначально немного, но почему бы не попытаться. Здесь именно тот случай, когда булыжник – орудие пролетариата – может стать эффективнее пистолета. Разумеется, только травматического, и, разумеется, если не мазать. А я, конечно же, промазал. Камень приземляется от ближайшего парня метрах в трех, не меньше.

– Рюсский свиния! Убирайтесь на хуй, рюсский свиния! Я ваш мама ибал, говно, билят! – орут подростки, уже разворачиваясь к нам спинами и собираясь разбежаться обратно по подворотням. Спины у них, как и у всех кавказских юнцов, раскачаны до неприличия. Единоборствам их обучают с детства, как русских – питию водки. Что есть, то есть, чего уж там.

Спецназ меж тем начинает усердно поливать молодых качков свинцом. Все успевают скрыться, кроме одного. Огромный небритый тинэйджер падает в метре от спасительного проулка, пуская на асфальт густые кровавые слюни. Даже издалека видно, что жить ему осталось считанные секунды. Подбежавшие бойцы, однако, сокращают и этот срок, не долго думая добив его контрольным в голову; затем окучивают очередями подворотни, в которых скрылись кавказцы. Но в погоню никто не бежит: много чести, да и возможность засады никто не исключает.

На меня все это не производит ровным счетом никакого впечатления. Если бы я душевно маялся из-за каждого убитого дагестанца, никогда не вернулся бы с войны живым. Поэтому я не то чтобы радуюсь волшебному превращению молодого пассионария в труп молодого пассионария – нет, мне просто на него плевать.

Удивительное – рядом: расистом я, верите или нет, никогда не был. Наоборот, на протяжении всех девяностых, когда поклонники Romper Stomper по всей стране опустошали прилавки магазинов с изделиями фирм Grinders и Lonsdale, я исправно огребал от бонхэдов за прослушивание пидорской музыки, нелюбовь к Родине и отсутствие пиетета к св. Адольфу. И со своей колокольни бонхэды были правы: все, что они ставили мне в вину, действительно имело место. Я ведь был музыкантом. А музыканты, за редким исключением тружеников сатанинского трэш-металла и ска-oi, – последние, кто станет тратить необходимую для творчества энергию на какой-то там национальный вопрос. Да будь ты хоть негром преклонных годов, хоть вросшей в хиджаб Фатимой, хоть каким-нибудь равом Мошиашвили: если ты способен извлечь из своего инструмента звук, от которого по коже побегут мурашки, – ты свой. Если ты читаешь и слушаешь то же, что и я, – ты свой. Ну, а если твой карман оттягивает сочная плюха, и если ты всегда готов разломить эту плюху надвое и предложить мне со словами «салам, брат», – тогда я готов идти за тобой хоть на край света, брат, мы с тобой одной крови, ты и я, и жить легко.

Что важно: мы так жили еще до Азимута. Мы, творческие парни, – мы всегда такие загадочные. Помните, в девяностых вышло черно-белое французское индепендент-муви «Ненависть» с молодым Винсаном Касселем, повествующее о криминальных буднях цветной молодежи парижских сабурбанов? Оно начинается и заканчивается одним и тем же закадровым текстом о человеке, который летит с десятого этажа и думает: «Пока все хорошо». Я все тогда не мог понять, к чему это; понял, когда громыхнуло. Так вот, мы были, наверное, последними, кто перестал считать, что все хорошо. Когда остальные хотя бы на кухнях сокрушались, роняя державные слезы в стопки с водкой, по чеченской войне и геноциду русских в Средней Азии, плевать мы на это хотели: мы оттягивались и угорали, все равно с кем, невзирая на обстоятельства, вероисповедание и цвет кожи.

Даже когда начиналась война миров, я не сразу понял, что к чему. Думал, очередная провокация плохих дяденек из-за зубчатой стенки. (Ну, вы же знаете эту хипповскую мантру о том, что все люди на самом деле братья, а войны – везде и всегда исключительно происки алчной элиты). Первое понимание пришло, когда я зашел в кабак (тогда еще работали кабаки) в обществе двоих коллег по работе, а вышел один. Точнее, вылетел: камнем, комом, орущим сгустком страха с обмоченными штанами.

Мы зашли пропустить по стаканчику после работы (тогда обычные мирные конторы еще не закрылись на бессрочные форс-мажорные каникулы), не зная, что в паре кварталов федералы подстрелили какого-то знатного борца за свободу малых народов СССР от имперского ига. В наш кабак ворвалась толпа горцев и в отместку за борца расстреляла из автоматов посетителей. Я сидел у витрины и выпрыгнул, разбив ее собственным телом, как в фильме «Место встречи изменить нельзя» Фокс разбил витрину ресторана «Астория» телом официантки. Мне повезло, я успел. А парнишка-дизайнер, который ломанулся за мной, – нет. Выпрыгнуть выпрыгнул, но на асфальт приземлился уже трупом.

Третий наш собутыльник, начальник тестовой группы, даже не дернулся. Он сидел спиной к дверям, нападавших так и не увидел. Погиб, как потом говорили, первым из всех. Двумя неделями раньше у него родилась дочь.

Верите вы или нет, но лишь тогда я понял, что собственная задница дороже идеалов всемирного братства. Что помимо десятка твоих друзей – хороших парней, способных угореть под Joy Division и закинуться с тобой легкими наркотиками в ночном клубе – в мире живут миллионы их единоверцев, имеющих с тобой общего не больше, чем с инопланетянином. Что они, уже неважно почему, давно определились со своим местом в этой истории, и это место по отношению к тебе – по ту сторону баррикад. Что именно об этом – твою мать, такое не привидится и в страшном сне! – орали еще десять лет назад все полтора более-менее адекватных, в смысле способных подискутировать, бонхэда, которых ты знал.

И что с этих самых пор, отныне и присно, больше нет для тебя ни хороших, ни плохих парней. Ты тупо делишь людей на своих и чужих. Как примитивный солдафон. Как бонхэды, топтавшиеся гриндерами на твоей голове после концертов, которые они считали антифашистскими: правы были они, а не ты. Уж так получилось, брат. Процесс необратим. Финита ля комедия.

Нет, ты, конечно, не ставишь теперь на лоб убитому спортсмену ярлык со штампом «Овцееб», «Унтерменш», «Чурка» или «Особо опасный террорист-ваххабит-радикал, убийца русских женщин, детей и стариков». Но ты ставишь на его мертвую голову печать «Враг»: отныне, и присно, и вовеки веков. И я снова, уже второй раз за день, отчетливо понимаю, как сильно изменился за эти годы. Сможешь ли ты, умник, теперь стать тем, кем мог, но не захотел стать двенадцать лет назад? Или таких не берут в космонавты?

Еще одна кучка спецназовцев с завидной оперативностью отгородила место происшествия от фотокамер журналистов. Смысла в этом нет – никто не собирался подставлять братушек из-за пули, обретенной адресатом вполне заслуженно. Поворачиваюсь к воякам спиной, нагоняю съемочную группу. Виктор Семеныч, кем бы он ни был в иерархии чинов ОНИ, оказывается довольно вертким парнем: прошло каких-то две-три минуты, а Насруллу уже приглушили.

– Работаем, парни, работаем! – командует оклемавшийся толстяк. – Через две минуты эфир. Саня, ты белый выстроил?

– Да, блин, вот сейчас съебывался от тех упырей и на бегу выстраивал, – ерничает длинноволосый оператор с оплывшим лицом убежденного мизантропа, похожим на морду осьминога Сквидворта из мультиков про Губку Боба.

– Выстраивай! – орет толстяк. – Связь, связь! Проверьте связь!

Ребята из группы в спешке выставляют аппаратуру, говорят со студией. Кацуранис снова кому-то звонит.

– Рустам! Алло, Рустам! Ну вы где? Ну что за хуйня, Рустам, у меня эфир через минуту! А, все, вижу, вижу! Извини, брат. На нервяках все.

Из переулка метрах в ста позади нас выруливает в усмерть тонированный «Круизер» и, надрывно рыча явно тюнингованным движком, раненым тигром несется к съемочной группе. Процесс создания телевизионного опиума для народа знаком мне досконально – это одно из тех знаний-обуз, которыми хотелось бы никогда не владеть, но профессия обязывает. И потому я ничуть не удивляюсь, когда из открытой двери со скрипом затормозившего «Круизера» на свет Божий вываливается Насрулла Зиязитдинов собственной персоной. Наоборот, я бы удивился, если бы его здесь не было.

– Здесь Сруль, – без эмоций констатирует кто-то из съемочной группы. – Привезли Сруля.

– Вижу, что привезли, – раздраженно отвечает другой. – А хули он в черном-то весь? Не могли прикинуть его во что-нибудь поярче? Как он смотреться будет на таком фоне?

– Как?..

– Как мудак. Как черная кошка в темной комнате.

– Идиот, – вклинивается в разговор Николай Кацуранис. – У него такая форма одежды. Он же муфтий.

– Тоже мне муфтий. Это обычный онистский защекан, а не муфтий, – ворчит человек, которого обозвали идиотом. Но дело свое делает. Настраивает камеру, устанавливает штатив. Видимо, ассистент оператора. Молодой и говорливый.

– Мы все здесь онистские защеканы, – честно одергивает его Кацуранис, чем неожиданно даже вызывает у меня нечто вроде симпатии. – Имеешь что-нибудь против – ищи другую работу. А пока не нашел – делай свое дело и не выебывайся… Насрулла Ибрагимович! Здравствуйте, Насрулла Ибрагимович! Вот сюда, пожалуйста, сюда. Минуты две-три, ОК?

Взяв муфтия под руку, толстун уводит его из кадра, в котором уже стоит, схватившись трясущейся рукой за наушник, молодой корреспондент с лицом настолько испуганным, что телезрителям можно лишь посочувствовать. Зачем брать пусть даже «молодого и амбициозного», но не нюхавшего пороху сотрудника на «Зарницу» вроде сегодняшней – ума не приложу. Самая правдоподобная версия звучит так: надо же им когда-то обстреливать неоперившуюся поросль юных фронтовых корреспондентов. Старая гвардия, обстрелянная еще в девяностых на Кавказе, потихоньку спивается и выходит в тираж.

– Здравствуйте, Ксения, – начинает парнишка, когда его наконец выводят в прямой эфир. Надо сказать, выведение пошло ему на пользу: мандраж теперь не столь явный, и даже на бледных доселе щеках засветилось некое подобие румянца. – Мы ведем репортаж из Замоскворечья, с Большой Ордынки. Около часа назад в двух кварталах отсюда прогремел мощнейший взрыв. Сейчас его эпицентр оцеплен силами местных подразделений МВД и федеральных войск, которые были введены в Московскую городскую исламскую автономию в соответствии с Пактом о разграничении сфер влияния 2002 года. Напомню, согласно этому пакту правительство может вводить федеральные войска на территории конфессиональных автономий в случаях чрезвычайных ситуаций, создающих угрозу жизнедеятельности свободных зон и конфессиональных автономий, а также советской государственности, социально-экономической стабильности и вертикали власти. На данный момент известно, что взрыв был направленным, а взрывчатка была заложена в районе Большого Краснохолмского моста. Ее мощность составила, по предварительным расчетам, не менее 1700 килограммов в тротиловом эквиваленте. Полностью уничтожен десятиметровый фрагмент разделительной стены на Космодамианской набережной. Большой Краснохолмский мост частично поврежден. Есть жертвы. На данный момент из-под обломков извлечено два тела военнослужащих МВД – сотрудников межлокационного поста, располагавшегося на мосту. Однако специалисты утверждают, что количество жертв может быть и выше: на момент взрыва службу на межлокационном посту несли шесть милиционеров, и пока лишь двое из них обнаружены живыми, с ранениями разной степени тяжести. До сих пор неизвестно, находились ли в момент взрыва на мосту гражданские лица. О количестве жертв со стороны Московской городской исламской автономии пока также не сообщается. На место происшествия стянуты ударные силы МЧС, осуществляется доставка пострадавших в больницы города. Между тем федеральные войска осуществляют рейд по близлежащим к эпицентру взрыва районам, где, по данным подразделений МВД Исламской автономии, могут скрываться террористы, причастные к этому ужасному злодеянию. Работа ведется федералами в тесном сотрудничестве с местными силами охраны правопорядка. Ксения?

Для своих лет мальчик глаголет браво, правильно расставляет акценты. Все как по нотам, уроки Первого канала стажер усвоил четко. Еще перед тем, как назвать количество жертв, обосновал законность рейда. Во имя Империи и Дружбы народов не забыл приплести и доблестных мусульманских милиционеров, которые здесь если сейчас и есть, то исключительно на крышах со снайперскими винтовками, нацеленными в бензобаки «Уралов» и глупые головы спецназовцев. Милой перчинки ситуации добавляет и тот факт, что всего метрах в ста от места съемки, за спиной волосатого мизантропа-Сквидворта, оные спецназовцы как раз спешно забрасывают тело юного борца в арку, до которой оно так и не успело добежать, пока было живым человеком. И горе-налет, и теперь вот прямой эфир застал служак врасплох. Ни о первом, ни о втором их не предупредили; теперь, не дай Бог, туша мирного жителя под ногами у бравых Спасителей Отечества попадет случайно в выпуск новостей.

– Да, – продолжает мальчик, отвечая на какой-то вопрос закадровой Ксении, неслышный мне, но слышный миллионам вперившихся в телевизоры, – я должен сказать, Ксения: что сразу бросается в глаза – так это настроение местного населения. Жители Московской городской исламской автономии скорбят вместе с семьями погибших милиционеров. Они делают все возможное, чтобы помочь следствию. Во многих районах Замоскворечья спонтанно возникли передвижные следственные пункты, где местные жители дают показания, которые могли бы как-то помочь пролить свет этот теракт, уже обозначенный экспертами как самый громкий теракт с момента заключения перемирия.

В очередной раз злорадно отмечаю, как плачевно сказывается лояльность к власти, признанная главным критерием приема на работу в аппарат Центрального телевидения, на умственном уровне набранного персонала. Мальчик произносит это на фоне БТРа, давеча обкиданного скорбящими местными жителями зажигательной смесью бензина и машинного масла. БТР, конечно, сразу же потушили, но огромные гаревые пятна видны как на ладони, и даже всемогущим кудесникам-операторам Первого канала не сделать так, чтобы они выглядели невинным птичьим пометом. Видимо, зрителям предлагалось самим додумать, что за таинственные незнакомцы подожгли бронемашину славных борцов с терроризмом: Пушкин, мировая закулиса или инопланетный разум, мешающий Великой Империи вставать с колен. Это залет, однозначный профессиональный залет; впрочем, еще ведь доктор Геббельс узрел: чем чудовищнее ложь, тем скорее в нее поверят, и со времен старого фашистского лиса эта аксиома только подтверждалась. В данный момент подтверждать ее готовится Насрулла: его уже подвели к корреспонденту, он ждет, когда его возьмут в кадр и представят аудитории.

– …и, конечно, ни одно громкое расследование по таким делам просто не могло бы завершиться без поддержки простых советских людей из исламских автономий. Рядом со мной стоит знаменитый богослов, теоретик ислама и видный общественный деятель, член Совета муфтиев Замоскворечья Насрулла Зиязитдинов. Насрулла Ибрагимович, скажите, пожалуйста, как отнеслось население Московской городской исламской автономии к произошедшему?

Кивнув главою скорбной в камеру, Сруль театрально почесал бороду и затянул:

– Мусульмане Замоскворечья, да и, я уверен, мусульмане всего Советского Союза скорбят вместе со всеми своими братьями и сестрами из нашей великой многоконфессиональной и мультинациональной страны, лишившейся сегодня своих лучших сынов по воле одержимых шайтаном преступников, нелюдей. Такая тактика не находит и никогда не находила отклика в сердцах членов Всесоюзной уммы. Напротив, это самым прямым образом бросает тень на мусульман, которые всего лишь восемь лет назад спасли нашу страну от развала. И, к сожалению, уже сейчас очевидно, что в самое ближайшее время сегодняшняя трагедия будет использована силами, жаждущими развала СССР, в своих корыстных целях. Все мы знаем, что в последние годы в нашей стране снова поднимает голову русский фашизм, и сегодняшний прецедент наверняка породит волну разговоров о выведении исламских автономий из состава Союза, а то и депортации членов Всесоюзной уммы на историческую родину. Я официально хочу заявить: наша историческая родина – СССР! Мы не должны вестись на подобные провокации. Во все времена наша сила была в единстве всех народов и конфессий, населяющих стомиллионный Советский Союз. В нем она состоит и сегодня. Поэтому нам ни в коем случае нельзя раскачивать лодку, особенно сейчас. В лихорадке ужасной войны, когда брат шел на брата и когда мы потеряли сорок пять миллионов наших сограждан, нам удалось главное: сохранить территориальную целостность нашей великой страны. Сохраним же ее и теперь! Мы не позволим кучке отморозков, спонсируемых из-за границы, вбить клин между братскими народами и братскими конфессиями. Вот это я хотел в первую очередь сказать.

У меня есть сейчас два варианта: продолжать слушать маппет-шоу, пока не иссякнет эфирное время и словесная диарея его участников, или двинуться догонять основную колонну. Первое чревато потерей времени. Второе же будет выглядеть слишком подозрительно, учитывая, что все остальные журналисты толкутся здесь – после эфира, как пить дать, Насрулла запишет свою трель еще пару раз на протянутые к бороде диктофоны. Иначе никак: у каждого уважаемого издания должна быть своя легальная копия одного и того же словоблудия.

Рядом со мной переминается с ноги на ногу Кацуранис, безуспешно пытающийся прикурить от неработающей зажигалки. Пользуясь случаем, предлагаю свою. Как раз купил перед сошествием в андеграунд. От замоскворецкого слива до того самого дворика на Софийской дошел, освещая ею стенку коллектора.

– Ну а что на самом-то деле федералы мутят? – спрашиваю задушевно. Прикуривающего человека всегда проще развести на откровенность: прикуривание сближает. Connecting people, как говорится в слогане мобильников Nokia.

– Да хер знает, – затягивается толстун. – Прошел слушок, что здесь видели Златана. Если так, то будут обшаривать подозрительные места и говорить, что там нашли следы террористов.

– Да ну, – делано машу рукой, изображая неверующего Фому. – Зачем так сложно? Неужто нельзя было тихо скрутить его силами местной милиции?

Кацуарнис окидывает меня взглядом, которым здоровые люди обычно смотрят на людей с синдромом Дауна. Презрительно фыркает:

– Чьими силами? Этих бородатых? Не смеши. Чтоб он повел их толпой через речку мочить русню и делать четвертую революцию? Как ты вообще подумать такое мог?

– Первый канал смотрю, – не удерживаюсь я.

– Очень смешно!

Кацуранис снова фыркает и от греха подальше отходит в сторону. А я теперь точно знаю, какую опцию выбрать. Тихонько ретируюсь за БТР, чтоб не смутить людей уходом, и ненавязчиво двигаюсь вперед – догонять основную колонну.

– …может быть связан и с личностью известного сектанта и мошенника начала нулевых Златана Азимовича, якобы выжившего после скандального покушения 24 сентября 2000 года и находящегося сейчас в Москве, – звучат позади затухающие слова мальчика-корреспондента. – Впрочем, это всего лишь одна из версий, тем более что никаких официальных подтверждений того, что Азимович жив, пока нет. Ксения?

_… в этом баре я первый раз увидел Нико._

_Она была тогда с каким-то мутным чуваком из сада Аквариум на Маяковке, где собирались фанаты Depeche Mode. У него была идеально квадратная прическа и идеально квадратные очки: стекла черные, оправа из белого пластика. А Нико была в фиолетовой толстовке, на голове часами создаваемый беспорядок, мягкая косуха с какими-то кислыми нашивками и армейские ботинки. Но это, как ни странно, не бесило. У Нико был стиль, всегда. Она могла прийти с оранжевыми волосами и штангой в брови, а потом в строгом деловом костюме, и это было нормально, в ее случае это не парило вообще._

_Я, конечно, не знал еще, кто она такая. В «Хищнике» был такой локальный Вавилон: кислота, футбольные фанаты, панки, рокабиллы, псевдоинтеллектуалы. Каждой твари по паре, похоже на кляссер: здесь марки из одного набора, там из другого. Только с выпивкой._

_Она вертелась со своим парнем у самого края танцпола. Депеш то и дело отваливал к стойке, чтобы закупить пива, довольно быстро накидался и ушел в хлам. Не знаю, куда он потом делся. Просто растворился. Я его как-то встретил потом на Маяке. Нико как раз ушла от меня, и я ее искал, так что… Я подошел, но он сделал вид, что не помнит никакой Нико. Как будто в такое можно было поверить._

_А тогда в «Хищнике» Азимут увидел, что я сканирую в ее направлении, дернул меня за рукав и заорал в ухо: «Без вариантов, чувак. Ей нужны только волнорезы, средний класс не катит». Как же мне захотелось врезать по его ухмыляющейся физиономии! Вогнать кулак, так, чтобы сместились к долбанной матери все кости, превратить в местечковую копию гонконгского актера Боло Енга! Но я этого не сделал. Как обычно. К тому же, так получилось, что в тот вечер Нико ушла с нами. Не со мной, просто с нами. Мы завалились в ту квартиру на Домодедовской, разлеглись на полу, потому что мебели не было, только табурет и на нем – пресловутая видеодвойка, а на полу допотопные айбиэмы. Смотрели «Блэйдраннера», говорили, спорили. Мы уже тогда были на своей волне, у каждого на перманенте с собой дискета с черновиками «Кибер-сапиенса»… И у Азимута тоже. Неважно, что он говорил потом, тогда он таскал с собой Манифест, как и все мы._

_А Нико сидела в стороне. Прислонилась к стене, слушала нас, выпивала, когда наливали, отвечала, когда спрашивали, но в основном молчала. Не уверен, что ей было интересно все это революционное барахло._

_В тот вечер бухой Азимут с пеной у рта доказывал всем нам, что понятие «всеобщее» – туфта. Он говорил, что всеобщим может быть только страх. А мы, разумеется, верили в другое, мы верили в то, что качественно иной уровень развития технологий приведет к мутациям человеческого сознания. Вся эта ерунда с открытой информацией и доступными знаниями… Понимаете? Как показала история, Азимут оказался прав, а мы – нет. На самом деле в большинстве случаев все, что говорил Азимут, оказывалось правдой. Потому что он был умнее любого из нас. И раньше других перестал сам себе врать. Я признаю это. Собственно, поэтому я никогда и не верил в него как в мессию. Именно потому, что вирусы идеализма, бескорыстия и веры в человека никогда его не брали. У него был великолепный иммунитет._

_А тогда он говорил, что если технологии, информация, знания будут доступны всем, то это ничего не изменит, потому что люди в большинстве своем мудаки. Они много говорят о движении вперед, но сами двигаться вперед согласны только на буксире. И тут он опять оказался прав, конечно. Никто не хочет быть ледоколом за пределами своей квартиры. Азимут говорил, что этот мир живет по закону комикса, и если кто-то что-то хочет изменить, у него есть только один шанс – стать суперзлодеем или супергероем. Но лучше все-таки суперзлодеем. Потому что их боятся, а страх – объединяет. Все общественные институты – религия, законодательство, мораль, экономика, – построены на этом принципе. Нигде не говорится – делай так, потому что это хорошо. Везде говорится – не делай так, иначе будет плохо, мы тебя посадим, оторвем тебе руки, ты станешь наркоманом-дебилом или отцом многодетного семейства. Мы все у тебя отнимем или подарим трехкомнатную квартиру, мы в любом случае найдем, как тебя достать. Но на всякий случай мы подстраховались, и если не справимся сами, тебя накажет Бог._

_Все остальные правила и законы – не универсальны. Потому что не подпитываются страхом. Людям это не нравится, но людям никогда не нравилась правда. Так он говорил…_

_И он не ошибся. Азимут все правильно тогда расписал. Любовь. Братство. Бескорыстие. Все это – как понос. Он может быть сильным, но он рано или поздно проходит. А зло, ненависть, шкурничество, страх – они никуда не уходят, они всегда здесь. Как перхоть. Она всегда есть, просто она может быть такой маленькой, что ее не видно, и тогда кажется, что ее нет._

_Нико слушала и молчала. А потом мы все дико разругались и Азимут сказал, что пошло оно все, что мы кухонные слабаки и никогда ничего реально не сделаем. Встал, повернулся к ней и сказал, что она может уйти с ним. Я думал, что завалю его прямо там, возьму за волосы и буду метелить по полу, пока он не перестанет дышать! При этом, конечно, я и пальцем не пошевелил._

_Но она осталась._

_И ушла со мной. Уже под утро. Я до сих пор не знаю, почему, я точно тогда не был волнорезом. Да и никогда не был, по крайней мере сознательно. А случайности здесь не прокатывают._

_Нико ушла со мной, но ничего не было. Я проводил ее до дома, мы шли по Москве, о чем-то говорили. Ну, как это обычно бывает. Потом она сказала – звони._

_Вот и все._

_Хотите посмеяться? Я так и не позвонил. Почему? Да потому что она была – Нико! Она была… Совершенной, наверное. Не из этой грязи, понимаете? Она была из света, из музыки, из радости, из хороших предчувствий. Но не из грязи! И мне казалось, что у меня нет и не может быть доступа туда, где существовала она. И вот в этом оказался прав уже я. Только не сразу это понял окончательно. Мне на это понадобилось много лет._

_Через два месяца мы дописали свой манифест. Еще через полгода легли под нож Героняна. В октябре. А в марте следующего года я написал книгу._

_И вот тогда она пришла. Сама. Без звонка, просто пришла ко мне с вещами и осталась. Она же всегда так поступала, да? Просто приходила и оставалась. И уходила так же. Просто уходила._

_Всегда навстречу волне. Нико, словно эти фигуры на бушпритах кораблей. Не она рубила волны, но любой ледокол – просто железная болванка без такой фигуры на бушприте, просто… железная болванка с выжженным мозгом._

_И если вы спросите меня теперь, много лет спустя, в чем…_

Странно, но меня, несмотря на сермяжную праведность приземленной картины, наблюдаемой по мере продвижения в глубь мусульманской локалки, вдруг начинают скрести предательские чертики из прошлой наивной жизни. Art Naïve, давайте назовем это так. Знаете, есть такая высоколобая хипповская теория, что мир таков и только таков, каким мы его видим? Я понимаю, все переболели этим в детстве, с первой накуркой и ранним подростковым сексом. Но вдруг о людях и впрямь надо думать лучше? Ведь, черт возьми – посмотри, парень! – в радиусе многих метров вокруг тебя, всюду, куда долетает взгляд, – нигде нет ни одного хотя бы условно хорошего человека: все только врут, стреляют, взрывают и ненавидят друг друга.

Все те люди, с которыми ты когда-то братался, обнимался на концертах Азимовича. Тогда среди твоих друзей были и муслимы, и журналисты советского телевидения, и даже пара-тройка служивых. Изменились ли они с тех пор? Да черта с два. Просто ты стал взрослым, прошел эту чертову войну и теперь, на свою беду, все про всех знаешь. Так зачем тебе, спрашивается, тогда нужен Азимович? Думаешь снова стать моложе? Хочешь совершить бартерный обмен семьи, выброшенной на ветер в качестве балласта, на вновь обретенную способность резонировать с людьми и видеть в них только хорошее? Или ты, дурилка картонная, надеешься, что придет добрый волшебник, взмахнет палочкой и снова сделает мир милым и многообещающим, каким он выглядел двенадцать лет назад в окуляр подзорной трубы на Эйфелевой башне?

По логике получается, что мне ничего не светит, поскольку каждая из трех опций глупее самого глупого бреда, когда-либо несомого в состоянии белой горячки пьяным Жориным. Но вы не понимаете.

Дело в том, что мне нужно чудо. И я отдам за него все, что имею – даже если не нажил ничего, кроме жены и ребенка.

Чудо в обмен на апостольство. Только так.

Меньше он не возьмет.

А колонна меж тем останавливается – ну вы только подумайте – в ста метрах от жилища Равиля. И я, конечно же, ни разу не удивлен. Еще в момент божественного откровения от прикуривающего Николая Кацураниса я понял, чем закончится мой вояж: ничем. Я вытащил не ту карту. Двигался слишком медленно, не опередил онистов. Все ведь изначально зависело только от одного фактора: кто доберется до Азимовича первым. Выпало не мне – так лег расклад. Поди, не на «Яге» ехал.

Потому теперь мой интерес лишь в одном: понять, сцапали они Азимовича или нет. И здесь я, похоже, остался в выигрыше. Ибо тот печальный факт, что операция провалена, заметен издалека, еще на подступах. По хмурым лицам силовиков, словно бы разом превратившихся из мужей тертых и матерых в школьников с картины советского художника Ф.Ф. Решетникова «Опять двойка». По властному, но бессильному и истеричному мату офицерья, доносящемуся из раций чуть ли не на той же громкости, что и пущенные по второму кругу репродукторные увещевания Насруллы. Служивым можно лишь посочувствовать: они завалили четверых человек из своих же ради химеры, фантома и пустышки; придется отчитаться. Бинго, Азимович: ты в очередной раз обвел глуповатых онистов вокруг пальца.

А теперь объясни, зачем ты привел сюда меня. Ведь я мог бы – нужное подчеркнуть: упереться плавательными очками в свежезаваренные прутья решетки на южном берегу Москвы-реки; быть спакованным федералами на выходе из люка за компанию с аборигенами; получить по голове шальной бутылкой с коктейлем Молотова; отправиться в КПЗ до выяснения обстоятельств по капризной прихоти любого ефрейтора, невзлюбившего мое лицо; и далее по списку. Раз всего этого не произошло и я почти беспрепятственно доковылял до пункта назначения, – значит, я должен что-нибудь здесь увидеть.

К дому меня, конечно же, не подпускают – он будет оцеплен еще долго, пока дуболомы Урфина Джюса не прочешут все его подвалы и не опишут имущество бедного Муртазина, не снимут все пальчики с кондового серванта, дверных ручек, водопроводных кранов и стульчака в туалете. Но за это я получаю куда более лакомый бонус. Всего-то через каких-то пять минут хаотичных шатаний взад-вперед параллельно фасаду Равилева дома я вижу самого Равиля.

Старый друг оброс не только причитающейся по статусу бородой, но и морщинами, и огромным округлым пузом – и, хоть муслимы и трещат с экранов о якобы полном отсутствии алкоголя в розничной продаже своих кебабных и шаурма-баров, я никогда не поверю, что это пузо не пивное. Ну, а последние сомнения (коих у меня, впрочем, и без того не осталось) развевает сливоподобная одутловатость Равилева лица, заметная тоже за версту. Уж кое в чем я эксперт. И это не только спорткары от ведущих мировых производителей, поверьте.

Равиль ведом под белы пухлы рученьки двумя вояками, лица которых покрыты столь безапелляционной печатью пацанской серьезности, что кажется, будто они, транспортируя к автозаку не оказывающего сопротивления толстяка, как минимум спасают человечество. Еще один боец деловито вышагивает позади, тыча в спину бедолаги дулом какого-то неизвестного мне орудия – видимо, из новых. Впрочем, вряд ли эти тычки оказывают на Муртазина хоть сколько-нибудь осязаемое воздействие; впечатление такое, что он их попросту не чувствует.

Тому есть четкое объяснение: Равиль Муртазин мертвецки пьян. Вот, собственно, и ответ на мой вопрос, как смог такой активный потребитель алкогольной продукции сжиться с ребятами, считающими возлияние харамным действом и подсудным пренебрежением святыми заповедями Пророка. А никак. Повторил опыт Омара Хайама и Абу Нуваса. «Нет, лучше изберу для пьянства рамадан». Умильно.

– Ай, крассавцыыы, а? – бузит, икая, арестант. – Какие крассавцыы, а? Ик! В обезьянник меня, а? В обезьяаааннииккк! Назад, к обезьянам, да, с-с-служивый? Ик… А, к-конем оно все ебись. А??? Праллльно я говорю, служивый? К-к-конем!!! А, блядь???

Спецназовцы, не меняя выражений лиц, продолжают волочь Равиля к автозаку, припаркованному почему-то через два подъезда. Братья по оружию выстроили для них живой коридор, с автоматами наизготовку. Со стороны кажется, что поймали как минимум убийцу Лоры Палмер. Равиль – красавец. Заслужить столько воинских почестей и банально нажраться. В этом есть свой стиль, согласитесь.

– Ссоссорок пятая мотосссслковая дивизия вошла в горрргрозный! – продолжает гнать Равиль. – Ик. Подсветите света, мне темно. Люди! Человеки! Матерые ччвечища! Ик… Мировой ксендз откусил мне палец. Ссууккиии… Где руль от моей золотой кареты? Ик!

А ведь это, похоже, белка.

Но не успеваю я так подумать, как встречаюсь с Равилем взглядом. И, верите вы или нет, он как будто на мгновение трезвеет. Только на одно, самое-самое маленькое мгновение.

Я не знаю, как это объяснить. Такое бывает, когда смотришь человеку в глаза. Какой-то момент, когда проскальзывает искра и происходит невербальный контакт, – он словно выходит из общего течения времени. Выпрыгивает попрыгунчиком. Как двадцать пятый кадр. Вот он сверкнул на доли секунды, заметный немногим, – а вот уже кино продолжается. И прерванная картинка восстанавливается – как будто и не прерывалась, течет дальше.

Двадцать пятого кадра мне хватило, чтобы понять: он меня узнал. Даже если больше ничего и не соображал в тот момент.

– Я все могу терпеть, но это… Я хочу отлить! – орет Равиль, запихиваемый в автозак дюжими молодцами, спасающими от него человечество. – Где эсссказали в первый раз? Где это сссазали… Ик, блядь!

Автозак вместе с колонной сопровождения рвет с места в направлении свободной зоны, летит на всех парах, чтобы никто не успел завалить из гранатомета столь важного свидетеля. Мне кажется, что из-за зарешеченного окошка размером десять на пятнадцать – это как свежеотпечатанная фотка из ларька «кодак» – меня колюче сверлят отрезвевшие карие глаза бывшего друга, улетая все дальше, превращаясь в бусинки, потом в точки и потом в невидимые оку молекулы. Но, наверное, так только кажется.

_… очень далеко от взрыва. Я его даже не услышал. Не знаю, почему меня в конце концов накрыло. Это было как удар в полной тишине. Сначала стало тихо, как будто из города выкачали все звуки разом. А потом меня снесло со стула, протащило по стене над землей и со всей дури швырнуло на землю. Дыхание перехватило, я тужился вдохнуть, бился, как выброшенная на берег рыба, в судорогах. Я не думал, не понимал, не осознавал происходящего._

_Все произошло в одно мгновение, растянутое, бесконечное мгновение. Не было даже боли, она пришла позже. В такие моменты перестаешь быть человеком и становишься клубком рефлексов, обернутым вокруг инстинкта выживания. Потом в глазах потемнело, и я потерял сознание. Не думаю, что надолго, скорее всего на несколько минут. А когда я пришел в себя, то звуки вернулись. И та же проклятая труба, которая в секунду высосала все звуки с улицы, с той же легкостью вогнала их обратно. Это был второй удар, звуковая бомбардировка, атака шумом, называйте, как хотите, мне плевать. Я начал дышать, смог открыть глаза, и тут же меня снова вдавило в асфальт. На этот раз мое тело действовало самостоятельно, это и был долбанный инстинкт самосохранения. Потому что все эти десять послевоенных лет оказались сном, и я вернулся обратно. Выстрелы, взрывы, крики людей. Ад никуда не делся, я просто ненадолго позволил себе расслабиться и поверить в то, что война закончилась. Именно так я тогда и подумал, хотя то, что творилось у меня в голове, трудно было назвать мыслями._

_Не знаю, сколько времени я просидел в полном ауте. Помню, как встал на четвереньки и пополз. Не знаю куда, но мозг дал телу команду валить оттуда как можно скорее, и я пополз, хотя перед глазами все еще плыло. Я дополз до забора вокруг «Хищника», продрался сквозь грязные артритные кусты и вмазался лицом в сетку-рабицу._

_А за ней, во дворе пятиэтажек, стояли на коленях люди. Много людей, женщины, мужчины, дети. В домашней одежде, вытащенные из квартир, иногда из кроватей, перехваченные на улицах, вырванные из машин, автобусов, трамваев. Испуганные и подавленные, оглушенные происходящим, ничего не понимающие и способные чувствовать только страх. Знакомо? Мы все не так давно видели, кожей чувствовали, на вкус знали эти картинки с большой, переполненной дерьмом выставки войны. О чем, мать вашу, я еще мог подумать? Да, это война, она не кончалась, она продолжается, она будет вечно, изо дня в день, и я никогда не доживу до конца, потому что долбанная сетка-рабица – это что? Это куча дыр, завернутых в проволоку, они не сдержат пули, ненависть, шальные осколки. Меня найдут, до меня доберутся, меня вытолкают во двор и поставят на колени._

_Я переконил. Я испугался так, что меня начало мутить, и я понял, что проблююсь прямо там, где сидел, громко, палевно, смотрите все – вот он я, блюю около забора, идите, принимайте меня._

_Но тут снова включился инстинкт самосохранения и погнал меня, сразу на третьей передаче, врубил задний ход, отправил тонну высокооктанового адреналина в мозг, и я рванул, все так же, на карачках, как трусливая, забитая, повизгивающая шавка. Главное – утащить собственную задницу, главное – выжить, не дать поставить себя на колени вместе со всеми, а то, что придется валяться в коленях у самого себя – да кой хрен разница, всегда можно будет подобрать пару-тройку морально оправданных аргументов. Но позже, в безопасности, ощупывая ягодицы на вопрос незамеченных повреждений._

_Так что я не видел, что произошло во дворе, кто начал стрелять, по кому, с чего все началось. Я не стану подтверждать факт расстрела мирных, стоящих на коленях женщин и мужчин, потому что я ничего этого не видел. К черту, оставляю за собой право сказать – эй, я смотрел в другую сторону. Потому что в нужную сторону смотрела моя задница, которую я как раз спасал. ОК?_

_Скажу только, что когда начали стрелять и поднялась волна человеческого визга, я втопил еще быстрее, и именно это спасло мне жизнь. За спиной, в метре от моей сжатой от страха задницы пронеслось, снеся забор, что-то большое, темное, грохочущее, а потом врезалось в стену здания. Накатила волна жáра и запаха паленного мяса. Я заорал, перевернулся на спину и продолжал ползти, отталкиваясь локтями. А вставший на дыбы БТР со снесенной башней и вывалившимся наружу горящим солдатом медленно оседал, оставляя в кирпичной стене глубокие борозды._

_И вот тогда я встал, подобрал свое отяжелевшее за последние годы тело и побежал._

_Сколько я не бегал? Пять, шесть лет? Какая разница!? Я побежал._

_И я несся по практически уже незнакомым районам Москвы, выцепляя случайные элементы прошлого, которые давали мне хоть какое-то ощущение местности. Бежал и бежал, хрипел, плевался легкими, хватался за бок, едва не падал. Это, уважаемые, называется паника. Никогда за всю вашу гребанную войну у меня не было приступов паники! Но я расслабился, я поверил в то, что мне больше никогда не придется уносить задницу из-под горящего БТРа. А оказалось – вот оно, всегда было тут, никуда не уходило, даже не особенно пряталось. Просто поверить было приятно. И когда я почувствовал снова запах паленого человеческого мяса, меня размазало паникой, вынесло за рамки всю цивилизацию, воспитание, веру в людей и чем там еще перегружено наше «я». Осталась только паника и внутренний джипиэрэс, выцепляющий в странно изменившемся, скорее даже трансформировавшемся пространстве признаки знакомого когда-то города._

_Таким образом я оказался в районе платформы ЗИЛ, где одно время мне часто приходилось бывать. Здесь, через дорогу от Даниловской мануфактуры, в здании которой сегодня располагается Информационный центр Имама России и Центральное исламское телевидение, стоит старый дом сталинского ампира. Внутри характерный внеконфессиональный двор-колодец. А посреди этого двора – малозаметная будка, что-то среднее между общественным туалетом и трансформаторной. Это вход в бомбоубежище, а известен он мне потому, что в этом бомбоубежище когда-то была репетиционная база, на которой играли почти все мои друзья-музыканты. И неприступная стальная дверь легко открывается, если просунуть руку в триплекс слева и потянуть за ржавую проволоку. Эту ржавую проволоку никто и никогда не снимет, она будет висеть вечно, она будет висеть даже тогда, когда человечества не станет и некому будет ее снять. Потому что ключей от дверного замка вот уже тридцать-сорок лет никто не видел, а для того чтобы поставить новый замок на этого монстра понадобится отдельный металлургический комбинат и пара тонн тротила. Короче, уже с ушедшими в ноль зрачками и сердцем, колотящимся в кадыке, я открыл дверь бомбоубежища и ссыпался вниз по щербатой бетонной лестнице._

_Что было в следующие полчаса, я не знаю. Я полностью выпал из реальности и погрузился в мир боли. Болели легкие, спина, ноги, руки, раскалывалась голова, болели даже глаза. Я лежал на влажном бетоне внизу, в запахе плесени и застоявшейся воды, и все, чем я был на тот момент, посылало в мозг болевые сигналы. То же самое испытывает наркоман во время ломки. Пытаясь найти причину дисфункции организма, мозг рассылает диагностирующие сигналы. Но они каждый раз возвращаются, сообщая, что все ОК, мы ничем радикально опасным не болеем. И сбитый с толку мозг начинает воспринимать любой сигнал как сигнал боли. Вот только в отличие от наркомана, меня в течении часа размазало по стене взрывной волной, едва не раздавило потерявшим управлением БТРом, я пробежал не останавливаясь несколько километров и чуть не сошел с ума от страха. Другими словами, в том, что я испытывал, было минимум психосоматики и максимум натуральной, физической, животной боли._

_Когда я смог заставить себя пошевелиться, я поднялся к двери, встал под триплексом и позвонил Марату._

_Голос моего друга изменился. Изменился только так, как бывает у человека, на глазах которого развернулось что-то страшное. Он не мог приехать сразу, всех инженеров отправили на стену забивать брешь. Так что мне пришлось провести еще полтора часа в холодном сыром подвале, дожидаясь, когда наверху закончится глобальный кипеш._

_Я плохо представлял себе ситуацию и масштабы происходящего. Но одно я знал точно: в случившемся виноват только один человек. Единственный, кто мог двумя строчками в газете перевернуть ставшей обыденной жизнь расколотого стенами города, забросив в него щедрой горстью боль, страх, запах горящего мяса и солнечные зайчики на отстрелянных гильзах._

_Я сидел в подвале и думал – что же ты делаешь, сука. Что же ты думаешь о себе, если…_

Моя замоскворецкая миссия, надо думать, на этом закончена; сейчас главное – как можно быстрее уносить отсюда ноги. У безоружного русского есть весьма условный шанс дойти от Новокузнецкой до Обводного канала в день, подобный сегодняшнему. Но я уже точно знаю, что сегодня я ведом – а потому, целиком и полностью вверившись ведущему, иду по улицам не скрываясь. Так, как я гулял по ним двенадцать лет назад, слоняясь счастливым и беззаботным по моему (тогда еще моему) родному городу и слушая Болотные, Ордынские и Пятницкие проповеди городского сумасшедшего, фрика по имени Златан Азимович.

Странно, но улицы с тех пор изменились не так сильно, как можно было ожидать. Если, конечно, не считать минаретов, нависающих над покатыми крышами малоэтажной застройки вместо некогда изобиловавших здесь церковных шпилей. Не считать их трудно, согласен; но речь не о том. Просто сами улицы, вопреки представлениям оставшихся по ту сторону колючей проволоки, не покрылись ишачьим дерьмом и не увешались по обе стороны бухарскими коврами. Дворянские особняки не сменились глиняными мазанками и вайнахскими башенками из горного камня. Да, кое-где прямо на улицах стоят развалы, которые раньше запретили бы как портящие исторический облик района: фрукты-овощи, специи, семечки, семечки, еще раз семечки, кальяны, курительные смеси, молельные коврики и, подозреваю, неплохой выбор дури, готовый посоперничать с амстердамским. Но это частности; в принципе же и в христианской локалке, и в свободной зоне развалы точь-в-точь такие же, сирые и убогие. Равно как и сами улицы, и коммерческие ларьки, и наползающие друг на друга аляповатые дешевые вывески, и палатки с приготовленной грязными руками приезжего неумехи дрянью, предлагаемой в качестве фастфуда. Квинтэссенция всего плохого, что вкладывают в понятие «азиатчина». В этом смысле мы вовсе не так далеко ушли от советских братьев из Всесоюзной уммы, как нам хотелось бы. Европейцы, блин.

Именно за этими раздумьями я попадаю в весьма щекотливую ситуацию. Уже почти на выходе из милого проходного дворика на Пятницкую я слышу приближающиеся звуки стрельбы, а мгновение спустя в арку – то есть, прямо мне навстречу – на скорости дрегстера влетает пассионарный таджик с автоматом, отстреливающийся от невидимых мне преследователей. Тот факт, что моджахед отстреливается, меня спасает: таджик смотрит не на меня, он смотрит назад. Мгновения, пока он не повернул голову по ходу движения, мне хватает, чтобы метнуться к стене. Но она предательски гладка, спрятаться некуда; у меня есть около пары секунд (пока таджик

не вбежал из арки во двор), чтобы придумать, как остаться в живых.

Что бы вы сделали на моем месте? Я успел рассмотреть два варианта: либо распластаться по стенке в позе «хэнде хох», понадеявшись на милосердие врага, либо, следуя инстинкту, так и не атрофировавшемуся со времен войны, попытаться замочить противника с помощью подручных средств. Я успел поднять с земли камень, метнуть его из-за угла в висок набежавшего таджика и лишь после этого распластаться по стенке в позе «хэнде хох».

На этот раз я не промахиваюсь. Воин Аллаха подкошенным кулем обрушается оземь. Тринадцатый? Узнать не успею: тело практически сразу же получает контрольный в голову, а меня окружают и берут на мушку одновременно несколько федералов.

Круглолицый ширококостный прапорщик – мясная порода, похожая сразу на все роли Михаила Пореченкова, – выходит из арки, кладет большую мохнатую лапу на дуло ближайшего к нему автомата и опускает его долу. Лыбится во весь щербатый рот. Смачно так лыбится, по-отечески. Добрая, одиозная и непонятная миру русская душа, объект терзаний всех классиков от Радищева до Сорокина. Бррр-р.

– Ты как так, браток?

– Я журналист, товарищ прапорщик. Попал сюда до взрыва, тестировали машину. Отбился от коллег – как рвануло, так они сели в тачку и умотали, а я ссал во дворе, меня забыли. Непривычные.

Имперская патриотическая харя батяни-комбата расплывается в еще более отеческой улыбке, по которой одновременно хочется и всплакнуть, и двинуть кувалдой.

– Воевал?

– Воевал.

– С нас пузырь, брат. От самого метро гнались за этим пидором. Прыткий, как, сука, ящерица. Подворотнями уходил. – Прапор тычет дулом в лицо убиенного таджика, затем теребит щеку мертвеца казенным десантным ботинком. На смуглой коже остается отчетливый след протектора – классическая «елочка». Прапор сплевывает на труп, достает сигареты «Camel» и зажигалку, закуривает.

В течение последующих пяти минут я раскрываю перекуривающей братве подробности тест-драйвов новых тачек, а также, что вызывает в них гораздо больший интерес, подробности тестов девушек для съемок ню в журнале «Гедонист». Взамен узнаю детали нападения на отряд, возглавляемый батяней. Они тривиальны: куда-то шли, выполняли какой-то приказ, были обстреляны мирными жителями. Последним на сей раз повезло куда меньше, чем давешним тинэйджерам в Dolce&Gabbana: завалили всех, мой таджик был последним; в то время как в отряде прапора двое получили легкие ранения, только и всего. Их сейчас увезут «в город», ждем скорую.

– Мне не надо пузыря, – прошу в финале, – тем паче что халяльной водки здесь все равно нет. Мне надо тоже «в город», чтоб по-быстрому и без вопросов. Организуешь, товарищ прапорщик?

– А то, – склабится тот.

Через десять минут я проношусь через Большой каменный мост в санитарном автомобиле в обществе двух дуболомов-подранков. Одному задело по касательной руку, у другого более сложное ранение – прошило навылет икроножную мышцу, хотя кость осталась нетронутой. Склиф, куда нас везут, в двух шагах от подземной стоянки с моей «Ягой». Спасибо, дружище.

Вот только бы еще разгадать мне твой очередной ребус.

Но ничего, я справлюсь. Я докажу, что достоин.

_…полной темноте и думал: «Да как это могло быть?» Нет, я не о том, что случилось, в конце концов, что тут удивительного. Последней войне хватило двух дней, чтобы снести к чертовой матери все то, что вроде как считалось человечностью, почти по всей планете. Двух дней – почти во всем мире. А что такое Москва? Это просто один большой город из множества больших городов. И там, сверху, прямо под красными звездами и зеленой черепицей, сидят люди, помешанные на контроле. Они твердо уверены в себе, в том, что их сцепка с трассой идеальна, на этом и строится вся внутренняя политика СССР. Так что когда происходит что-то экстраординарное, они начинают махать руками с трибун, брызгать слюной, обвинять внешнего врага (ну не себя же!), кричать, стрелять, убивать, переносить границы и проводить ребрендинги. Никто не объяснил им, что надо было просто повернуть руль в сторону заноса. То есть пытались, наверное, но эти парни никогда и никого не слушают. Политика – это реэволюционный фактор, который каким-то образом стремительно возвращает политического деятеля к моду обезьяны. Той самой, которая никого не слушает, никого не замечает и ни с кем не намерена считаться. Это настолько очевидно, настолько ясно, что я всегда говорил и буду говорить: в политику идут только и исключительно плохие люди. Плохие, нечистые на руку, злые. Они настолько плохи, что перспектива стать политиком-обезьяной их не смущает. Они просто_

_не смогут стать еще хуже, потеряв человеческий облик, они уже это сделали, так что и терять им, по сути, нечего. Никогда не доверяйте политику, никогда не поворачивайтесь к политику спиной, никогда не вверяйте ему свою жизнь. И никогда не расслабляйтесь рядом с политиком, потому что де факто рядом с вами злая обезьяна, животное, для которого не существует понятий морали, добра и чести. Так что произошедшее в муслимовской локалке тем утром – страшное, но не неожиданное действо. Обезьяны забыли повернуть руль в сторону заноса, ввели войска и начали убивать людей. Было ли это необходимым? Нет. Но по-другому они не умеют._

_И про Азимута я не думал там, в темноте. Мои мысли то и дело возвращались к нему, но я упрямо разворачивал их и мысленно жал на газ. Это было непросто, потому что у меня болела голова. Вся остальная боль перешла в странное, слегка раздражающее гудение, негативную вибрацию на грани боли и озноба. Но то, что творилось в голове, было… Как будто прямо в центре мозга вырос изначально гнилой зуб с обнаженным нервом, и кто-то с равной периодичностью капал на него ледяную воду. Каждый приступ боли заставлял меня вздрагивать, скрипеть зубами и мычать._

_И все же я не думал об Азимуте. Я думал о нем до бомбоубежища, я думал о нем после бомбоубежища, но в бомбоубежище я о нем не думал. Не знаю почему. Наверное, мне просто нужно было освободить ненадолго голову от смеющегося призрака мессии и стать ненадолго самим собой, просто чуваком, который от страха заполз в мокрый мрак._

_Нет, я думал о том, как же это вышло, что я с ходу, ни секунды не сомневаясь, поверил в абсолютную реальность войны. В то, что мир был всего лишь продолжительным сном, даже и не особенно прекрасным на деле. Как так вышло, что давно забытый мною страх оказался ближе и надежнее, чем все то, что я вспоминал, по крупицам восстанавливал, тщательно выстраивал заново после войны? Почему все это оказалось таким хрупким и ненадежным, что рассыпалось в мгновения? Может быть, потому, что все лучшее оказалось всего лишь иллюзией, бинтами, наложенными на точки дискомфорта. А этих точек слишком много после войны, а значит, и бинтов до хрена. Да мы все превратились в мумий, обернутых с ног до головы показной толерантностью, человеколюбием, моральными нормами и прочим общечеловеческим скарбом. Только бинты с самого начала были гнилыми и рассыпались, стоило нам упасть на карачки и немного побегать на четвереньках под горящими БТРами._

_Когда приехал Марат, я окончательно замерз, смирился с гнилым зубом в мозге и набрался такого нездорового цинизма, что вроде бы меня уже было ничем не удивить. Я поднялся наверх, открыл дверь и увидел машину цвета старых костей. И… вдоль всего правого борта шли пулевые отверстия. Ровно, как перфорация. Кто-то всадил пол-обоймы в машину Марата. От живота._

_А сам Марат стоял с серым лицом, и по его глазам я понял: парень только что побывал в аду. Но вот что я вам скажу. Он побывал в аду, но когда я попросил его приехать – он сел в простреленную машину и поехал. Вот так просто, понимаете? Просто сел и поехал…_

_Он сказал, что я хреново выгляжу. А я ответил ему, да ладно, что так уж получилось, и, кажется, меня стошнило прямо себе на грудь, а я даже не помню, как это произошло. А потом я валялся на мокром бетоне, и поэтому несло от меня по полной программе. Марат дал мне сигарету. И мы, знаете… Мы стояли и курили. Было тихо, как будто мир упаковали в большой черный мешок для трупа и застегнули молнию. У меня болела голова, но в этой тишине боль можно было терпеть._

_Потом мы сели на машину и поехали. У Марата был спецпропуск инженера, а у меня ксива на проживание в ЗСТ. Так что мы просто поехали на КПП, тот, что на Третьем Транспортном, перед мостом через реку._

_И на всех тротуарах лежали мертвые. Рядами. Такими же ровными, как прострелы на борту машины Марата. Их очень аккуратно уложили, всех ногами к дороге, головами к домам. Их даже чем-то накрыли, каким-то брезентом. Но ноги все равно торчали..._

_Марат не смотрел на них, только прямо перед собой, на дорогу. И лишь у самого КПП он повернулся ко мне и спросил:_

_– Как думаешь, это он?_

_А я ответил:_

_– Не знаю._

_Но я соврал._

_Потому что пока мы ехали, я вспомнил о «макаре» у меня в кармане. И понял, что именно должен сделать. Но ведь Марату и так пришлось туго в это страшное утро, и я соврал. Не для того, чтобы что-то скрыть, а для того, чтобы дать ему время для передышки. Парню нужно было перевести дыхание. Моему другу нужно было перевести дыхание._

_Нас не обыскивали на выезде. Там было не до того. Машины шли в обе стороны сплошным потоком: военные грузовики, ментовские автозаки, машины скорой помощи, рейсовые автобусы без номеров, забитые камуфлированными толпами._

_Мы попрощались у ворот КПП, и я пошел пешком через мост. Я шел и думал, где же мне найти его? Где мне искать Азимута? Я ведь должен был сделать это быстро. До того, как он снова станет тем, кем был когда-то. Богом? Ну, пусть так, какая разница. Но я-то должен был найти Азимута, пока он еще оставался человеком._

_Найти и убить._

_И я знал, что в этот раз смогу и не остановлюсь. Я найду и убью его, чем бы это ни кончилось для меня. Чего бы это ни стоило всем остальным. Пора закончить эту затянувшуюся историю. Пока у меня еще есть силы. Пока я снова не стал тем, кем был всегда. Сдувшимся лузером, живущим в собственном бункере, откинутым на платформу взрывной волной музыки Азимута, которую сам я так и не услышал._

_Пока у меня есть пистолет и шесть патронов. За все. За свою слабость. За растоптанный Манифест Разъемщиков. За Нико. За то, что ему поверили, а мне нет. За то, что он сделал с миром. И за простреленную машину Марата. Шесть пуль. Мне хватит. Должно хватить._

_Я должен был найти его. Найти и…_

Пороков уже в нашем отсеке, я так и знал. Кинул зад на милый редакционный диван, опять осквернив его. Что самое обидное, так это невозможность что-либо изменить: уж так вышло, что топ-начальство всего издательского дома именно в нашей редакции расположило огромный фиолетовый диван, доставшийся ему в качестве бонуса при оптовой закупке какого-то более значимого офисного ширпотреба в магазине «Шатура мебель».

Посему имеем удручающий факт: редакций на этаже много, а диван – один. И переговорный столик с прозрачной столешницей, некогда изящной, а ныне низведенной до уровня обычной офисной банальности вековыми разводами водки, виски, коньяка и менее крепких напитков, – этот столик, который стоит у дивана, он тоже один.

Под левой рукой Порокова (а он левша) болтается, как обычно, пузырь чего-то стойкого, коричневатого и явно крепкого. Кажется, что напиток, похожий на вискарь, прикреплен к его загребущей клешне. О силе моей ненависти к Порокову говорит один многозначительный факт: я не люблю его, даже когда он разливает виски.

– Ааааа, а вот и Алекс Дёнко! – орет Пороков, переводя разливающую длань в нейтральное положение, стоит мне появиться в общем коридоре в поле его подслеповатого уже зрения. – Иди сюда, скотина!

Модное достоинство нашего офиса – прозрачные стены, стилистика Open Space. Они же – его беда. Топ-менеджеры пытаются внушить вам мысль, что это вроде как вас всех сближает; на деле же предназначение таких новомодных вещей везде одинаково: никто не уйдет незамеченным. Меня вот, например, заметил Эраст. Человек, внимание которого мне сейчас нужно меньше всего на свете.

– Дёнко!!?? – кричит, по-шутовски смеясь, Пороков, как только я равняюсь со стеклянной стеной. – Дёнко, блядь!!??

Вот один из немногих моментов, когда мне хочется снова начать курить. Я не делал этого уже больше двух лет, но здесь как раз тот случай, когда надо взять тугую, самую кондовую и харизматичную «Яву», выкурить ее до рвоты, до оплавленного фильтра и сипа в отравленных легких, зная, что потом перевернешься в гробу, даже если жив, и закашляешься опять-таки до чертовой рвоты... Замкнутый круг, верно? И все лишь для того, чтобы стильно, как герои старых видеофильмов, разбитные парни вроде Клинта Иствуда, выпустить дым в лицо подонка и, выдержав паузу Станиславского, заявить: «Пошел на хуй».

Но ни сигареты, ни харизмы Иствуда, ни времени на паузу Станиславского у меня нет; поэтому я просто говорю ему:

– Пошел на хуй!

Он под одобрительный гомон сгрудившейся вокруг стола сизоносой гвардии – сборной солянки из редакционных пьяниц всего издательского дома, ветеранов многолетней войны с собственной печенью – что-то кричит мне в спину, какие-то хмельные колкости. Решаю не размениваться и отделываюсь средним пальцем, высоко поднятым над головой.

Посиделки за фиолетовым диваном – вещь для нас привычная. В изательском доме контролируют время, проведенное сотрудниками на работе, по данным входных турникетов. Объявляют выговор за незаключение соглашения об использовании образа с ямайским травокуром, которого ты сфотографировал в отпуске на айфон и поместил размером 1/32 полосы для иллюстрации репортажа в глянце. Заставляют заводить каждую авторскую работу в электронную систему с лексиконом Эллочки Людоедки, не принимающую никаких фраз, кроме пары десятков строго определенных. Требуют объяснительные по поводу необоснованного отсутствия в офисе в течение двух и более часов. Но при этом разрешают пить, курить и нюхать на рабочем месте ровно столько, сколько тебе необходимо для соблюдения всех вышеперечисленных правил.

Разумеется, это разрешение не отлито в граните в уставе компании. Здесь скорее действует принцип «не спрашивай, не говори», как в случае с гомосексуалистами в американской армии. И все же этот подход всегда был для меня загадкой. Но загадкой, конечно же, приятной – из тех, которые даже не хочется разгадывать, чтоб не нарушать сложившийся ход вещей.

Разливают всегда в пластиковые стаканы. То, что сотрудники глянцевых журналов якобы все эстеты и бухают только из хрустальных стопок, отставив мизинцы, – шаблон и стереотип. Да, в профессии есть Усков, Долецкая или какой-нибудь Филипп Бахтин, которым распитие из пластика за оплеванным столиком покоробило бы, наверное, статус. Но подобные персонажи – один-два процента столичного глянца. Остальные получают намного меньше, чем хотят показать, и кокаин с золотых стульчаков разнюхивают куда как реже, чем грязные спиды с обложки очередной новинки Пелевина. Купюры при этом они используют сторублевые, а не пятитысячные; и да, да, они не чураются делить простые земные радости с нами – автожурналистами, среди пишущей братии считающимися чем-то вроде квалифицированных грузчиков. (На низшей ступени нашей профессиональной эволюции копошатся существа наподобие редакторов журнала «Дом-2», которые пишут с ошибками на уровне школьного сочинения; затем следует вселенская гвардия желтушников и лизоблюдов из «журналов о знаменитостях», коим воситину несть числа; ну а следующими, где-то в одних рядах и в унисон со спортивными репортерами, идем мы – добротные, надежные и простые, как конструкция джипа «Ленд Ровер Дефендер»).

Конечно, глянцевые люди вроде Порокова с той же частотой, что и по-настоящему гламурные персонажи, получают и приглашения на светские рауты, и клиентские подарки стоимостью в прожиточный минимум и выше. Но денег за это им платят на несколько порядков меньше, чем трендсеттерам рынка. Потому что есть глыбы, а есть обслуживающий персонал – не только в глянце, везде. Отсюда и пластиковые стаканы, и, если смотреть шире, общая непритязательность мировоззрения.

Прошествовав к рабочему месту, обновляю пароль, открываю первый попавшийся файл и демонстративно утыкаюсь в ворох распечаток с правками, щедро наваленный корректорами за время моего отсутствия. Девочки сегодня не поскупились – такой кипой можно протопить хорошую русскую баню; впрочем, у меня задача абсолютно иная: мне нужно сделать от одного (если повезет) до двадцати – тридцати (если повезет, но меньше) звонков разным людям не с мобильного и не с офисного телефона. И где еще это можно осуществить, как не в крупной компании о трех сотнях сотрудников, с четвертью из которых у меня сложились отношения, позволяющие стрельнуть трубу на звонок – другой. Затем я и здесь, собственно.

Незаметно для сидящих на фиолетовом диване достаю из карманов составные части мобильника, вставляю батарею. На всякий пожарный я не стал делать это в пути: не найти «Ягу» за несколько часов онисты не могли, это понятно, но береженого Бог бережет. На покореженном мониторе под стандартную мелодию Nokia две нежных, позитивных и безволосых унисекс-руки пожимают друг друга и, распавшись на пиксели, растворяются, уступив место заставке. Трехлетний Стас на качелях, замерших в верхней мертвой точке; на лице – невинный экстатический восторг. Снято недели за две до начала той осени. Последние золотые деньки, когда все еще было по-другому… Но стоп, стоп. Они еще вернутся.

Полминуты спустя, стоит вновь сочлененной мобиле прийти в себя, одна за другой приходят три SMS-сообщения. Оператор мобильной связи извещает уважаемого клиента: один пропущенный звонок от Ленни Кравитца, пять – от человека, изображенного на заставке, и два – от его матери. Перезвоню, обязательно перезвоню. Только чуть позже.

За моей спиной Пороков, явно выбранный алко-воинством на роль сегодняшнего строевого запевалы, в красках рассказывает о съемках для обложки «Гедониста» Олеси Татаринцевой, знаменитой певицы, актрисы и телеведущей.

– В том-то и дело, что так и написала, – объявляет Эраст, вознеся к небу угловатый указательный палец с заусеницами и каемкой двухдневной грязи по краю ногтя. – Вот именно так и написала. «Затемнить писю».

– Да не гони, – сомневается, похохатывая совой, бильд-редактор Воротынцев, сорокалетний лысый живчик, чья схожесть с кегельным шаром как-то раз вдохновила дизайнера Диму Конёва нарисовать в фотошопе отрезанную голову Воротынцева в руках Большого Лебовски. – Нельзя написать на официальном документе «Затемнить писю».

– Нельзя «Затемнить писю»! – вторит неожиданно бухой неоперившийся голос Толи Болдырева. С ума сойти: великая секта жрецов огненной воды наконец совратила и его! Мальчик всегда отказывался, мотивируя тем, что ему, возможно, «придется сегодня сесть за руль»… Бедняга. Будет обидно, если с этими вурдалаками он сопьется быстрее, чем проведет первый тест-драйв.

На личном ноутбуке, не подсоединенном к редакционному серверу, я запускаю пиратский Tor Browser и залезаю на Facebook с какого-то хорватского IP-адреса. Да, я знаю, что социальные сети – мировое зло похлеще Холокоста, а с точки зрения свободы личности их использование почти равноценно ежесуточному рапорту онистам на тему «Как я провел день». Большинство людей уроки войны не усвоили, они по-прежнему готовы добровольно подставлять себя и близких ради развлечения. Но иногда сетевые игрушки Большого Брата все же незаменимы. Для таких случаев у меня есть аккаунт на имя Эдуарда Эдикова. Фото для аватарки я нашел на «Бомж.ру». Со своего домашнего IP-адреса я старину Эда ни разу не логинил, так что все чисто, без палева.

– Смотри! – торжествующе восклицает Пророков, возвращаясь к столу с распечаткой фотосессии, собственноручно подписанной секс-символом. Секунды спустя со стороны дивана доносится дружное «Оооо!!» и залихватский гусарский смех. Надо понимать, на сей раз Эраст, вопреки обыкновению, не солгал. Недоступная звезда, объект вожделения миллионов, действительно написала на официальной бумажке с заверением съемки указание «затемнить писю».

Байки из «Гедониста» – тема отдельная. Их всегда слушаешь с удовольствием, даже если твое презрение к гламуру исчисляется в миллионах единиц измерения презрения. Просто для того, чтобы возвыситься над окружающими. Ведь, как это ни смешно, а лет через пятьдесят тысячи немощных стариков и в самом деле будут с замиранием сердца вспоминать дивный образ Мисс Икс, озаривший их юность с обдроченных глянцевых страничек светом совершенства и недосягаемости. А вы – только вы и еще несколько циничных пьяниц, волею случая приближенных к редактору-вырожденцу Эрасту Пророкову, – вы знаете, что на самом деле она плохо бреет волосы на ногах, страдает ранним целлюлитом и пишет на официальных документах «затемнить писю». Вы видели ее голой и знаете, что фотошоп всегда дает третий размер груди вместо первого. Что килоидный рубец после неудачной маммопластики отвратителен до рвоты, и потрогать его без содрогания дано далеко не каждому. Что боготворимое всей страной лицо на самом деле трудно различимо за слоями оспинок, угрей и следов бурной молодости. Что клитор похож на небольшой член и с непривычки от его вида бросает в дрожь. Ну и еще много-много подобных вещей, о которых знаете вы и не знает остальное человечество. Такой вот тайный орден Посвященных.

Радостный гул на фиолетовом диване продолжается. Распечатка с автографом Олеси Татаринцевой пошла по рукам, а Эдуард Эдиков меж тем отправляется в магическое волшебное путешествие по недрам Facebook. Цель трипа: найти людей, с которыми не виделся годами, и испросить номера мобильников, затерянных в дебрях памяти конфискованной корпоративной сим-карты.

Задавать нужный вопрос в сети? Дураков нет, извините.

– Кстати, мужики, – продолжает словесное соло неугомонный Пороков, когда парни отсмеиваются. – Через полчаса ко мне на кастинг придет весьма привлекательная соска. Двадцать лет, третий размер. Губищи – во! Как у Анжелины Джоли. Только свои. И сиськи, что характерно, тоже свои. Если что, места в шоу первого уровня пока свободны.

– А что с местами в шоу второго уровня? – опущенным осликом Иа интересуется, оторвав печальны очи от пола, Андрей Кротов, редактор раздела «Колесо истории» журнала «Автопарк». Человек он из всех самый взрослый, печать уныния на лик его легла серьезная и непоправимая. Шутка ли – бедняга выступил в крестовый поход против трезвости лет сорок назад, когда большинства из нас еще не было и на свете. За это время он успел раз пять побывать в реабилитационном центре и три – в браке. Ни одна из жен, впрочем, не сочла за честь стирать его заблеванные воротнички до конца жизни; так и вышло, что в шестьдесят без малого лет он остался один, как кол, и всеми его нечастыми шансами на интимное приключение теперь заведует исключительно Пороков.

Сейчас старику явно приспичило. Он еще даже не видел девушку, а уже грезит о втором уровне.

– Пока не знаю. Не говорил с ней еще, – морщится Пороков, тянясь к баночке с кока-колой и выбрасывая в мусорное ведро опустошенный пластиковый стакан из-под виски Ballentine’s, выросшего на столе вместо давешнего бурого напитка. Упырь осушил его практически залпом – так, как люди вроде реального обладателя лица-юзерпика моего Эдварда поступают со шкаликами «Путинки» на городских помойках. Пиетет перед благородными напитками у Эраста отсутствует полностью. Фи.

Уровнем номер один Пороков называет право присутствия в качестве зрителя на прешутинге модели – черновой съемке с целью определения пригодности тела к фотосессии настоящей. Для кастингов в издательском доме существует специальная служба, от редакции «Гедониста» абсолютно независимая; но юные Козетты эротического фронта, попавшие в грязные лапы Эрика, об этом не догадываются. Пороков ведет их в переговорную комнату «Новосибирск», раздевает догола и снимает на редакционный «Олимпус» в разных ракурсах: анфас, профиль, вид сзади, сидя, стоя, лежа на столе, с ногами сведенными и разведенными. Корпоративные правила издательского дома предписывают проводить кастинги только топлесс, но, опять-таки, жертвы Эраста того не знают и приказ снять трусики выполняют безропотно. Присутствие на таинстве – а по сути, пип-шоу – постороннего лица оценивается Пороковым в одну бутылку виски уровня выше Bell’s и «Белой лошади» вместимостью не меньше литра. Как правило, предложения озвучиваются, когда получатель алко-платежа основательно размялся и подогрел трубы, но жадничает или забыл отложить деньги на продолжение банкета.

Шоу второго уровня стоит от двух литров премиального бухла классом не ниже Macallan. Суть услуги заключается в следующем. Время от времени самые раскованные претендентки на эротическую сессию в «Гедонисте» в процессе кастинга напрямую спрашивают Порокова, каким образом они могут гарантировать себе попадание в номер. Сермяжная правда: никаким, потому что решение о съемках той или иной девушки принимает консилиум из дюжины топов издательского дома во главе с генеральным директором; ни один из этих людей с сотрудниками ранга Порокова не станет даже разговаривать. Версия Порокова: гарантию может дать лично он, если проведет с претенденткой романтический вечер. Такую возможность оттанцевать барышню Эраст беззастенчиво использует всякий раз, когда ему наскучит или, наоборот, перестанет благоволить жена. Но порой ему больше хочется выпить; а потому существует еще и вторая, коммерческая версия Порокова: гарантию может дать арт-директор, опять-таки в случае согласия претендентки на романтический вечер. В качестве оного арт-директора дурочке представляется любой желающий, выставивший на пороковский стол элитный напиток в дозировке согласно тарифу. Что происходит дальше – личное дело клиента; поставщик же услуги берет на себя обязательства по сливу и динамо обманутой претендентки, если попадание в журнал не состоится (а таких случаев процентов девяносто).

Проще говоря, подлец занимается сутенерством и сводничеством. Он прекрасно это понимает и, дабы не ходить под статьей, даже под дулом пистолета не возьмет наличными; впрочем, и с девушками он никогда не заводит подобные разговоры первым: обсуждение начинается лишь тогда, когда модель сама дает понять, что готова на легкий перепихон ради искусства. Ну и по расценкам, конечно, Эраст шикарен. Реальные сутенеры этих дев (а они наличествуют у двух третей приходящих на пороковские кастинги) за подобную услугу сдерут с вас совсем другие деньги. Macallan – если переводить на него – в этом случае исчисляться будет ящиками.

Во время живого обсуждения грядущего кастинга и прелестей его объекта мое альтер эго – мой печальный бомж Эдичка – отправил с десяток-другой однотипных сообщений на адреса бывших друзей и подруг, травяных барыг и половых партнерш, коллег-музыкантов, братишек и сестренок давней, золотой и уже порядком забытой эпохи. «Привет, как дела? У меня все так же, я все там же, занимаюсь тем-то, тем-то. Дай номер мобилы, есть разговор. Дай номер такого-то и такого-то». На какие-то из месседжей уже даже пришли ответы. Молодец, Эдуардо. Держишься ровно. Это ведь грустно и довольно уныло – писать раз в год такие сообщения тем, с кем когда-то месяцами хлебал из одной фляги в задорном походе юности против серости и заскорузлости мира. Сейчас понимаешь, конечно, какой наивной идеалистической чушью были все тогдашние революции, бумы и бури в стаканах. И все же, верите вы или нет, ко всем этим Лелечкам и Наташкам, Бобам, Сэмам, Джекам и их смешным подростковым кличкам я до сих пор отношусь как к боевым товарищам. Смешно. Особенно учитывая тот факт, что боевых товарищей я знаю не понаслышке и мне реально есть с чем сравнивать.

– Дёнко!

Нет, только не это. Эрик снова вспомнил о моем существовании.

– Дёнко!

– Чего орешь?

За несколько лет общения с Пороковым я понял, что одна профессиональная журналистская черта в нем все же осталась, и всем воздаяниям клиентов за Уровень Номер Два почему-то до сих пор не удалось ее вытравить. Если Эрасту что-нибудь нужно от человека, с которым он говорит, он не отстанет, пока этого не получит. Поэтому иногда бывает проще ответить.

– Сядь, выпей с нами!

– Не могу. Работаю.

– Не смеши мои яйца, Дёнко. Когда это ты на работе работал?

– Не знал, что у тебя есть яйца, Эраст, – пытаюсь съязвить. Но мерзавца сегодня несет, он явно в фаворе у всей честной компании, поэтому никто над моей подначкой не смеется. Наоборот, все борцы с печенью дружно набрасываются на меня с уговорами не строить из себя девственницу и присоединиться к застолью. Я, конечно, не сдерживаюсь. Мне и впрямь нужно выпить, и слишком уж аппетитно блестят темные, будто тонированные, бока литрового Ballentine’s, чтоб я заставил себя долго упрашивать. К тому же, мне нужно вести себя как обычно, иначе Пороков заподозрит неладное; а обычно я не колеблюсь ни секунды, когда речь идет о хорошем напитке, и колеблюсь от двух до пяти минут, когда речь идет о хорошем напитке в компании Эрика.

– Где твой друг? – без предисловий набрасывается на меня последний, не успеваю я даже как следует покатать душистую амброзию по полости рта. – Ты нашел Азимута? Ты ведь его ездил искать, да?

– Конечно, нашел, Эраст-педераст. Он просил передать тебе, чтобы ты подносил свои треки сегодня в полночь на могилу Гоголя на Новодевичьем кладбище. Как только отобьют часы, он вылезет из-под земли и заберет с собой и тебя, и треки.

– Я серьезно.

– Я тоже. Азимут умер и, судя по тому, что потом началось, попал далеко не в рай. Я собственными глазами видел, как его пристрелили, и мне пока никто не доказал обратное. Плевать, что где пишут.

– Да уж, – не к месту произносит молодой алкоголик из женского журнала Plaza, имя которого я никак не могу запомнить, хотя пью с ним уже раз десятый. – Чувак, по ходу, довел мир до Третьей мировой и слинял. Это чистый ад, к бабке не ходи. Куда там Гитлеру с его двадцатью миллионами…

– Я хочу взять у него интервью! – рявкает Эраст, стуча ладошкой по столешнице и не обращая на оратора ни малейшего внимания. Парень, уже пожалевший, что выступил, смущенно замолкает; я отвечаю:

– Ты можешь без проблем его найти, Пороков. Просто возьми и умри. Уверен, ты попадешь туда же, куда и он.

– Хватит прикалываться! – вдруг вклинивается в разговор Кротов, жалостливо сверкая в мою сторону оливками оплывших глаз из-под седеющих кустистых бровей; я пытаюсь представить себе, как этот Вий будет косить под арт-директора в элитном кабаке с юной моделью, и не могу без смеха. – Человек тебя просит, а ты…

– Я понимаю твое желание подмазаться к Эрасту, Андрей Петрович. Но если ты думаешь, что он способен скинуть тебе пол-литра за поддержку, ты ошибаешься. Это не тот человек. Не того поля…

– Нет, ну а что ты так в штыки-то? – В полку поддерживающих Эраста (наверняка проставившего сегодняшний Ballentine’s, иначе за что его поддерживать?) теперь прибыло и в лице Воротынцева.

– А ччттоо вшшшки-то? – поддакивает уже совершенно пьяный Толя Болдырев, и мне в первый раз в жизни не хочется его убить, потому что он похож на человека, у которого растоптали мечту. Все-таки парень с его нетронутым пионерским мировосприятием должен сначала провести первый тест-драйв, и лишь потом приобрести привычку оскотиниваться в говно.

– Блин, парни, это что, вселенский заговор? – пытаюсь возмутиться.

– Я вполне серьезно, Алекс, – продолжает воодушевленный поддержкой Пороков. То, что назван я по имени, а не по фамилии, заставляет думать, что он и впрямь не шутит; а что, с него станется. – У нас есть рубрика «Интервью со звездой».

– В вашей рубрике «Интервью со звездой» обычно бывают либо спившиеся советские рокеры, либо, наоборот, молодые пидоры, которых американские кинокритики пару раз обозвали секс-символами. Я знаю, я эту рубрику читал. При чем же тут Азимович? Даже если бы он был жив, это слишком серьезный для вас персонаж. И к тому же не ваш формат. Сначала добейтесь права брать интервью хотя бы у президентов, как Rolling Stone.

– Так вот потому-то они и берут интервью у всяких придурков, что нормальные люди им не дают! – вступается Воротынцев. – Я помню «Гедонист» восьмилетней давности. Вот это был журнал! Там было что читать! А сейчас одни сиськи. У меня все друзья тогда читали «Гедонист», а теперь они говорят, что «Гедонист» – это полное говно. А все потому, что его сторонятся нормальные личности. И такие, как ты, Алекс, не делают ничего, чтобы изменить ситуацию. Ни-че-го! Хотя могли бы.

Я давно уже заметил: раз Воротынцев начал вспоминать былую славу журнала «Гедонист», значит, он уже пьян в доску. Знаете, есть такие люди, счастливчики. Они даже в последней вертикальной стадии могут ходить без помощи стен, смотреть на вас не закатывая глаз и не заплетать язык при разговоре; единственным индикатором полукоматозного состояния у них является какая-нибудь мелочь, фишка – вроде вот этого плача по прошлому «Гедониста» у Воротынцева. Затянул эту песню – следующей стадией будет уже горизонтальная, падение крестом: это как пить дать.

Что же до симпатий воротынцевских друзей к печатным изданиям, то они мне неведомы и, более того, безразличны. Но есть у меня стойкое подозрение, что ни восемь, ни десять, ни пятнадцать лет назад журнал «Гедонист» умнее не был. А вот друзья Воротынцева глупцами, читающими всякую гламурную шелуху, быть могли вполне. И, скорее всего, были.

Я предпочитаю, однако, не лезть в дебри:

– Хорошо, Воротынцев. Я согласен взять на себя добровольные обязательства по вытаскиванию дружественного издания «Гедонист» из дерьма, ладно. Но о чем мы сейчас говорим, если никакого Азимовича не нашли? В любом случае, у Эрика есть товарищи-онисты. Вот пусть они ему и свистнут, когда найдут. Пускай по старой памяти выделят ему часик-другой в подвалах Лубянки, чтоб проинтервьюировал Азимовича перед расстрелом. Будет бомба! А я-то тут при чем?

– Нехороший ты человек, Дёнко! – качает головой Пороков и вдруг пару секунд смотрит на меня так, что мне становится не по себе. Наверное, такому взгляду он обучился у онистов. А те, в свою очередь, подсмотрели его в перестроечных фильмах «про Берию». – Ты врешь мне, Дёнко. Ты ведешь двойную игру.

– Да ну вас на хер, парни! Вы сейчас дерьмо какое-то все несете. Если я когда-то играл у него на басу, это не значит, что я знаю сейчас что-то, чего не знаете вы, понимаете? Бред какой-то, блин. Ваше здоровье!

Поднимаю пластиковый стакан и, пользуясь случаем, отчаливаю. Стакан, впрочем, я не забыл предварительно наполнить до краев. Людей вроде Порокова всегда надо использовать по максимуму. Совеститься нечего: как ни старайтесь, они все равно используют вас с большей для себя выгодой.

Вслед мне доносится инфантильный скулеж-мольба Толи Болдырева:

– Дённнка! Ты знаешь, кккго спрашивать, если нажрешься и ннсможшь рулить!

Конечно, знаю, дорогой. Только тебя и твоих гаражных пост-рокеров. Иного и в мыслях не было.

Снова залезаю на Facebook, чтобы подсчитать собранные трудягой Эдди номера мобильников. Перед глазами мельтешат строчки, смайлики, восклицательные знаки, «привет», «!!!», «сколько зим», «сколько лет», «я в «Ниссане», «я в «Билайне», «я в «ПрайсУотерхаус-Куперсе», «я в шоке», «я в жопе».

Я пропускаю все это, цинично плюя на искреннюю радость когда-то дорогих мне людей – сейчас не до сентиментальных вдохов-выдохов; из потока строчек вычленяю только номера. Их тринадцать, плюс еще пара-тройка по странной прихоти хайтека сохранилась таки в памяти моего мобильника. Негусто. Но ждать больше нет времени, начнем с того, что есть.

_…в Москве это вообще просто. Город вечно подогретый, слишком много противоречий в одном месте: подними температуру на пару градусов – и все, точка кипения. Угли в дагестанских шашлычных, фаеры футбольных фанатов, вечный огонь у могилы неизвестного солдата… Что еще? Да что угодно, берите телефонную книгу и тыкайте наугад. Температура всегда выше стандартной, в любой декабрь, при любом штормовом предупреждении. Подкинь угля, подверни вентиль, и через мгновение пар начинает свистеть отовсюду._

_Было одно интервью... Года через полтора после войны меня пригласили на канал «Культура» в программу «Эволюция». Сванидзе, Марат Гельман, Ерофеев, Женьку Сандро из Тель-Авива притащили, он тогда еще не ушел в ООН… кто-то еще был, я уже не помню. Всего – человек двадцать._

_И вот подсаживается ко мне Швыдкой, – он был ведущим, – и спрашивает: «Как по-вашему, с чего все началось?» Представляете? Он, блин, прямо так и спросил. И даже не улыбнулся._

_А что началось? Да, изменился градус, стало горячее, страшнее, опаснее, но что началось? Что изменилось-то на самом деле? Да ни хрена, и в этом главная трагедия._

_Русские националистические марши. Убийство дагами футбольного болельщика. Те же лезгинки. И генсек в твиттере: «Все под контролем, мы держим руку на пульсе общества». Они же и вправду думали, что контролируют ситуацию! И главный враг – демократическая оппозиция, требующая многопартийности._

_Что же, черт побери, случилось тогда? Ничего нового. Империя изжила себя в том виде, в котором она существовала. В котором протянула с грехом пополам большую часть двадцатого века. Реалии изменились, экономика, баланс сил на планете – все меняло кожу. Появился интернет, а это немаловажно, это, мать вашу, такой неконтролируемый сель информации, какой не снился нигде, никогда и никому. И Имперская башня, которая ни на грамм не сдвинулась в течении века, равнодушно и без потерь проигнорировавшая все сейсмические катастрофы прошлого столетия, все тотальные подвижки сознания и осознания, вдруг закачалась, казалось бы, на ровном месте. Она бы рухнула тогда, рухнула под собственной тяжестью, из-за неумения маневрировать и изменяться, из-за того, что у нее атрофировались все органы, отвечающие за смены галсов._

_Стоп! На ровном месте? Да ладно! Нет, не было, и не будет в истории ровных мест, она как поле после артобстрела! Разве за столетие до этого другая империя не погрязла в собственном жире, лжи и самодовольстве фальшивых парадов и орденских лент? И разве она не рухнула на, казалось бы, ровном месте? На том же самом, мать его, ровном месте. Так что да, дорогой мой ведущий, те сводные батальоны римских легионеров, нацистских штурмовиков, монгольских всадников и советских номенклатурных бойцов – все они прошли по этому самому ровному месту. Так говорит история. Говорит и наказывает._

_Говорит и наказывает История, работают все теле- и радиостанции страны._

_Но тут кое-что произошло. И на секунду, на мгновение, которого не заметили звезды, вечная мерзлота и дремлющие боги, мерный шаг батальонов замедлился, а барабанная дробь осеклась._

_Пришел Азимут и в течении считанных месяцев явил людям рай на земле._

_Никто ведь не предполагал, что рай этот из дешевого картона и ближайший дождь размоет его к такой-то матери. А он размыл. Хватило всего лишь одного снайпера и одной пули. И когда Азимута завалили, в тот самый миг мир оказался слишком чистым и наивным, как промокашка, которую бросили в лужу дерьма. С него сошло многовековое сало, которое раньше отталкивало грязь и воду, кровь и ненависть. И промокашка мгновенно пропиталась. Да так, что чистого не осталось вообще._

_Да, в мировом порядке случилась синкопа, сбой ритма, атональная фраза, прекрасная и разрушительная. Но разве что-то изменилось? Это… Как будто кто-то выбрал цель и на секунду перевел взгляд, оценить красоту заката, но потом все равно выстрелил. Ровно через мгновение после того, как жертва поверила, что выстрела не будет. Ничего не изменилось, разве что поднялся градус. Стало чуть больнее, чуть страшнее, чуть очевиднее. Но суть – осталась прежней._

_Рынок, религия и идеологии срослись так, что превратились в ресурс, до отказа забитый кинетической энергией. Этот каток просто не мог не начать катиться. Он и начал, он даже набрал скорость, но Азимут сказал – эй, взгляните на небо, какой закат! И каток задержался. Но не остановился._

_А мог?_

_Вот тут я теряюсь, тут, уважаемый ведущий, я не знаю, что ответить._

_Ведь если честно, это мы с вами топтали картонные стены нашего маленького рая, мы растаскивали его на костры, мы оскверняли, мы насиловали, мы убивали. Именно мы. Так вот – могли бы мы тогда этого не допустить? Не знаю. Думаю – нет. Думаю, нам надо было напиться крови, чтобы огонь успокоился, и мы, глядя на собственные ладони, смогли сформулировать этот глупый вопрос: «Что же мы творим?»_

_Азимут. Он ошибся. Может быть потому, что слишком верил в себя. А может быть, потому, что слишком верил в нас. Он хотел, чтобы мы подняли глаза к солнцу, не спрашивая ни о чем. Но мы так не умеем! Иначе истории не пришлось бы нас наказывать. Если честно, тогда и сама история была бы на хуй не нужна. Нам нужны вопросы. Вопросы, после которых мы не смотрим вниз, а стыдливо прячем лица в ладонях, потому что иначе – мы теряемся и перестаем быть тем, кто мы есть. Мы вдруг становимся счастливыми глупцами, которые, подобно детям, способны идти по полю цветов и думать о цветах. И вот это, как ни страшно, и есть самое бесчеловечное. Это невозможно, потому что это – невозможно._

_И все же – чисто теоретически – можно ли было не допустить трагедии? Не знаю. В Швейцарии не допустили. А во Франции не смогли справиться, так же как и у нас. В Штатах тоже не смогли, и в Германии, и в Испании. А в Японии справились, но замкнулись на себе, словно государство-аутист, полностью перекрыв границы на въезд._

_Я очень хорошо помню, какая обстановка была тогда, перед самым пришествием Азимута. Ведь ЦК действительно пыталось построить европейское цивилизованное государство. Точнее, перестроить существующее в цивилизованное, чтобы оно таковым – выглядело. И им это почти удалось. Одна проблема, заноза, кочка. Они понятия не имели, каким образом такое государство следует контролировать. Не умели, не на чем было учиться, не было у них такого опыта. И в какой-то момент ЦК КПСС осознал очевидное: твою мать, смотрите, мы теряем контроль над ситуацией! А механизмов обратного хода не существовало. Вот тогда они и решили сыграть на том, что есть. Раскалить и без того напряженную обстановку до той точки полураспада, после которой останется нажать всего одну кнопку, и начнется реакция. И вот тогда должна была вернуться в игру столетняя система, которая как раз в критических ситуациях действовать вроде как (да ладно!) умеет. А что там уметь-то? Ввел танки, объявил комендантский час, любого подозрительного за решетку, а слишком умного в психушку. Эти механизмы были отработаны десятилетиями. Тут Мудрая Партия Рабочих и Крестьян почувствовала бы себя, как рыба в воде._

_Но их подвело то, что они были уже слегка подслеповаты, имели минимум волос на голове, несчетное количество подбородков и слишком долго прятались от своего народа за стеной из красного кирпича. Объективно, они понятия не имели о том, что действительно происходит прямо под этой стеной. Они рассуждали, глядя на таблицы, расчеты, графики… а этого недостаточно. К тому времени не было уже ни рабочих, ни крестьян, был народ огромной страны, запустивший по ноздре дорожку свободы. А тут еще появился этот Азимут, и вдруг отпала сама надобность в контроле. Люди стали хорошими, люди стали добрыми, и даже короткие вспышки революций в конечном итоге вели к свету – в кои-то веки за многовековую историю человечества, да, уважаемый ведущий? Ведь так все и было!_

_Я уж не знаю, как так случилось, кто оказался той мудрой головой, которая подсказала ЦК совершенно правильную мысль – заткнуться и не отсвечивать, лечь на дно и дать людям пожирать самое себя. Ждать. Слава Коммунистической Партии, они заткнули свои пасти своими же двойными подбородками, застегнули орденами, затянули галстуками – и ждали._

_Вот только планов они менять не собирались. Не-а. И как только рай Азимута приказал долго жить, привели их в исполнение. Выпустили ручного, ученного, всему обученного Горыныча..._

_Но оказалось, что они не в силах контролировать даже его! Пока он сидел на цепи, еще можно было как-то сдерживать эту рептилию. Но она долго копила силы, так долго отъедалась в системных кабинетах и на подковерных фуршетах, что перестала быть и ручной, и ученной, и тем более приученной. Горыныч был как тот джинн, которого передержали в бутылке. Все, что ему было нужно, – это разрушать, убивать, сравнивать с горизонтом._

_Когда орденоносные старцы опомнились и отодрали свои драпированные зады от партийных кресел, кровь почти достигла ласточкиных хвостов на краснокаменной стене._

_Знаете, для меня до сих пор загадка, почему ни одна ракета с ядерной боеголовкой тогда так и не взлетела. Все вело к глобальному апокалипсису, ведь так? Ядерное оружие было не только в Европе и США. Иран, Израиль, обе Кореи и Китай, все научились управляться с атомным демоном… Не случилось._

_В общем, что оставалось партии? Да все то же. Ждать. Пока не появится возможность выйти на трибуну, расправить в гневе подбородки и начать спасать человечество, убивая людей и доказывая, что без мудрой руки партии ни хрена хорошего не происходит в принципе._

_Так я и ответил Швыдкому. Не такими словами, конечно. Спич мой, разумеется, порезали перед выпуском в эфир. Но по крайней мере я сказал правду._

_Ведь орденоносные старцы таки добились своей цели. Пусть и куда большей кровью, нежели рассчитывали._

_Государство Тотального Контроля, запершее собственное население за бетонными стенами. Порядок на лезвии. Смех сквозь арматурную решетку..._

Доноры мобильников.

Все, кто находится в поле зрения Порокова, отметаются сразу: если он поймет, что я делаю, смысл моих манипуляций сведется к нулю. Потому переключаем фокус на дальний план: где-то на горизонте пространства Open Space, искаженная двумя или тремя прозрачными перегородками, с прижатым к уху мобильником по коридору вышагивает толстая стриптизерша Аня, ассистент редакции «Гедониста». Хорошая в принципе девчонка с задатками нимфоманки, но обделенная мужским вниманием и сильно оттого страдающая. Настолько, что посвятила несколько лет бесполезной при ее комплекции стрип-пластике и всячески выпячивает сей факт, стоит лишь появиться рядом парню. Вот и сейчас, не успел я нарисоваться окрест, она переключает, словно тумблером, громкость речи и меняет тему разговора, как Эраст Пророков меняет свои заурядные треки на кабацкой пати:

– Слууушай, слууушай! Я вчера такооое на шесте выполнила! Ты закачаааешься!

Минут пять я стою в коридоре напротив автомата для продажи шоколадок, пытаясь сделать вид, что заклинило монетоприемник, и слушаю, как Аня в красках расписывает такой же одинокой и некрасивой подружке на том конце провода, чем поул-дэнс отличается от шестовой акробатики. Бедная девочка. На моей памяти ни один из мужчин, ради которых произносились эти монологи, ни разу не проявил к ним и капли интереса.

Наконец Аня заканчивает. С минуту мы болтаем на общие темы, одной из которых стало – surprize! – сильно шатающееся под Пороковым кресло. Аня говорит, до руководства якобы дошли слухи о странном случае, когда некую клубную куртизанку с дурной репутацией видели в «Калине Москоу» в обществе наглухо обсаженного амфетаминами Воротынцева; оба были чрезмерно разговорчивы, показывали бомонду порнуху в интерьерах, напоминающих интерьеры переговорной комнаты «Новосибирск», и анонсировали ее как кавер-стори следующего номера «Гедониста». Начались вялотекущие, но неприятные разборки. Именно ими, по словам Ани, и объясняется навязчивая идея Эрика прогнуться и взять эксклюзивное интервью у диджея Азимута – персоналии, равных которой в «Гедонисте» не было со дня основания.

– Похоже, подонок допрыгался, – замечаю злорадно, про себя признав, что легенду Эрик выдумал отменную. История про приключения Воротынцева в «Калине Москоу» – чистая правда. Сие известно мне доподлинно: амфетамины тогда были разнюханы при моем активном участии на приборной панели тестируемого «Колесами» «Порше-Кайен Хайбрида». На нем я, собственно, и привез парочку в кабак, получив сочную дорожку в качестве платы за VIP-такси.

В конце концов Аня дает мне трубу. Я покупаю ей капуччино в кофе-машине, чтоб не скучала, отхожу на безопасное расстояние и набираю первый из номеров.

– Лелечка?

– Кто это… Ой, Алекс! Как я рада тебя слышать! Сколько лет?

– Всего-то два.

– Как так – два?

– Ровно два года назад я звонил тебе, чтобы пригласить к нам в гости. Пытались собрать старую гвардию. Ты не смогла.

– Да, слушай… У меня тогда…

– Да и хрен с ним. Неважно.

– Как прошло, кстати?

– Да никак. Остальные тоже не смогли.

Я уже говорил, что мой хронический пунктик – насморк из ностальгических соплей. Вот и сейчас ничего не могу с ним поделать. Звоню дородной матроне с тремя детишками и служебным «Вольво S60», а вижу озорную бестию с точеными сосками, зажигавшую со мной до утра под стволом танка на Поклонной горе, читавшую наизусть Бродского на подворье Марфо-Мариинской обители и бесновавшуюся под Yellow Trip на крыше новоарбатской многоэтажки, извиваясь вокруг опоры красного вертолетного фонаря, точно стриптизерша вокруг шеста.

Мммм, детка. «Какими-мы-были-какими-мы-стали». Пошлое клише, но это реально ранит. Потому и не пишу без необходимости – такой, как сегодня – людям из той, довоенной, Азимовичем освященной жизни. Знать не хочу, кто они сейчас, и не хочу дать знать, кто я. Пусть лучше всегда остаются тогдашними. Глупыми и сексуальными, как мертвые рок-иконы.

– Ну, а как ты?– задает дежурный вопрос матрона-бестия. Ей проще – она никакими соплями не страдает.

– Все там же. Сижу на «Колесах», ххах.

– А как… – (Она, конечно, не сразу вспоминает, как зовут моего ребенка). – Как… Стас?

– Все так же.

Повисшую паузу я использую, чтобы на первом же этапе, пока пластинка не раскрутилась до критических оборотов, оборвать словоблудие из пустых фраз, приличествующих при разговорах со старыми друзьями. Да и деньги не мои – чужие.

– Слушай, Лелечка. Я что звоню-то. Помнишь прикол этот наш: «Я все могу терпеть, но это…»

– «Я хочу отлить!» Ах-ха-ха-ха! Ну конечно, помню! Такое разве забудешь?

– Ну так вот, у меня к тебе странный вопрос. Не удивляйся и не думай, что я стал психом, но… Где Азимович сказал это в первый раз?

– В первый раз?

– Да. В первый раз.

Это была обычная крылатая байка – из тех, что есть в любых молодежных коллективах (а иногда даже и не в молодежных, если у их членов сохранились хорошие отношения и более-менее общее чувство юмора). Они даже не обязаны быть особо смешными, эти байки, – им достаточно просто выстрелить в правильный момент и, что называется, _БЫТЬ В ТЕМУ_. Какая-нибудь мелочь, какой-нибудь невнятный выкрик или невольная оговорка может взять и ни с того ни с сего стать чуть ли не гимном поколения. В нашем случае культовая история была простой, как правда. Азимовича куда-то несли, он был в алкогольной коме, но на полпути вдруг приоткрыл один глаз и на потеху публике изрек: «Я все могу терпеть, но это… Я хочу отлить!»

И все. Да, я знаю, что не смешно – мне и самому теперь не смешно. Но тогда эта глупость облетела всю тусовочную молодежь Москвы за каких-то несколько часов и на долгие годы стала источником хорошего настроения для всех, кто в теме. Ни почему, ни по какой причине. Просто впитала в себя какие-то правильные, актуальные на тот момент флюиды, и только-то. И не надо лезть в дебри, пытаясь найти в этом логику и скрытый смысл.

Беда в том, что до нас, как и для остальных 99% посвященных, прикол дошел по наслышке. При самом произнесении фразы никто из наших не присутствовал – в тот вечер бесноватого пророка-тусовщика сопровождали не мы. И все имена второстепенных персонажей, равно как и место действия, мне без помощи зала сейчас уже не вспомнить. Однако теперь выясняется, что и у зала те же проблемы с исторической идентификацией. Потому что Лелечка, поморщив (я в этом почти уверен) некогда изящный носик на том конце провода, задумчиво выдыхает:

– Хм. А ведь и не вспомнишь сейчас уже. На какой-то тусовке…

– Это понятно, что на тусовке, – перебиваю ее. – Он тогда без тусовки в году обходился минут десять. Но на какой именно? И где?

– А тебе зачем? Написать что-то про него нужно, да?

– Ага. Что-то вроде того.

– Слушай, ну я не помню. С ума сойти. Вроде такой культовый прикол, а – не помню… Позвони Бобу, он должен помнить.

– А кто именно его тогда тащил?

– А ты спрашиваешь, потому что он вернулся?

– Ну конечно!

– Ой… А что, это он тебя просил узнать, да?

– Нет. Он, к сожалению, на меня пока не вышел. – Сколь гениальным ни был бы мой внутренний конспиратор, он до обидного быстро пасует, как только речь заходит о моем прошлом; это еще одно следствие того самого хронического недуга. – Но, как бы тебе сказать… я сам хочу на него выйти, Лелечка, понимаешь? И вот поэтому-то мне нужно…

– Точно помню, что кто-то не из наших. Из другой тусы. То ли из доскеров, то ли из панков кто-то. А может, то вообще какие-то скины были или фанатье. Или, наоборот, из интелей. Мы с ними только по касательной как-то…

– Вспомнишь – позвони на этот номер, ладно? Попроси девочку сообщить мне об этом лично, не используя телефон, корпоративную почту и коммуникатор, ладно?

– Хорошо. А если использует, то что?

– Тогда… Тогда об этом напишут враги из других редакций. Я был его другом. А напишет какой-то хер с бугра. Несправедливо?

– Несправедливо. Слушай, Алекс…

– Да?

– Пора бы уже как-нибудь…

– Конечно, обязательно. У тебя есть мой телефон?

– Есть.

– Нет, потому что тот, который у тебя – это старый, корпоративный. Я теперь на личном, контору жаба задушила платить. Запиши номер, – и я зачем-то ей его диктую, хотя прекрасно понимаю, что она никогда его не наберет. – Но это только для личных звонков, если вспомнишь по Азимовичу – звони девочке на тот, что определился… Это важно, честное слово. Это просто охренительно важно… Ну, и у меня твой телефон теперь тоже есть. Так что созвонимся!

– Ну пока! Рада была тебя слышать. Звони, не пропадай!

– А уж я-то как рад… кхм. Не пропаду, нет. И ты звони.

Как всегда, осадок после таких разговоров горький и неприятный, похожий на пережженный кофе. В отличие от мистера Эдвардса, я вполне реален. В этом проблема. Почему нельзя, как все остальные, просто взять и примириться со своим мертвым прошлым?

Я возвращаюсь на кухню, где Аня допивает капуччино, заложив ногу за ногу так, чтобы каждая прошмыгнувшая мышь могла по достоинству оценить кружева на чулках. Протягиваю ей трубку и благодарю за помощь. Сверкнув трусами, девушка встает из-за стола и удаляется. Пухлые ляжки несуразными коническими маятниками покачиваются под мини-юбкой, весьма условно прикрывающей ягодицы; шпильки длиной со школьную линейку едва не продавливают дыры в офисном линолеуме.

Как и всякий раз при общении с Аней, мне смешно и грустно одновременно. Бедняга специально устроилась в «Гедонист», чтоб быть поближе к миру гламурного блядства, но мир сей как был ей заказан, так и остался. С другой стороны, я не могу не радоваться за Анину душу, которая останется чистой – пусть даже по независящим от нее самой причинам. Не всем же женщинам Земли ходить на порочные кастинги к Эрику, чтобы пожилые гномы вроде Андрея Петровича потом устало передергивали на них затворы в кабинках корпоративных туалетов... И стоит мне так подумать, как навстречу мне выплывает именно что Андрей Петрович, и именно что из туалета. Поскольку Порокова рядом нет, я смело стреляю у старика телефон и набираю Боба. Но Боб тоже ничего не вспомнил.

Впрочем, столь же бесполезными оказываются и все остальные персоналии, ранее известные мне как Джеки, Сэмы, Наташки из «Хищника» или Иры Блудливые. Мало того, даже фрик Баттхэд из группыLager Groove – в которой он, как выяснилось, играет до сих пор, хотя уже лет семь как о них не вспоминают даже арбатские панки, – даже этот матерый человек понятия не имел, где именно не вяжущий лыка Азимович, несомый под мышки двумя более трезвыми сотоварищами, впервые промычал эту ахинею, отпрашиваясь у несущих в кусты. Ахинею, на годы ставшую главным фразеологизмом всей нашей веселой компании.

А главное, ни один из опрошенных не вспомнил, кто именно тогда волок пьяного мессию. Все сошлись на том, что парни были «не из наших». Мы тогда часто пересекались в процессе безумных трипов по городу с другими компаниями молодых людей; но если мы просто здоровались с этими парнями за руку, не спрашивая и не запоминая имен, то Азимович для всех был другом и душой компании. Мог приторчать или напиться с любым. И всем был в радость. Все ж посланник Божий... хотя мы-то тогда об этом и не догадывались: думали, обычный заправила.

В это трудно поверить, но по прошествии часа я, обзвонив с чужих мобильных двадцать шесть старых друзей, повторив двадцать шесть раз шутку «Сижу на «Колесах» в ответ на вопрос «Ты как?», оставив двадцать шесть чужих номеров на случай внезапного озарения опрошенных, – после всего этого я, выжатый и измочаленный, снова сидел перед ворохом корректорских текстов у нетронутого стакана с Ballentine’s, не приблизившись к разгадке ребуса ни на миллиметр.

Абсолютно непредвиденная заминка. Но так бывает. Когда вы часто повторяете какую-нибудь фразу, вы забываете, при каких обстоятельствах ее произнесли впервые. А мы повторяли этот прикол не часто, а очень часто. Каждый раз, когда одному из нас приспичивало отлучиться в туалет, он считал своим долгом процитировать икону во всеуслышание. И каждый раз хоть кто-нибудь, да смеялся.

Dead end. Ну надо же.

Будем ждать, что произойдет дальше. Надо найти парней, которые его несли. Обмозговать, как на них можно выйти. Амброзия поможет.

А пока… пока можно использовать наконец и мой собственный телефон.

_… адское пекло. Голова отказывается работать, руки дрожат, и эта боль внутри черепа, которая все время здесь, все время… достает меня, бесит меня, и хочется схватить что-нибудь и швырнуть в стену. Нет, я так не поступаю. Я ведь никогда так не поступаю. Но по крайней мере вы знаете, в какой обстановке я работаю. В пропеченной квартире, с пятнами рвоты и крови на одежде, корчащийся от боли, мокрый от пота. Такое ощущение, что прямо в висок, туда, где у меня разъем, кто-то вогнал раскаленный гвоздь. Хочется все бросить, но ведь эта жара везде, от нее никуда не денешься. Долбанное московское лето, город-микроволновка и люди на асфальте, похожие на куски теста между двумя раскаленными частями вафельницы._

_Смешно получается. Я всегда думал, что, оставаясь в зоне свободной торговли, я сохраняю за собой тот максимум персональной свободы, какой могу себе позволить. А на деле я мало чем отличаюсь от лабораторной мыши, бегущей между двумя стенами лабиринта. Эксперимент все не кончается, и вот мне подняли температуру. Что дальше? Всемирный потоп? Железная саранча? Восставшие мертвецы? Какая разница? Что бы ни случилось, я могу только бежать дальше. Как тот «Запорожец», которому некуда деться из колеи. Слово за словом, страница за страницей. Сквозь ходы лабиринта к последней странице Евангелия от Обезьяны._

_Так что да, я продолжу с вашего разрешения._

_Итак, я шел по Москве, и везде снова физиономия Азимута. Черно-белая, цветная, с генеральным секретарем, с Хирургом из «Ночных волков» в жилетке с вышитыми «99%», с долбанным сэром Полом Маккартни. Газетчики подняли все архивы, все удачные и запоротые кадры, весь хлам. И везде он снова смеялся, а он же всегда смеялся, такая у него была фишка, Гуинплен, Человек, который смеется. Я думаю, пройди тогда сам Азимут по городу во плоти, его бы и не заметили за всем этим типографским шумом. А он бы шел и смеялся над всеми нами. Но не над собой, нет, Азимут всегда воспринимал самого себя предельно серьезно._

_Ладно, дальше… Прибежал я домой, кинулся к телефону. Автоответчик пустой, никто не звонил, никому я, как и прежде, был на хрен не нужен. Но мне-то нужен был всего один звонок, так что плевал я на всех остальных. Однако автоответчик был чист, как помыслы монахини или операционная для пересадки органов. Тогда я сел за ноутбук… Почта пустая, если не считать спама. Желаете увеличить длину своего полового члена? Даже и не знаю, такой непростой вопрос… А я ведь все еще надеялся, понимаете? Это нелепо, это глупо и это вообще не соответствует моему хваленному накопленному цинизму, но я надеялся. Несмотря ни на что, у меня никак не получалось отделаться от мысли, что Азимуту просто помешали прийти на встречу. Весь этот массакр в мусульманской локалке, стрельба, БТРы, ОМОН. Думал, приду, а на автоответчике: «Извини, старик. Такие дела. Встречаемся там-то…» Ну, короче, вы понимаете. Но ничего не было, можете смело пересаживать почку разбившегося мотоциклиста, здесь стерильно._

_И тогда я снова вспомнил про Нико. Ну то есть… Она всегда была где-то на периферии сознания. Всегда. Но сейчас не об этом._

_Знаете, Азимут был той еще мразью, но к Нико он испытывал особое отношение. И дело тут вообще не в нем, в кои-то веки, дело в Нико. К ней невозможно было относиться не по-особенному._

_Знаете, я ведь был у нее не первым и далеко не последним. Любую другую с подобным послужным списком прописывали в бляди со скоростью и простотой навазелиненного пальца проктолога, просто потому, что это было опцией любой тусовки. Есть парни, есть девчонки. И есть бляди. Они не плохие и не хорошие, они такие же, как все остальные, но они бляди. И Нико по всем позициям была именно блядью. Но никто ее таковой не считал. И сейчас не считает. Потому что она искала не банального коллекционного перепиха со звездой момента, нет, с ней было сложнее. С ней всегда было сложнее. Она искала Мужчину. Не просто самца с базой и калибром, а именно Мужчину, который соответствовал бы ей. Понимаете? Как Нико была Женщиной с большой буквы, так и ее спутник должен был быть идеалом._

_Но таких ведь не бывает, человек не может соответствовать идеалу всегда. Поэтому_

_она приходила, разочаровывалась и уходила. Всегда сама. Она выбирала и она бросала. Список рос и рос. А она искала и искала. И где-то там в списке есть я. Мне, конечно, хочется думать, что мое имя обведено жирным кругом губной помады, или подчеркнуто, или, я не знаю… В общем, как-то выделяется. Но умом-то я понимаю, что это не так. Просто пункт в списке. Транзитная точка. Параграф. Знак препинания в огромном романе Нико о поиске Мужчины на выжженной ее взглядом равнине времени. Да, здесь меня не подводит цинизм._

_Так вот, когда мне приходилось общаться с теми, кто был с Нико до меня… В общем, я видел их глаза. Когда упоминали Нико, я всегда смотрел в глаза. Сказать можно что угодно, но глаза-то не врут. Глаза – это долбанное зеркало души, которое даже запотеть не может, настолько совершенна эта давным-давно забытая технология._

_Так вот, ни один из тех, других параграфов, не нашел метадона. Ни один! Потому что это не в человеческих силах. На Нико можно было только подсесть. Наглухо, с головой, нагрузиться ненавистью и все равно любить, как бы банально это не звучало. Она была раковой опухолью, и всякий, кого она к себе приближала, превращался в метастазу._

_А ведь я не считал Азимута мессией, помните? Он был просто охренительно крутым человеком, мудаком, аферистом, умнейшим ублюдком, поимевшим весь мир, но – человеком. И если все остальные не нашли метадона, то наверняка и он не смог его найти. А значит, следуя логике, в свое второе пришествие он должен был искать ее. Как и каждый из нас, пройдя по обуглившейся земле, начинал однажды снова искать Нико. В этом не было смысла, Нико не возвращалась, но мы все равно ее искали. Так вот, я готов был поклясться, что если там, наверху, случилась какая-то опечатка, в результате которой грешную задницу Азимута вернули на второй круг, то он уже топал по опаленной равнине. И я точно знал, куда именно._

_И еще. Я на сто процентов уверен, что, думая о Нико, Азимут не смеялся. Вот так вот. Над всем смеялся, а над ней – нет. Слабо. Для того чтобы смеяться над такими чувствами, надо и правда быть Богом. Чувство… Да, пожалуй, в этом дело._

_На самом деле логика та еще, признаю. Для стороннего наблюдателя. Но для того, кто варился когда-то внутри всего этого, кто знал, что происходило под кожей, и маневрировал в те блаженные времена между стремительно несущимися в лицо лейкоцитами и эритроцитами конца девяностых, тот скажет вам – только такая логика здесь и работает. Логика чувств, рефлексии и надломленного древа цинизма. Нормальная логика здесь сбоила, на этом полигоне ей просто не было места._

_Только вот в чем проблема: я почти ничего не знал про Нико с тех пор, как вернулся с войны. Какие-то слухи из осколков старой тусовки до меня доходили, конечно. Я слышал, что она вернулась в Москву. Даже вроде как вышла замуж и чуть ли не родила кому-то ребенка. Ну, это, конечно, фантастика, Нико была кем угодно, но точно не матерью. Есть вещи, невозможные априори. В общем, я напряг остатки мозга и попытался вспомнить, кто мне про нее рассказывал в последний раз. Но я уже давно ни с кем толком не общался, и единственное, что я вспомнил: про Нико говорили на дне рождения у нашей старой приятельницы. Помните, я рассказывал о ней, о девчонке-художнице, которая хотела наложить крик муэдзина на колокольный звон? Дашка Мазила. Фамилию не помню, Мазила и Мазила, наверное, я и не знал никогда ее фамилии._

_Так что… Я быстро переоделся, переложил «макар» в карман новых джинсов и вышел из дома. Я знал, что с волыной меня на территорию локалки не пустят, но у меня еще оставались кое-какие варианты. Кое-какие связи и долги, которые я всегда держал в загашнике на тот случай, если мир решит немножко сойти с ума. Надо было только снять оставшиеся деньги с карточки._

_Ближайший банкомат был всего в двух…_

– Здорово, дружище! Ты мне звонил. А я тут слегка работал, не мог ответить. Зарабатывал денежку на… как бишь ты говорил? бакуганов, да?

– Привет, пап! А вот ты знаешь? вот знаешь, мы только что отрепетировали представление к празднику осени. Мне дали роль кума Тыквы, представляешь? Хочешь,

расскажу слова?

– Давай.

– Вот… ну.

Следует пауза, перемежаемая типовыми детскими «ммм, ох, эх, ээээ…» и прочими незадачливыми междометиями. Как назло, именно в этот момент пьющие начинают обильно материться: они тащат размякшего до состояния медузы Толю Болдырева спать в фотостудию, а Толя не несется – выскальзывает из рук, выпадает на пол и тоже матерится. Я понимаю, что ребенка не отгородишь от прозы жизни, но все же предпочитаю, чтобы он узнавал крылатые русские выражения не во время телефонного разговора с отцом. Спешно начинаю нести абы что, лишь бы заглушить пьющих:

– Так-так-так, кто-то что-то забыл! Я знаю одного маленького мальчика по имени Забудька. Может, ты…

– Нет-нет-нет, папка! Нет! Сейчас!

Я практически вижу, как на другом конце провода морщится Стасов лоб. Слава Богу, акулы бухла уже в фотостудии, через дверь их не слышно, и теперь пауза весьма кстати: хоть я и знал, что «амброзия поможет», но в цейтноте так и не нашел времени отправить уже начавший портиться Ballentine’s по надлежащему адресу, то бишь внутрь себя. К моменту, когда полностью вкушенная, прогнанная по всем закоулкам ротовой полости и правильно прочувствованная жидкость сползает в желудок (а параллельно обнаруживается, что кока-кола успела выдохнуться до состояния теплой резиноподобной микстуры), – к этому самому моменту он как раз вспоминает слова:

– А, вот, вспомнил! Вот слушай: «Вот, наконец, пришла пора, / Без дома мне никак нельзя. / И мастер Виноградинка / Поможет мне, друзья».

Негусто, однако.

– И все? – спрашиваю, пытаясь сымитировать разочарование.

– Нет, там потом еще несколько раз надо говорить другие слова. Когда Тыква заканчивает строить дом, потом еще – когда его оттуда выгоняет синьор Помидор, чтобы поселить туда вместо него своего пса Мастино, и потом еще раз в конце, когда Чиполлино и его друзья выгоняют пса и возвращают дом обратно куму Тыкве. Но эти слова я еще не очень хорошо выучил. У меня пока не очень-то было на них время. Мария Ильинична написала их на бумажке, я вам с мамой дома покажу.

ФИО Стасовой воспитательницы всякий раз воздействует на меня веселящим газом, хоть и знакомы мы уже более двух лет. Верите вы или нет, но зовут ее Мария Ильинична Ульянова. Ее родителей, конечно, несколько оправдывает тот факт, что фамилия не девичья – она взяла ее по мужу. И все же мое индивидуальное неосознанное, как бы ни было мне за него неловко, уже третий год автоматически ставит эту весьма достойную даму на один шуточный уровень с Ильей Пророковым, сыном Эрика. Ничего не могу с собой поделать. «Как вы Yahoo! назовете, так оно и поплывет». Поэтому даже в разговоре с ребенком не удерживаюсь:

– А что говорит брат вашей Марии Ильиничны, Господин Мумия? Его уже выписали из Мавзолея?

И тут же бью себя по лбу, вспомнив, какие нехорошие ассоциации с мумиями возникли у Стаса несколькими часами раньше. Но, слава Богу, вспоминаю только я – не он.

– А-ха-ха-ха, папка, ну хватит шутить! – заливается Стас. Я уже как-то привык, но правда в том, что этот маленький парень – чуть ли не единственный, кто до сих пор смеется над моими шутками искренне. Остальные почему-то предпочитают юмор других, вот взять хотя бы редакционных алкашей: они сегодня весь вечер предпочитают тухлый стеб Порокова, например.

– Ладно, не буду. Так ты чего звонил?

– Уже неаку… нек… не-ак-ту-аль-но, папка, – отвечает он, по складам проговаривая новое сложное слово (а я не без удовлетворения отмечаю, что правильно он его не только произнес, но и употребил). – Просто я тогда немного скучал. Я сидел на физкультуре, все играли в футбол, а меня Петр Викторович опять не взял.

– Как так – опять не взял? Да что он… Черт.

Замолкаю осекшись, прижимая микрофон мобильника к щеке, чтобы не дать Стасу услышать удар кулака о столешницу: такой, что рука саднит, а вся кипа корректорских распечаток подпрыгивает, и расползается, и два или три листочка А3 – будущие странички журнала «Колеса» – съезжают с ее верха и цветным листопадом оседают на пол, с секунду переливаясь в воздухе радиаторными решетками, колесными дисками, движками и задней/передней оптикой; но он слышит, и проходящая мимо толстая стриптизерша Аня слышит, и алкаши, уже вернувшиеся из фотостудии, слышат: они вдруг на секунду замолкают, и вздрагивают, и перестают смеяться над очередной Эрастовой сальностью.

Петр Викторович, господин Никто. Детсадовский доходяга, физрук-ест-с-рук. Закончить с отличием инфиз, чтобы за шестнадцать тысяч в месяц обучать карапузов так называемой легкой атлетике (то бишь броскам мяча в кольцо диаметром полметра и возвышающееся на те же полметра от асфальта, фейковым советским упражнениям «три-четыре, сели-встали» и футболу, состоящему из одних пенальти).«I’m a looser, baby, so why don’t you kill me».И притом считать себя мужчиной, имеющим право что-то решать. Цирк с конями.

Но главное не в этом, а вот в чем: он ведь обещал. Он, сука, мне обещал. И снова наврал. В очередной, мать его, раз.

Мне никогда не свойственно было срывать внутреннюю агрессию на неудачниках. Наоборот, я считаю, что это большой и длинный, как язык Криса Такера, минус срывающему. Но иногда… а впрочем, ладно. Проехали.

– Я вашего Викторовича… – Я чуть было не бряцаю в трубку «на кол посажу и обвиню через суд в педофилии». Но, конечно же, вовремя осекаюсь. – Я с вашим Викторовичем еще поговорю. Он… Он! – И я снова бессильно, как карп хвостом по кухонной доске, бью кулаком по столу.

– Дёнко в гневе, – слышится сзади очередная шутка Эраста, поддержанная дюжиной тактично-трусливых вспрысков в ладошки. Я ее игнорирую. Глупый ублюдок, если бы твой куриный испитой мозг только мог понимать. Но где тебе, с твоими-то дешевыми диджей-сетами.

Однако стоп, стоп, стоп. Никакого нытья ты, петушок, от меня не дождешься. Ни ты, ни кто-либо другой. Идите на хуй, как сказал бы Клинт Иствуд, закуривая заказанную мне теперь сигарету. Пока все живы, рано сливать воду.

– Ну ладно, папка, – снова смеется на том конце провода Стас. – Петр Викторович просил передать тебе, чтобы ты не обижался. Что он помнит о том, что тебе обещал. Но просто у меня с утра пошла кровь из носу, пап. Прямо перед физкультурой. И Петр Викторович говорит, что не может дать мальчику, у которого кровь из носа, право играть с другими мальчиками в футбол. Потому что если я потом заболею серьезно, ему надо будет за это отвечать.

– Да, я знаю. Конечно. Петр Викторович помнит о том, что он мне обещал… А ведь он мне обещал много чего еще, сынок.

– Правда? Ну пап, а что он еще тебе обещал?

– Ну, например, он обещал подтянуться на турнике шестнадцать раз, когда мы с ним поспорили, кто из нас сильнее. Обязательно напомни ему в следующий раз на физкультуре, ладно?

– Конечно, пап! Неужели он подтянется столько же, сколько ты?

– Ну он же обещал. Значит, подтянется, а как же иначе?

Дай Бог, это ничтожество донесет свой колючий подбородок до перекладины раза три или четыре. Вот пусть теперь Стасик и проест ему плешь (которая, конечно же, в его тридцать лет уже блестит, и было бы странно, если бы у такого типажа ее не было), чтобы продемонстрировал свою силу. А он пусть попробует выкрутиться. Физкульт-привет, негодяй! Ведь если уж врать на тему того, что кто кому обещал,– тогда врать можно всем, правда? Ну, так вот и я немного соврал. Совсем чуть-чуть и совсем по-детски. А что я еще могу ему сделать?

Знаете, чего я никогда не мог понять в людях, даже когда был всепрощающим музыкантом? Вовсе не бицепсов толщиною с нитку, не подумайте. А – неспособности сказать другим людям «нет». Порою всем нам выпадает общаться с персонажами, загнанными в угол. Убитыми своими тараканами, заплаканными своими собственными проблемами. Вот именно им-то и надо уметь наиболее четко, бесповоротно и радикально говорить «нет». Даже если ты конченый физрук в не самом дорогом детсаду. Все же, хочешь – не хочешь, а наличие члена между ног обязывает тебя хотя бы иногда вести себя как мужчина. Не знаю, понимаете ли вы.

Ну да уж черт с ним, ладно. Черт с ним.

Услышав мои молитвы, Азимович делает так, что откуда-то издали, с периферии того, детсадовского конца провода, я слышу строгий голос Марии Ильиничны Ульяновой, созывающий подопечных то ли на полдник, то ли, скорее всего, на предвечернюю прогулку – слов не разобрать, но воспитательская решимость читается неукоснительно и ровно, сквозь все помехи. «Ну ладно, пап, пока!» – лаконично прощается Стас; пятилетние люди всегда могут быть необъяснимо (а иногда спасительно) для взрослых краткими – всего-то потому, что им еще не привиты комплексы хороших манер и правильного поведения.

«Комплексы хороших манер и правильного поведения суть вещь прекрасная, но иногда она разрастается настолько, что затмевает собой весь смысл существования человека», – говорил двенадцать лет назад смеющийся Азимович, когда через два месяца пользования водосточной трубой хостела на Републик мы были наконец прищучены тамошним охранником, негром размером с двух Майков Тайсонов, но настолько выдрессированным на европейскую обходительность, что неспособным вышвырнуть нас вон. На протяжении получаса бедняга тупо твердил, как заезженный винил: «Эскузе муа, мон ами»; но после той фразы вдруг, словно прозрев и сбросив пелену с больших спаниельих глаз, сломал печать политкорректного колдовства и сделал с нами то, что и должны делать вышибалы с нарушителями правил работодателя: сгреб в охапку и выбросил, как сор, на прилегающую проезжую часть.

Стас попрощался очень вовремя, более своевременного прощания в своей жизни я не слышал. Потому что я вдруг молниеносно, как это всегда бывает в подобных случаях, ощущаю, что меня сейчас прорвет; причем до прорыва – считанные секунды. Ну, вам ведь это наверняка знакомо. Ситуация, когда изнутри без предупреждения накатывает ваша внутренняя, локальная inner-цунами, ваш организм выходит на спонтанный марш несогласных и вот-вот извергнется в окружающее пространство вулканом неподобающих статусу выделений. И смыслом вашей жизни на ближайшие несколько мгновений становится вот какая приземленная цель: вам надо вовремя – так, чтобы не опозориться при всех – добежать до мужского туалета, всего каких-то двадцать метров по общему коридору, мимо скопления фундаментальных валунов принтеров/факсов/ксероксов ошуюю и прозрачных стен соседних офисов open space одесную. Мне везет, и все это я успеваю проделать не то что не опозорившись, но даже и не привлекая к себе какого бы то ни было внимания.

И мало того: там, в мужском туалете о двух кабинках, я даже успеваю проверить обе; и, убедившись, что они так же пусты, как пятачок облицованного желтой плиткой пола возле писсуаров, я запираюсь в одной и плачу так, как я не плакал с младшей школы.

В голос.

В мокрые рукава.

Закусывая локоть, чтоб минимизировать звуковой эффект. Так бывает. Случается с людьми. Верите вы или нет.

«Настоящий мужчина всегда должен уметь плакать. Более того, я скажу вам, братья и сестры: кто не плачет, тому никогда не стать настоящим мужчиной», – орал обсаженный героином Азимович, лежа на загаженной пуделями мостовой возле юз-хостела на Републик, вытаскивая патлы из-под куцего двенадцатидюймового колеса «Ситроена-2CV», рахитичного пережитка старины без намека на АБС или хотя бы гидроусилитель тормозов. Этот атавизм по всем признакам должен был наехать на его голову, разметав все ее содержимое по мостовой и смешав с пуделиным дерьмом. Но наехал только на патлы. Прокрутился, скрипя игрушечными тормозами, вокруг своей оси чуть ли не на все 360 градусов. И остановился на немытой волосне будущего мессии.

Мне всегда было интересно, продали ли ту «Утицу» с аукциона или сдали в утиль еще до понимания, чьей именно волосни она тогда коснулась правым передним двенадцатидюймовым колесом. А может, ее водитель этого вообще не понял и утилизировал горбатого уродца уже после осознания человечеством мессианства Азимовича? Тогда ведь было темно, и мокро, и дождливо. И мало ли, какого там обдолбанного белого фрика выбросил под твои колеса законопослушный мавр на улице Републик.

«Настоящий мужчина всегда должен уметь плакать», да. Правда, Азимович-то плакал тогда от смеха. А я сейчас – от того, что в погоне за Азимовичем теряю сына, маленького человека, которому нет еще и шести лет. Но какая, по большому счету, разница.

Да, кстати: стоит ли говорить, после того случая воспитанный негр размером с двух Майков Тайсонов до самого нашего отъезда ни разу не проверил ни водосточную трубу, ни номер, в который мы по ней влезали. Да, вот именно так оно и было.

_…ну а после войны я познакомился с этими ребятами. Смешные придурки, меньше одной головы на двоих, но они знали свое дело и ни разу не попадались, а меня это устраивало. Контрабанда. Эти двое протаскивали во время «сухостоя» тонны алкоголя в обе зоны, как к себе домой. А кроме того, они продавали на территорию муслимов свинину, а на территорию христосиков порнуху и марихуану. Жесткая дифференциация по потребительскому интересу. Правовая и религиозная сегрегация рано или поздно приводит к тому, что у кого-нибудь возникает желание выложить солидные бабки за предметы, упоминающиеся на страницах УК СССР. Ведь далеко не все в локалках настолько религиозны, чтобы следовать канонам, к тому же, на обеих территориях остались люди, просто не пожелавшие покинуть свой дом. В христианской локалке есть мусульмане, а в мусульманской – христиане. Ну, или, по крайней мере, европеоиды и не европеоиды. Законы как толпа – если уж метелят, то всех без разбору. Так что в муслимовской локалке был, есть и будет спрос на свинину и на то, что из нее производят. Просто потому, что это запрещено. Там и марихуана запрещена, но у муслимов с этим нет проблем, у них отлично налажены свои каналы. Точно так же у христиан нет проблем со свининой, зато наглухо запрещены наркотики и порнография в любом виде, даже с пикселями на гениталиях. Вот мои знакомые акробаты и протаскивают дифференцированный товар за обе стены. В муслимовской локалке тоже запрещена порнография, но там – своя фишка, и эта фишка – не рентабельна, к тому же за нее могут расстрелять не отходя от кассы._

_Имен этих парней я, понятное дело, не знаю, я и не спрашивал никогда. А сами себя они называют Эль Лобо. Эль Лобо Старший и Эль Лобо Младший. Наверное, до войны они не слезали с Тарантино или Родригеса. Это вызывает улыбку, но при виде этих парней ты перестаешь улыбаться им в глаза. От греха подальше._

_Я как-то погуглил:__el__lobo__у латинесов значит волк. При этом старший брат-акробат смуглокожий и имеет футуристический кибер-орлинный нос, напоминающий тяжелое вооружение современных атлантических крейсеров. Серьезно, на него приходится 75 процентов всего лица, а остальные 25 процентов скрываются в камуфляже тени и несбриваемой щетины. Кроме того, у него переломанные борцовские уши, и ростом он – чуть выше моего плеча. Прибавьте к этому такой акцент, что к бабке ходить не надо, ясно, что с гор нанесло ледяным ветром с примесью запахов отары, сырных пирогов и паленой водки. Я думаю, он осетин, из северных._

_Второй брат-акробат вполне себе истинный ариец. Внешне: светловолосый тупица, подбородок кирпичом, глаза голубые, рост под два метра, ваффен-__SS__, с правильным черепом, готовый пройти любую проверку с использованием циркулей. Лишь на предплечье правой руки цветная татуировка: красный круг, а в нем зеленый мужик в рогатом шлеме. Даже я помню, что когда-то это был знак «Викингов», саппортеров «Локомотива». В те времена, когда еще была такая команда._

_Короче, такие, в общем, знаете, из разряда Дени Де Вито и Арнольда Шварценеггера, только без брюшка и помешанные на фишке крутых парней из Тексако. Более нелепого зрелища в Москве не найти. Они должны бросаться в глаза, выпаливаться с полпинка, светиться, как свечки в именинном торте. Но этого не происходит, я не знаю почему. Может быть потому, что тем, кто с ними не знаком, трудно воспринимать эту парочку всерьез._

_Понятия не имею, что свело этих двоих, но факт остается фактом: когда мне нужно было что-нибудь протащить в локалку или вынести из нее, я обращался к безголовым братцам Эль Лобо. Ну, знаете, на осколочные роялти, которых к тому же со временем все меньше и меньше, прожить непросто. И, в общем, ребята заказывали кое-что из Нейтральной Зоны, а мне несложно перетереть с парой старых знакомых. И даже с учетом процентов, которые я отстегивал Эль Лобо, мне хватало на дешевое виски и сигареты._

_В то утро, выскакивая из дома, я подумал: если они проносят за забор что угодно, почему бы им не провести КОГОугодно? Какая разница, товар или человек? В наше-то время. Так что я нашел ближайший таксофон и позвонил на один номер._

_Так ведь надо говорить, да? «Один номер». Черт, я как будто рассказываю историю, случившуюся где-то на границе с Мексикой. Надо еще вставлять фразы типа: «Послушай меня, сынок», – и изредка сплевывать жеванным табаком в пыль у автостоянки дальнобойщиков, точно под ржавым плакатом «Кока-Колы». Это все их прозвище, долбанное «Эль Лобо». Да они и выглядят так же. Клянусь! Одинаковые синие джинсы, одинаковые остроносые ботинки и одинаковые белые рубашки навыпуск. А еще у них красный «Файерберд» какого-то совсем уж семидесятого года на двоих. Представляете? Вот уж действительно незаметная машинка. Говорят, во время войны они обменяли ее у какого-то полевого командира на три патрона. Один в молоко, второй в грудь, и третий – контрольный. Эти двое уже тогда были вместе и сразу решили, что не станут принимать чью-либо сторону, а будут просто выживать. Они выжили и приобрели «Файерберд». Думаю, неплохой аргумент в пользу того, что они были правы._

_Они и сейчас такие же – ни за кого. Сами за себя. Мне это нравится. Только у меня пороху не хватает так же жить. В отличие от них, такие слабаки, как я – не против всех, а за всех сразу. Это, может, и круто звучит – Махатма Ганди, «Грейтфул Дэд», Вудсток, – но вообще-то это фишка слабаков. Сильные делают в принципе то же самое, только руководствуясь другими причинами. И они вроде как и за всех, но на всякий случай барыжат на муслимовской локалке свининой, а на христианской – порнухой и марихуаной. При этом заметьте – никаких тяжелых наркотиков, только ганджа. Я их спросил как-то: почему? Ведь на коксе, героине, мете можно поднять значительно больше. А они мне сказали: «У Эль Лобо есть принципы, Эль Лобо хорошие люди». Может, им слова Клинт Иствуд пишет, не знаю…_

_В общем, позвонил я по ОДНОМУ ТЕЛЕФОНУ, и через сорок минут красный «Файерберд» подобрал меня на Пушкинской у театра «Эрмитаж». Как раз хватило времени добраться и найти местечковый банкомат. Эль Лобо Старший, тот, что с носом, вел, а Эль Лобо Младший, тот, что истинный ариец, общался. И все время, пока мы ехали по Нейтральной Зоне, в машине играла кассета Джонни Кэша. Понимаете? Нет, вы не понимаете. Я повторю. Кассета. Джонни. Кэша. Не диск. Кассета. А Folsom Prison Blues они прокрутили три раза. Нажимали кнопку, кассета визжала, а потом снова начинался один и тот же трек._

_Три раза. Кассета Джонни Кэша. В долбанной, мать ее, Москве времен второго пришествия! Порою реальность абсурднее всего, что способен придумать человек._

_Меня это отвлекло. В смысле – мне стало легче. Я перестал глотать сухие комки каждый раз, когда видел смеющееся лицо Азимута и вспоминал, зачем ищу этого парня. В какой-то момент мне начало казаться, что я, словно кошка, начну выблевывать эти куски, как шерсть, понимаете? Но Джонни Кэш меня отвлек. Серьезно, я ненавижу Джонни Кэша, я не могу понять, почему его слушают в СССР. Но, в общем, в этот раз я был ему благодарен. Я перестал глотать эти проклятые сухие комки. Абсурд вообще спасительная штука, лечит любой бэд-трип по реальности._

_Потом мы остановились, и Старший Эль Лобо сказал: «Мы выйдем из машины и выкурим одну сигарету на двоих. За это время ты подумаешь и решишь окончательно, надо это тебе или нет. И если надо, то мы найдем все деньги на переднем сиденье». И они вышли._

_Это было так смешно, знаете, такой крутой техасский Уокер с диким кавказским акцентом. Я чуть не рассмеялся ему в лицо, но удержался, потому что, как я уже писал выше, в лицо таким ребятам не смеются._

_А потом… Потом я поднял глаза и увидел собственное лицо в зеркале заднего вида. Вот эти залысины, эту плешь. И сами волосы, не седые и не черные, черт его знает какие. Никакие. И щеки. Вы посмотрите, вот, – как у бульдога, и под глазами мешки. Понимаете? Не у крутого бульдога, грозной бойцовой собаки, а такого, типа французского хрипящего уродца на кривых ногах._

_Я увидел старого человека. Даже не так: я увидел старого человека, который всегда был слабым, а теперь стал еще слабее. Потому что прожил довольно долгую и насыщенную ерундовыми событиями жизнь, а это, мать твою, требует времени и сил. Да… Это была не первая минута слабости, конечно, просто раньше меня не ставили перед фактом необходимости думать. Но Эль Лобо парни конкретные, и они курили, а сигарета тлела. Я подумал – а как это будет? Я увижу Азимута, такого же постаревшего. Ну, может, он будет выглядеть не так хреново, но он же все-таки человек, он постарел. Он тоже меня увидит. И, наверное – ну, вы помните, как он это делал – так усмехнется, в половину лица. И я, как всегда, подумаю: какого хрена, он улыбается мне или насмехается надо мной? Я точно так подумаю, потому что всегда так думал, а есть вещи, которые не меняются оттого, что ты стал похож на французского бульдога. И что, я вот просто подниму пушку и спущу курок? Возьму и вплавлю в его усмешку пулю?_

_Я что хочу сказать. Там, на мосту, когда я шел от муслимов, все было просто и ясно. Если бы я встретил Азимута там, я бы не задумывался. Но я прошел этот мост, понимаете? Так всегда получалось в моей жизни. Я все время проходил мосты, и всегда несвоевременно._

_Но вот о чем еще я вспомнил. Когда Нико меня бросила, я почти нашел ее. Почти... Я узнал, у какой подруги она остановилась. Ну, там была одна, я даже имени ее не помню теперь. Это неважно. Так вот, пока я искал, все было просто: найти, вернуть, убедить. А когда нашел, я даже не позвонил. Понимаете? Отпустил. Позволил уйти. Прошел мост. И в следующий раз увидел ее уже под Азимутом._

_Так вот, решимости, конечно, не прибавилось, какое там. Просто я достал деньги и положил на переднее пассажирское место. Потому что стыдно было смотреть в зеркало заднего вида. Я подумал: наверное, вот это и увидела однажды Нико. До залысин, до плеши, до бульдожьих щек. Слабака. И попытайся я ее вернуть тогда, все могло быть иначе. Даже если бы ничего не получилось, все равно, я бы попытался. Сделал бы все, что смог. А я не сделал и жил с этим…_

_Это унижает…_

_А потом вернулись Эль Лобо и больше ни о чем не спрашивали. Включили своего долбанного Джонни Кэша и поехали. А вокруг обливалась потом Москва, и каждый ее метр, пропитанный древностью и тоской, блеющий голосом повешенного на столбе Карамышевской набережной Гребенщикова, летел туда, где…_

Гормонально неразвитый, обмазанный маслом комичный педераст – тупиковая ветвь в развитии человечества – пляшет пого по сцене, безуспешно пытаясь создать образ Пьеро и смехотворно потрясая вибрирующими рукавами в такт унылому креативу местного диджея. Последний никчемен примерно в той же степени, что и диджей Пороков; ну да к этому людям и не привыкать, после Азимута все диджеи стали такими же одинаковыми, каковыми были до него.

Клуб «Калина Москоу». Место, где камеры наружного и внутреннего видеонаблюдения пару недель назад столь эффектно зафиксировали амфетаминового мачо Воротынцева в обществе недоброй славы светской бляди, помните? А сегодня они же фиксируют здесь меня – в обществе одной из самых красивых блядей, которых я встречал в своей жизни. Смотрите, завидуйте! – и все, я замечаю, действительно смотрят и завидуют. Реальный третий, и реальный свой. И реальные губы, как у молодой Анжелины в фильме «Хакеры».

– Просто я … фыттытытв… конечно… фыттьолоал… тттыт… – шепелявит леди Совершенство, перебиваемая звуками дрянного сета гомосека-Пьеро, ну или диджея, который создал этот сет специально под танец гомосека-Пьеро, или он сделал сет сам по себе, а гомосек создал танец уже на основе готового продукта, – мне без разницы. Как бы то ни было, все эти педерастические инсинуации заглушают красотку похлеще, чем советские глушилки в 70-х заглушали радиостанцию «Свобода».

– Пару минут, – говорю. – Я сейчас.

Обходительный администратор-словенец, которого я не без труда нахожу в гуще извивающихся субтильных тел в кислотных маечках, учтиво пропускает нас вперед по извилистому коридору с дизайнерскими люминесцентными мазками на стенах: салатовый, оранжевый, синий, оптимальный набор. При этом нос он почесывает так, как будто это вовсе никакой и не нос, а член в руках онаниста. Быть настолько обсаженным и не потерять учтивости… Это достойно уважения. Впрочем, никто и не сомневался, что Небойша Миятович – владелец кабака, изгнанный из родной Сербии за торговлю наркотиками в особо крупных размерах и благополучно осевший в толерантной Москве, не подписавшей конвенцию об экстрадиции преступников с Евросоюзом, – никто не сомневается, что сей уважаемый персонаж непрофессиональный сброд у себя держать не будет. Об этом знаю даже я – человек, невообразимо далекий как от светских сплетен, так и от клубной культуры в целом.

Поворот ключа, последний учтивый взгляд – и вот мы, наконец, можем расслышать друг друга. До этого было только беглое знакомство у входа, пара дайкири, хилая дорожка фенамина, от которой меня не вставило, и полчаса беспонтового ознакомительного дерганья конечностями на танцполе, не принесшего ничего, кроме струйки пота между лопаток.

При этом ситуация весьма пикантна и щекотлива. Я привел девушку с губами и сиськами Анжелины Джоли в факинг-рум модного кабака для того, чтобы с ней _ПОГОВОРИТЬ__._Черт возьми, да здесь даже и сесть-то некуда: ни дать ни взять домик кума Тыквы, вокруг которого Стасик учинял давеча разборки с псом Мастино по сценарию детсадовского утренника. Приходится доставать из панели встроенного шкафа – а точнее, бутафорской настенной панели, стилизованной под встроенный шкаф – раскладушку с матрасом. Последняя не только раскладывается с третьей попытки, но и скрипит, как несмазанный велосипед, сигнализируя об эпическом проколе устроителей праздника. IKEA in da house! какой моветон.

Но в итоге я преуспеваю; в боевом разложенном состоянии вся конструкция занимает процентов семьдесят полезной площади комнаты. Воистину, ничего лишнего. Эргономика должна быть эргономной.

И, вот ведь незадача… Она начинает раздеваться.

Спросите, что в этом плохого? Плохое здесь вот что: очень сложно трахаться с блядью, когда ты мнишь себя апостолом.

– Стоп-стоп-стоп, – вещаю, как мне кажется, ласково, натягивая вниз уже поднятый выше головы топик, причем натягивая на… оооо, боже, на какие же перфектные телесные образования я его натягиваю. Но – повторюсь – сегодня я не мачо. В моем личном воображариуме из ложбинки меж стянутых Agent Provocateur персей размера №3 будто бы вырастет, как черт из табакерки, иконописная табличка с надписью «NotforDisciples». Смешно.

– Я тебе не нравлюсь?

– Нравишься, Лина. Но я… Я не могу. У меня такое впечатление, что я знал тебя маленькой. Очень маленькой девочкой, понимаешь?

И знаете, что самое интересное? То, что это чистая правда. Мало того – именно с этого-то все и началось.

С самого начала, как только она вошла в наш open space, потрясая совершенной формы бедрами и заставив весь клуб алко-джедаев примолкнуть на полуслове, хором выдохнув «вау», – с этого самого момента я понял, что был с ней знаком. Причем очень давно. Так давно, что на момент знакомства она могла быть только школьницей. Маленькой девочкой, ученицей начальных классов.

Так бывает, наверное (со мной-то уж было точно). Вы смотрите на похотливые пухлые губы. Разглядываете брови, каждая из которых одним лишь поднятием краешка вверх может ввести вас в сексуальный ступор. Любуетесь разрезом миндалевидных нерусских глаз – таким разрезом, который один на миллион. И точно помните, что весь этот неповторимый набор уже когда-то видели в ребенке. Восторгались, обсуждали. С видом знатоков причмокивали. Говорили без тени иронии: во девка-то вырастет.

Но главное – вовсе даже и не это. Главное – то, что этот ребенок был какой-то тонкой, уже почти перетертой и сильно запутанной нитью косвенно связан с Азимовичем.

Не спрашивайте, как я это понял. В психологии наверняка есть тому какое-то название. Это как дезодорант, привезенный на заре открытия границ из диковинной Европы кому-то из ваших одноклассников… Помните, каким чудом в восьмидесятых выглядели обычные подмышечные дезики после полувековой эпохи тройного одеколона?.. И вот теперь представьте, что двадцать пять лет спустя вам случайно дарят «Рексону», купленную на распродаже в мега-молле, и вы вдруг ощущаете тот самый волшебный первый запах, который некогда волею судеб озарил вашу юность.

Вы вряд ли вспомните, кто именно и на какой вечеринке этим дезодорантом тогда надушился. Но при этом сомневаться в том, что это именно _ТОТ_запах, вы не будете ни секунды. Вот почему я, ничтоже сумняшеся, ополоумевшей белкой метнулся за Macallan’ом сразу же, как только Лина Шайхутдинова – очередная красивая поблядушка, жаждущая попасть голой в журнал «Гедонист» – осветила наш open space своим солнцеликим присутствием. Ближайший мой конкурент в лице дедка Кротова не успел еще поднять правое веко и почесать левый ус, а я уже стоял у пороковского стола с гостинцами из магазина. Упейся, говнюк.

Проблема лишь в том, что и сама Лина, и собственно говнюк вполне логично решили, будто бы я собираюсь ее банально трахнуть. Но не мог же я взять и раскрыть стукачу своей истинной мотивации. Ищите кого-нибудь более подходящего под определение «Олигофрены 1-й степени».

– Это очень странный прием, – пожимает плечами Лина. – Я с таким еще ни разу не сталкивалась. Может, нам стоит еще выпить?

Лет пять назад, когда я еще курил, кто-то из коллег в курилке пересказал мне услышанную сентенцию о том, что все женщины бывают трех видов: оленята, кошки и лошади. Я тогда заметил, что хоть классификация и не лишена изящества, ее автор напрочь забыл про такой типаж, как овцы. Так вот, что касается моей сегодняшней спутницы: внешне она прекрасна и сочетает в себе лучшие черты кошки и олененка; но стоит ей открыть рот, как в сумме эти два слагаемых парадоксальным образом дают овцу.

Впрочем, это вовсе не означает, что любой вышедший с такой овечкой в свет не обречен на завистливые вздохи окружающих. Блеянье блеяньем, но любой волк похоти за такое _ПОРНОКОПЫТНОЕ_из шкуры вон вылезет.

– Мы обязательно выпьем, красавица. Обязательно. Но сначала скажи, пожалуйста, где я мог тебя видеть раньше? Это очень важно для меня. Честно-честно.

– Ты начинаешь меня пугать, – вполне серьезно произносит она, хмуря прекрасные бровки и инстинктивно отодвигаясь на другой край дивана. Только бы ей не пришло сейчас в голову броситься вон из комнаты для случек. Дверь закрыть я, конечно же, забыл, а если начну запирать ее теперь, то получу истерику.

– Лина, – произношу по-свойски, пытаясь просверлить ее единственные-неповторимые нерусские глазки дружеским взглядом рубахи-парня, – милая Лина. Я понимаю, что в девяноста девяти процентов случаев ты волнуешь мужчин исключительно с точки зрения взаимной притягательности полов, и потому следующей моей фразой ты можешь быть удивлена. Но! Но, Лина, но. Помимо того, что ты просто офигеть какая красивая девушка, ты ведь еще и человек. И мне ты сейчас интересна в первую очередь этим, понимаешь? Просто как человек, которого я видел ребенком и мне очень важно узнать, где именно.

Помогло. Примитивная ложь про то, что в женщине вроде Лины мужчину якобы может интересовать что-либо помимо фактора похоти, стандартно возымела действие – возможно, потому, что является истиной. Правда, обычно это заклинание повторяют, когда хотят развести девушку на секс; я же сейчас, наоборот, с его помощью от секса отнекиваюсь. Такая вот, понимаете, загогулина.

– Странный ты, – говорит она, но уже не смотрит на меня волком, как на маньяка. – Если ты не шутишь… Но если это прикол, то…

– Это _НЕ_прикол! – пытаюсь посмотреть ей в глаза настолько задушевно, насколько могу. – Долго объяснять. Просто поверь. Для меня это очень, очень важно.

– Я тебя не помню. Но ты по возрасту такой же, как и мой брат. Он часто приводил домой толпы народа, когда я была маленькой. Меня все любили рассматривать и хвалить. Говорили, я вырасту красавицей.

Теплее. Я вспоминаю ребенка все отчетливее. Уже теплее…

– Друзей твоего брата всех как одного звали Нострадамусами. Но как же, милая Лина, как зовут его – самого брата?

– Рефкат, – отвечает она. – Рефкат Шайхутдинов.

Мимо... МИМО. Среднестатистическое татарское имя, пусть даже произнесенное с такой степенью сакральности, мне ровным счетом ни о чем не говорит.

При этом странным образом именно теперь я на 100% уверен, что действительно встречал маленькую Лину на квартире у ее старшего брата – кем бы он там ни был. Значит, еще теплее.

Закидываю следующую удочку:

– А кличка? Была у твоего брата кличка?

Она колеблется, решая, стоит ли мне говорить. Ведь погоняло – вещь довольно интимная. Как Истинное Имя героя в сказках и фэнтези: сообщишь нехорошему парню – и волшебник обезоружен. Но я, видимо, до сих пор прохожу у красивых девушек по категории «Хорошие парни». Ибо во взгляде ее, даже еще до открытия Истинного, читаю: ЕЩЕ ТЕПЛЕЕ. А еще через секунду оно происходит:

– Бар. Все звали его Баром.

_…в сторону Котельнической набережной. Но я не стал задавать вопросов._

_Есть такие люди, знаете, они существуют вне времени и обстановки, они просто делают свое дело. Отрабатывают дублоны. Как правило, не слишком следуя букве закона. Эль Лобо занимались бы тем же самым при режиме Пол Пота, или если бы землю захватили марсиане, или в мире всеобщего благоденствия по Мао. Контрабанда – это, если хотите, состояние души общества. Людям комфортно в своей клетке, их устраивает мнимый порядок зоопарка, но иногда им хочется дотянуться до бананового дерева. Бананы – универсальный продукт. Бананы бывают цифровыми, импортными, видеоформатными, какими угодно. Но их не очень любит УК и смотрители зоопарка. Тогда-то и появляются Эль Лобо. При любом режиме они нашли бы, куда протащить бокс ганджи или свиную вырезку. И под боксом гаджи и свиной вырезкой я имею в виду вообще все что угодно. То есть – бананы._

_Эль Лобо Старший старался ехать как можно быстрее. Но вы же понимаете, что значит ехать по прожаренной солнечными протуберанцами Москве вечером выходного дня. А был уже ранний вечер. Рекордная жара выкурила из домов даже тех, кто врос в собственные диваны намертво, и все они поспешили перебраться в салоны своих машин, просто потому что там был кондиционер, а в большинстве квартир его не было. Проéзжая часть встала намертво, но самое интересное, что и на тротуарах народу было столько, сколько не увидишь и в час пик. Потные красные лица, слезящиеся глаза, мокрое тело к мокрому телу. В любой другой день все прямоходящие, не утратившие способности ходить, попрятались бы по барам, кафе, пабам и мобам, они укрылись бы в любой щели, обещающей прохладу. Но нет, только не теперь. В этот вечер люди высыпали на улицу, пеклись на асфальте до состояния сдобных булок, потели и рисковали отхватить солнечный удар. Но не уходили. Сквозь жару, соль, перегрев, выхлопы машин они вышли, чтобы стать частью этого спонтанного флэшмоба – оказаться вместе со всеми там, где можно будет увидеть усмехающуюся рожу Азимута. Бога во плоти билбордов и газетных статей. Наконец-то, впервые за последние годы, люди покупали газеты. Они могли бы то же самое найти в интернете, но нет, вот тут, вот в этой ситуации интернет не прокатывал. Ведь это действо, ритуал, танцы вуду, а значит, необходима толпа, нужно чувствовать локоть другого безумца, слышать дыхание, ощущать унисон сердечных ритмов. Это то же самое, что дерби футбольных саппортеров или рождественские распродажи. Только с привкусом оправданного безумия. Массовый катарсис. Люди вышли на улицу, чтобы встать одесную, пусть даже одесную рекламных щитов. А впрочем, почему даже. Эпоха медиапространства и информационного порабощения. С ней разъемщики промахнулись, но кое-что все-таки угадали. Мир не увидел кибер-сапиенса, но эволюция не стояла на месте, явив под мегалитами рекламных щитов «поимейте-нас-в-мозг-сапиенсов». Таковы люди, друзья, им нравится страдать ради непонятной херни, потому что ради понятной херни страдать не дают понты, всезнание и наличие кредитной карточки._

_И ведь это опять произошло! Черные, белые, русские, таджики, чечены, пейсатые ковбои-хасиды, скины и замшевая хипня, менты и покрытые струпьями бомжи... Все они жарились под солнцем ради человека, который едва не стер их самих с лица земли. Все долбанные цвета «Бенеттона», все языки Евразии и разной отдаленности зарубежий. Под мартеновским солнцем июля 2010 года. Вавилон, вот что это было. Они не понимали друг друга, но говорили на универсальном языке приобщения._

_Я ехал в красном «Файерберде» Эль Лобо, на который никто не обращал внимания, и думал о том, что наверняка кто-то из этого стада под биллбордами не вернется домой этой ночью, сраженный аномальной жарой, упавший на горячий асфальт с кипящими мозгами, с отказавшим сердцем, высохшей в пыль кровью. И, разумеется, их будет немного, масштабы не сравнимы с войной, но, правда, сколько еще должен получить жертв усмехающийся бог, чтобы успокоиться? Чтобы набить свое брюхо и навсегда сгинуть?_

_Эль Лобо Старший все время повторял: «Лишь бы не закипеть», – и поминал своего святого Уастарджи. Но нам повезло, в начале восьмого через все эти пробки и столпотворение мы доехали до Котельнической, а там свернули в какие-то дворовые лабиринты. В тех дворах располагается что-то вроде грузовой базы. За бетонными плитами забора – обычными, без вышек – стояли десятки, если не сотни поставленных друг на друга контейнеров. Вялый от жары охранник в будке на воротах еще издали узнал машину братьев Эль Лобо и поднял полосатый шлагбаум. Без вопросов, без пропусков — просто поднял шлагбаум и стал смотреть в другую сторону. Старший уверенно свернул в один из коридоров между контейнерами, потом свернул еще раз и еще, и кружил по этому лабиринту минут пять. Выкинь они меня из машины, я бы не выбрался до следующего утра._

_Потом «Файерберд» остановился, и мне велели выходить. Старший остался за рулем, младший вылез вместе со мной. Тут же образовался какой-то мутный тип в спецовке и с красной обгоревшей физиономией._

_Не было сказано ни слова, Младший просто кивнул и остался стоять. Тип в спецовке открыл нижний контейнер, и Эль Лобо велел мне забираться внутрь. Но я не сразу пошел. Видите ли, не так-то просто войти в контейнер, зная, что его потом закроют за твоей спиной. Я спросил: «И что дальше?» И тогда тип в спецовке достал из-за пазухи такую длинную наклейку, на которой было написано «ДИПЛОМАТИЧЕСКИЙ ГРУЗ». А Младший сказал: «Мы наклеим это на двери контейнера. Это бумажка с правильными словами, Бар. В этой стране все делается с помощью бумажек с правильными словами». Я сказал: «Слушай, да я такую ерунду на ближайшем принтере любым тиражом сделаю». А он засмеялся и ответил, что ее и сделали на ближайшем принтере. «Но представь, – сказал он, – придурок, который будет принимать этот груз и увидит эту наклейку, он, может, и подумает, что это фейк, но внутрь не полезет. Нет! Потому что – а вдруг не фейк? И тогда он просто оставит контейнер на таможне, и там его откроет наш человек и выпустит тебя. Понимаешь?» Я сказал, что не уверен в этой схеме, но Эль Лобо Младший ответил, что они уже не раз это проворачивали, и проблем не возникало. В общем… Я сказал: ОК, давайте попробуем, и вошел внутрь._

_Как ни странно, в контейнере было прохладно. Наверное, это был какой-то специальный контейнер, чтобы возить скоропортящиеся продукты, не знаю, я, как вы понимаете, в контейнерах не силен. А еще там было кресло, привинченное к полу, с ремнями, как в самолетах. Младший велел мне сесть и пристегнуться. Я так и сделал. Они закрыли двери, стало темно и тихо. Я даже не слышал, как уехала их машина. Идеальная звукоизоляция._

_Такое ощущение… Как будто весь мой мир накрыло глобальным скринсейвером. Снова дико захотелось выпить, просто до одури. Как когда-то, в лучшие мои дни. Но я же сидел в долбанном железном ящике! Там не было ничего, даже звуков. И я подумал, что если стены контейнера не пропускают звуки и жару, то наверное, они не пропускают и кислород. И если у Эль Лобо что-то пойдет не по плану и их человек не откроет контейнер вовремя, то точно так же, как не стало звуков и света, не станет и меня… Странно, но меня это не испугало. Наверное, я слишком устал за этот день._

_А еще я вспомнил, как читал где-то, что это будет безболезненно. Я просто отключусь от отравления углекислым газом, в который мои легкие перегонят весь запас кислорода…_

Бар, бедолага. Любитель немодного серфа и еще менее модного бумагомарательства… так о нем говорили. Горячо! Вот теперь-то в яблочко.

Я не очень хорошо его знал, вот в чем все дело. Потому-то и не вспомнил сразу. Зато вот запомнил его сестренку. Да так, что двенадцать лет спустя, как охотничий пес, на нюх распознал волшебную маленькую девочку в хоть и вожделенной, но до рвоты неромантичной go-go-girl.

Потому что трудно забыть случаи, когда вам являются ангелы; а тогда, в конце девяностых, эта девочка была именно что ангелом, ангелом младшего школьного возраста. С этим соглашались все, кто хоть раз видел ее на вечеринке у Бара. И даже если самого Бара потом забывали, то ангела помнили не в пример дольше. Слишком уж редко на земле встречаются такие создания.

Понимаете ли… Есть обычные дети – их замечают только родители. Есть милые дети – милые настолько, что их образы тиражируются в коммерческих интересах (и здесь без разницы, фильм это «Шестое чувство» или журнал «Мой кроха», например). А есть дети неземной породы, которых вообще не характеризует факт, заметил ты их или нет. Наоборот, он характеризует тебя: заметил – ты небезнадежен для Бога.

Не факт, что вы поймете... Но вот Лина. Сейчас она стала по-настоящему красивой женщиной, которую, как и любую красивую женщину, хочется долго и счастливо драть, разложив в непотребной позе на горизонтальной поверхности. Но только-то и всего. А я знал ее ребенком. Расхоже, да; но вот оно-то, эта самая расхожесть, как раз и делает детское похлопывание крупнокалиберными анимэ-глазками самым близким к божьему совершенству феноменом. Ангел, милый ангел! его ведь никогда не узнаешь с первого взгляда.

Однако мозг наш странен. Стоит мне идентифицировать Лину как ангела (пусть ныне и падшего), ко мне тут же возвращается все то человеческое, которое нам, апостолам, не чуждо. Проще говоря, я обхватываю Лину сзади и начинаю романтично поглаживать лапами третий размер; физиология включается тут же. Ну и да, конечно: при этом думаю я вовсе не о сексе. Просто есть вещи, которым противиться грешно. Как в чертовом Париже.

Бар, бедолага. Грустный бумагомаратель, ходячая трагикомедия. Теперь, неспешно поглаживая грудь твоей сестры, я вспоминаю и тебя.

Не сказать, чтобы мы были особо близки, но пересекались на вечеринках регулярно. Пару раз даже отправлялись в составе одной компании в приключенческие трипы по ночной Москве – как раз в те самые, спонтанные и безадресные, каждый из которых мог закончиться в подземном озере с водами Неглинки или на крыше новоарбатской многоэтажки у вертолетных огней. Я даже вдруг выуживаю из недр памяти – вот уж где происходят по-настоящему странные вещи – забавную историю возникновения погоняла: поначалу кто-то из высоколобых прозвал его так в честь гибсоновского Барритауна, но все остальные были уверены, что Бар получил кличку из-за банальной страсти к пьянству. Бухал он многовато даже на фоне всех нас.

– Их-ах, – начинает похлипывать девушка так, как будто она дает мне не ради попадания на страницы «Гедониста», а из сексуального интереса. – Их-ах.

Что плохо, так это то, что Бар был одним из тех придурков, которые на заре компьютеризации всея Руси зачем-то просверлили отверстия для штекеров в своих глупых головах и стали Разъемщиками. Я всегда удивлялся, что в такой компании делал Азимович, и вопросы у меня отпали лишь после осознания его мессианства. Все ж Божий посланник имеет право немного модифицировать тело для быстрого подключения к интернету, правда? А вот остальные… Вы помните, поначалу показалось, что это и впрямь недурно: тот же Бар, например, написал под разъемом не самую плохую книгу (я, правда, прочесть ее так и не удосужился). Кто-то что-то нарисовал, кто-то снял крутой фильм. Но потом, не прошло и пары лет, всем им вдруг разом перестало фартить. Неистовый водопад животворящих культурных феноменов, который был обещан Разъемщикам, оказался хилой прерывистой струйкой, этаким затрапезным «писающим мальчиком», и иссяк после первых же капель. И Бар вроде как решил бороться с этим радикально. Люди, близкие к телам и крутящиеся в теме, поговаривали, будто есть некие цифровые наркотики – что-то типа zip-файлов с запакованным в папочку кайфом, который потом разархивируется в мозгу и тебя прет так, как от десяти доз кокаина и пяти кляссеров, набитых марками ЛСД. Вот их-то Бар якобы и качнул через разъем. Ну а постфактум уже выяснилось, что мозг от этой радости скукоживается, как сухофрукт, выгорает и деградирует. Так рассказывали. Не знаю. Я никогда не был приближен к этой братии настолько, чтобы судить ее компетентно.

Теперь-то человечеству понятно, что мозг усох не у одного только Бара, а вообще у всех Разъемщиков, кроме Азимовича – просто у кого-то раньше, у кого-то позже. Как бы то ни было, с тех самых единичных вспышек в середине девяностых из-под пера, кисти или смычка этих бедолаг ничего путного так и не вышло. Чокнутого профессора Героняна a.k.a. Героин, придумавшего операции по вживлению разъемов в мозги, за опыты над людьми, разумеется, посадили; а о его подопытных кроликах попросту забыли, оставив их с протянутыми лапками где-то на темных обочинах истории хайтека. Грустно.

– Боже мой… Боже мой! – причитаю, копошась уже глубоко под Agent Provocateur. – А я, веришь ли, никогда даже и не знал, что старину Бара зовут Рефкатом.

– Никто не знал. И даже книжку свою он издал под псевдонимом, – отвечает она, изгибаясь. Голос по профессиональной привычке тут же становится похабным и томным. Это смешно диссонирует со смыслом произносимых слов; смешно настолько, что надо прерваться.

– Ты вроде как хотела выпить? Нам следует выпить за твоего брата, красавица.

Звоню в звонок у изголовья шконки; официант с меню тут как тут. Я заказываю Лине весьма недешевый бокал «Вдовы Клико», а себе – сто пятьдесят Jim Beam’а с брусничным морсом (не смешивая) и льдом (в отдельной таре). Лед пойдет, конечно же, только в морс. Бросить лед в бурбон – все равно что разбавить его водой: преступление против искусства.

Закрывая дверь за официантом, я на сей раз не забываю повернуть ручку в положение Closed. Последующие пятнадцать минут я посвящаю супружеской измене – одной из лучших, что у меня были. Ядреной, тугой и вкусной. Сдобренной ностальгией, освященной неслучайностью встречи и облагороженной незримым присутствием высшего смысла.

Безусловно, я не строю иллюзий и понимаю, что трахаю овцу, давшую мне из примитивного расчета (и футбольные фанаты, болеющие против дагестанского клуба «Анжи», сейчас имеют полное основание обзывать меня овцеёбом). И все же она чертовски красива, а я никогда не отрицал истины «слаб человек». Да, слаб. Причем чаще всего на передок.

Когда халдей приходит с заказом, мы полулежим, уже одетые, на разных концах шконки и болтаем о ее несчастном братце. О-ооо, эти задушевные разговоры после секса.

– Знаешь, у нас с ним отношения потом не сложились. Он думал только о себе и своих книгах. А я после смерти родителей осталась совсем одна, понимаешь? Папа с мамой у нас разбились на машине вскоре после войны, погибли в один день… мне не было еще и четырнадцати. Ты представляешь, у меня был уже второй размер и все мне давали восемнадцать, клеились взрослые мужики... Но на деле мне не было и четырнадцати. Рефкат был единственным из моих родных, кто остался тогда в живых. Потому что остальные умерли еще раньше, не пережили войну.

С той, другой, наружной стороны, где беснующиеся под жуткий кабацкий трэш потные человекоподобные тела исходят дымящимся через поры фенамином, амфетамином, лизергином и коксом, – с той самой стороны, безмерно далекой от моей молодости и детства моей визави, на нашу дверь под девичий смех падает что-то тяжелое, похожее на в хлам обторченное тело. Тело изрекает «Блядь» ломающимся подростковым голосом, что заставляет спутницу зайтись в новом припадке хохота. Парочка из соседней факинг-рум. Клубные придурки, не умеющие даже добраться до ложа без приключений. Зато, похоже, умеющие вымутить хороший канабис: смех уже хоровой и поистине инфернальный, такой, как будто за дверью ссорится стадо гиен из мультика Lion King. Который Лина, конечно же, смотрела, когда была семилетним ангелом.

Возможно, она даже собирала наклейки с Симбой, Налой, Тимоном и Пумбой, которых нужно было наклеивать на холодильник, если, конечно, не возражали мама с папой, тогда еще живые. Еще молодые, красивые и улыбающиеся под выученные ради ребенка непонятные слова – «Акуна матата»…

– Лин?

– Да?

– Ты в детстве смотрела мультик «Король-лев»?

– Нет, не смотрела. Ты к чему?

– Ни к чему. Продолжай.

– Рефкат был ранним ребенком, а я поздним, – продолжает шлюха. – Он был старше меня на семнадцать лет. Мы с ним очень любили друг друга, пока я была маленькой. Лет до пяти я вообще считала его кем-то типа второго папы. Но после всей этой истории с Азимутом что-то треснуло. Он как раз в тот момент и начал сходить с ума. Замыкаться в себе и в своем компьютере. Как бы тебе объяснить? у него глаза начали стекленеть, понимаешь, да? Сначала изредка, потом чаще, а потом я вообще забыла, какими были его настоящие глаза. Плачешь у него на коленях, говоришь, просишь совета, как в детстве… И тут вдруг осознаешь, что он, на самом деле, одной рукой тебя гладит по голове, а другой печатает на этом своем ноутбуке, выглядывает у тебя из-за плеча и печатает. Вводит какие-то буковки… И такие стеклянные глаза, как у робота. Смотрит ими на тебя и не видит. И с каждым разом это повторяется все чаще. А потом, уже после того, как папа с мамой погибли… а потом они сделались такими навсегда, его глаза, понимаешь?

Не понимаю. Извини, детка, но – не понимаю. Все это ушло далеко… чертовски далеко. Я уже забыл, как выглядят и ведут себя непризнанные гении; не обессудь. Хотя когда-то большинство моих знакомых смотрели на меня и окружающих именно такими – стеклянными, как у робота – глазами. По разным причинам – в основном связанным с наркотиками, но все-таки разным; и каждая из этих причин была по-своему прекрасной, веришь ты или нет… Но то было давно, с мудаковатой мудростью старика вдруг осознаю я. Просто долбанный, мать его, ужас как давно. Так что я не могу, я не буду объяснять это тебе, девочка. Зачем???

И я не объясняю. Я просто выкашливаю неожиданно пересохшим голосом:

– Продолжай.

И она продолжает (она бы и так продолжила):

– Я еще какое-то время ходила к нему, приносила продукты, навещала. Пыталась говорить… пока не осознала, что он вообще не понимает, о чем я. И… И тогда… Тогда ходить к нему перестала.

На щеках Лины через неплохую, почти элитную косметику проступает румянец, и мне кажется, что лицо куртизанки на пару секунд превращается в дивный призрак из прошлого, трогательный фантом. В кинохронику, снятую на любительскую камеру: без звука и с черными точками-запятыми на каждом кадре. В забытый всеми фильм, который сейчас даже не на чем посмотреть, потому как кинопроекторы «Русь» под любительские восьмимиллиметровые ленты еще в начале девяностых сняли с производства, а теперь так мир и вовсе безвозвратно перешел на цифру, – фильм о настоящей, неискупимой обиде маленькой девочки. О честном горе брошенного олененка (в детстве ни кошек, ни лошадей еще нет), каким я его запомнил двенадцать лет назад. Одного из лучших созданий Бога – какой бы пророк ни представлял его интересы на Земле в тот момент времени.

Но глюк длится недолго. Мне тридцать четыре, и я давно миновал возраст, когда шлюх воспринимаешь в романтическом флере. За годы разочарований в природе человечества я, к огромному своему сожалению, четко уяснил банальное, но верное: шлюха – это просто шлюха и никто более. Даже если когда-то она была маленькой девочкой.

– Это, конечно же, все из-за того эксперимента, я знаю, – разглагольствует шлюха и никто более, по шарам которой уже в общем-то неплохо вдарили пары «Вдовы Клико». – Он, несчастный дурак, вообще всю жизнь ставил на себе эксперименты. Но знаешь… еще до этого, до того, как он превратился в сомнамбулу… Он ведь довольно много заработал на этой своей книжке, ты в курсе? Ее перевели на десять или двенадцать языков, все время были какие-то допечатки, перепечатки, я не знаю. А я осталась одна, совсем одна… Он, взрослый и тогда еще не совсем сумасшедший человек, мог бы дать мне хотя бы пару копеек, ведь правильно? А он этого не сделал ни разу. Ни одного, сука, разу.

Она закуривает какую-то тонкую сигарету с белым фильтром – из тех, что расфасованы по квадратным, а не плоским, пачкам, стилизованным под парфюм, и стоят почти столько же. Все потихоньку становится на свои места: в обиде брошенного олененка нарисовался материальный аспект. Нельзя все-таки недооценивать прозу мира.

– Лина, – говорю ей, сжимая свободную от сигареты ладошку меж двух своих лап, – милая, дорогая девочка Лина, младшая сестренка бедолаги Бара. Где ты работаешь?

– Танцую, – отвечает, затягиваясь. Стандартный ответ клубной профурсетки. Иного я и не ожидал.

– А Бар… Рефкат… он что же… Могу я ему позвонить?

– Можешь. Но смысла в этом не будет. Он попросту не возьмет трубку. Да и не знаю я, остался ли у него до сих пор телефон. Зачем его оплачивать, если все равно не можешь ни с кем по нему говорить.

– Ты хочешь сказать, что он как бы не совсем здоров?

Она делано усмехается; ее улыбка кажется мне похожей на конвульсии больной и усохшей, но все никак не умирающей старухи. Так, словно вся Линина блядско-ангельская внешность – на самом деле продукт деятельности элитного пластического хирурга или злого гения-токсидермиста. Улыбается кукольная оболочка-суррогат, а внутри под кожей – восемьдесят пять лет сморщившегося цинизма, которому уже незачем жить, потому что он давно все про всех знает… Странное чувство.

– Я хочу сказать, Алекс, что мой брат – насквозь больной человек, аутист, полностью потерявший связь с миром и разучившийся даже вытирать собственную задницу. Единственное, что он способен делать – это печатать на ноутбуке. Насколько я понимаю, только этим он и занимается последние несколько лет. Круглые сутки, с утра и до утра. За ним кто-то ухаживает – какой-то его старый друг и какие-то социальные работники. Он живет вcвоей квартире, которую успел купить на гонорары за книгу до того, как окончательно поехал головой. Выходил он из нее последний раз, по-моему, года три назад. Вот все, что я о нем знаю… Ну и еще… и еще знаю, что жить ему осталось недолго. Врач сказал, разрушение мозговых клеток необратимо.

Меж тем за соседней стеной разгорается довольно интенсивная случка, и не реагировать на ее звуки становится все труднее. Парочка приматов, давеча припавших спьяну на нашу дверь, раззадорилась и резвится вовсю, перемежая всхлипы и вздохи с обкурочными смешками. Приходится признать невероятное, но очевидное: помимо экономии на шконках, правильный пацан Небойша, широкая сербская душа, не чужд и экономии на стенках. Все говорит о том, что король вечеринок не побрезговал опуститься до гипсокартона; это низводит секс в одном из лучших (по мнению критиков) клубов Москвы до стебного уровня студенческого общежития из «Двенадцати стульев». Однако же примечательно, что никто до сих пор об этом нигде не написал. Видимо, на ублажении журналистов Миятович, в отличие от стройматериалов, не экономил.

– Вот ведь отжигают люди, – констатирую, потому как совсем не замечать такого саундтрека было бы совсем уж по-интеллигентски, все равно что проигнорировать на званом английском ужине громкий метеоризм одного из гостей во время произнесения тоста. – Послушай, Лина… Твой брат, еще когда был нормальным, рассказывал тебе про Азимута?

Она затягивается, выдыхает терпкий дым и тушит обмусоленную помадой сигарету о пепельницу с красной ягодой и логотипом KALINA MOSCOW.

– Ну как же он мог не рассказывать мне про Азимута? Он рассказывал про него не только мне, но и вообще всем. Потому что Азимут его натурально бесил. Мой брат был единственным, кто никогда не велся на все эти разговоры о том, что якобы Азимут – это, типа, новый Христос. Наоборот, он всегда считал его полным мудаком. У него была куча баек про то, как Азимут опился одеколона с портвейном там-то, обкурился до комы в гостях у такого-то, упал пьяный в помойку, бегал по чьей-то даче с голой задницей, уснул на девушке, вырвал себе на новый свитер… Я серьезно, он даже при мне все это рассказывал, хотя в остальных случаях всегда берег мои уши и гадостей при ребенке не произносил. Но вот этих, про Азимовича, грязных баек у него были сотни. Он как будто специально собирал их. Я теперь думаю – возможно, он их вообще сочинял, чтобы опустить Азимута ну совсем уже ниже плинтуса.

– Ну это вряд ли, Лина. Поверь: этот мессия и вправду был несколько, ну, как тебе сказать… несколько в большей степени, чем остальные пророки, подвержен чисто земным слабостям. – На самом деле я и сам мог бы рассказать об Азимовиче добрую сотню подобных баек, но делать этого, конечно же, не буду: апостолы так не поступают. – Например, как-то раз его несли с какой-то тусовки пьяного в доску, а он вдруг открыл один глаз и заорал как резаный: «Я все могу терпеть, но это…»

– «Я хочу отлить!» – улыбается Лина, и это снова улыбка не шлюхи, но девчонки, которая искренне любит своего чокнутого братца и наизусть знает все глупые приколы из его такой же глупой молодости. – Его несли не с тусовки, а на тусовку. Он еще даже не успел дойти до вечеринки, а уже напился как сапожник. Причем нес его сам Рефкат.

Ну наконец-то. Азимович, дружище. Под аккомпанемент подходящей к апогею секс-баталии за гипсокартонной стеной я к исходу трудного дня получаю повод для пошловатого тоста:

– Давай выпьем, Лина, за воспоминания, которые заставляют нас улыбаться.

– Давай!

– ай! Ай! АААаааайййй! – вторит, скуля, осеменяемая дурилка из-за условной гипсостенки.

– Пусть нам всегда будет так же хорошо, как нашим соседям! – ору так, чтобы они услышали.

Мы чокаемся, а потом, дабы не ехать на ночь глядя к шизанутому глупцу со скукожившимся мозгом, я на всякий случай спрашиваю ее, не в курсе ли часом она, где проходила та самая тусовка. Но нет – она, к сожалению, не помнит; впрочем, если вдруг вспомнит, то обязательно мне позвонит. Оставляя ей визитку с кондовым советским логотипом журнала «Колеса», я чувствую себя частным сыщиком из книжек Эрла Стенли Гарднера или Микки Спиллейна. Помните, выходил такой трэш в семидесятые годы в серии «Современный американский детектив».

Я расплачиваюсь за выпивку. Количество декадентски подрыгивающихся тел в «Калине Москоу» к полуночи приближается к критическому, после которого следует стадия «не комильфо» и соответствующее отношение к клубу, сопровождающееся переводом последнего на пару позиций вниз в табели о рангах. Небойша Миятович меня вообще разочаровал. Впрочем, не могу сказать, что я когда-либо был очарован местами общественного самозабвения, созданными для позитивной ассимиляции человека с обезьяной. Война ничему не научила людей. Держу пари, каждая из этих трясущих чреслами рептилий на ней потеряла не одного близкого; но серьезнее от этого никто из них не стал. Они по-прежнему платят немалые деньги за возможность оскотиниться, познать upper point гедонизма, когда кроме примитивных наслаждений для тебя не существует ничего вообще, и, потеряв человеческое лицо, заняться тупым животным сексом – вроде того, который практиковала обкуренная парочка придурков в соседней от нас факинг-рум.

Однако не будем. Ладно. Это личное.

Мы выходим, наконец, на улицу. Мне хочется облегченно вздохнуть, но облегченно вздохнуть не удается, потому что дышать по-прежнему трудно. Горячий парилочный воздух обволакивает легкие прогорклым войлоком, несмотря на двенадцатый час ночи, а смрад горящих торфяников выжимает из этого войлока остатки кислорода. Похоже, звезда по имени Солнце и впрямь стала за эти дни на пару-тройку световых лет ближе к человечеству, а нейтрино в земной подкорке вот-вот закипят, как в фильме «2012».

О, этот чертов раскаленный воздух. Верите вы или нет – еще ничто в жизни не давало мне такого четкого ощущения безысходности. Этот раскаленный воздух – ведь это именно то, от чего никогда не уйдешь, пока оно не решит уйти само.

Желтый «Форд-фокус» с таксомоторными шашечками по бортам увозит Лину, бывшего ангела, в горячий, пропитанный гарью туман. Я надеюсь, это не базовая версия, и в машине есть кондиционер. В противном случае мне будет трудно отделаться от чувства вины за то, что я не отвез даму домой на «Яге». Но, как это ни цинично, «Яга» нужна мне для других целей: вбиваю в сенсорный навигатор адрес, названный Линой, нахожу Yellow Trip на какой-то из радиостанций и лечу.

_…вот говорят, что со временем мир становится черно-белым. Ну так вот, это неправда. Это охренительное заблуждение, потому что на самом деле черно-белым мир был тогда. В молодости. Да, он был цветным, он был ярким, он исходил миллионом оттенков, как лучшая фантазия в жанре ЛСД-трипа. Но при этом он был черно-белым, вот такой вот парадокс. Потому что тогда все было просто, понимаете? Все эти краски делились на два полюса: да или нет, в кайф или не в кайф, интересно или не интересно… Честно или не честно. И вот тут я облажался, братцы, облажался так, что даже вспоминать тошно. С этим вот «честно или не честно» я так влип, что до сих пор не могу об этом думать спокойно, меня начинает трясти. Я влез в дерьмо по самые долбанные уши._

_Но теперь это уже неважно. Я потерял почти все, что мог потерять, и мне даже стыдиться уже нечего..._

_Все произошло через несколько месяцев после того, как Нико ушла от меня. Я так и не позвонил ей, а она, разумеется, не позвонила мне. Но я всегда смутно ощущал ее присутствие. Я знал, что она где-то есть, и знать это было для меня важно._

_Однажды меня пригласили в Токио, я уже рассказывал о той поездке. Как героя Мюррея из «Трудностей перевода», да? Я просидел в Токио… наверное, недели три. Может, четыре, не помню. Азимут уже свалил оттуда, а меня держали, таскали на всякие местные тусовки. Да я в общем-то был не против, платили неплохо, и сам город мне всегда нравился. Говорят, после землетрясения и переноса столицы Токио уже совсем не тот... Впрочем, весь мир уже не тот, так что жалеть о моем городе в духе Мюррея глупо. Прошлое скончалось, обильно орошая кровью будущее, да и черт с ним._

_Когда я вернулся, меня встретил Марат на своем бэтмобиле – у него тогда был старый «Москвич» цвета яишницы, дело, понятно, было до войны – и рассказал про одну вечеринку. Такой, знаете, рейв на пароходе по Москве-реке. Марат сказал, что там будут многие из тусовки, а у меня после Токио были деньги, и я подумал, почему бы, черт возьми, и нет. И мы поехали._

_К слову, это было самое стильное появление в тот вечер, потому что на причале стояли все эти «Феррари», «Мустанги» и двухместные «Ягуары». И тут мы подкатываем на раздолбанном желтом «Москвиче». Представьте эту картинку. Черт, нас даже не хотели пускать на стоянку. Это было круто._

_И вот мы поднимаемся на палубу, пароход отчаливает, а у меня такое непонятное ощущение, знаете... Мне все время кажется, что ребята как-то странно на меня смотрят и говорят со мной как-то натянуто._

_Сначала я думал, что мы просто слишком долго не общались, и все дело в этом, но потом… Потом какой-то парнишка, не из старой тусовки, я вообще его первый раз видел, сказал, что здесь Азимут. И черт побери, он говорил о нем как о своем герое. Но дело не в этом. Он сказал, что Азимут пришел с какой-то новой телкой, и что это просто отпад, что он никогда таких не видел, но Азимут же крутой, мать его, Азимуту как раз такие телки и дают, и тот как раз завалил ее в каюте на второй палубе, и даже дверь не закрыл, и она орет так, что глушит музыку. И бла-бла-бла, ну вы понимаете, как он это говорил, взахлеб, полпалубы слюной залил, чуть ли не закатывал глаза. Мелкий ублюдок мог говорить об этом часами, это было видно, он смаковал все, что касается Азимута._

_Но я заметил еще кое-что. Я заметил, как изменились лица ребят, моих ребят, тех, которых я знал тысячу лет, – и вот они больше не смотрели на меня. Я больше не видел их глаз. Они все отводили глаза, вот что произошло._

_И я спросил этого мелкого, что там за телка с Азимутом, но тут встряла Мазила. Та самая Мазила, она сказала, к черту это все, не надо, дружище, тебе это ни к чему. Но я уже все понял. Я понял, кого завалил Азимут в каюте с незакрытой дверью._

_И вот тут я облажался. Тут-то я и влез в это дерьмо. По самые, мать их, уши._

_Я пошел туда, понимаете? Меня пытались удержать, но я все равно пошел туда._

_А дверь и правда была открыта. Это же Азимут, он же всегда все делал напоказ, шоу и апломб. Шоу маст гоу он всегда и при любой погоде. И, конечно, Нико была там, она скакала на нем, как озверевшая сучка, которую не выпускали из клетки несколько лет. А он держал ее за волосы и что-то орал, и все время бил ее. По щекам, по заднице, по груди, не просто шлепал, он реально ее лупил. Но ей это нравилось, она заводилась еще сильнее, и ведь это не он был сверху, это она позволяла делать с собой все то дерьмо, и скакала, как последняя шлюха! Орала, чтобы он не останавливался, визжала..._

_А я смотрел. Я не мог пошевелиться, не мог уйти. Я смотрел на это, понимаете…_

_И не мог поверить. Ведь это же была моя Нико. Моя, мать вашу, Нико! Я думал, что сдохну прямо там, но не мог даже сдохнуть. Вообще ничего не мог, только стоять и смотреть, как девчонку, которую я любил, которую почти боготворил, жестко ебут как последнюю блядь с Ленинградки, а она не против, ей это нравится._

_И я заплакал. Вот так вот. Я просто заплакал, как ребенок, который вдруг понял, что мир намного грязнее, чем казалось из окна._

_Мимо ходили какие-то люди, они смеялись. Не знаю, надо мной или нет, наверное, они даже лица моего не видели. Но мне казалось, что смеются именно надо мной. Весь этот драный пароход заразился вирусом смеха, который распространял вокруг себя Азимут. Даже когда не смеялся сам, даже когда трахал мою любимую._

_...А потом в какой-то момент я перестал смотреть на скачущую Нико и встретился глазами с Азимутом. Да, люди, да, он видел меня, вот он-то как раз все время меня видел. Но не остановился. Нет, он не смеялся, но он видел. И продолжал…_

_Я отвернулся и смог уйти. Каким-то чудом... Не помню, как все произошло дальше. Я пил все, до чего мог дотянуться, и был уже в состоянии невесомости, когда какая-то телка протянула мне колеса. Без маркировки, просто две капсулы на ладони. Все расплывалось перед глазами, и я даже не спросил, что это такое. Я просто закинул их в рот и запил из ее же стакана. А потом спросил, есть ли у нее еще, и она сказала, что есть…_

_Я до сих пор не знаю, что это было. И сколько я закинул, тоже не знаю. Но очнулся я только через несколько дней в больнице. И на какое-то время, на два или три дня, обо мне снова заговорил весь мир. Ну, как же, знаменитый писатель-Разъемщик едва не откинулся от ядерного овердоза. Такое не может остаться незамеченным._

_Вот так. Я выжег себе мозг, у меня было разбито сердце, а потом, на том пароходе, меня растоптали окончательно. И сделали это безжалостно, жестоко и под общий смех._

_Так вот, это было нечестно. Это до сих пор нечестно! Это невыносимо больно. Так не должно быть, так нельзя поступать ни с кем и никогда. Но, видите ли, в чем дело, – со мной именно так и поступили._

_Потом… Я жил в каком-то полусне почти полгода. Много пил. Я всегда любил выпить, но тогда было иначе. Тогда я просто пытался размыть этот мир, так, чтобы в нем не осталось четких деталей._

_И знаете, что меня вытащило? Однажды пришел Марат и сказал, что надо прекращать. Я был в дымину пьяный и начал плакаться ему в жилетку. Классический слезливый гон упитого человека. Я вывалил ему все это, ныл, что так не честно, что меня обманули, что Нико оказалась обыкновенной блядью, а я так ее любил. И тогда Марат сказал, что если бы она была обыкновенной блядью, то Азимут кинул бы ее после того рейва. Ведь это Азимут, он использовал вещи и людей, юзал их, а потом просто избавлялся. Но Азимут все еще был с Нико. Впервые за то время, что я знал этого ублюдка, он не избавился от кого-то. Они все еще были вместе. Все эти полгода._

_И меня это успокоило. Не знаю почему, наверное, тот факт, что Азимут отнесся к Нико не как к чему-то одноразовому, поставил все на свои места. Он не был мною, и то, что происходило между ними, не было похоже на то, что происходило между нами с Нико. Наверное, там было иначе, может быть грязнее, а может быть наоборот, может, я просто не могу понять этого, но все-таки она не была для него транзитной точкой. Нико значила что-то для Азимута, что-то важное. И это для человека, который всегда считал себя центром вселенной, понимаете?_

_А знаете почему? Потому что это была Нико. Святая, или опустившаяся, любая – это была Нико._

_И я ее простил. Именно тогда я окончательно с ней расстался, отпустил от себя, осознал, что в моей жизни ее больше не будет._

_Я не смог сделать только одного – простить Азимута. За тот взгляд из-за открытой двери каюты. Все остальное потом нарастало, но в центре был именно этот взгляд._

_Когда я проснулся в темноте контейнера, от моих сомнений не осталось ни следа. Я понял, что теперь сам строю этот долбанный мост и смогу дотянуть его до Азимута. А если в последний момент рука дрогнет, мне есть что вспомнить. Я выстрелю, и буду стрелять не в постаревшего мессию, к черту все это дерьмо. Я буду стрелять в человека, наблюдающего за мной из-за открытой двери каюты. Держащего за волосы мою любимую. Бьющую ее по лицу и по груди. Сделавшего ее такой счастливой. И растоптавшего во мне остатки самоуважения._

_А потом я отвернусь и постараюсь прожить следующие…_

Такой жаркий запах копчения, черт… Черт!.. Говорят, это запах горящих торфяников. Как же. Это запах плавящегося мира, катящегося псу под хвост. Я знаю. Такой бывает в преисподней. Тогда, когда там устраивают корпоративную пати с пылающим спиртом, адскими блядями и блюдами для гурманов из жженой резины… Я откуда-то знаю.

Моя «Яга» тормозит у ночного подъезда, полусекундно проскулив той самой жженой резиной по столь же жженому битуму, и тихонько замирает, упершись в красный лакированный бок моей настоящей машины, «Мазды-3».

«Ты где?» – получаю дежурную SMS, и иконка (а это именно иконка, да) со Стасом – тем еще Стасом, подлетающим кверху на качелях и улыбающимся во весь даже еще не беззубый рот – на пару секунд вспыхивает. Мерцает столь же зловеще-завораживающе, что и консоль в «Яге». Составляет ей конкуренцию.

Отвечаю на SMS: «5 min». Моментальная опция, сохраненная в паке «Шаблоны». Часто приходится так всем отвечать, вот я и сохранил.

Пересаживаюсь за руль «Мазды», освобождаю место на стоянке, снова сажусь в «Ягу», ставлю ее на место «Мазды», вылезаю, опять загружаюсь в «Мазду» и запираю ею «Ягу». Сложно? Но теперь умникам, решившим угнать премиальный драндулет для продажи чеченским князькам в мусульманскую локалку, придется взламывать не один, а два замка. Для профи не проблема; но после изгнания грузин и абхазов из христианских зон профи здесь осталось не так уж много. Отойдя на пару метров, разворачиваюсь и кликаю двумя ключами сразу, обернувшись: красиво!

Куда менее красив результат дня.

Понимаете, в доме Рефката Шайхутдинова, более известного мне под именем Бар, я не нашел ничего, кроме темных окон, гробовой тишины и массивной железной двери, патологически безжизненной и не пропускавшей изнутри ни шороха, ни даже мало-мальски осязаемого запаха жизни. Таковой обычно источается, когда в квартире кто-то живет и что-то готовит, пользуется какой-то бытовой химией, долго не убирается, наконец. А из квартиры этого овоща ничем даже не пахло. Стоит ли говорить, что на звонки и стук тоже никто не отвечал.

И ни в одном из трех окон не маячили отблески от монитора – притом что окна были даже не занавешены, а то, что посередине, так и вовсе распахнуто настежь. А ведь хоть каким-то намекам на отблески полагалось бы там маячить, будь правдой рассказ Лины о бесконечной саге, денно и нощно вколачиваемой Баром в переполненный жесткий диск, правильно? Но по факту все его окна в не самое позднее время оказались темны, как глазницы зомби.

Проверить было нетрудно. Я специально заходил в подъезд соседнего дома и поднимался по лестнице на уровень его окон, потом на этаж выше, потом еще выше. И – ни намека на свет, ни намека на движение. «Чисто», – как говорят полицейские при обыске квартир подозреваемых в американских боевиках... Чисто. Zero result.

Мой мобильник между тем явно не собирается спать, как и почти всё варящееся в этой неприспособленной для сна торфяной пароварне. Звонит, как ни странно, Ленни Кравитц (а иконка со Стасом снова вспыхивает, озаряя туман серо-голубым молочным светом, похожим на черничное мороженое).

– Да, Лень.

– Как XK R?

– Он крут. Я тебе уже говорил.

– У тебя все нормально?

– Что значит «все нормально»? Нет, у меня не совсем «все нормально». Я вчера нажрался, спал три часа скукожившись в самолете, с утра наездил три сотни километров на вашей машине и наивно полагал, что после всего этого имею право слегка поспать. Но не тут-то было.

– Ладно, ладно. Не обижайся.

– ОК. Я не буду на тебя обижаться, тем более что ты наш рекламодатель и я обязан оказывать тебе почет. Но тебе надо поменьше работать, Леня. Тебе самому будет гораздо приятнее, если вместо того чтобы названивать в полночь деловым партнерам ты поиграешь в Warkraft или трахнешь свою девушку.

– Ладно, Алекс, извини… Я не посмотрел на часы, – тушуется Кравитц и нажимает на сброс. Я знаю, что у него нет девушки.

Мне почему-то кажется, будто сквозь километры разъединяющей нас полупрозрачной гари я вижу, как по лбу и носу Ленни Кравитца скатывается теплый вонючий пот… Достойное завершение дня, чего уж там. Под стать самому дню.

Хоть я и не понимаю эксгибиционистов, метящих, словно псы территорию, каждый свой день в соцсетях, иногда я жалею, что не веду на радость онистам какой-нибудь ЖЖ. Такой, где в подобные вечера после идиотских, несуразных и бесполезных дней можно писать всякие глупости под колыбельный стаканчик бурбона. Сегодня, например, я бы написал нечто вроде следующего: «День закончился для меня тем же, чем и начался: плавящимся асфальтом, раскаленными каменными джунглями, запахом жженой резины и нарастающим ощущением нереальности происходящего. Как будто находишься внутри абсурдистского артхаусного кино не для всех». Занавес, аплодисменты, комменты таких же неспящих в каменных кельях сорокаградусной московской ночи.

Впрочем, я неправ: день вовсе еще не закончился. В его финальной сцене мне предстоит посмотреть в глаза Вере.

Изюминка ситуации в том, что моя жена в курсе, чем я жил до семьи. Мало того, она неплохо знала Азимовича.

Мало того. Изюминка ситуации еще и вот в чем: в прошлой жизни Азимович какое-то время с ней спал. Недолго, не больше полугода, всякий раз в измененном состоянии головы и без обязательств; можно даже сказать, не приходя в сознание. Так, как он спал с доброй половиной женщин, встретившихся ему на зигзагообразном пьяном пути и попавших под его хищные жернова-чресла. Но все же… все же. Щекотливо как-то, да?

Но когда я выхожу из плохо вентилируемого лифта, и, высунув язык, открываю теплым ключом квартиру, я тут же понимаю, что о сей щекотливости задумываться пока рановато. Потому что, не успев затворить дверь входную, из-за закрытой двери детской я слышу:

– Папка!

– Привет, дорогой!

– А я еще не сплю! Иди сюда, пожелаешь мне спокойной ночи!

– Сейчас, сынок. Только разуюсь.

– Я жду!

В ванной шумит душ и, по привычке и машинально, я представляю, как моется под ним Вера. Очки, лежащие на прозрачной полке под зеркалом – которые она, я знаю, будет так смешно нащупывать после того, как выключит воду. Волосы, под мокрыми струями ниспадающие ровно до девятого позвонка и ни сантиметром ниже: так было всегда, но теперь среди них все чаще появляются седые. Грудь, все еще третьего размера и все еще заставляющая – я знаю – прохожих парней оборачиваться вслед, когда меня нет рядом, – но уже больше за счет правильного бюстгальтера.

Тушь, смываемая с ресниц, и пудра, смываемая со лба и щек.

И да, да, выползающие из-под всего этого морщины, всё увеличивающиеся поры с черными точками и какие-то непонятные возрастные покраснения: выползающие так, как юная Джоли выползала в девяносто восьмом году из-под размываемого душем старческого тела в клипе «роллингов» Anybody Seen My Baby; только там душ смывал старость, а здесь – молодость.

Женщина, с которой я прожил восемь лет. Не самых лучших в моей жизни, но и не самых худших. Довольно паскудное определение, но так уж оно сложилось.

– …Пап? Ну пап!

– Уже вытираю руки!

Вдруг понимаю, что стою посреди кухни и уже с минуту складываю вчетверо засаленное вафельное полотенце. Разглаживаю каждую складку, расправляю и снова складываю.

Мне стоило бы заехать в какой-нибудь магазин и купить ему этих, как бишь их. Трансформирующегося Драгоноида, который с двумя рогами, и Гидроноида – того, что с тремя головами... Ну надо же. Имена запомнил, а как называются сами игрушки – нет.

Я дышу учащенно, как подросток, проколовший шины велика самого опасного на районе гопника и с тех пор любым возможным способом избегавший встречи, но вдруг столкнувшийся с ним нос к носу в лифте с закрывающимися дверями. Можно долго пытаться скрыться от себя, но когда ты слишком быстро бежишь по кругу, рано или поздно ты наткнешься на свою собственную спину. Никогда даже не пробуйте избежать вещей, которые можно лишь отсрочить. Никогда.

…Бакуганы! Вспомнил: они называются бакуганы.

И знаешь что, умник? Тебе придется рассказать ему прямо сейчас.

_…но вы даже не представляете, что такое просидеть современному человеку битый час в абсолютной тишине. Серьезно, мы же отвыкли от тишины, мы просто не знаем, что это такое. Наша тишина, в смысле, городская тишина, – в ней же миллионы звуков. Мы просто привыкли к ним, они сливаются с фоном, срастаются с атмосферой, понимаете? И мы начинаем воспринимать их как тишину. Но это – не тишина._

_А в том контейнере была самая настоящая тишина, беззвучие, полное отсутствие шумов. И плюс темнота, представляете? Вакуум, космос, ничто... В какой-то момент мне стало казаться, что я срастаюсь со всем этим, становлюсь частью... не знаю, геологического прошлого, осколком большого взрыва, как-то так. Само понятие «я» начало размываться. Это трудно объяснить, трудно сформулировать. Я как бы все понимал и осознавал, но в то же время чувствовал, что вместо меня существует кто-то другой, и он, этот другой, соединен шлейфом вакуума сразу со всем этим гребанным миром. Я же толком не спал, вы помните? Рядом со мной стреляли и горели, небо сблевывало на город тонны напалма, а меня оставили в непроницаемой темноте и тишине. Наверное, у меня просто начала ехать крыша._

_Но... ведь такие штуки, ну, знаете, моменты просветления, – они с нормальной крышей не случаются, правильно? Они как раз и происходят тогда, когда твоя собственная система координат сдвигается к такой-то матери, и ты как бы теряешь ощущение самого себя. Даже не так – ощущение самого себя перестает играть какую-то роль, как частность, теряющая значение, при восприятии общего. Ты есть, но ты не важен. И тогда отпадают все эти собственные навязки, умение видеть своими глазами, слышать своими ушами, тебе просто все это не нужно. Я понял, что чувствую кожей внешний рельеф контейнера, холод стальных деталей кресла, на котором сидел, каждый шов сварки, каждую чешуйку ржавчины. Это было так круто…_

_И вдруг я понял, что больше не один. Что в контейнере есть кто-то еще. Я начал оглядываться, но что такое оглядываться в полной темноте? Вертишь головой, а перед глазами ни хрена не меняется. Пространство имеет не больше значения, чем ты сам. И вот я сидел, вглядывался, пытался различить движение или еще что-то... и вдруг... это трудно описать, потому что ничего материального в этом не было. Я отчасти увидел, а отчасти почувствовал, как определенная область темноты прямо передо мной начинает уплотняться. И вроде бы она не переставала быть темнотой, но в то же время я ясно различил в ней рожу обезьяны, крайне неприятную, страшную, всю в морщинах, каких-то наростах… И ненастоящую. Как будто ее рисовал Гигер. Не совсем так вот, явно, понимаете, и все равно — то ли потому, что такого уродства просто не может быть на свете, то ли мой мозг неспособен воспринять его существования, – но я как-то понял, что ничего естественного в этой обезьяне нет. А потом я заметил, что у нее из головы, оттуда же, где у меня разъем, что-то торчало, что-то настолько мерзкое, чужое, понимаете, что когда я это увидел, меня чуть не вывернуло наизнанку второй раз за день. Не знаю, как объяснить, как будто длинные сетчатые трубы, набитые насекомыми, и они все время шевелились._

_А потом видение исчезло. Но знаете, что самое страшное? Я тогда ни секунды не думал, что это галлюцинация. Ни одной долбанной, мать ее, секунды. Я не знал, что это было, понятия не имел, но точно не галлюцинация. Потом-то все стало ясно, потом-то вообще все встало на свои места. Но в тот момент у меня появилось ощущение, что мой мозг снова подрубили к сети, но не к текстовой программе, а к блоку визуализации, и из каких-то диких глубин сознания, принадлежащих не мне, а каким-то моим потерявшимся во временах пращурам, выползла эта обезьянья рожа... Вот только в интерфейс ее вывел уже не я, а кто-то третий. Кто-то чужой, однако же с легкостью распоряжающийся моим лимбическим архивом._

_Все это было не зря. Вроде как знак, понимаете? Такой очевидный маркер направления. Как будто мне показали последний кусок головоломки, ключа, который должен был вырвать из моей памяти составляющие ответа. Будто бы я должен был именно в тот момент все понять._

_Вот только я, естественно, ни хрена не понял. Только перепугался до синих кругов на сетчатке. И чуть шею себе не свернул, потому что снова начал вертеть головой и искать эту рожу в темноте..._

_А теперь, сидя дома и пытаясь в памяти восстановить события, я то и дело вспоминаю один разговор из тех времен, когда все было правильно. Марат как-то начитался вулфовского «Теста», курнул гашиша и его понесло. Он рассказал, что под конец Кизи и его чуваки решили, что надо слезть с кислой и научиться ловить тот же кайф вживую. Без всякого посредничества, понимаете? Ну, без наркотиков. Вроде как наркота открывала окна, и они могли через них видеть, а эти парни решили отыскать двери. Так вот, Марата тогда переклинило на всем этом, да к тому же мы на манифесте нашем были серьезно заморочены. И он все говорил, что может же такое случиться, что вся эта ерунда с разъемами рано или поздно отпадет, станет ненужной, потому что люди научатся выходить на эти самые уровни сознания без всяких проводов. Подключаться к слою существования, где частность и время не имеют значения, есть только память и ощущения. Так вот, к чему я это... Вы будете смеяться, но, похоже, там, в контейнере, у меня получилось. Точнее, не у меня, я-то к этому никаких усилий не прилагал. Это просто случилось. Мои выжженые мозги настроились на какую-то волну, или не знаю, что там было, в общем, поймали сигнал, понимаете? Пробили эту реальность, как скрепка бумагу, и соединили меня с тем местом, где все уже было ясно, предопределено и расписано._

_Позже я начал искать в сети соответствия, и вот что выяснилось. Примерно в это же время контейнер должен был пересекать невидимую линию между маяками Хуана Миня. И похоже, я задел эту несуществующую струну и вошел с ней в резонанс._

_А потом контейнер дернулся, и я сразу понял, зачем меня пристегнули к этому креслу ремнями. Потому что начало вдруг…_

– Ты почему до сих пор не спишь?– захожу издалека.

– Мама сказала, что завтра можно не ходить в садик. Мы пойдем к Отто Иосифовичу. Поэтому я не сплю!

Черт, действительно. Как я мог забыть. Отто Иосифович… Долбанный Азимович.

– И чем вы все время занимались? Небось опять валялись у мамы в кровати и смотрели кино? Я угадал?

– Нет, папа! Я не валяюсь у мамы в кровати. Я мужик!

– А ну-ка посмотри на меня, капитан Врунгель! Глаз-то один желтый!

– Не-е-ет!

– Дааа!!!

– Неее-е-еет… хи-хи… Хватит меня щекотать, папка… Ах-хихи-хи!

– Вас только оставь вдвоем… Эк, я вас! Смотри, как я брови нахмурил!

– Не вижу, пап! Хи-хи-хи! Темно-о-о! аха-ха.

– Лучше признавайся честно: какое кино смотрели?

– «Человек-паук».

– Вот ты и сдал сам себя! Первый, второй или третий?

– Я не сдал, потому что ты ведь уже и так видел, что у меня желтый глаз.

– Видел. Так какого «Человека-паука» смотрели?

– Второго.

– Это там, где Спайди зазнался и стал плохим?

– Нет, там, где он стал плохим – это третий. А во втором он хороший. Сражается с доктором Октопусом. Доктор Октопус толстый. У него щеки, похожие на хомяка. Ты что, забыл? Мы ж с тобой вместе над ним смеялись.

– Я… я не забыл, сынок. Я помню. Как мы. Смеялись. Над доктором Октопусом. – Слова как будто замедляются в моей глотке, я звучу как бобинный магнитофон, у которого придержали руками ведущую бобину – помните, был такой прикол в доперестроечную эпоху, пока все не перешли на кассеты. И мне реально кажется, что мой голос переходит с тенора на растянутый робо-бас: «ссмеййааллиссссь… нннаадддддоктуруммм… октопусссмммм»…

Зажеванная бобина, вот как это называлось.

Хотя мне так только кажется, да. На самом деле я уже продолжаю:

– Но послушай, дружок… Я тебе должен сказать одну важную вещь, хорошо?

– Хорошо, папк. Только можно я тебе еще сначала скажу одну вещь про доктора Октопуса?

– Хорошо, можно… Нет! Слушай, сынок, давай потом про Октопуса, ладно?

– Ну одну. Ну пожалуйста. Ну только одну.

– Хорошо.

– У него тело похоже на желе, представляешь! Он не качается и не занимается спортом. Он сделал себе эти железные щупальца, но своей-то силы у него нет! У него эти щеки, это пузо, такое пузо, и бока такие – эуц, эуц! Трясутся прямо, пап! – Он имитирует в воздухе резкие удары кончиками пальцев по абстрактно-ничейному филею, с отмашкой, как я когда-то в детстве бил по задам общешкольных изгоев: помню, удар снизу по подбородку назывался саечкой, а как назывался удар сверху по заднице – запамятовал.

– Как желе! – продолжает он. – А у Спайди бицуха и квадратики. Вот потому-то Спайди его и победил в конце концов.

А я вдруг снова вспоминаю те качели. Сколько тогда оставалось… неделя? две?

Не надо было мне ставить эту фотку себе на заставку. Но что сделано, то сделано. Это была последняя неделя (или две, какая теперь разница), когда мы все были другими: я, Вера, Стас… Иконка – она иконка и есть. Я и сам не заметил, как стал молиться на эту картинку.

Пока не пришел Азимович.

Мудило, пьяница и наркот, что где-то когда-то был кем-то несом. Согласитесь – крайне глупо ведь, что этот идиотский, абсолютно рядовой факт сейчас по странной прихоти несомого влияет на будущее моего ребенка. Который меж тем не умолкает; который обещает:

– И я буду тоже таким, как Спайди, пап, а не таким, как доктор Октопус!

Вот что он обещает мне… Верите вы или нет? Я верю. Мне приходится.

– Послушай, дружок, – наконец перебиваю, приложив палец к его губам; я часто так делаю, когда надо его оборвать, потому что это вроде как и шутка, и одновременно четкое обозначение намерений. – Послушай. Для того чтобы ты стал таким, как Спайди, папка должен сделать одну вещь, которая тебе не понравится.

Сначала выключается вода, а потом призывно щелкает, открываясь, дверь ванной. Я знаю, что между первым и вторым действием проходит ровно десять секунд. Именно столько ей нужно, чтобы накинуть халат, а вытираться она никогда не любила.

– Папке нужно уйти, – продолжаю. – Я больше не буду здесь жить, дружок. Вы с мамой останетесь здесь, а я буду жить в другом месте.

Мимо спальни Стаса шествуют, причмокивая о линолеум, мокрые босые пятки. Я знаю, что шагов на пути из ванной в спальню они делают ровно шесть. Так было всю жизнь Стаса и еще полжизни, когда его не было.

Такие вещи знать не хотелось бы – немало и без них прочитанных страниц в открытой книге. Но ты их знаешь.

– Почему?– спрашивает он под аккомпанемент дверного скрипа. Это предпоследний аккорд саундтрека к короткометражке «Волшебное путешествие Веры из душа в спальню» – череды ритуальных звуков, за восемь лет выученных до рвоты. Последним будет щелчок двери спальни, где-то через три четверти секунды.

– Потому что мне нужно служить богу, – честно отвечаю через секунду после щелчка.

– Иисусу Христу?

– Нет, сынок… Другому Иисусу. Я говорил тебе сегодня по телефону. Но ты не запомнил.

Он улыбается, я это вижу, хоть и темно. Так, как и должен улыбаться уверенный в себе мужчина пяти с половиной лет. Молодец.

– Другого Иисуса нет, папка. Иисус один.

– Один – это Аллах, сынок.

– Не говори про Аллаха, пап, он плохой. Он наш враг!

– Это тебе кто сказал? В садике?

– Так все говорят!

– Все говорят неправильно. Это вовсе не так. Аллах не плохой. Просто в него верят слишком много непонятных нам людей. Других людей.

– С которыми ты воевал? Которых ты убил целых двенадцать?

– Двенадцать, да. А может быть, и тринадцать…

– Как??? Ты убил еще одного чурку, пап?

– Не называй людей чурками, сынок. Людей надо уважать, кем бы они ни были. Из-за того, что люди не уважали друг друга, их погибло столько, сколько звезд в Млечном пути, и еще столько же, и еще в сто раз больше.

Он несколько секунд молчит, честно пытаясь переварить информацию. Не получается:

– Но они же плохие, пап!

– Они не плохие. Просто другие. Очень непохожие на нас. Нам надо было жить отдельно друг от друга в своих странах, тогда все было бы хорошо. – Я не знаю, радоваться ли, но по всему видно, что тема определения врага интересует Стаса куда больше, чем тема моего ухода. На новость, при одной мысли о произнесении которой у меня весь день сосало под ложечкой, он отреагировал совершенно рядовым вопросом, сменил тему и теперь завелся совсем по другому поводу:

– Но ведь ты их убивал, папка!

Что ответить? Я пробую говорить с ним как со взрослым:

– И ты будешь убивать, если понадобится. Но я очень не хотел бы, чтобы понадобилось.

Я действительно не хотел бы.

– Но для этого, – продолжаю, – перво-наперво надо прекратить называть людей плохими словами. Потому что плохих людей нет. Есть разные люди, которые не должны жить на одной земле. Но это не значит, что кто-то из них плохой, а кто-то хороший.

– А если они меня назовут плохим словом?

– А вот тогда бей, пока не упадут. Или не попросят прощения.

– А как именно они должны просить прощения, чтобы я мог прекратить драку?

Хм, как должны просить прощения… интересный вопрос. Может, когда-нибудь я и расскажу тебе, сынок, как люди просят прощения друг у друга… Знаешь, дорогой сын, когда ты засовываешь просителю в кишку металлический ершик для туалета, или когда ставишь просителя на растяжку почти в шпагат и минут десять, ну или даже пять, окучиваешь по тестикулам, которые ты по-детски называешь яйцами, до той поры, пока кровь не начнет выплескиваться, как сперма, из уретры на окружающих… Обрызгивая мелкой картечью, орошая каплями в лицо как из лейки, за той лишь разницей, что в лейке они из воды и прозрачные… Знаешь, dear son, у тебя только тогда максимально искренне просят прощения. Абсолютно искренне. Но я тебе пока об этом не скажу. Ведь тебе жить еще лет семь до того, как ты узнаешь, что такое сперма.

…Жить… Лет семь…

Это здорово.

– Пока ты не будешь уверен, что не получишь удар сзади, когда простишь и развернешься, чтобы уйти, – выдумываю на ходу более-менее понятное определение. – А чтобы тебе самому никогда не пришлось просить не у кого прощения, запомни еще раз: не смей называть людей чурками, сынок! Не смей.

– Пааааап?? – прерывает он. – А ты зачем этому твоему богу?

В соседней комнате вдруг воцаряется тишина, хотя обычно отход Веры ко сну сопровождается воркующим телевизором, поставленным на sleep mode, и шорохом простыней, слышным из любой точки квартиры. А тут, представляете, такая пауза. Как в старых советских фильмах: даже не знаешь, чем заполнить.

– Видишь ли… Каждому богу нужны друзья и помощники. Без них ему плохо. И вот этот бог, мой бог, – он выбрал в друзья меня. Еще давно, когда тебя не было на свете. А потом притворился мертвым. Зачем, почему? Я не знаю, это он бог, а не я... И мы все зажили так, как будто его никогда и не было… А теперь вот он взял и ожил. И просит всех своих тогдашних друзей ему помочь. Потому что ему очень трудно, а новых друзей у него нет.

Не могу отделаться от чувства, что Вера все это слышит из соседней комнаты. Слишком уж вокруг тихо. Так кажется из-за жары, я знаю. Сорок по Цельсию делают мир подозрительным, заставляет во всем видеть подвох. Но хорошо, что Стас меня прерывает:

– Это как апостол Петр и апостол Павел, да? Друзья Христа?

– Да, сынок. Примерно так.

А дальше происходит то, чего я никак не мог ожидать. Переварив все услышанное, подумав пятилетней головой и поморщив с минуту пятилетний же лоб, Стас отреагировал на новость, с утра заставляющую меня сходить с ума, вот каким образом:

– Вау! – воскликнул он. – Вау. Ты будешь апостолом, папа? Ура! Это так здорово! Урраааа!!! И я смогу всем рассказать об этом в садике?

– Да, сынок. Ты сможешь всем рассказывать об этом в садике, – отвечаю растерянный. А что бы вы сказали на моем месте?

Когда доживаешь до тридцати четырех лет, кажется, что хотя бы с относительной степенью определенности ты можешь прогнозировать реакцию окружающих на свои действия и высказывания. А тут вдруг выясняется, что кишка твоя тонка даже решить задачку начального уровня. «Спрогнозируйте реакцию пятилетнего ребенка на известие, что папа уходит из семьи»… Думаете, вы эту реакцию знаете? Садитесь, кол.

Правильный ответ: реакция наступит потом, когда он вырастет воспитанным женщиной слабаком. Когда будет каждую ночь спрашивать себя, тычась носом в мокрую подушку, чего такого плохого он сделал отцу, чтобы заслужить предательство. И когда, вполне возможно, он вас возненавидит. А пока… Пока садитесь. Кол.

– …Паааап?– доходит наконец до него.

– Да?

– А как же я, пап? Я тоже выбрал тебя в друзья. Помнишь, вы с мамой рассказывали мне, как я сидел на небесах и выбрал вас, чтобы у вас родиться?

– Ну, я же не навсегда ухожу, дружище. Мы с тобой будем видеться, конечно же. Только реже, чем сейчас. И укладывать тебя спать я буду не всегда.

– И все?

– И все.

– Правда-правда?

– Честно-честно.

Снова следует пятисекундная пауза, а потом мой маленький сын, мой дружище, он опять помогает мне, уже в который раз за последние сутки:

– Слушай, пап, – объявляет он, – да это фигня. Подумаешь! Ты и так постоянно задерживаешься на работе и ездишь в командировки. И не укладываешь меня спать. Я-то думал, ты улетишь к своему богу на небо.

– Когда-нибудь мы все туда улетим. Но пока что я ни на какое небо не собираюсь.

– Урраааа!! Раз так, то это будет здорово! Здорово!

– Тогда спокойной ночи?

– Спокойной ночи!

Я целую его в непричесанные вихры и прижимаю к себе, но ненадолго, потому что то же самое с ним делает мать раз по двадцать на дню, а я считаю, что так воспитывать ребенка нельзя, хотя нередко и мне хочется его приласкать. Но нет, нет, злоупотреблять лаской – крамола. Это для слабаков, сынок. А ты у меня сильный парень.

Встаю и направляюсь к выходу, зная, что потом приду к другой двери, за которой меня будет ждать разговор не менее серьезный. Впрочем, уже в самом конце, когда дверь почти закрыта и полоска света из щели становится резкой, как нож, Стас на несколько секунд его отсрочивает:

– А кстати, папка. Когда я врал, как ты смог увидеть, что у меня желтый глаз, ведь было уже темно?

– Спи, балда! – говорю, радуясь, что свет и впрямь выключен. Потому что иначе Стас, которого я стараюсь воспитывать стойким оловянным солдатиком, увидел бы позорную картину: как по щекам его отца, крутого Уокера, убившего не то двенадцать, не то тринадцать чурок, уже во второй раз за день текут совсем не мужские слезы.

Просто когда я обнимал его на прощание, я нащупал под его подушкой, куда он прячет на ночь самое дорогое, три твердых комочка. Мне не понадобилось включать свет, чтобы понять на ощупь: это были Лиззи, Сардж и «Феррари».

_…так, словно контейнер был спичечным коробком, и кто-то огромный привычно встряхнул его, чтобы проверить, остались там спички или нет. Не пристегнись я – переломал бы себе все кости. Но у Эль Лобо все предусмотрено, эти парни ничего не пускают на самотек. Единственная проблема, как выяснилось, состояла в том, что я не очень хорошо переношу качку. Меня начало мутить, да так, что я и думать забыл про видения. Все мое внимание было сосредоточено на том, чтобы тот, кто откроет контейнер за забором христианской локалки, не обнаружил меня с ног до головы залитого собственными рвотными массами. Я предполагаю, что контейнер поднимали на огромном рельсовом кране, чтобы погрузить на грузовик._

_Потом качка прекратилась, и весь контейнер начал вибрировать. Грузовик поехал. А я – вымотанный, зарядка на последнем делении, сердце сбоит, на лбу холодный пот. Но главное – усталость, она была просто тотальной. Я и сам не заметил, как выключился. Уснул. Кто-то там, сверху, тот самый, огромный, убедившись, что коробок не пуст, выдернул мой штекер, и я отхватил жесткий и бескомпромиссный дисконнект. И слава Богу. Кто его знает, выдержали бы мои мозги и дальше, если бы им не дали отдохнуть?_

_В результате я проспал всю оставшуюся часть пути._

_Грузовой распределитель в христианской локалке оказался огромным ангаром из гофрированного железа с лампами-прожекторами под потолком. Вот они-то меня и разбудили._

_Человека, который открыл контейнер, я толком не разглядел, он стоял в ослепительном квадрате: нечеткий темный силуэт. Он бегло осмотрел меня, сунул в мою руку пластиковую карточку и растворился в свете. Я не знаю, кто он, и, надеюсь, не узнаю уже никогда. Еще одно звено в цепи событий, необходимая случайность, предусмотренная двумя братами-акробатами, которые, по сути, и сами случайны в этой истории поиска хохочущего бога. Да и кто я сам? Разве не предопределенная случайность, бегущая по ариадниной нити предопределения, закономерности, судьбы? Трудно не верить во всю эту чушь, когда шагаешь по страницам евангелия, втаптывая буквы в экран монитора. Очень трудно._

_Я посидел в контейнере, пока глаза привыкали к свету, а когда вышел, никого уже не было. Только эти рифленые коробки по четыре штуки одна на другой, мертвое хранилище искусственных атрибутов жизни, заставляющих людей чувствовать себя живыми, как будто дело не в токе крови и не в сердечных ритмах._

_Я пошел по коридору между контейнерами, и каждый мой шаг испуганным эхом бился в плотно смеженные веки стальных уродов. Им не было дела до меня, они переваривали в своих желудках системные блоки, одежду, офисные кресла и пустоту. Здесь бежал желудочный сок самой жизни, по крайней мере, той, в которую верили сами люди. А кто я такой, чтобы быть заметнее атрибутов веры?_

_Я дошел до автоматической проходной со стальной дверью цвета гниющего дерева, приложил карточку к серому гробику считывателя, дверь открылась, и я оказался на территории христиан. Легко. Как будто к себе в подъезд зашел._

_Когда я выходил из ангара грузового терминала, ударили колокола, призывающие к вечерней службе. Я поднял голову и долго стоял, глядя в серое небо, с легким синим отливом ранних вечерних сумерек. Было пугающе тихо, ни ветра, ни гудения мошкары, ни звука человеческой жизнедеятельности. Странное ощущение, кинематографическое, не настоящее._

_Грузовой терминал располагался в районе бывшей станции метро «Улица Подбельского», то есть в самых натуральных христианских трущобах, по сравнению с которыми даже муслимовское Бирюлево кажется всего лишь задворками империи. Все эти хрущевки, овощебазы, гаражные комплексы чуть ли не воротами на центральные улицы, серые столбы, покрашенные так, чтобы рельеф выдавал спрятанную под краской ржавчину. Гнетущее ощущение. Кажется, что это место не изменилось ни на один оттенок серого с тех пор, как здесь впервые положили асфальт. Как забальзамированный труп, оно сохранило каждую трещинку в стене, каждый провисающий провод, каждый неработающий светофор. Словно экспонат, к которому должны будут приходить поколения равнодушных зомби-люмпенов, и исходящий трупным запахом экскурсовод станет бормотать им: «Так есть, так было и так будет…»_

_Я понятия не имел, куда идти. Станцию метро после войны так и не открыли. Как тут транспорт ходит, я и не знал никогда, а народу на улице не наблюдалось. Как будто вымерли. Семь часов вечера, столичный район. И никого... Ну ладно, ОК, пусть большинство людей были в церкви на вечерней службе, но не все же! Да еще этот инфернальный колокольный звон под облаками, словно со всех сторон сразу._

_Тогда я осмотрелся и пошел по дороге в ту сторону, где было вроде как светлее. За пятнадцать минут пути меня обогнала всего одна машина — грузовая «газель» с грязным синим тентом, на котором остроумный оригинал написал: «Помой меня и покайся, ибо грешен есмь!»_

_В конце концов я вышел на какую-то площадь, нашел стоянку такси. Четыре машины с сонными водителями, плоть от плоти места и времени. Этот район действовал мне на нервы, так что я даже не торговался. Согласился на первую же сумму, названную краснолицым бомбилой в застиранной майке «Кельвин Кляйн». Мне казалось, что еще секунда – и я врасту в эту вечность, словно осколок бутылочного стекла, впаянный в грязный потрескавшийся асфальт, или масляный развод на стекле давно немытых окон, или минута времени, переливающегося из пустого вчера в порожнее завтра. Гребанная бесконечность, я не представляю, как жить в ней и не сходить с ума. Или не превращаться в равнодушного зомби._

_Но мы уехали, и я вздохнул с облегчением._

_Дороги по случаю службы были почти пустые, так что до дома Мазилы мы долетели минут за двадцать пять максимум. Ну, может, за тридцать..._

_И Мазила оказалась дома. Не в том смысле, что она могла оказаться в церкви, она ходила туда только когда там гарантированно не было столпотворения. Потому что, как я вам уже рассказывал, мы все считали, что молитва – это вроде как очень интимное дело. Только между тобой и Богом. Не для эфира, понимаете?_

_Так вот, стучусь я к ней — а звонок у нее тысячу лет уже не работает, и бумажка под ним висит: «Звонок бастует». Открывается дверь и стоит Дашка, как будто вынырнула из прошлого. Но не так, как было с Маратом, по-другому. Руки задрала, как хирург, все в масляной краске. На голове платок, тоже весь в краске. Ну, футболка там, шорты. И этой футболке тысячу лет. Смотрит на меня, как будто не узнает, а потом вроде дошло, засмеялась, кинулась обниматься. И сразу, как всегда бывает в таких ситуациях, стало непонятно, как же, черт побери, мы могли все это время не видеться? Но если прикинуть, то ведь нас уже давно ничто не связывало, кроме прошлого. А это такая связь, которую надо как можно реже трогать, иначе она изотрется до дыр и ничего от нее не останется. Ладно, это все лирика, ненужные подробности по дороге к последней странице…_

_Мазила была из старой тусовки, знала меня, как облупленного. И врать ей в глаза я не мог. Впрочем, так же, как и говорить правду. Прямо в прихожей я сказал, что ищу Нико. Сказал, что дело в происходящем, во всей этой херне, связанной с возвращением Азимута._

_И вот тут случилось очередное чудо. Конечно, теперь я понимаю, что без чудес было нельзя, что без чудес такие события вообще не происходят. И что времена изменились, и променадом по морю аки посуху и превращением воды в вино сегодня не пробить реальность. Она огрубела, покрылась защитной пленкой, как экраны смартфонов, так что чудеса должны быть тоньше, острее, как лезвия скальпелей, иначе без вариантов, они не__c__детонируют в пространстве, где души напоминают остекленевшие поля застывшей лавы. Слишком гладкие, слишком непроницаемые._

_Мазила сидела, хлопала глазами, побледневшая и потрясенная. У нее заказ какой-то срочный был. Она два дня из дома не выходила, писала доски для новой церкви где-то под Тулой. Ну, я и огорошил ее. Как было, так и рассказал. Без подробностей, конечно, но и про звонок утренний, и про то, что Азимут встречу назначил, и про газетные киоски. Про все. И про то, как встреча сорвалась и потому я вроде как и приехал. И вдруг Мазила схватила меня за руку, и я увидел в ее глазах слезы._

_Но черт меня подери, если это не были слезы радости. Она-то, в отличие от меня, всю эту хрень чувствовала, его музыку и так далее. И верила во все это мессианство. Не совсем так, как остальные, Мазила Азимута не хуже меня знала. Просто... Она как бы считала, что Азимут — это типа посредника. Канал. Шлейф. На его месте мог оказаться вообще кто угодно, но выпало ему, вот и все. Случайность, рок, называйте, как хотите. А когда его пристрелили, канал оборвался, и вся долбанная надежда исчезла. Мазила наивная, она и правда верила в надежду._

_Так и оказалось, что я принес ей благую весть. Добрый вестник с «макаром» за поясом, дрожащий от нервного переутомления, мечтающий убить того, кого ненавидит. И… я так и не сказал ей, что ищу Азимута для того чтобы убить. Просто не смог. Она была так счастлива. Я только снова спросил, как мне найти Нико._

_По словам Мазилы получалось, что Нико действительно вышла замуж за какого-то чувака из Азимутовских друзей, будто бы я даже его знаю, кто-то из музыкантов, из тех времен. Из бритпоповской толпы, что собиралась в «Хищнике», все эти недохиппи и полупанки, с которыми я никогда особенно не общался, но пересекался постоянно. Я так и не смог его вспомнить. И даже когда Мазила достала древний фотоальбом с нашими античными фотографиями, и показала его... ну да, лицо знакомое, но и только. И тогда Мазила вспомнила, что он вроде как работает в каком-то фуфловом автоглянце, пишет про тачки. Вот тут для меня все встало на свои места, я понял, как смогу выйти на этого парня, а там и на Нико._

_И вот мы стояли в ее гостиной, и с каждой стены на меня смотрели лики православных святых, мудрые, добрые, живые. Собственные работы Мазилы. Их редко брали в церкви, не знаю почему. Но вообще-то Мазила неплохо устроилась после всей той карусели из говна и приведений. Получше многих из нас. Разъем она вынула сразу после войны, но кто ее будет в этом винить, правильно? Наоборот, хорошо, что вынула. Христианская локалка – это не зона свободной торговли, здесь такой штукой не посветишь. К тому же, если твоя работа непосредственно связана с Советской Православной Церковью. В общем, она вынула разъем, приписалась к общине одной, состоящей в основном из молодых ребят. Восстанавливают церкви, реставрируют, колодцы копают. Не только в Москве, по всему СССР. С тех пор, как партия объявила, что социализм и вера не противоречат друг другу, восстановление пошло конвейером, без дела Мазиле сидеть не приходилось. За время тотального Совка церкви использовались без жалости: склады,_

_библиотеки, клубы. Так что работы было много. Фрески подправляла, иконы. Так пришла к писанию икон. А доски у Мазилы отличные. Видно, что писал неравнодушный человек. С душой, с любовью. Пропуская через себя каждый штрих. Вера – великая сила, она способна оживлять мертвое дерево. Жаль, что ее так безжалостно использует политика. Жаль, что для религии вера – всего лишь инструмент. Жаль, что людей никак не могут оставить один на один с Богом._

_Вам приходилось бывать в восстановленном храме Христа Спасителя на ледяных костях бассейна? Мне-то нет, кто меня туда пустит. Но в интернете я видел панорамные фотографии. Так вот, одна Мазилина доска мощнее всего, что там есть. Понимаете, там вы словно на витрину смотрите, только не в магазине, а как если бы у музеев были витрины, и тебе показывают, что ты увидишь, если войдешь внутрь. Или как репортаж в глянцевом журнале. А у Мазилы... Как будто портал какой-то, ты смотришь и чувствуешь, как от иконы идет тепло. Не знаю, может, и не тепло. Может, просто добро в самом чистом виде. Без витрин, напрямую, в сердце, в глаза, в душу. Тут и верить в какого-то определенного бога не надо, он вроде и не требует от тебя этого, просто стоит рядом, и ты это понимаешь. Аллах, Иисус, Кетцалькоатль, имена как шелуха, отпадают. Есть просто Бог, и он добр. И ты это чувствуешь. Всем. Даже волосками на коже._

_Ну а там, в храме, – там, конечно, здорово все сделано, я не спорю. Очень красиво. А вживую, наверное, еще лучше. Но тепла нет. Только золото, холод и недоступность._

_Я попрощался с Мазилой, оставив ее стоять со слезами радости в глазах, и…_

Она не ждет, когда я вытру совсем не мужские слезы и заявлюсь на супружеское ложе для дачи объяснений: она выходит из комнаты сама. Так, что я едва успеваю забежать в ванную и включить воду. Когда она входит следом, я уже усиленно тру под краном лицо, легализовав его влажность.

Женщина, с которой я прожил восемь лет… Ведет себя как маленькая девочка. Как будто бы это не она ложилась спать пять минут назад. Весьма забавно. Картинка была бы даже трогательной, не будь ее центральный персонаж моей (а не Азимовича) женой.

И не будь многого другого… Хммм, Вера. Как это на тебя не похоже. Ну да ладно.

Я выхожу, умывшись, обнимаю ее (надо обнять), целую сверху вниз в прическу и, обособившись, следую на кухню (надо проследовать). Там на возвышении в виде советской табуретки, многократно крашеной в цвета от розового до говенно-бежевого, денно и нощно бдит перманентно включенный ноутбук, который мы используем как повод отделаться один от другого (надо использовать). Плюхаюсь в близлежащее кресло, пододвигаюсь к ноуту и делаю вид, что главное для меня сейчас – найти лучшую в мире работу на hh.ru (это был первый попавшийся сайт). Она, в свою очередь, делает вид, что это кто-то другой весь день лопатил странички, выданные мне в виде списка недавних опций в адресной строке файерфокса. (А там снизу доверху вот что: lenta.ru, gazeta.ru и все такое прочее, вплоть до Newsland; и это Вера, которая никогда не читала, не смотрела и не слушала новостей.)

Обычно такое милое притворство называется семейным нейтралитетом. Но сегодня это выглядит глупее, чем обычно. Поэтому не проходит и десяти секунд, как мы почти хором произносим:

Она:

– Я звонила тебе, почему ты…

Я:

– Ну и что ты теперь…

Осекшись одновременно, замолкаем. В другое время посмеялись бы оба, а возможно, даже занялись бы по поводу глупой осечки сексом. Но то в давнее, молодо-зеленое время. А сейчас восемь лет, восемь долбанных лет, и у меня на языке почему-то вертится клише: «Молчание – знак согласия». С чем??? Отвратительно.

Пауза повисает в жеваном воздухе раскаленной кухни, которую кондиционер спасает нехотя и с весьма условным результатом. Обычно мы в таких случаях говорим о насущном Стаса – как он выступил на утреннике, насколько его логопедия лучше логопедии Матвея большого, Матвея маленького или Коли Заварзина, сколько мадам Ульянова потребовала на очередного фотографа и какой на самом деле мудак Петр Викторович. Либо, в других случаях, – какой фильм лучше всего скачать «Вконтакте», чтобы посмотреть засыпая, потом проснуться и досмотреть... Но вот что сейчас?

А сейчас она поводит носом, нюхает мое плечо, как собака, и разрежает обстановку вот как:

– Ты снова трахался на стороне, – изрекает она. – От тебя пахнет Angel.

Отличное разрежение. То, что доктор прописал.

Она, конечно, ошибается. Angel – это для замужних женщин за тридцать, витающих в облаках девяностых и по привычке все еще вожделеющих стереометрический многогранник, чья функция была походить на кристалл. А от Лины пахло Givenchy Play – парным ароматом; второй запах – мужской – завалялся у какого-нибудь набитого дурака, чьего ума хватило на покупку парного набора для девушки, отвечающей «Танцую» на вопрос о работе. Не знаю, почему Вера спутала его с Angel. Вообще ничего общего.

– Это Givenchy, – говорю. – На работе девки распотрошили пробник из журнала Plaza.

– А, понятно, – отвечает она, присаживаясь рядом и облокачиваясь на мое плечо. – Именно поэтому ты приехал домой в двенадцать ночи и весь день не отвечал на звонки.

– Господи, Вера. По-моему, у нас сегодня есть более важный повод для обсуждения. Ты не находишь?

– Да, конечно. – Она продолжает тереться щекой о мое плечо. – Конечно.

Нет ничего хуже женщины, готовой так вот взять и простить тебе измену. С другой стороны, лучше нее тоже ничего нет. Зависит от того, как посмотреть на вопрос.

Я хлопаю крышкой ноутбука о клавиатуру.

– Послушай, Вер. Не хочу тебе врать. То есть я могу врать тебе по мелочам, – осекаюсь, вспомнив байку о распотрошенном пробнике, со времени создания которой не прошло и минуты. – Но сейчас дело серьезное. Я никогда не думал, что такое возможно. Мы всегда строили свою жизнь так, как будто… Как и должны были строить после всего этого…

Она вдруг прижимается ко мне теперь уже всем телом, обвивается вокруг меня. Не так, как жена прижимается к мужу, с которым прожила восемь лет. А скорее так, как маленькая девочка прижимается к отцу.

Кладет мне на губы палец, пахнущий гелем для душа Elceive – точно так, как я недавно прикладывал свой палец к губам Стаса; и глаза ее словно бы плавятся, как свечи, растопленные температурной патологией:

– Не говори ничего. Просто делай то, что ты должен делать.

По ее щекам – одна за другой – капельками воска скатываются две слезы. Обе, не добежав до подбородка, испаряются. На часах в правом нижнем углу компьютера – ноль часов двадцать восемь минут. На термометре – сорок три градуса.

– А ты знаешь, _ЧТО_ты должен сделать, – продолжает она дрожащим голосом, неожиданно диссонирующим с удивляющей меня твердостью интонации. Такой твердости я не упомню за ней с тех времен, когда она еще считалась звездой «Хищника», катализатором реакции слюноотделения всего ошивающегося там сброда.

Как странно. Для своей семьи я оказался вовсе не таким незаменимым, как хотелось думать. Весь день я страдал навязчивыми комплексами, утирал по углам позорные слезы. А теперь в течение каких-то получаса уже второй ее член отказывается от меня настолько малой кровью, что в другой ситуации это было бы хорошим поводом задуматься.

Оно конечно, нет ничего страннее женщины, так спокойно заливающей из фигурального брандспойта свой же собственный семейный очаг; но что и в самом деле круто, так это то, что она по-настоящему меня удивила. Подобного не наблюдалось аккурат с тех пор, как разговоры о прочитанных книгах сменились обсуждениями докторов и воспитателей, а секс перестал быть самодостаточным настолько, чтобы нивелировать интерес к пороковским кастингам.

– Я знаю про тот случай с Вадимом Лазаревым, – заявляет она в ответ на мое плохо маскируемое замешательство.

Вот как. Еще один поворот. Она знает про ту смерть, которую называет случаем… От кого???

– Ты никогда мне об этом не говорила, Вера.

– Ты никогда не спрашивал.

– О чем?

– Знаю ли я.

– Кто тебе рассказал?

– Он.

Логично. Я-то ведь не рассказывал, а нас тогда было только двое. Не считая, разумеется, самого воскрешенного трупа, который ничего не понял и до сих пор уверен, что банально потерял сознание. Если, конечно, еще не превратился в овощ, как и подобает настоящему Разъемщику – буревестнику новой эры web-будд, воину авангарда кибер-сапиенсов.

– Поэтому просто делай то, что должен. А ты знаешь, _ЧТО_ты должен, – повторяет она меж тем, как заведенная.

И именно в этот момент, будто бы по одному из тех случайных совпадений, в которые я за сегодняшний день окончательно перестал верить, на мой мобильник приходитSMS. «В его старых вещах я нашла фотки с той тусовки. Лина».

– Я должен идти, – развожу руками. Спасибо, Азимович. Разговор вышел слишком мутным и тяжким, чтобы его продолжать.

Я прижимаю ее к себе, долго перебираю руками волосы и целую почти так же, как восемь лет назад. От нее пахнет слезами, гелем для душа и еще чем-то нематериальным – тем, что я вот прямо сейчас, видимо, теряю навсегда. Так мы сидим – на дорожку – минут пятнадцать, прижавшись друг к другу и не говоря ни слова. Потому что все и так понятно.

– Кстати, Вера, – вспоминаю на лестничной клетке, когда она, благословив меня поцелуем «в щечку», уже собирается закрыть дверь. – Ты помнишь такого Рефката Шайхутдинова по кличке Бар?

– Помню. Писатель, человек из старой гвардии. Выстрелил в 90-х хорошей книгой, но сразу же спекся. Ходил еще в «Хищник».

– Это понятно. А с тех пор ты о нем не слышала?

– Давно не слышала. Почему ты спрашиваешь?

– Просто он сейчас овощ. Ну, знаешь, он Разъемщиком был, а они сейчас практически все овощи. Ну вот я и подумал – вдруг ты слышала что-нибудь.

– Нет, – отвечает она уверенно, не думая; мне почему-то даже кажется, что слишком уверенно, чересчур. – Я бы сразу идентифицировала его, если бы слышала. Ты знаешь, сколько овощей в Москве после войны?

– Не знаю и знать не хочу. Это твоя прерогатива. Хотя, конечно, догадываюсь. Просто мне неприятно думать о том, от чего становится грустно.

– Ты как страус.

– Я как человек, на долю которого и так выпало достаточно дерьма, чтобы иметь право хотя бы изредка игнорировать печальные факты. Ты же знаешь.

Мы улыбаемся друг другу, как старые друзья, каковыми мы, по сути, и являемся последние пару лет. Шутка про человека, дерьмо и печальные факты впервые была произнесена в тот вечер, когда я ее склеил, и с тех пор повторяется в разные моменты с разными смыслами. У каждой семейной пары есть такая заветная фраза. Она повторяется не потому, что особо умная и не потому, что отображает что-либо важное, а просто в силу своих ассоциаций с фрагментом реальности, когда обоим было хорошо. Чистая случайность, по прихоти судьбы переведенная в ранг семейных традиций.

Мне в тот вечер было хорошо, потому что я клеил женщину, ранее символизировавшую для людей вроде меня абсолютную недоступность. Женщину, дававшую исключительно крутым богемным персонажам, из числа которых Азимович был лишь одним; мое обладание ею спустя несколько лет четко и недвусмысленно обозначило победу моего обывательского лайфстайла над их нонконформистским, – и в этом плане сыграло для меня роль не меньшую, чем смерть Азимута. Я действительно думал, что таким образом кому-то что-то доказал.

А Вере было хорошо потому, что в тот вечер со мной у нее впервые после двух лет отвращения к мужскому члену возник интерес к сексу. Скорее всего, сыграла свою роль моя принадлежность к ее безоблачному прошлому; не знаю, я не знаток психологии.

Понимаете, в самом конце войны она как-то раз не успела эвакуироваться из очередной провинциальной дыры, по которой проходила линия фронта. Ее часов пять насиловал взвод пьяных ополченцев, в котором было то ли тридцать, то ли сорок человек. Самое интересное, что она даже не поняла, на чьей стороне они воевали. Там были кавказцы, славяне и монголоиды.

Все это я узнал, конечно же, позже, когда после сколь многочисленных, столь и безуспешных попыток забеременеть ей пришлось расколоться. У нее не было выбора, потому что я тряс перед ее лицом поистине кроличьей спермограммой и заключением о фертильности, которая из десяти женщин позволила бы оплодотворить одиннадцать. Так что ей пришлось рассказать… Она тогда сделала подпольный аборт, потому что буквально через неделю после положительного теста война закончилась, страну поделили на зоны и она оказалась в христианской; первым нормативным актом, принятым Всесоюзным Собором христианских общин, был запрет абортов под страхом десятилетнего тюремного заключения абортирующего и абортируемой. Это сейчас люди нашли лазейки и наладили подпольные бизнесы, а тогда все боялись и выжидали – никто не понимал, чего вообще ждать от правительств локалок. Людей даже не выпускали в свободные зоны, да и сами свободные зоны еще не были законодательно оформлены как таковые – а время шло. Так что проспиртованную оплодотворенную сперму интернационального сброда – кавказцев, славян и монголоидов – из Веры вычищала какая-то деревенская повитуха, чуть ли не ложкой. Поэтому ее беременность Стасом, когда она наконец состоялась, все специалисты в один голос называли чудом. Надежду на повторение которого окончательно убили сложнейшие роды с кесаревым сечением.

Но я тогда не особо переживал по этому поводу.

Я в то время считал, двух чудес в моей жизни будет достаточно. Какой, право же, наив. Но откуда же я знал… Откуда я тогда знал?

А вообще ты молодец, Вера. Если бы мы все восемь лет удивляли друг друга так, как ты удивила меня сегодня, – думаю, выходя из условно кондиционированного рая в безусловно некондиционируемый ад улицы. – Если бы мы…

И все же как-то слишком уж легко ты меня отпустила, солнышко. Слишком легко.

Не думай, что я не заметил.

Надо бы разобраться, когда все это закончится.

_…но одно время в «Хищнике» ошивалась мутная группа ребят. За глаза их называли Павликами. Не знаю, почему, Павлики и Павлики. Наверное, мне объясняли этимологию, только это было очень и очень давно. Сегодня их назвали бы просто наркодилерами, потому что и тогда они были наркодилерами. Толкали траву, какие-то колеса, которые чуть ли не оптом закупали у бабулек в районе Аптеки 01, иногда у них возникал какой-то особенный стафф, но он редко уходил в «Хищнике». Потому что особый стафф стоил особые деньги, а как раз денег у нас тогда не было. Наверное, поэтому мало кто из нас сторчался. Алкоголь был дешевле. Простите, если кому-то оттоптал романтическую мозоль, но так оно и было. Короче говоря, Павлики были довольно стремной группой лиц, и кроме как по поводу «вырубить» с ними старались не сталкиваться. Ну а кончилось все тем, что однажды в «Хищник» пришли еще более стремные люди в штатском и всех Павликов увели с собой. Помню, как это событие напугало всех, и на пару-тройку дней «Хищник» был закрыт «по техническим причинам». А потом все забылось и пошло своим чередом, разве что нам пришлось искать новых дилеров, что по тем временам трудностей не представляло._

_Много лет спустя я подписался на одну дурную штуку. Меня пригласили стать членом Общественной Палаты СССР, и я едва не согласился. Тогда эта комическая театральная труппа только начинала свои медиагастроли по синим экранам телевизоров, и приглашали в нее любой сброд, даже таких законченных неудачников, как я. Общественная Палата, если вы не в курсе, – это такой государственный орден петрушек и артемонов под сенью ЦК и СПЦ, который должен поддерживать иллюзию демократии на просторах Совка. Ширма из сытых тел и лощенных щек. Официально она была организована как посредник между советским народом с одной стороны телевизора и ЦК КПСС с другой стороны стены Кремля._

_В общем, должен был состояться официальный банкет по случаю открытия. Я думал, там будет что-то типа шикарной вечеринки с дорогим вискарем, горками кокаина в специальных помещениях и самыми шикарными проститутками столицы в качестве патронажного комплекса. И, конечно же, я оказался неправ на все сто процентов. Больше всего этот прием был похож на толкучку в холле провинциального кинотеатра перед сеансом мегапопулярного блокбастера. Только с дресс-кодом и без баночных коктейлей._

_Но как бы там ни было, сразу уходить вроде как не хорошо, а вдруг случится событие, где все-таки появится и кокаин, и шлюхи, а меня возьмут и не пригласят больше. Так что я честно бродил около часа «среди потных и мокрых рыл», тщательно сохраняя серьезную мину и стараясь зевать исключительно не в присутствии камер (так все делали, к слову), после чего решил, что хватит с меня общественной деятельности на всю оставшуюся жизнь. Долг Родине и ее лживому медиапространству я отдал, пора и по домам, отмываться и прятать глаза. Двинулся как бы невзначай к выходу, сохраняя соответствующее моменту выражение лица и борясь с желанием забить карманы ништяками фуршета. И вдруг прямо перед собой обнаружил одного из Павликов. Повзрослевшего, солидного, отяжелевшего, в дорогом костюме с запонками стоимостью в две моих квратиры, но все-таки – Павлика. Потому что такие Павлики, они же в чем-то очень важном, определяющем, вообще не меняются. Они с этим рождаются и с этим умирают._

_Он, что меня поразило, узнал меня тоже, и как будто даже обрадовался. Видимо, ностальгическим воспоминаниям о временах оных подвластны любые возрасты и социальные типы. Мы постояли, поговорили, и в разговоре этом выяснилось, что мой старый знакомец по бару «Хищник» за минувшие годы выбился в люди и в скором после выхода из тюрьмы времени несколько поднял свой социальный статус. Предварительно легализовав нелегализованное, как того требовала обстановка. Сориентировавшись в непростой послевоенной политической и экономической ситуации, Павлик очень скоро стал одним из совладельцев мощнейшей в СССР начала 21-го века медиагруппы, в которую, помимо прочего, входил и тот самый глянцевый авто-журнал._

_Вот такими неисповедимыми путями водит нас порой судьба._

_Уже в подъезде Мазилы, едва дождавшись щелчка ее дверного замка, я полез в кошелек и нашел в нем визитку того самого Павлика._

_Кстати, его и правда зовут Павлом. Павлом Николаевичем…_

Come to my Jaguar – вечный правильный слоган, хоть автора его уже никто и не вспомнит. Лина явно впечатлена. Она крутит головой вслед оставляемым позади огонькам-фарам и всякий раз, почти как та самая запомнившаяся мне девчонка, с семилетним азартом визжит:

– А вот этого обгонишь?.. А вот этого?.. Ну а вот… а вот того, вот с той стороны?..

Спрашиваешь, киска. Ты про тот ссаный «Брабус», что умел натужно обгонять «Гелендвагены» твоих бывших ёбарей и потому считался прокачанным? Не смеши. Сейчас я покажу тебе, что такое правильная аэродинамика… Да, вот примерно так я ей всякий раз и отвечаю (ну разве что слово «ёбарь» заменяю каким-нибудь нейтральным «бойфрендом» или «парнем»). Как дешевый хлыщ дешевой же потаскушке. Диалог, достойный попадания в журнал «Гедонист».

За двадцать минут, проглоченных синим капотом «Яги» на пути от моего адреса к ее, это была уже вторая женщина, которая меня удивила. Потому что без полупремиальной косметики и в дурацком стиле next door girl, который обычно призван отвратить мужчину от секса, она была даже еще красивее, чем при полном параде в «Калине Москоу».

Когда она открыла мне дверь, на ней были простые тертые джинсы и красная рубаха навыпуск – мешковатая настолько, что даже третий размер не особо бросался в глаза. Но, боже мой, как же она при этом выглядела. Многих вы знаете женщин, которые без мейк-апа выглядят лучше, чем с мейк-апом, а в джинсах с рубашкой более желанны, чем в мини и декольте?

И вот теперь такая женщина восторженно поглаживает обшивку двери суперкара, который считает моим, и столь же восторженно спрашивает:

– А что такое правильная аэродинамика?

– Правильная аэродинамика – это когда в ливень и град на 100 км/ч заднее стекло остается сухим, – цитирую в ответ свой же обзор, написанный пару месяцев назад. Уж и не припомню, какой тачке посвящалась та ода.

А мгновение спустя в поле нашего зрения начинает маячить ракета. Правда, она уже давно не подсвечивается прожекторами так, как двенадцать лет назад, и города, научный потенциал жителей которого она когда-то символизировала, тоже нет; но все же. Все же: это определенно та самая ракета, что маячила на заднем плане одной из фотографий, которые Лина нашла в старом альбоме братишки Бара.

И эта карточка, и остальные фото с той тусовки валяются кипой на тщедушном заднем сиденье XK R. Паркуясь к обочине у поста дорожной полиции и загребая их лапой, чтобы сличить координаты на местности, в который раз удивляюсь: зачем, ну зачем все-таки Пол Хёрли предусмотрел в салоне этот рудимент, второй ряд сидений?

«Паркуясь, я взвел затвор моего сорок пятого», – написал бы полвека назад в своем современном американском детективе Эрл Стенли Гарднер или Микки Спиллейн. И был бы прав: потому что бывший город Королев, куда сначала селили продвинутых ученых, потом обычных сотрудников НИИ, потом работяг и гастарбайтеров, а потом оттуда убежали даже они, поскольку пришли зомби, – этот бывший город нынче принято проезжать галопом, не останавливаясь; а я вот остановился.

Ну так американский детектив ведь сильно отличается от советской реальности. В частности, тем, что мой наградной травмат у меня отняли по приговору суда и новый выдать не могут, не говоря о боевом оружии. Так вышло, что пару лет назад я трижды выстрелил в азербайджанца в свободной зоне; не насмерть, но в голову и, главное, в ущерб иллюзии существования дружбы народов.

Жертва моей агрессии упилась мохито в баре FreeTrade, полезла за догоном без очереди и порезала двоих возмутившихся. Тоже не насмерть, что говорило суду в ее, жертвы, пользу; но третьим мог стать я, а четвертым – Стас, тогда трехлетний (и еще такой, как на иконке). Во всяком случае, я так подумал, и основания на то имел более чем веские: мы тоже зашли тогда в бар FreeTrade, потому что Стас попросил пить, а вокруг не оказалось ни одного ларька. И тоже стояли в очереди к кассе – ровно вслед за порезанными.

Я до сих пор жалею, что те пули были резиновыми. Так я сдуру и заявил в суде, который пожизненно лишил меня права на ношение огнестрела. Впрочем, вряд ли меня могло бы спасти демонстративное раскаяние. Толерантный суд при помощи элитного чеченского адвоката выяснил: парень имел целью порезать только тех двоих, которых порезал, а нас трогать не собирался. В таких случаях среди простых советских мужиков принято поводить усами, разводить руками и бессильно поднимать домиком кустистые брови на красной роже. «Извини, брат, политика». И простые советские мужики правы: это действительно она и есть, извращенная онистская политика, фантом многонациональности по цене справедливости. Да здравствует мазафакин ЮЭсЭсАр, самая упертая империя мира. В которой вся жизнь – театр, и люди в нем – дебилы. Даже война если кого и спасает, так только мертвых.

Оказывается, я говорю все это вслух. Ну или как минимум последнюю часть. Потому что она спрашивает:

– Кстати, о мертвых. Что мы будем делать, если они нас прессанут? Тем более мы на такой тачке. Здесь не любят тех, у кого тачка круче «Лады-приоры». – Удивительно, но стоило ей переодеться из блядских шмоток в ковбойские, как она начала говорить как какая-нибудь Красотка Мэри из салуна города Фэйрбэнкс.

Нет, правда. У меня такое ощущение, что я сейчас еду не с той девушкой, которую заваливал в факинг-рум «Калины Москоу» несколько часов назад. А – с какой-то другой. Верите или нет, но без стандартной униформы секс-куклы она перестала выглядеть как овца, говорить как овца и вести себя как овца. Будь у меня побольше времени на общефилософские размышления, я обязательно задумался бы над феноменом. По сути, он ведь не менее интересен, чем курица и яйцо.

Экспериментально доказано, что если самого последнего задрота, над которым издевались в школе и смеются на улицах, нарядить в форму милиционера и отправить шататься по городу, он рано или поздно начнет нагло зыркать на прохожих, обращаться к людям свысока и дешево выебываться в стиле «праа-а-айдемте, предддъ-явите». Но никто пока не выяснил, что в этом преображении первично: сама милицейская форма или же отношение окружающих к тому, кто в нее одет. Хамит ли ряженый оттого, что маскарадный костюм сам по себе дает ему ощущение власти, или наглеет лишь потому, что люди первыми начинают перед ним расступаться и отводить глаза? Так и в нашем случае. Я теперь не знаю, кто изначально записал ту, первую и клубную, Лину в овцы. Возможно, она сама, насмотревшись в зеркало на боевую раскраску постельной авантюристки, которой предстоит в очередной раз раздвинуть ноги в обмен на обещанный мутной личностью игрушечный успех. Но, может быть, это я изначально определил роль, которую ей предстояло сыграть, а она просто не стала выбиваться из заданной колеи? Согласитесь, человека ведь нельзя обвинить в том, что он не выбивается из колеи... Но нет, нет! я не собираюсь лезть еще в одни дебри, мне их на сегодня и без того достаточно.

– Хороший вопрос, – кривлюсь в ухмылке. – Почему ты задала его только теперь?

– Хороший ответ. Потому что ты не говорил, что у тебя нет пушки. У каждого нормального парня должна быть пушка.

– Я и сейчас не говорю, что у меня нет пушки.

– Да, но сейчас я вижу, что ты собираешься выйти из машины и не лезешь в бардачок. А то, что у тебя нет ни кобуры на поясе, ни даже карманов с чем-нибудь выпирающим, я заметила еще раньше.

Хорошо же, – признаю в башке (не могу не признать), – а ведь ты еще и за словом в карман не лезешь. В _КАРМАН С ЧЕМ-НИБУДЬ ВЫПИРАЮЩИМ__…_Оооо, Лина, девушка в красно-черной фланели. Какой наркотик ты вынюхала для подобного преображения из животного тотема в человека?

– Не стоит мыслить шаблонами, – только и могу ей ответить. – Я, к примеру, нормальный парень, но пушки у меня действительно нет. – И шутки ради еще добавляю: – А поскольку ни у меня, ни у тебя нет еще и «Лады-приоры», нас определенно убьют.

И выхожу из «Яги».

Но тут же замираю, вскрикнув, в унизительном согбенном виде, пребольно наткнувшись во второй раз за день на последствия трех позвоночных грыж. В юности мне явно не стоило так часто таскаться по дешевым клубам и репетиционным базам, навьючив сколиозный подростковый позвоночник тяжелой бас-гитарой «Рикенбэкер». Играй я на губной гармошке – кто знает, возможно, жизнь сложилась бы иначе. А так… Поразительно. Не успел крутой парень выйти из крутой тачки, как его заклинило словно лоха. Причем в одной из самых опасных клоак человечества (а ведь Пороков сегодня предупреждал, что меня убьет именно что моя спина). Ситуация смешного абсурда. Как во французских комедиях шестидесятых с Луи де Фюнесом. Несуразным комиссаром Жювом опираюсь на ребро крыши, тщетно пытаясь скроить хорошую мину при плохой игре.

И знаете, что делает она? Она выбегает из противоположной двери «Яги» и бросается мне на помощь так, как будто меня уже убили. Или, что еще хуже, как будто я – старое неполноценное существо вроде собаки, которую знал щенком и лишь потому не усыпляешь.

– Что, купилась?! – тычу в ее лицо пальцем. Ну а что мне еще сказать. Не рассказывать же девушке, которую знаю первый день, о побочных явлениях зрелости. (Ну да, да, согласен – я знал ее и раньше. Но тогда то был другой человек, у него не было таких сисек и на него так не смотрели, в смысле как на объект вожделения, – так что можно считать, что я познакомился с ней лишь сегодня).

Она стоит с секунду и решает, что делать. Но совершить подобающий в таких ситуациях хлопок дверью с уходом в никуда ей мешает понимание ауры места. Здесь действительно не любят тех, кто шатается вдалеке от «Лады-приоры»; так она сама намекнула, и, хотя у нас далеко не «Приора», это правда.

Наверное, я должен объяснить, почему она поехала со мной. Но не объясню – поскольку сам этого до конца не понял. Она обосновала это так:

– У меня был брат, последний из близких, а теперь его нет, – сказала она. – То есть он существует, конечно. Но это уже не он. То, что ты видишь, почти никогда не является тем, что ты о нем думаешь. – И не успел я упрекнуть ее в косноязычии и злоупотреблении психотропами, как она пояснила: – _ЭТОТ МУДАК_связан с ним, он отвечает за все то, что происходит с моим братом.

Между прочим, звучала она столь же твердо, что и давеча Вера; я не мог не сопоставить.

– Почему??? – спросил я. – Какая связь?

А она ответила:

– Связь простая: если его кто-нибудь и вернет к нормальной жизни, то только _ЭТОТ МУДАК__…_А ты думал, половая?

Если честно, мне было плевать. Потому что, говоря начистоту, ее желание составить мне компанию не вызывало у меня абсолютно никаких возражений. Черт, да я бы ей не отказал, даже если бы она попросила подбросить ее в «Крокус-сити» на шопинг. Исключительно из-за имиджа.

Что происходит, когда вы, повинуясь общечеловеческой слабости, поимели очень красивую и сексуальную овцу? Вы со смаком потираете яйца и ставите крестик в личном ментальном Excel-файле под названием «Я_еще_ого-го»; да и всего-то. Но что станет, если вдруг выяснится, что испорченная вами красивая овца была на самом деле человеком? Правильно: реле перемкнет и в вас загорится лампочка, отвечающая за влюбленность. Долгую ли, короткую ли, взаправдашнюю или игрушечную – это вы узнаете позже. А на первом этапе не будет ничего, кроме этого перемыкания контактов, повернувшего все ваши кровотоки вспять и настолько для вас главного, что сравнимого разве что с энергией приливов и отливов. И вы, уже давно уставший от однотипного семейного секса и еще более однотипных измен, собакой Павлова метнетесь к той самой лампочке – еще не зная, что она вам принесет, но уже повинуясь связанному с ней рефлексу, сулящему давно забытую остроту вкусовых ощущений. По-другому я это не объясню; разве что еще раз упомяну, что слаб человек, скотина, мать его.

Пока я все это обдумывал, вышло время, в течение которого было бы логично ответить на ее последний вопрос про половую связь. Мне приходится изображать многозначительное молчание. Которое, впрочем, не так уж странно после девятнадцатичасового бодрствования, в течение которого ты узнал о втором пришествии, посетил зону военных действий, бросил семью под вящее одобрение всех ее членов и, возможно, убил человека.

_…телефон Павлика молчал, и все, что я смог сделать – оставить ему месагу: дескать, старик, нужно с тобой пообщаться, нужен адрес такого-то и такого-то, это важно, в долгу не останусь. Только ведь это Павлик, братья мои и сестры, а Павлики не перезванивают таким как я. Потому что, как ни крути, мы существовали на разных прямых отрезках, в параллельных пространствах, и наши миры не могли уничтожить друг друга, потому что никогда и ни при каких обстоятельствах не могли столкнуться дважды за десятилетие. Павлики не перезванивают, удаляют этот сообщения из памяти голосовой почты и сразу забывают. Это опция, действующая по умолчанию, на уровне приобретенных, а может, и врожденных рефлексов._

_И тогда произошло второе чудо. Куда весомее, куда нагляднее предыдущего, хотя и менее теплое, прямо скажем. Случился сбой социального магического ритуала, мутация естественных алгоритмов того, как делается и как не делается, того, что должно быть, а что, на хрен, вообще ни при каких условиях не возможно, потому что невозможно и все тут._

_Мой телефон дважды проорал начальный риф из «Blitzkrieg Bop» Рамонов, и я от испуга так взбодрился, что чуть не заорал на весь долбанный подъезд и не начал палить из Маратова «макара» направо и налево. Эту вещь нью-йоркских панков я сам когда-то поставил как сигнал SMS. Да, друзья, понимаю, глядя на мое обрюзгшее тело трудно поверить, но я когда-то забивал себе голову всеми этими американскими панками самой первой волны, и гнул себе ребра в самых жестоких слэмах. Это правда, ведь когда-то меня называли Баром не просто так. Я умел выпить и умел пошуметь. И я любил «Рамонес»… Они же, эти панки, были типа нас, Разъемщиков, тоже верили в чушь. И у них тоже не было никакого будущего. Интересно, что про хиппарей можно сказать то же самое, но я никогда не ставил их музыку рингтоном, никогда, отметьте это и дайте мне расписаться кровью. Я вам больше скажу, в этом-то и заключается самая главная разница между всем на свете дерьмом. Из чего-то делают рингтоны, а из чего-то не делают. А больше никакой разницы нет. Так же как и со всеми людьми, со всеми субкультурами и вообще всем человеческим мусором, даже между христианами и муслимами, между шлюхами и обрюзгшими харями в ЦК, между… ну я не знаю.... Короче, это универсальное определение. Из кого-то делают рингтоны, а из кого-то нет. Долбанный двадцать первый век, будь он проклят. Нельзя быть настолько очевидным и цинично злым. Надо дарить людям иллюзии, но что-то случилось, и иллюзии все менее достоверны, в них перестали верить. Ну, да и хрен с ним. В них перестали убегать, вот что страшно._

_Но я говорил о чуде! Я говорил о попрании основ всей социальной логики этого страшного города._

_Я получил сразу два долбанных SMS от Павлика! Я не знаю, может, он был под кайфом, ведь многие наркодилеры рано или поздно подсаживаются на то, чем торгуют. Включая и бывших наркодилеров. Почему нет? Почему бы крутому парню Павлику не подсесть на всю ту дурь, которой он барыжил в «Хищнике»? Но вместо того, чтобы просто удалить мое сообщение, он ответил. Ведь что такое чудо? Чудо – это когда происходит то, что по всем раскладам произойти не могло._

_В первом SMS был адресок. Тот самый, где обитала теперь Нико со своим мужем, бывшим музыкантом из тусовки Азимута._

_А во втором SMS было сказано: «Тобой интересовались. Не высовывайся»._

_Поняли? Нет, серьезно, вы это поняли?_

_Кто-то очень внимательный осмотрелся, обратил внимание на мои действия, просчитал мои шаги. А что это значит?_

_Кто-то знал, что Азимут жив, и ждал, что он вернется. Не узнал, как я и весь остальной мир, а знал заранее, ждал, был терпелив и никуда не торопился. О, мне известны такие люди, господа. Я часто вижу их в толпе, у меня наметанный глаз. Не всегда они наблюдали именно за мной. Кому я до этих событий был нужен? Барахло на обочине большой дороги прогресса, списанный материал. Скарб, брошенный отступающей армией. Но – не забытый, учтенный в архивных реестрах, пронумерованный и в нужный момент выуженный на свет гранитной рукой под погонами._

_Знаете, что я вам скажу, братья и сестры? Такие новости бодрят! Они вставляют, как допинг перед лыжной эстафетой! Когда кажется, что ты уже ничего не можешь, что сил идти не хватит, что напряжение непереносимо, происходит чудо, и между сотовыми вышками летит текстовое сообщение, которого вообще не должно было быть. Буквально только что, минуту назад, ты был уничтожен, был как студень, ни на что не способен, готовый сдаться. И вот ты уже бодр, ты хорошо соображаешь и готов перевернуть город, если понадобится. Наверное, так действует инстинкт самосохранения, не знаю. Бешенный впрыск адреналина и сигнал в мозг – беги!_

_Так что я поднял свою задницу, покинул подъезд Мазилы и вышел на проезжую часть. И стоял там, пока не показалась первая машина. Тогда я поднял руку с «макаром», а когда машина с визгом затормозила и испуганный хохол выполз наружу и начал что-то лепетать, я улыбнулся и попросил отвезти меня по адресу из первого SMS. Не потому, что я вдруг почувствовал себя Брюсом Виллисом с орехоколом в штанах. Нет, все проще._

_Видите ли, у меня кончились деньги. А бесплатно добрые христианские таксисты не возят._

_И вечерняя Москва полетела мне навстречу всеми своими лампами накаливания, всеми окнами и рекламными щитами, а еще выше, там, где никого и никогда…_

На первого мертвеца мы натыкаемся спустя минут десять после спешивания. Все это время мы шатались, обмахиваясь фотографиями, вокруг ракеты под причудливыми спиралями заброшенной развязки и заборами с колючей проволокой. Я наполовину инстинктивно, наполовину из замешательства сличал ракурсы с главной фоткой, чтобы вычислить верный – откуда был сделан кадр. Глупо, конечно. Ясно ведь: Равиль имел в виду не конкретную точку, в которой стоял автор неведомого ему фото. Он имел в виду местность, а местность здесь везде одна и та же. Такая же, что и по всему периметру МКАД: великий и ужасный Zombaland. Остров невезения, имеющий форму кольца. Атолл-пристанище половинчатых лузеров, говна наций, которых выгнали из дому и не пускают даже в мультикультурную Москву. Я старался добраться досюда быстрее, да; но как-то не задумывался – и до сих пор не имею понятия, – что делать по прибытии.

Мертвец невелик ростом, колченог и мертвецки, извините за каламбур, пьян. Это хорошо: именно благодаря алкоголической отрыжке, икоте и бормотанию горячечной тарабарщины мы были предупреждены о его появлении чуть ли не за минуту до материализации тела из сжатой жарой темноты. И благополучно успели спрятаться в зарослях репья у постамента ракеты, на котором до сих пор проступают ржавые обрывки букв «КОРОЛЕВ» и – ниже и мельче – «Korolyov». Я хорошо их помню. В начале девяностых, еще старшеклассником, я частенько проезжал мимо них, направляясь с родителями на дачу на семейном «Рено-21» – несуразном зеленом крокодиле 1986 года выпуска. В те времена здесь постоянно были пробки, длину которых измеряли той самой пресловутой ракетой: «нам еще километр до ракеты», «мы у ракеты», «мы проехали ракету, скоро поедем нормально». Я почему-то любил разглядывать именно буквы, толкаясь в знаменитой королёвской пробке. Все пялились на ракету, а я – на них.

Теперь пробок нигде нет. Если задаться целью найти у Третьей войны плюсы, то единственный вот каков: вместе с количеством людей на Земле заметно сократилось и количество их машин.

А меж тем невероятно, но факт: зомбак один. Мы мало что знаем о Стране мертвых, но из того, что знаем, нет сомнений в единственном: зомби не ходят поодиночке, иначе их убьют свои же. Поэтому я все еще отказываюсь верить глазам и жду, когда появится остальная гоп-компания. Однако время идет, а ублюдок по-прежнему никем не сопровождаем. И если это не шанс, в очередной раз данный мне дружищем Азимовичем, тогда что это?

В два шага миную защитный слой зарослей и бью в голову зомби с левой ноги. Я не левша, но труп действительно небольшой и к тому же сильно пьяный. Валится оземь, как подкошенный. Но сознание, конечно же, не теряет. В таком виде люди выпадают с балконов многоэтажек и остаются в живых; куда уж там мне – выпивающему, растренированному и далекому от пика формы. На всякий пожарный раскладываю нож (все же Лина была не совсем права, утверждая, что в моих карманах нет ничего выпирающего) и топчусь на голове трупака с минуту, пока икота и пьяное бормотание не сходят на нет. Пальцы я поломал ему еще раньше, чтоб не смог вытащить пушку; теперь, охая из-под кровавого месива разорванных хрящей, расколотых бровей и сливоподобных кожных образований, не сможет и позвать на помощь: дезориентация.

Брезгливо морщась, нащупываю пальцами мобилу – допотопный Siemens S35 – в кармане рваного кожана, пропахшего гнилыми объедками, потом, мочой и бомжатиной. Как можно носить кожан в такую жару? Даже здесь, на периферии жизни, это выглядит дико.

Вытаскиваю аккумулятор и забрасываю его в одну сторону, разрозненный корпус телефона – в другую. Весь мусор плюхается куда-то бесшумно, так, будто под воздействием температур воздух над асфальтом спружинился в подушку и теперь вязким горячим желе амортизирует все предметы, падающие на землю.

К раздирающему легкие аромату парфюма «Торфяная сказка» здесь примешиваются новые изящные нотки – трупный запах многолетнего тлена. В нем смешались немытые тела беженцев, шашлык-шаурма и чадящие вместе с торфяниками городские свалки, возводимые здесь годами. Когда-нибудь свалка разверзнется на весь Зомбаланд, опояшет Москву, и тогда я не знаю, что делать местным: ассимилироваться с мусором, которым они и так являются, или поджечь себя вместе со свалкой, чтобы начать революцию.

Этот запах… жара усиливает его в сотни крат. Снова наклоняясь над тушкой, с трудом сдерживаю рвотный спазм. Но мерзавца надо обыскать на предмет оружия.

Труп вяло стонет, поблевывая желчью и капая кровью по бокам головы. Желчь, обильно разбавленная каким-то несусветно вонючим темным пойлом, пульсирует из уголка рта и стекает по сломанной челюсти аморфно и медленно, как плавящиеся часы стекали по картинам Дали. Интересно, загорится ли блевотина, если я ее подожгу? Спирта там, судя по состоянию животного, процентов семьдесят… Но нет, нет, этого не может быть, – отдается в моем мозгу все отчетливее по мере завершения обыска. Этого, твою мать, просто не может быть. Потому что этого не бывает.

Однако, пошарив для проформы еще пару раз по карманам, подмышкам и складкам, осознаю очевидное-невероятное. Верите вы или нет, но из миллиона с лишним обитателей Зомбаланда мне попался единственный, кто не носит с собой оружия.

Мы мало что знаем о Зомбаланде, но из того, что знаем, несомненен факт: без волыны здесь не ходят; а вот на моего неудачника это правило, понимаешь, не распространяется. Что означает сия твоя шутка, о милый друг? – вопрошаю в мыслях, одновременно межуясь и смеясь.

– Пошли дальше, Лина, – ухаю гиеной. – Ты не поверишь, но клиент чист, как водка «Слеза ребенка». Пушку свою он, судя по всему, пропил. Я все еще не могу стать нормальным парнем.

– Куда? – говорит она, не показываясь из кустов. – Пошли дальше – куда?

– Коту под муда!!! – ору полушутливо. А что ей еще ответить?

– Я предпочла бы, чтобы у тебя был хотя был план, – фыркает она ернически, но из репья все же вылезает.

Я бы тоже предпочел, чего уж там. Но никакого плана у меня по-прежнему нет, и потому мне не остается ничего, кроме как в очередной раз тупо обыграть бородатую шутку, что уже миллионы раз обыгрывали до меня:

– Я не курю.

Как ни странно, она смеется. Поди пойми этих женщин, как написал бы Эраст Пороков в дурацкий журнал «Гедонист», который не читают даже друзья Воротынцева. Поди их пойми.

Меж тем очевидно, что очаг цивилизации – если этот инкубатор мутантов можно назвать цивилизацией – явно находится на противоположной стороне бывшей Ярославки. Туман немного рассеялся – наверное, сменилось то, что в такой печке заменяет ветер – и я хоть и расплывчато, но вижу окрестности. Возле ракеты сплошь поросшие травой остовы НИИ, лабораторий и заводов; по другую же сторону шоссе когда-то стояли жилые хрущевки-девятиэтажки, и, хотя ни одно из их окон не светится, я различаю чуть поодаль уродливых параллелепипедов хилое зарево: если в Зомбаланде есть свет, то только там.

Пересекая Ярославку, хочу взять Лину за руку. Но она, решив, видимо, поиграть в женщину-загадку, выдергивает ладонь:

– Ты его чуть не убил.

– Извини. Меня накрыл приступ филантропии. Надо было убить, но я решил, что он и так не опасен.

На сей раз над моей утонченной шуткой Лина не смеется; и только я успеваю задуматься, как бы развить ее, чтоб развеселить даму, как мне и самому становится не до смеха. Потому как, отделившись от придорожных кустов, нам навстречу вразвалочку выплывают силуэты зомбаков в количестве не менее пяти. Лина, только что брезгливо отдергивавшая от меня руку, теперь инстинктивно впивается коготками мне в локоть.

В двадцати метрах от нас зажигаются фары припаркованного у обочины автомобиля, дотоле также сливавшегося с ландшафтом. Отсюда не различишь, «Лада-приора» это или нет. Безымянное авто, обозначенное на безнадежно черном фоне двумя мутноватыми ксеноновыми снопами, с грохотом заводится, медленно движется в нашу сторону и останавливается метрах в трех, мерзко прогазовывая, чтобы напугать нас прямоточным глушителем типа «Ржавая труба». Похоже, ублюдки всю ночь сидят здесь в засаде, ожидая, пока кто-нибудь из редких ныне покорителей Ярославского шоссе остановится отлить. А тут такая удача: сразу двое и без тачки, не удерут.

– Ты откуда, братан? – задевает меня плечом коренастый трупак среднего роста, с реденькой монголоидной растительностью на скуластом рябом лице, которое я в подсвеченном фарами молоке идентифицирую скорее как киргизское, нежели как бурятско-якутское. Остальные встают полукругом, покуривая и поплевывая в картинных позах. Классика жанра, казавшаяся бы смешной, случись она в местности, где действуют хотя бы примитивные социальные институты. Но в Зомбаланде их нет, здесь царствует первобытнообщинный строй с вкраплениями рабовладельческого и феодального. Я как раз собирался объяснить это Лине, чтобы оправдаться за избиение зомбака. Но, вот незадача, не успел.

– Из Москвы, – отвечаю с претензией на гонор, понимая, впрочем, что последний в Стране мертвых бессилен.

– Москва большая, – сплевывает киргиз.

– Охуенно большая, – соглашаюсь. И молчу.

– Слы, ты меня че, рамсануть хочешь? Ты че, бля, не можешь на вопрос ответить? Я тебе, бля, нормальный вопрос задаю, слы? Че ты бычишь?

Мертвецы берут нас в плотное кольцо, двое достают пушки и клацают затворами. Все пятеро исторгают в пространство невыносимый микс из запахов пота, чеснока, перегара и провонявших кроссовок, многократно приумноженный горячим воздухом.

Сзади в мой икроножный сустав тычется бампер машины, которая, как я абсолютно некстати теперь замечаю, и впрямь оказывается убитой «Ладой-приорой». Линия сгиба капота изрыта оспинами коррозии; кто за рулем, по-прежнему неясно. Зато абсолютно очевиден тот факт, что мне не избежать некоторых финансовых трат. Ничего, я к этому подготовился.

Достаю из широких штанин пятитысячную купюру, протягиваю трупам:

– Еще две таких же у меня в тачке. Она стоит у поста дорожной полиции, самим вам к ней не подойти. Синий «Ягуар». Бабло отдам, если приведете нас к тому, кто у вас здесь за главного, ну или хотя бы за одного из главных. Так, чтоб нас никто не тронул.

Зомби обсуждают что-то на своем языке. Один отходит на пару метров и клацает пальцем по мобиле, потом бормочет что-то в трубку. Не надо быть Эркюлем Пуаро, чтобы понять: уродцы проверяют, действительно ли наличествует описанный мною «Ягуар» среди машин, стоящих у поста дорожной полиции. Уж будьте покойны, милые животные: Большая Синяя Акула на месте. Смотрите, исходите слюнями. Без меня вам к ней не подойти, даже если отберете сейчас ключ. Дорожная полиция имеет негласный приказ пресекать правонарушения в среде беженцев путем отстрела оных беженцев, если хотя бы одно их слово или действие покажется ей подозрительным. Вам сие известно как никому в этом мире.

– Двадцать пять косых, – наконец объявляет скуластый.

– Семнадцать пятьсот, – торгуюсь я, чтобы не дать им заподозрить меня в намерении не заплатить им больше ни копейки (а я собираюсь поступить именно так). – У меня всего двадцать, и еще нужно на бензин.

– Э ты, слы, – пальцует киргиз, – какой бензин, блят? Тебе надо быть рад, что жив уедыш, братан! Двадцать или щас здесь останышся крыс кормить.

– Да уж, крысам у вас здесь и вправду нечего жрать. Хорошо, двадцать, – соглашаюсь, подумав. Двое пацанов остаются курить у дороги, нас заталкивают на их места и везут в сторону хрущевок.

«Приора» внутри еще более чудовищна, чем снаружи. Амортизация отсутствует полностью, равно как и звукоизоляция; ржавый глушак исключает любую возможность беседы, да мы и не беседуем. Трясемся на колдобинах, от которых у любой другой машины уже давно выбило бы шаровые опоры, любуемся обрывками пейзажа, выхватываемыми ксеноновыми фарами. Больше никакого света здесь нет. Ну а что? именно так и должна проходить экскурсия в прямую кишку цивилизации. Мне вдруг вспоминаются комнаты ужасов в луна-парках ранних восьмидесятых, когда трясущаяся тележка везла вас по мраку, а из него вываливались скелеты и монстры из папье-маше: оно!

С удивлением замечаю, что беженцы живут в самодельных фанерных коробах. Не знаю, чем не понравились им хрущевки, из которых после войны поочередно бежали сотрудники НИИ, пролетарии и гастарбайтеры, но все строения выше двух этажей здесь выглядят как в Чернобыле. Разбитые окна, высаженные двери, горы антропоморфного мусора у пустых подъездов. Плюс к тому – граффити из заборных фаллических символов, интернационального слова «Fuck» и диковинных названий местных банд. Мне запомнилось три: Moldavanka, Block 18 и Taj Mahal Crue. Хотя банд здесь, надо полагать, бесчисленное множество. Учитывая разношерстность национального и религиозного состава трупаков, районов-кварталов с местечковыми царьками здесь лишь немногим меньше, чем квадратных метров.

Время от времени фары выхватывают из темноты компании молодых зомбаков, кучкующихся по обочинам вокруг обшарпанных «Жигулей», прыгающих на чьих-то распластанных телах, восседающих в позе орла с сигаретами, бутылками, шприцами и косяками. Всякий раз они кидают неприязненные взгляды на наше авто; их одурманенные глаза в свете фар блестят, как у вампиров из трэш-ужастиков категории «Б».

Очень хорошо, что в Зомбаланде нет работающих светофоров. Я бы не очень комфортно себя чувствовал, остановившись здесь хотя бы на минуту. О Лине и говорить нечего: она сдавливает мою руку так, словно пытается выжать из нее сок. Я начинаю всерьез переживать, как бы она не обмочила сиденье «Приоры». Потому что вот это уже будет неприятно.

Впрочем, если абстрагироваться от попутчиков, то вояж не лишен познавательности. Мусульманские локалки хотя бы показывают в теленовостях. А Зомбаланд вы не увидите нигде, даже в журнале «Вокруг света». Официально его нет, и любое упоминание о нем расценивается как разжигание розни, клевета и подрыв устоев государства, утверждающего, что такого в Великой Советской Империи быть не может. Немногочисленных дурачков-энтузиастов, поверивших онистам и решивших полазать по окрестностям МКАД с фотоаппаратами, еще ни разу не находили; соответственно, их фотосвидетельства Жизни За Гранью до человечества тоже пока не дошли. Вот почему колонии беженцев – или Страна мертвых, как все их величают, – нечто вроде параллельного измерения, о котором все знают доподлинно и четко, но подтвердить это знание эмпирическим путем никто не спешит.

По мере приближения к тому месту, над которым я еще с Ярославки безошибочно угадал зарево цивилизации, начинают появляться одиночные огни. Очевидно, мертвецы украли электричество, присосавшись к одной из подмосковных ЛЭП, и провели кабель в центр своей колонии. Я замечаю несколько работающих придорожных фонарей, а вслед за ними – о, эврика! – из-за угла очередной развороченной хрущевки выплывает целая площадь, освещенная по периметру не только фонарями, но и отсветами витрин сколоченных из вторсырья ларьков.

Картина сопровождается звуками ожидаемо несвежего советского попса. Он льется из репродуктора, который подвешен на столбе посреди площади. Примерно из такого же давеча лился голос муфтия Зиязитдинова на Большой Ордынке.

– Украина и Крым, Беларусь и Молдова – это моя страна, – раскатывается над площадью патриотический хрип вдохновенного гоп-певца. – Сахалин и Камчатка, Уральские горы – это моя страна! Красноярский край, Сибирь и Поволжье, Казахстан и Кавказ, и Прибалтика тоооо-жеее ...

Под столбом человек двести-триста мертвецов славянской внешности зашлись в самозабвенной пляске.

– Это что? – спрашиваю, не в силах отделаться от ощущения, что попал в лавкрафтовский Инсмаут – город зла, все жители которого поражены инфернальным вирусом и скоро превратятся в рыб.

– Русский дискытека, бля! – весело отвечает скуластый, повернувшись к нам с переднего сиденья и дыхнув в лицо таким помойным ароматом, что я тут же жалею о заданном вопросе. – Сейчас ваши гуляют, потом Средний Азия будет гулять, молдавы, Кавказ. У каждого свой день. Сначала все вместе дискытеки делали, но там трупы некому убирать было, лежали, гнили. Воняло, нна. Теперь труп меньше, убирают нормально, нна. Сиди здесь, братан, из машины не вылезай лучше, вообще не рыпайся, да? Мой кент с вами останется, но если пацаны ему за вас предъявят, он подставляться не будет, да, Сухроб?

Водила, лица которого я так до сих пор и не увидел, тормозит у витрины ларька, оставив танцующую биомассу слева по борту. Молча кивает огромной бритой головой со шрамами и складками на шее, вид которой – даже вид сзади – не вызывает желания спорить.

В ларьке, судя по выстроившемуся в очередь контингенту, продают не что иное, как наркотики. Мысль сию, не успевает она зародиться в моей голове, подтверждает только что обслуженный покупатель. Он с блаженным лицом дебила отходит от ларька к ближайшим «Жигулям», раскладывает на капоте кухню и перетягивает жгутом тощий бицепс на левой руке: в Москве такую картину я последний раз видел в приснопамятные девяностые, еще при необожествленном Азимовиче. Трясущейся правой лапкой похожее на Горлума существо готовит раствор, греет на зажигалке ложку. Когда шприц, потыкавшись с полминуты по непригодным к использованию дорогам, наконец находит живую вену, я даже вижу, как кровь смешивается с раствором в его полупрозрачном цилиндре. Почти так же делал Джон Траволта в «Криминальном чтиве». Только то действо имело место в красном «Малибу» 1964 года и сопровождалось божественным саундтреком от The Centurians, а это производится на капоте дрянных «Жигулей» с озвучкой советского эстрадного щеголя. Такого же второсортного, ненужного и забытого Богом, как и местность, в которой все это происходит.

– Я рожден в Советском Союзе, сделан я в СССР! – голос певца тонет в экстатическом хоре подпевок, изрыгаемых танцующими, а клиент ларька забывается в приходе, выронив на землю шприц и зайдясь в неземной неге и наслаждении. Из уголка рта повисает бульдожья слюна, отражает куцый свет витрин. Тянется вниз, роняет половину, подтягивается снова кверху под действием силы поверхностного натяжения. И где-то на полпути замирает, повибрировав, в виде налипшей на подбородок капли сапожного клея. Матово отсвечивающего, неземного и с пузырьками внутри.

Признаться, обладателю подбородка я отчасти завидую. В данный конкретный момент у него, в отличие от меня, нет ни одной проблемы.

Когда захлопываются двери за скуластым и тем гопником, который составлял нам компанию на заднем сиденье, водила нажимает на центральный замок и запирает нас внутри машины. Разумеется, кнопки замков на дверях вырваны с корнем: салон откроется не раньше, чем Сухроб разлочит систему.

Лина пинает меня коленкой и толкает под локоть, строя рожи так, чтобы труп не увидел их в зеркале заднего вида. Видимо, намекает она на то, что я сейчас должен разбить эту каменную шрамированную голову при помощи подручных средств, завладеть «Приорой» и уехать на ней вон из прокаженного Инсмаута. Похоже, перепуганная девушка напрочь забыла, зачем мы здесь.

– Рюрики, Романовы, Ленин и Сталин – это моя страна, – заходит на второй куплет певчий птах. – Пушкин, Есенин, Высоцкий, Гагарин – это моя страна!

Я вдруг абсолютно не к месту и не ко времени думаю, что пословица «Надежда умирает последней» в корне неверна. Потому что последними умирают имперские амбиции русского народа-богоносца, живые даже в стране мертвых. После ядерной войны на земле останутся тараканы, крысы, алкоголики и иррациональная вера русских в выдуманный ими Особый Путь и Великое Объединение недоразвитых народов.

До войны я об этом не думал и впервые осознал только после перемирия. Тогда люди, каждый из которых терял на войне родственников, детей, друзей, дома, конечности и человеческое лицо, вопреки законам эволюции решили на референдуме не разбегаться с противником, а продолжать строить алогичный и противоестественный Союз Нерушимый. Не поперхнувшись проглотили даже принцип городских автономий, выдвинутый муслимами как условие своего невыхода из СССР. И главное, что все это даже нельзя было свалить на онистов – ведь те, здорово обгадившись на войне, со страху в первый и последний раз позволили людям решить все самим. Воистину, идиотизм – восьмой смертный грех. Причем такой, за который всегда платишь при жизни, – чему я сейчас и наблюдаю прямое доказательство. Только здесь, на самых дальних задворках потемкинской стройки века, грех и расплата следуют не друг за другом, а параллельно друг другу – синхронно и одновременно, слившись в единое целое и закольцевавшись в какой-то дьявольский бесконечный луп.

От напыщенной евразийской частушки осоловевших мертвецов по-настоящему прет. Срывая голоса, они подпевают, братаются, обнимаются, дерутся, ширяются и пьют; это не слэм и не пого, но, верите вы или нет, именно такое единство музыки, текста и эмоций аудитории я видел в лучшие времена на концертах-стадионниках самых крутых рок-звезд.

За несколько «Жигулей» от нас на капот заваливают полуобморочное тело пергидрольной блондинки, срывают с нее юбку и становятся в очередь. Мочалка неухоженного лобка уныло топорщится в разные стороны, точно колючки ежа. Первый из очередников молниеносно пристраивается к колючкам и производит быстрые фрикции в такт перечислению имен Великих: Пушкин… Есенин!.. Высоцкий!!. Гагарин!!! Аоэхх!

Очередь перестраивается, окружает совокупляющихся и подбадривает братуху одобрительными выкриками. Почти сразу же и сам братуха, и осеменяемая им блондинка исчезают из поля моего зрения. Виден только задок «Жигуля», качающийся на прогнивших рессорах так, как сможет не каждый американский дредноут из рэпперских клипов.

– Какой ужас! – шепчет мне в предплечье Лина. Кожу обдает горячим воздухом. Так бывает, когда в парилке подуешь себе на руку.

– Это не ужас. Это мечта идеологов советского лайфстайла, – отвечаю в голос. – Победивший евразийский интернационализм. Торжество имперского духа при полном равенстве доходов, которых ни у кого нет, и национальностей: каждой твари по паре, и у всех равные шансы сдохнуть от пули. Даже странно, что онисты отрицают существование этого места. Им стоило бы, наоборот, провозгласить его эталоном и отстроить по его образцу всю страну.

Бритоголовый водила на мои слова, как я и предполагал, не реагирует – скорее всего, попросту их не поняв. За стеклом справа от нас усатый мертвец, явно старший, чем большинство присутствующих, с воплем «Ээх, ёп!» срывает с себя кепку и бросается топтать ее неистово, с остервенением и отрешенной осовелостью в глазах, как будто топчет не кепку, а самого дьявола. Спустя несколько секунд он начинает в голос плакать; крики «Блядь!» срываются на фальцет, слезы экстаза обильно текут по пшеничным усам а-ля комдив Котов. Со стороны кажется, что усатый плачет водкой.

Танцуют в основном славяне, но по обочинам площади косяками шатаются люди разных национальностей. Само собой, этих песня не вставляет столь же кардинально; сей факт заметен по набыченным лицам и напряженным походкам. Один лишь только Сухроб, пребывающий в образе молчаливого крутого громилы, вдруг разрывает шаблон, неожиданно начав барабанить пальцами по рулю в такт незамысловатому великодержавному распеву:

– Олимпийское золото, старты, победы – это моя страна. Жуков, Суворов, комбайны, торпеды – это моя страна!

К заднему крылу нашей машины зигзагами подходит, подергивая конечностями, беженец, находящийся в той стадии опьянения, которая предшествует смерти от передоза или интоксикации. Наведя резкость, неспешно расстегивает зиппер, высовывает небольшой член и начинает мочиться. Урина звонко струится по ржавому металлу «Лады-Приоры», перемещаясь синхронно раскоординированному телу с крыла на колесо, с колеса на заднюю дверь. Одна капля затекает в салон через щель в приоткрытом стекле и робко скатывается за пластик обивки; по обратной же стороне стекла бегут целые потоки. Лина спешно отодвигается как можно дальше от орошаемой двери и вжимается в меня, как моллюск в раковину.

Сухроб передергивает затвор, но водительскую дверь пока не открывает: боится, что брызги мочи попадут в лицо, ждет, пока писающий закончит свое дело. Когда это происходит – а происходит это нескоро, певец успевает прохрипеть целый припев и дойти до речитатива «Глинка, Толстой, Достоевский, Чайковский, Врубель, Шаляпин, Шагал, Айвазовский», – Сухроб открывает дверь и убивает писающего выстрелом в голову. Тот падает, так и не успев заправить в штаны член, и остается лежать на спине, выставив срам в туманное небо прожаренного ночного Подмосковья.

Водила прячет пушку куда-то в штаны, включает зажигание и проезжает метров десять вперед, чтобы не стоять рядом с трупом трупа. Лина зажмуривает глаза и утыкается головой в колени, беззвучно истеря. Еще одна смерть, достойная Дарвинской премии... Бывают ли здесь другие? Не очень как-то похоже... Сижу, молча утешая Лину и наблюдая в зеркало заднего вида, как стайка совсем молодых беженцев с разным цветом волос слетается мухами к новопреставленному, заученными движениями обшаривает его карманы и деловито направляется к ларьку, в котором продают наркотики.

– Выходи! – командует минут через пять скуластый киргиз, пытаясь открыть с улицы дверь. Дверь та самая, задняя, которую оросил новопреставленный, – но Сухроб почему-то скуластого об этом не предупредил. Возможно, вляпаться рукой в мочу здесь считается нормальным; но за что тогда было убивать доходягу?

Ответ проясняется, когда Сухроб щелкает центральным замком. На его полупрофиле, явленном нам на долю секунды, я различаю перекошенное подобие ухмылки: существо просто _ПОШУТИЛО_над товарищем.

Мы выходим через противоположную дверцу. Я случайно наступаю на кепку, давеча затоптанную усачом. Вышитый над козырьком флаг СССР выглядывает из серой пыли, как черт из-за плеча грешника. Сам усач лежит, обессилевший и счастливый, в придорожной траве, которая здесь вместо газона; улыбается во сне, блаженно попердывая в родную русскую землю.

– Сюда ходи! – Киргиз машет рукой, даже не подумав обтереть с нее мочу. Когда я обхожу машину, становится ясно: он просто не почувствовал, что вляпался. «Приора» полностью высохла. Сорокаградусный зной испарил насыщенную спиртом и наркотиками влагу за несколько минут.

– А ну как пацаны за нас предъявят? – спрашиваю киргиза.

– Не, теперь не предъявят, – качает головой тот. – Теперь мы гости Палого.

Кто такой Палый, я узнаю за ближайшим же углом, до которого мы доходим, лавируя между шатающимися сомнамбулами и стараясь не наступить в блевотину, тут и там налипшую на щербатый тротуар островками пахучей пиццы. Нас встречает небольшой человек среднего возраста и восточной внешности, по-пахански восседающий с косяком в кресле-качалке у подъезда наполовину разрушенной хрущевки. Подъезд, в отличие от большинства собратьев, не выглядит необжитым; нет никаких сомнений, что Палому принадлежит вся хрущевка целиком. Точнее, все то, что от нее осталось.

Палый предлагает нам присесть, но не поясняет, на что: помимо его качалки ни одного сиденья в радиусе десятков метров вокруг нет. Я догадываюсь, что присаживаться надо на корточки, и предлагаю сделать то же Лине. Хорошо, что она не в мини-юбке. И хорошо, что долго потела и плакала: мокрые волосы слиплись, лицо опухло, сгладив отличие от местных алкоголичек до уровня не бросающегося в глаза.

С минуту пахан сверлит меня взглядом, от которого в бытность мою музыкантом я бы бежал полдня в произвольном направлении без слов и оглядки. Теперь выдерживаю, хоть не сказать чтоб совсем без нервов; и этот факт снова говорит не в пользу апостольства, требующего куда большей ранимости. Но времени на рефлексию у меня сейчас нет: Палый протягивает мне косяк, надо уважить. Затягиваюсь и задерживаю дым в легких. Дурь у Палого ядреная, пробирает до косточек.

– Кури, брат, – зачем-то запоздало озвучивает уже сделанное и принятое предложение Палый. Разговаривает он почти без акцента.

С первой же тяги меня накрывает так, как не накрывало уже давно. Я расслабляюсь. Перестаю быть мятущимся недоапостолом на вражеской территории, сидящим на корточках перед помоечным авторитетом. Я как будто больше не горе-отец, тщащийся обменять сына на служение, которое называет свободой; не жертва ошибочного выбора, рефлексирующая по молодости, изменяющая жене и сильно пьющая. Я просто парень, раскачивающий качели со смеющимся мальчишкой. Счастливый, наверное, пусть даже и не догадывающийся об этом. Невидимая часть иконы, которая осталась за кадром.

Я словно бы снова попадаю в тот день. Он проплывает перед глазами, как старая кинохроника, – только я не снаружи кадра, я внутри. Нет ни сорока градусов ночью, ни торфяников, ни запаха тлена; нет даже и самого Зомбаланда – как будто я стал наконец нормальным советским гражданином и борюсь с неприятными явлениями путем отрицания их существования. Есть только качели, восторг Стаса и легкий августовский ветерок. Он настолько реален, что я даже ощущаю его на липком от жары лице, он шелестит под взмокшей майкой, вселяя надежду.

Как и тогда, я слышу скрип несмазанных качелей и повизгивания Стаса – человека, находящегося на самом пике блаженства. Ожившие звуки из прошлого заглушают примитивные дискотечные барабаны, отодвигают их на дальний план… ооо, черт, а ведь я уже стал забывать, как они скрипели, те качели.

В то время Вера никогда не разрешала нам раскачиваться так сильно – мальчику только три, он не понимает, как важно держаться за поручни, может ослабить хватку и упасть; она падала с качелей, как раз тоже в три года, она знает, что это такое и как плачевно иногда заканчивается. Но в тот раз она ушла за мороженным, ларек недалеко, пару минут туда, минута у окошка, пару минут обратно. У нас всего триста секунд, чтобы осуществить заговор мужской коалиции, один из наших первых с ним заговоров. Идея, конечно, моя – Стас еще слишком маленький, чтобы задумывать заговоры; я подмигиваю ему так, как и должны подмигивать друг другу заговорщики, я спрашиваю, умеет ли он хранить тайны. Он, конечно, умеет; я предлагаю затаить от мамы секрет, раскачаться вовсю, так, как она не разрешает, и потом ей не рассказывать. Потому что мы мужики, объясняю я, а мама женщина. Женщины всегда излишне пугливы во всем, что касается мужчин. Им кажется, что нам, например, так же страшно качаться на качелях, как им. Но нам ведь не страшно, правда, сынок? Нам не страшно, потому что мы – сильный пол. И мы имеем, честно-честно, имеем право на такие вот маленькие секреты: совершать всякие рисковые вещи и не говорить о них женщинам. Стас спрашивает, что такое «лисковые», а я уже раскачиваю его сильно, как большого мальчишку, я говорю: смотри, сейчас узнаешь.

Палый делает свою тягу и глотает дым так, как будто собирается заполнить им не легкие, а желудок, а затем тут же переварить и выпустить через задний проход на потеху публике. Протягивает косяк мне. Приказывает:

– Кури еще.

На грязных – а может, они просто смуглые – костяшках я вижу расплывшиеся буквы PAOLO. Древний портак, набитый иголкой еще при первой, наверное, ходке, на малолетке. В слове PAOLO пять букв, поэтому вторую О пришлось перенести на костяшку большого пальца. Она отстоит от других дальше всех.

– Спасибо, отец. Мне хватит.

Я действительно больше не хочу. Не знаю, откуда ему доставляют дудки – из Амстердама или прямиком из Чуйской долины, с которой он явно связан происхождением, – но этот стафф однозначно для более продвинутых травокуров, нежели я. Мне так хорошо, я в беззаботном прошлом – простом человеческом счастье, по ошибке именуемом бытовухой.

Там, в этом счастье-бытовухе, мы, конечно, забываем о времени – мне так приятно слышать восторг Стаса, что остальное не имеет значения. Я слишком часто езжу в командировки; бывает также, что ненормированный и пьяный рабочий день неделями затягивается до полуночи, и я слышу восторг своего ребенка намного реже других отцов. Останавливаю прекрасные мгновения при помощи мобильного телефона; но нет, качели замедлились, надо толкнуть еще пару раз, раскачать, и только потом опять снимать. Скоро появится Вера, и кто еще знает, когда в следующий раз ему позволят покататься по-настоящему, а не вполсилы, как маленькому… Толкнуть, раскачать. Толкнуть, раскачать.

– Неприкуренный, что ли? – поднимает одну сросшуюся бровь Палый, ну или Паоло, я не знаю, какая из кличек правильная.

– Неприкуренный, – отрицательно мотаю головой.

– Русский, сразу видно, – назидательно произносит царек. – Русские не умеют курить. Они любят пить.

Вера издалека похожа на человека, увидевшего НЛО, хотя видит она всего лишь сына, подлетающего в воздух чуть выше чем на пару метров. Из ее рук выпадает один из трех стаканчиков мороженного. Разумеется, это был мой стаканчик, ну а чей же еще. Я легонько придерживаю качели, притормаживая и сокращая амплитуду, прижимаю палец к губам и делаю шутовское лицо школьника, застуканного с сигаретой. Стас копирует гримасу – так, как дети копируют выражения лиц родителей, машинально и не ведая как, у них всегда получается. «Упс! Залет!» – говорю вполголоса. Он смеется и опять копирует: «Упс! Заёт!»

Мимо пробегают дети, чинно проплывают мамаши с колясками, проходят подростки, стуча по асфальту баскетбольным мячом. Обычное воскресенье обычного спального района христианской локалки, август, год две тысячи седьмой от Рождества Христова, четвертый от рождения Стаса и седьмой со смерти Азимовича… мнимой смерти Азимовича. Воздух +25, ветра нет, два часа дня. Мама с мороженным журит и отчитывает папу и сына, читает нотации, грозит им пальчиком. Но – не всерьез.

Одно из последних таких вот воскресений.

Один из последних часов, когда можно было жить долго и счастливо, не париться, жевать попкорн и умереть в один день.

Теперь – нельзя. Уже давно нельзя. А тут вот вот нежданно-негаданно выпало вновь попасть туда на экскурсию. Не в тот день, конечно. Но – в те ощущения, в ту шкуру. В реку, в которую вдруг стало можно войти дважды, пусть и при помощи легких наркотиков… Мне и впрямь нужна была такая пауза. Хорошие дудки.

– Русские, хозяева империи, – продолжает между тем пахан, обводя рукой панораму Зомбаланда и как бы приглашая обозреть все, что скрыто теменью. – Посмотри. Нравится тебе империя?

Чертов царек. Обламывает кайф, возвращает в свою мертвечину... Решаю не врать, я все-таки не на званом вечере с рекламодателями.

– Нет, – отвечаю честно. – Не нравится.

– А почему не нравится? Четвертый интернационал, все как вы хотели. Знаешь, сколько здесь проживает народов? Сто восемьдесят. И все говорят по-русски, приколи?

– Здесь – это в России?

– Здесь – это вокруг этого дома. В радиусе трех километров, приколи?

Странно, что вокруг этого дома есть три километра, на которых кто-то живет. Странно, что вокруг него вообще что-то есть. Отсюда, изнутри, из сгустка темного тумана, кажется, что этот похожий на выблеванный кисель мир замкнут и ограничен пределами нескольких шагов. Как планета Маленького принца, только пропущенная сквозь чудовищный фильтр деградации и извращения. Здесь нельзя наблюдать закат солнца сорок четыре раза в день, зато можно наблюдать вселенский круговорот грязи, дерьма и чернухи – хоть сорок четыре, хоть сто сорок четыре раза, круглосуточно.

– Я не считаю, что это главное – кто на каком языке говорит, – изрекаю, подумав.

– О! – вскидывает палец царь-зомби и с ухмылкой смотрит на троицу из «Приоры», транспортировавшую нас в его владения и сейчас стоящую в отдалении, вполголоса обмениваясь односложными репликами и переминаясь с ноги на ногу. – Он так не считает. Вы слышали? Хашимджан, кого ты мне привел, а? Ты привел русского, которому плевать, что все говорят на его языке! Это не настоящий русский, да?

Мы идем домой, мороженное смешно стекает у Стаса по подбородку. Синяя футболка с тираннозавром рексом и слоганом «Dinosauruses never die» заляпана потеками сладкого молока с шоколадом так, что тирекс похож на новогоднюю елку; надо будет стирать. Я пытаюсь объяснить Вере, что не стоило покупать эскимо, если нет возможности тут же положить его в морозильник, что как-никак лето и все такое. Она возражает, что летом все едят эскимо. Что если бы мороженное всегда лежало в морозильнике, его пришлось бы есть тоже забравшись в морозильник, и если летом нельзя есть эскимо, то когда можно? Мне нечем крыть, я не нахожусь, что ответить, обнимаю ее за талию, прижимаюсь щекой к ее волосам, мы идем и смеемся. Стас, убежавший с самокатом вперед, разворачивается, возвращается к нам и рассказывает, что в процессе катания на качелях ему дуло в живот. Боже мой! я даже не подозревал, что помню тот день в таких подробностях.

– Все, что ты здесь наблюдаешь, – философствует Паоло с видом мессии, рожденного, чтобы ему смотрели в рот, – это именно то, к чему вы всегда стремились. Я слышал, у вас надо говорить, что нас нет, что мы зомби и мертвецы. Но мы живы, мы есть, и все вы об этом на самом деле знаете. Просто сами себе врете. Думаете, если не говорить про нас, то мы исчезнем. Голову от нас в песок прячете. Как суки. Как глупые трусливые суки. Не пускаете нас за КПП. А почему? Я скажу тебе, почему. Чтобы не видеть, что вы, глупые трусливые суки, сделали. Какого Франкенштейна создали со всем этим вашим особым путем и объединением народов вокруг великой российской идеи. Как там у вас в гимне сказано? «Сплотила навеки великая Русь», а? Э, правильно я сказал, Хашимджан? Этого монстра в фильме звали Франкенштейн, да?

«Воздушные ямы, сынок, – объясняю я. – Когда тебе дует в живот, это называется воздушными ямами». Я рассказываю Стасу, что круче всего в живот дует, когда летишь на самолете. Обещаю, что скоро полетим в Болгарию, и вот тогда-то он поймет, что такое настоящие воздушные ямы. А эти – так, для тренировки. Мы действительно собирались в Болгарию, за пару дней до того забрали визы. В Несебр, который тогда еще не включили в состав цыганской локалки… Не полетели, пришлось отменить. Так иногда случается. Но в то воскресенье мы еще предвкушаем отдых, мы идем и строим планы – слишком взрослые, чтобы быть интересными Стасу, поэтому Стас не слушает, Стас разворачивает самокат и снова укатывает вперед.

– Вы странные люди, – продолжает гнать Палый, которому невдомек, что я весьма дрянной великодержавный патриот и потому никакой личной обиды от его демагогии не чувствую; наоборот, я по большому счету с ней согласен, хоть и витаю сейчас в абсолютно иных сферах. – Всем людям нужно одно: пожрать, посрать, заработать, домик у моря, машина хорошая, семья хорошая. Всем, кроме вас. Вам, сукам, нужна империя. Идея, пшик. Который вы сами выдумали и который не нужен больше никому во всем мире. Но вы – вы ради него готовы на все. Вы готовы жить в зассанных подворотнях, сидеть на ободранных кухнях, питаться окурками, пить дихлофос и считать себя счастливыми оттого, что сто восемьдесят ненавидящих вас народов говорят на вашем, а не на американском, языке. Если вам скажут, что для этого нужно расстрелять строй детей, – вы расстреляете строй детей, а если прикажут дать в жопу взводу моджахедов – дадите в жопу взводу моджахедов. Вы можете послать на смерть сына и подложить под чужака жену, лишь бы чужак красил на карте мира свои земли в тот же цвет, что и вы. При этом он может вырезать на этих землях всех русских и жить по своим законам, может вертеть на хую и вас, и ваше пидорское правительство – вам плевать. Я правду говорю, вам положить. Вам главное, чтоб одним цветом на карте. Для вас неважно кто, а важно где. За это вы убьете и себя, и всех остальных. Сорок миллионов убили, разбежались по зонам и теперь видеть не можете людей других наций, боитесь их и ненавидите, но не отпускаете. Вас не исправила даже война, самая страшная с момента сотворения Земли. Да вы же монстры. Я убил первого русского в шестнадцать лет и горжусь этим. Потому что вы – крапленая масть, порченая порода. Вы прокляты, вы всегда будете жить в падающем Вавилоне. Э, Хашим? Я правильно сказал, тот сериал назывался «Вавилон»?

Дома я мою самокат, после таких прогулок он всегда пыльный. Вытираю его специальной тряпкой, которую храню под ванной. В раскладном механизме снова разболтался шунт, я иду в коридор, достаю из шкафчика с инструментами молоток, подбиваю; думаю, уже в который раз, что надо купить ему новый самокат; зарекаюсь в ближайшем же пресс-туре сэкономить на выпивке и привезти домой часть командировочных.

Вера со Стасом садятся играть в настольную игру под названием «Не разбуди папу». Made in China, но держится пока молодцом, не рассыпается. Какие там у нее были правила? Уже забыл. Помню только, что посреди игрового поля в кровати в ночном колпаке лежал пластиковый человечек и смешно храпел китайским электронным фальцетом. Игрокам надо было продвинуть фишки в виде детских фигурок к холодильнику так, чтобы он не проснулся; а просыпался он от кнопки, которую нажимал проштрафившийся игрок. Что-то в этом роде. О, как же любил Стас эту игрушку. Как же любил.

Я вспоминаю, улыбаюсь. Запрокидываю голову в жаркую стратосферу и отчетливо слышу игрушечный храп пластикового отца – так, будто он нисходит с самих небес.

И тут меня, верите вы или нет, начинает отпускать. Наверное, это новое веяние в травокурении – сорта, которые кроют ядрено, но недолго, чтобы курящего не успевало пробивать на хавчик. Не знаю, я уже давно человек бурбона и в конопляных трендах профан. Как бы то ни было, а в мозг снова штопором вкручиваются депрессивные загоны обкуренного царька:

– … и вот теперь ты, русский, просишь меня, узбека, о помощи. Ты для этого пришел ко мне в город прокаженных, из которого вы нас даже не выпускаете – не только нас, но и других русских, местных, которых здесь режут чаще, чем всех остальных. Потому что я, и эти русские, и вот эти пацаны, – узбек широким распальцованным жестом обводит округу, что должно, видимо, указывать на Хашимджана и сотоварищей, – мы можем до конца испортить вам картинку, которая и так хуже некуда. Засрать байку, в которую и без нас уже никто не верит. Так?

– Так, – киваю абсолютно искренне.

– И что же тебе нужно?

– Я ищу Азимута, – говорю вполголоса, чтоб не услышали пацаны, и пытаюсь смотреть ему в глаза настолько серьезно, насколько могу после этой травы. Он поднимает монобровь, сверлит меня глазами с полминуты и вдруг широко лыбится, сверкнув золотым зубом и неожиданно напомнив безобидного продавца дынь – медийный образ, который советские пропагандисты до войны приписывали всем среднеазиатам вообще.

– Э, ты слышал, Хашим, а? Он тут ищет Азимута, а? Дорогой, ты одну затяжку всего сделал, а?

– Э, Азимута? – переспрашивает скуластый. – Э, слы, пацаны, чо? Азимут есть у нас, чо, а?

Все четверо начинают сначала улыбаться, потом подхихикивать, а потом смеяться самозабвенно, войском гиен, с потусторонней энергией. Так, как в этом месте не смеялись, наверное, со времен ухода физиков. Я смотрю на смеющихся и тоже начинаю хохотать: не иначе как финальный привет от чуйского сюрприза. Не смеется одна только Лина: она не курила, и она все еще в шокированном состоянии души. Сидит, нахохлившись, трет глаза и пытается слиться с местностью, мимикрировать под окружающую мертвечину.

– Ой, дорогой! – кряхтит Паоло, отсмеявшись. – Честное слово. Ой, как ты… О, я не могу. Ты, видимо, опять перепутал понятия «где» и «кто». Ты пришел искать Азимута сюда, к нам? Но ведь он ушел из этих мест.

– Давно?– спрашиваю как последний идиот.

– О, очень давно, дорогой. Еще до того, как сюда пришли мы. И он, и тот, кто послал его в наш бренный мир. Здесь уже много лет нет никакого бога, в этих землях. Никакого Христа, никакого Аллаха, никакого Будды и уж тем более никакого Азимута. Они все тоже делают вид, что нас нет. Не хотят нас знать. Так же, как вы.

Что-то здесь не так. Во всем этом есть какой-то подвох. Что-то изначально пошло неправильно, какое-то ответвление блок-схемы замкнуло не на тот контакт.

Дай мне знак, дорогой друг, пожалуйста. Дай зацепку – такую, какую ты дал мне в Замоскворечье.

Но Азимович, видимо, за время смерти приобрел еще более экстравагантное чувство юмора, нежели то, которым обладал при жизни. Потому что вместо зацепки, о которой молюсь, я получаю следующее:

– Э, Хашимджан! А что за тачка у этого шутника, а? – говорит Паоло, и в глазах его больше нет смеха, глаза его теперь немигающие, хищные: такие, какие и должны быть у настоящего авторитета, генерала песчаных карьеров. – «Ягуар»?

– Да, Палый-ака, «Ягуар».

– Вот пусть он и привезет нам этот «Ягуар». Поезжай с ним, Хашимджан. А девка останется здесь.

Я вскакиваю, но не успеваю произнести даже «ох» от «охуел», как получаю сразу с нескольких ног плотную серию в голову, падаю и ударяюсь затылком о ступеньку крыльца. А когда размазываю по лицу кровь из рассеченной брови, вижу одним глазом (второй заплыл и не открывается) сразу два дула, наставленных мне в темечко.

Впрочем, не знаю – может, их было и три. Потому что тут же я получил еще один удар и на время отключился, а когда очнулся, кровь снова застила глаз. Я начал протирать его майкой как раз в тот момент, когда раздались первые звуки вертолетных лопастей. А когда закончил, вокруг уже рвались световые гранаты, шуршали «Уралы» и стрекотали пущенные в воздух очереди из автоматов Калашникова. Ни Хашима, ни Сухроба, ни третьего бычка в зоне видимости уже не наблюдалось; впрочем, видимость, надо признать, была хреновая.

Однако даже в ее условиях я отчетливо разглядел тело Паоло, змеей уползающее на локтях в сторону каких-то заброшенных складов, ранее неразличимых, а теперь материализовавшихся во всполохах осветительных ракет.

Сначала я думал, ему перебили ноги только что. А потом очередная вспышка осветила инвалидное кресло за открытой дверью подъезда. И металлические дорожки для колес, наваренные поверх ступеней.

Я хотел схватить Лину, все еще свернувшуюся калачиком на крыльце, увести ее в дом и там, вдалеке от случайных пуль, ждать, когда нас найдут вояки. Хотел, но передумал. Схватил инвалидное кресло, догнал ползуна и обрушил на его голову. И стал бить по ней долго, вкусно, с нескрываемым животным наслаждением от физического превосходства.

Сраный авторитет, король города. «Девка останется здесь», да? Видишь, как быстро все может поменяться, ты, долбанный шайтан-ака. Теперь вот остаться здесь придется тебе самому. Причем, вполне возможно, навсегда. Это уж как получится, сука, – думаю, молотя ногами и коляской по парализованному калеке.

– Знаешь, в чем разница между нами, говно? – ору в сердцах, тщетно пытаясь перекричать разрывы, моторы и автоматные очереди. – Ты убил первого русского в шестнадцать лет, говно, и сделал из этого фетиш. На всю свою конченную собачью жизнь. Ты хватаешься этим первому встречному на земле и будешь хвастаться каждому черту, говно, когда сдохнешь и попадешь в ад. А я жил до двадцати пяти и никого не убивал, пока такие как ты не заставили меня стрелять в ваши тупые головы. И буду спокойно жить дальше, как до войны. Я не буду никого убивать. Не буду ни перед кем себя ставить. Потому что умею. А ты, говно, не умеешь. Поэтому родился и сдохнешь на помойке, как шелудивый, на хрен, вонючий и ссаный пес, который может покусать всех окрестных ублюдков и стать самым крутым шелудивым ссаным псом на помойке, но и только-то. Вот и вся разница между мной и тобой, говно.

Я ору, но он вряд ли слышит. Вообще никто не слышит. Что, конечно же, хорошо. Потому что какое кому, на хрен, дело.

Когда он затихает, я осматриваю авторитетное тело на предмет наличия оружия. На сей раз оно при хозяине, и я наконец-то – пусть даже теперь это и не вызывает обещанного восторга у Лины – становлюсь нормальным парнем. С пару секунд раздумываю, не произвести ли действие, диаметрально противоположное всей сути моего только что произнесенного экспрессивного монолога – а именно, контрольный выстрел из «макара» в извалянную в пыли и блевотине авторитетную голову. Да нет уж, тварь, не дождешься. Тем более что с Лины на сегодня и так достаточно. А что делать с царьком, пусть решит Азимович.

Которого, разумеется, теперь снова вспугнули федералы.

Потому как что-то пошло не так. Что-то изначально было неправильно. Я не знаю, что именно, но чувствую.

– Поедемте в номера, сударыня. – Я подхватываю вконец измочаленную Лину под мышки, волоку в подъезд. – Давайте посмотрим, как живет местечковый Аль Капоне. Вдруг мы найдем у него дома глоток-другой настоящего контрабандного McCoy. Не знаю насчет вас, мэм, а вот для меня это сейчас как раз то, что нужно.

Когда мы поднимались по лестнице, меня нежданно-негаданно накрыл самый последний флэш-бэк – даже не P. S., a P. P. P. S под всей этой странной накуркой. Во флэш-бэке маленький Стас рассказывал на диктофон стишок про Вилли Винки.

Это было в тот же вечер, да. После катания на качелях, мороженного на футболке и игры «Не разбуди папу». Через час после просмотра мультфильма «В поисках Немо», через полчаса после поедания макарон с сосисками и минут за сорок до того, как у него заболела голова… «Крошка Вилли Винки ходит и глядит, кто не снял ботинки, кто еще не спит…» Вот видите, как хорошо я, оказывается, запомнил тот день.

Трип внутрь иконы – это дано не каждому, – в моей голове успевает родиться завершающая, итоговая мысль, прежде чем флэш-бэк улетучивается и я трезвею окончательно.

_…и вроде у меня была обычная квартира с окнами, а я и не заметил, как мимо этих окон проползла жизнь. Почти сорок лет, две трети среднестатистического срока жизни мужчины в послевоенную эпоху СССР._

_Помните первую послевоенную демонстрацию на 9 мая? Я сидел с пивом на продавленном диване и смотрел трансляцию в интернете. И знаете, что меня тогда зацепило? Эти одухотворенные лица граждан социалистического гиганта. Советские люди, преодолев невзгоды, снова протянули друг другу братскую руку и твердой поступью двигались мимо каменных лиц вседержателя и его свиты. Как думаете, этим манекенам на мавзолее ботокс заливают перед парадом? Я думаю, да. А может, они просто с гранитом срастаются, не знаю. А может, перед парадом выносят восковых кукол, таких, у которых шевелятся руки на шарнирах. Одно выражение лица на полтора часа, одинаковые движения. Аксакал поднял руку, свита тоже. Аксакал опустил руку, и все остальные опустили. Как марионетки в театре._

_А может, они там вообще все неживые? Роботы. Нами правят роботы, а мы и не задумываемся об этом. Но вообще-то такой расклад многое бы объяснил. Только я в это не верю. Это можно было бы понять, это искупило бы множество грехов. Какие грехи могут быть у железных болванов с программой вместо мозга? Но нет, думаю, они все-таки люди. Просто власть что-то там перекроила у них в головах, что-то очень важное. А благодаря ботоксу мы этого не замечаем. Ботокс – это макса, которую надевают прямо под кожу._

_Нет-нет, я не заговариваюсь. Просто вспомнил…_

_Знаете, я подумал… у каждого из нас есть собственный мавзолей. И каждый стоит на нем, машет рукой, а мимо марширует жизнь. Она разная. То в тюбетейке, то в спортивном костюме, то в виде боеголовки, то с барабаном на шее, а иногда похожа на группу представителей завода «Уралмаш», за которой на танковой базе едет вылитый в чугуне герб страны. Колосья из чугуна, лента из чугуна, а в центре чугунная планета._

_Заноза в том, что жизнь идет и идет мимо, и глаза привыкают ко всем этим краскам. К чугунным колосьям и улыбающимся парням в тюбетейках или строгих костюмах, или в чем угодно. Вначале вроде все так интересно, смотришь во все глаза, боишься пропустить хоть что-нибудь. А потом уже все равно. Ну да, кто-то идет. Но они всегда идут. Постоянно, в одном и том же направлении, и ничего никогда не меняется. И вот ты взрослеешь, и у тебя появляется опыт, и он, как ботокс, спасает тебя от публичного позора. В смысле, ты не зеваешь у всех на виду, но реально – тебе уже наплевать. Просто ты не можешь уйти с этого долбанного мавзолея, демонстрация-то не кончилась, ты на виду, и камеры тысячи глаз, которых, может, и нет вовсе, направлены прямо на тебя. Надо стоять, улыбаться, делать мудрое лицо и махать рукой. Минута за минутой, год за годом. Вечно._

_Это происходит со всеми, в том числе и с теми, кого ты вроде знаешь, как самого себя. Когда-то они, как и ты, интересовались происходящим, ловили каждый звук, боялись потратить на сон лишнюю минуту, в течении которой, и это правда, могло произойти что угодно. Им так же, как и тебе, было в кайф, они ловили краски, они в подробностях изучали каждую мелочь, которая проползала мимо мавзолея, чтобы потом обсудить, придумать имя и превратить эту мелочь в текст, или музыку, или просто в анекдот._

_Но вот в какой-то момент ты оглядываешься, а рядом с тобой куклы._

_Ты по-прежнему знаешь о них все, знаешь, как бьются их сердца, знаешь, из-за чего они ссорятся с женами, но елки-палки, ведь у них уже появились жены, а сами они – куклы, которым плевать. Ну и вот… ты поднимаешь руку и начинаешь махать. Потому что… ну, знаешь, ты умом-то вдруг понял, что это неправильно. Понял, что можно по-другому, и было когда-то по-другому, только тебе даже думать об этом лень. Тебе это на хрен не надо, потому что тебе почти сорок лет, и ты давным-давно разучился ловить кайф, все, что ты умеешь – это делать вид. Ботокс, братцы, он везде. В душе, в сердце, в памяти. Не важно, что ты делал раньше, вставлял себе разъем в мозги, или делал кавера на «Рамонез», или скидывал дерьмо в баре по сходной цене. Ботокс всех уравнивает перед самым главным – перед пустотой, выбивающей пыль из мостовой под мавзолеем._

_Знаете, а я вот что скажу. Хорошо, что я сжег себе мозги, когда был молодым. Потому что из-за этого меня запомнили таким, каким я был тогда. Без ботокса. А если бы я до сих пор что-то такое делал, я… Черт, будь благословен долбанный «Клуб-27». Мы ведь все в нем, вот в чем фишка. Поголовно. Где-то рядом с Дженнис, Джимом, Куртом и прочими славными засранцами. Просто кого-то хоронят, а кто-то превращается в зомби, в куклу, в гусеничный механизм, тянущий чугунный символ братства народов._

_Нет, на самом деле иногда ты пытаешься. Достаешь старые записи, или звонишь старым друзьям, или просто идешь по тем самым улицам и делаешь вид, что это те самые улицы. Ты говоришь в пустоту, типа, чуваки, надо бы пересечься. Я тут нашел свою басуху, а что, если нам попробовать, чисто для себя поиграть, как раньше? Но ничего не получается. Потому что раньше играть для себя было в кайф. Ты просто играл, следите за мыслью? Просто играл. А сейчас даже если вы все-таки встретитесь и ты вспомнишь свою партию, ты рано или поздно задашь себе вопрос. А зачем? Зачем, что из этого выйдет? Ну, вот вспомнил ты свою партию, и что дальше? А ведь дальше ничего нет. И надежды на то, что появится – тоже. И вот это – уже не в кайф. Это тяготит, достает и портит на хрен настроение. Потому что да, ты повзрослел и научился задавать вопросы. И что, стал ты от этого счастливее? Или жизнь стала правильнее? Или ты вдруг стал снова замечать краски, стал замечать всю ту хрень, которая ползет мимо твоего мавзолея. Нет. Ни разу. Это, конечно, придет. Перед самым финишем, когда ты будешь тащить свои потрепанные старые кроссовки в угол, ты ненадолго снова почувствуешь это. И нет тут никаких глубокомысленных объяснений, и тут тоже все очень просто. Потому что раньше тебе еще нечего было терять, а перед финишем – будет уже нечего терять. Вот и все, братья и сестры, вот и вся правда. Еще и уже. Те же самые рингтоны. Та же лошадь, только сбоку, понимаете?_

_И вы, конечно, вправе спросить, так какого же хрена я открыл эту охоту на Азимута, если теперь уже все равно?_

_И знаете, я не смогу вам толком ответить. Но – я сделаю предположение. Попытку вбросить на вентиляторы немного правды._

_Может быть, я решился на это потому, что увидел конец демонстрации?_

_Или решил остановить ее сам?_

_Да задолбали они тут идти и идти. Эта бесконечность сияющих физиономий, горящих глаз, четкого шага. Задолбали. Вот и вся причина._

_И было больно, очень больно, когда я оглянулся и вдруг понял, что там, за спиной, у меня только один якорь. Всего один глумливо усмехающийся якорь. А больше нет ничего._

_Так что больше не…_

Моя жена работает со стариками и недееспособными одиночками. Что-то типа сиделки из хосписа, только приходящая. Приносит им скудную еду, которую проплачивают онисты, чтобы сойти за социальное государство. Готовит, кормит из ложечки. Убирает дерьмо.

Так вышло, что после того случая с ополченцами ее немного переклинило и она решила связать жизнь с благотворительностью: сначала чтоб очиститься от скверны, потом уже в силу привычки. До войны у нее была хорошая должность в пиар-агентстве – с ее внешними данными и умением подать себя карьеру ей прочили феерическую, пусть даже слегка и чурались ее андеграундных связей. Но произошло то, что произошло, и в агентство она не вернулась, хоть те и звали. Да и черт бы с ним. Ее карьера – последнее, до чего мне было дело, когда я встретил ее после долгого перерыва на курсах психологической реабилитации.

Ну да, да, я тоже попал на эти курсы после войны, а что. Многих тогда направляли к мозгоправам, вы ведь помните. Меня вот, к примеру, направил издательский дом. Кому-то, какой-то мажорной девочке из HR-департамента, показалось, что у ответственного редактора журнала «Колеса» нарушена коммуникация с коллегами. Возможно, она случайно стала свидетелем наших пикировок с Эрастом, или наткнулась на меня в коридоре после дня рождения Воротынцева – я так и не выяснил. Но если начистоту, то она была права, эта девочка. У многих тогда «коммуникация с коллегами» и впрямь была нарушена, чего уж там. Мы действительно нуждались в социальной адаптации, как бы глупо это ни звучало. Образно говоря, нам всем надо было перекурить, отдышаться и похлопать себя по щекам, понять, что трэш с холиваром кончились и пора возвращаться на старые рельсы, если не хочешь окончательно поехать умом. Так что я не в обиде. Наоборот, мне оно даже помогло. И вам бы помогло, направь вас кто-нибудь на два месяца в клинику неврозов, где вам показывают добрые фильмы, кормят на халяву из блюдечка с голубой каемочкой и сдувают с вас пылинки, притом еще и выплачивая зарплату. Может, прозвучит самоуверенно, но ведь это минимум из того, что заслужил человек, не ставший отмазываться от призыва в самую страшную войну человечества…

Однако к делу: я хотел лишь сказать, что моя жена работает со стариками и недееспособными одиночками, но я в ее профессиональные дела никогда не лез; можно сказать, у нас такой негласный договор, который сам собой сложился изначально, как только речь зашла о совместном проживании. И лишь сегодня я, впервые в жизни попав в квартиру инвалида-колясочника, вдруг случайно узрел, с чем имеет дело на работе Вера. Какие-то поручни по стенкам, коридорные тумбы толщиной с книгу, чтоб проезжала коляска; шкафы высотой в половину обычных, чтобы дотягиваться с коляски до антресолей. В туалете рукотворная система для ссаживания с коляски на унитаз: похожа на несколько полотенцесушителей, одновременно служащих полосой препятствий для выводка сортирных гремлинов. Как будто ты попал на другую планету, где живут такие же пораженные вирусом убожества граждане СССР, только крабы.

Уважаемый дон Палый входит в число избранных элитных трупов, в квартиры которых проведено электричество. Но свет я выключаю сразу же, как только вижу фонарик, висящий прямо в прихожей. Ни к чему привлекать федералов раньше времени; сначала надо отдышаться и выпить.

Впрочем, никакого «маккоя» я в этой крабьей норе, конечно же, не нахожу. Наоборот, в лучах фонарика вижу залежи водки и коньяка, который – в особенности дагестанский – ненавижу с детства. От одного лишь слова «Кизляр», по-кавказски нескромно кричащего с депрессивных советских этикеток, меня передергивает так, как будто я уже выпил. Фи.

Однако пути Господни неисповедимы, и желание отведать коньяку категории «Г» внезапно изъявляет моя спутница. Не ожидал, вот уж не ожидал! Но деваться некуда – я не жадничаю и наполняю граненый стакан (других здесь нет) на треть, граничащую с половиной. Она выпивает залпом. Бедняжка впервые выехала за пределы зоны свободной торговли с благородной целью – помочь отмороженному брату-деграданту. А тут такой стресс.

– Бррр, – громко изрыгает Лина, передергиваясь лицом, как заправский мужик. Исторгнутый абырвалг низводит и без того отправленную в отпуск сексуальность до величин уже и вовсе отрицательных. Надо бы дать ей закусить; но крестный отец, видимо, перепутал советы диетолога и вместо того, чтобы бросить наркотики, бросил есть. Как еще объяснить тот факт, что разнообразным стаффом завалена вся квартира, в то время как найти в ней три корочки хлеба – проблема. Лишь через пять минут оголтелого поиска мне удается извлечь из какого-то дальнего схрона пачку просроченных хлопьев Nestle, которую Паоло, судя по ее виду, почал еще бегая на обеих ногах. Лина запоздало закусывает, морщась от вкуса пыли, а я древним трехсотым «Пентиумом» зависаю в приятных раздумьях о том, какой из многочисленных наркотиков, обнаруженных в закромах приблатненной старой обезьяны, будет наиболее полезен в моем нынешнем состоянии.

С большим отрывом побеждает трамадол, исчезнувший из Москвы уже лет шесть как. Заглатываю горсть, чтобы убить сразу трех зайцев: получить старый добрый опиатный приход, побороть одолевающий сон и обезболить левое заплывшее веко, ведь его придется взрезать. Еще найти бы только нож.

Под саундтрек из автоматных очередей, натужных «Уралов» и «стоять – лежать – мордой в пол» долго ползаю на четвереньках по квартире, высвечивая фонариком самые темные ее закоулки. Натыкаюсь поочередно на пыльный фолиант «Истории СССР», такой тяжелый, что им можно убить человека, черно-белое фото женщины с ребенком, хаотично набросанные горки DVD с порнухой, би-муви и сериалами. А вот колюще-режущего ничего нет. Кому расскажешь – не поверят: в логове урки – и не найти пера.

– Кто это такие? – наконец спрашивает Лина, придя в себя. – Откуда… откуда _ВСЁ ЭТО_?

– От ублюда, – пытаюсь ухмыльнуться, но разбитые губы напрочь отказываются. – Это зомби, великие и ужасные. Они же – беженцы. Не говори, что ты о них не слышала.

– Я слышала, но…

– Гнала от себя эти мысли?

– Гнала от себя эти мысли.

– Все гонят. Думают, что от этого трупаки перестанут существовать. Ничего, это ненадолго. Лет через десять они расплодятся до точки невозврата и таки придут в Москву – тогда больше никаких мыслей никто гнать не будет. Это называется – демографическое давление.

– Ужасно. – Она качает головой. – И что же мы будем делать?

– Начнем ругать онистов, что скрывали от нас правду. Мол, сами-то мы люди маленькие, знать ни о чем не знали. А то, что все это время первые десять километров от МКАД гнали на максималке без остановок – так это по чистой случайности, а вовсе не потому, что подозревали подвох. А даже если и подозревали, то нас разубеждали по телевизору. Все как всегда.

– И что… нельзя с этим ничего сделать? Ведь это же просто ужас, когда люди живут так!

Когда она говорит, я ее не вижу. Голос доносится откуда-то из-за спины, из едкого туманного сумрака. Я направляю в ее сторону фонарь. Она закрывает глаза рукой и от этого снова хорошеет. Все-таки здорово, что она сейчас не лицезреет мою опухшую будку.

– Можно, – отвечаю ей. – Только для этого нужно сделать три вещи. Во-первых, выгнать на хер всех онистов, что не так сложно, как кажется. Уродцы жадные, трусливые и безыдейные. Это не те люди, которые будут взрывать себя в кольце противников, врезаться в толпу на грузовике с гексогеном и падать грудями на амбразуры. Когда запахнет жареным, они просто сбегут в Европу, где у каждого уже давно учатся дети, прикуплен домик и отлажен бизнес, оформленный на жену. Во-вторых, выбрать власть, которая будет решать, а не скрывать проблемы. А в-третьих, перестать быть идиотами. Это самый важный пункт, потому что без него невозможны два первых. Но как раз с ним-то и засада. Потому что люди, сколько их ни стреляй, ни кидай и ни трахай в задницу, не испытывают ни малейшего дискомфорта от бытия идиотами. Хотя о чем это я. Ты слишком…

– Глупа?

– …молода, чтобы этим морочиться. И красива. У тебя и так все будет хорошо.

Я снова перевожу фонарь на выдвижные ящики, которые открываю один за одним. Я вижу в них носки Палого, трусы Палого, флягу Палого и даже, как ни странно, два или три галстука Палого, не иначе как носил их со спортштанами на сходках, экий щеголь, – но по-прежнему не вижу ножа Палого. От Лины теперь остался только огонек сигареты – тонкой и дамской, из квадратной пачки, похожей на парфюм и стоящей тоже почти как парфюм. После всего сегодняшнего роуд-муви я как никогда близок к тому, чтобы стрельнуть у нее такую же и нарушить двухгодичный мораторий; креплюсь из последних сил – больше из мазохизма, чем из принципа.

Она выдыхает дым в мою сторону; дым пахнет молодостью, помадой и чем-то еще, запретно-греховным, от чего у меня сосет под ложечкой. Мне вдруг кажется: именно так в приснопамятных шестидесятых пахло от вельветовых мини-юбок студенток Беркли, которые еще не знали бикини-эпиляции и шугаринга, ездили на диковинных папиных дредноутах, верили в психоделику с новым мировым порядком и оттого были прекрасны; даже и не знаю, откуда такая ассоциация. Меж тем Лина продолжает вечер наивных вопросов и очевидных ответов, задав следующий наивный вопрос:

– Но откуда _ЭТИ_вообще здесь взялись?

Хммм. Ну как тебе объяснить, детка.

Знаешь, как-то раз, еще в самом начале войны, мы входили в город – не помню, какой-то маленький город с типовым названием вроде Макарово или Захарово. Там по главной улице ходила женщина, совершенно безумная. Она несла на руках сразу троих детей. Дети были не очень тяжелыми, потому что у одного мальчика не хватало нижней половины туловища, у девочки не было рук и головы, а второй мальчик, которому перерезали горло, был не старше года и весить много не мог по определению. Так вот, эта женщина посмотрела мне в глаза – я никогда не забуду этого сумасшедшего взгляда – и спросила: «Эти черные – откуда они здесь взялись?» И так спрашивала у каждого из нас, кто шел мимо, – а нас было несколько сотен.

Потом я случайно узнал, что до войны она возглавляла местное общество борьбы с ксенофобией, проводила мониторинг расистских высказываний на городском портале и писала онистам доносы на белых подростков, рисовавших на стенах цифры «1488». Диаспора, контролирующая в этом городе оборот наркотиков, считалась самой крутой в области.

Понимаешь, не то чтобы эти самые дети, на которых писались доносы, могли тем айзерам что-то противопоставить. Наоборот, дети сурово били, а время от времени и убивали таких же русских детей, только не мастурбирующих на герра Шикельгрубера; а айзеры как банчили, так и продолжали банчить на делянке, даже не усмехаясь этим субкультурным разборкам в густопсовые аульные усы. Не в этом дело.

Дело – в мировоззрении людей, не принадлежащих ни к одной из упомянутых категорий. Легиона статистов, массовки. Безымянных голов, по которым считают численность толпы, создающей историю.

Таких, как ты. Ничего в принципе не делающих, зато ко всему как-нибудь относящихся. И от вашего массового отношения к проблемам общества очень многое, на самом деле, зависит.

Вместе вы сила, солнышко. Это правда. Ты даже не представляешь, какая.

Так что не надо лукавить, спрашивая, откуда здесь взялись _ЭТИ_. Они – чудовища, рожденные сном разума. Разума всех тех, кто гонит от себя неправильные мысли и падает с небоскреба, считая, что «пока все хорошо».

В том числе – и твоего, милая дура, разума. Впрочем, это чересчур для тебя глубоко; к тому же тебя и без того сегодня уже достаточно грузили. Поэтому я расскажу тебе лишь о том, что лежит на поверхности:

– Началось все еще до войны, когда коренных начали потихоньку вытеснять гастарбайтеры. Русские брали ипотечные квартиры ближе к центру, а гастеры съезжались в расселенные хрущевки Замкадья, ты еще маленькая была, не помнишь. Ну а когда война началась... В общем, сюда съехались все, кто не мог вернуться домой. Кто-то изначально под приговором ходил, кто-то дезертировал с фронта, кто-то переметнулся не на ту сторону. А у кого-то и вовсе не было дома. Русские тут, например, в основном с Кавказа – когда все началось, оттуда бежали без документов, в одних портках. А онисты разве ж в город пустят кого без документов. Ну или возьми таджиков: у нас еще до войны половина джамшутов были беглые. Их сейчас ни домой не пустят, ни даже в мусульманскую локалку – потому что преступления против своих же совершали по беспределу. Ну вот такие люди и оседали вокруг городов. Раньше-то у них здесь что-то вроде невольничьего рынка было. Они стояли на трассах, как проститутки. Практически на одних пятачках с ними: типа, вот здесь стометровка с проститутками, а здесь – с джамшутами… К ним подъезжали на машинах, брали их на дачу – грядки там за сто рублей вскопать, еще что. А после войны связываться с ними перестали, да к тому же это уже и не гастеры были, а какие-то совсем уж лютые отморозки. До того лютые, что даже гастарбайтеры из олдовых, которые хоть что-то умели делать, кроме как помахать ножом и продать дозу, – даже они с мертвецами жить не стали, нашли способы до родины добраться или затесаться к мусульманам в локалку… Черт, где же у этого ублюдка нож!

Я собираюсь уже продолжить поиски в других квартирах подъезда, тоже входящих в состав жилища Паоло, но сделать это мне не дают федералы. Они наконец-то обращают взоры на нашу хрущевку и врываются в подъезд как раз в тот момент, когда я высовываю нос на лестничную клетку. Секунду спустя этот самый нос уже вдавливают в пол – с такой силой, как будто решили использовать его в качестве пресса на свалке металлолома. Пока откормленный майор морщит молочно-розовое свиное лицо, пытаясь разобрать фамилию в моих правах, мои альтер эго делают ставки, что у меня хрустнет первым: шейные позвонки или носовой хрящ.

– Сова, – бормочет в рацию майор; треугольные глазки с белесыми ресницами натужно щурятся, пытаясь разобрать мелкие буквы в тусклом свете армейского фонаря на огромных, ностальгических и технически устаревших батарейках типа «Элемент». – Сова. Как слышно, Сова? Прием…

Из квартиры выводят Лину. Я вижу, как двое омоновцев ведут ее под локти перпендикулярно моему горизонту – как если смотреть на компьютере вертикальные фотки, не переворачивая их на 90º в программе просмотра изображений. И только после того как майор разбирает записи в Линином паспорте, он хлопает в ладоши, а меня отпускают и ставят на ноги.

– Так точно, Сова, Шай-хут-динова, – докладывает майор, читая по слогам сложную татарскую фамилию и от натуги еще сильнее розовея щеками. – А этот… Дёнко.

Человек с позывным «Сова» отвечает что-то неразличимое в какофонии шумовых эффектов. Интересно, какой позывной у самого майора. На месте его начальников я бы просто из любви к искусству дал ему позывной «Свинья». Назвать по-другому человека с таким лицом не повернется язык. «Сова, Сова, я Свинья. Как меня слышно? Прием!»

– Прописка наша, Сова, – отвечает на какофонию майор. – Что, Сова? Сейчас проверим, Сова.

Пушку у меня, конечно же, забирают. Свиноликий продолжает диалог с помехами, объясняя, что во всем доме мы одни и параллельно с этим жестами приказывая прочесать его еще раз. К подъезду подгоняют «Урал» и нас увозят; запрыгивая в кузов, краем глаза успеваю заметить, что у дома безногой образины собралась чуть ли не вся Советская Армия. Серьезно, такой плотности людей цвета хаки на квадратный метр территории я не видел даже на войне. Увы, ребята. Вас пять обвели вокруг пальца – только на сей раз, похоже, вместе со мной.

Возле поста дорожной полиции, пока я пытаюсь счистить кровь с лица и рук с помощью подручных средств, вояки умилительно бормочут что-то вроде извинений за беспокойство. Что ж, понимаю. У меня действительно сейчас несколько жалкий вид. Чувство вины рядом с такой физиономией возникнет даже у советского дуболома, выпускника вспомогательной школы с розовыми щеками и позывным «Свинья».

Я советую парням не льстить себе. Говорю, что меня отмудохали настоящие реальные пацаны, а у них, дуболомов, слиплась бы задница. Что в принципе является правдой. Ну, по крайней мере, хотя бы первая часть утверждения.

Ответные «ёптыть» я уже не выслушиваю: ныряю вместе с Линой в «Ягу» и стартую с прокрутом, как дешевый гопник. Ну а что, я ведь довольно долго сегодня подвергался влиянию именно таких персонажей. Как говорит дед Кротов, с кем поведешься, с тем и наберешься.

Всю дорогу до Лининого дома я сокрушаюсь, что не додумался взять с собой хотя бы несколько пластов трамадола про запас. Его бы, конечно, все равно отняли при обыске, как это произошло с только-только отжатой у калики перехожего пушкой. Но в такие моменты – когда вы постфактум начинаете обмусоливать неиспользованные возможности – вам всегда кажется, что, скажем, можно было спрятать капсулы с наркотой под языком, в трусах или между пальцами ног, например. Мерещится всякая подобная чушь.

А еще мне весьма интересны фары, включившиеся метрах в ста позади «Яги», как только я развернулся через две сплошных и двинулся в направлении Москвы. Не так уж много народу путешествует по этим местам в три часа ночи, верно? И еще меньше путешествуют на тачках, способных не отстать от «Ягуара – XK R», который делает 250 даже на советской дороге и разгоняется до сотни за 4,8 секунды.

_…я велел остановиться за квартал от указанного адреса. Видели бы вы, как бедный бомбила сваливал, когда я вылез из машины. Клянусь, я таких прокрутов в реальности не видел, только в кино, он, наверное, половину протекторов на асфальте оставил. Нетрудно представить, что как только на парне высох холодный пот, он сразу же рванул в ближайшее отделение милиции. Какой-то нерусский псих бродит по локалке, размахивая «макаром»! И самое смешное, что это – чистая правда. Я действительно был не совсем в себе, и действительно размахивал пистолетом. В общем, если бомбила поступил именно так, не мне его винить, правильно? Лично я бы действовал именно в таком ключе._

_Так что я поспешил убраться с дороги во дворы и побежал. Вообще-то в этот день я довольно много бегал для изрядно отяжелевшего лузера на излете четвертого десятка. Слишком много. А учитывая жару, я дал прокашляться своему давно не работавшему на полных оборотах мотору по полной программе._

_Впрочем, настоящим бегом это уже трудно было назвать. Так, пародия на спортивную ходьбу с одышкой, шарканьем и мокрыми кругами под мышками и на спине. На большее меня уже не хватало. К тому же, у меня снова разболелась голова, проснулся гнилой зуб, застрявший в мозге после того, как меня накрыло взрывной волной. Полный букет неприятностей, от возрастных до приобретенных за день._

_А потом я заблудился. Я почти уверен, что планировка этих районов Москвы позднего социализма осуществлялась исходя из возможности вражеской агрессии. Бедный враг прошел бы до этих дворов и навсегда тут остался, заблудился бы к такой-то матери, как танки и военные машины в Зоне Стругацких. Навсегда, без вариантов. А сверху, на крышах, в таких бетонных коробках над лифтовыми шахтами сидели бы снайпера и, как в тире, расстреливали бы несчастных идиотов. Ну и, в качестве специи, исключительно по-хармсовски, над всем этим светилась бы в темноте сине-белая вывеска: «Детская площадка построена сетью универмагов «Семь Морей»». Так что никто и никогда бы не сложил об этой битве песен. Не бывает героических баллад с элементами абсурда._

_Баллад не бывает, а реальность – запросто. И я вам это сейчас докажу._

_Когда я окончательно заблудился и уже собрался выбираться куда-нибудь на большую трассу, чтобы, возможно, опять же с помощью «макара» узнать дорогу, я вдруг услышал, как хлопнула подъездная дверь. Я обернулся и увидел две вещи._

_Во-первых, вывеску на углу с названием улицы и номером дома, который я искал. Дома, в котором жила моя Нико со своим мужем._

_А во-вторых, я увидел саму Нико, одетую точно так же, как и утром в «Аненербе». Но на этот раз она была не одна. Нет! Я ж не обещал вам слащавую мелодраму с хэппи-эндом. Я обещал показать вам абсурдность этой долбанной жизни. Потому что я сразу узнал этого лысого сутулого старика, ставшего чуть более лысым и чуть более сутулым с тех пор, как он стоял над операционным столом. Над тем самым, на котором с блаженной улыбкой революционера лежал ваш покорный слуга, ожидая приобщения к миру кибер-сапиенса. Да, уважаемые, да, доктор Геронян уже тогда, в те приснопамятные и священные времена был стариком. А теперь он и вовсе напоминал не самого доктора Франкенштейна, а уродливого слугу Дракулы, Игоря, в исполнении Тома Уэйтса. И все же я его узнал._

_Вот только разве этого парня не упекли в тюрьму? И разве не было официально объявлено о его смерти от туберкулеза где-то между Москвой и Северным полюсом? Разве, мать его, об этом не писала каждая газета, и не пищали все новостные сайты советской зоны интернета? Да и не только советского, ведь это же было такое событие! Откинул копыта нейрохирург, придумавший разъемы и оперировавший самого Азимута! Все они не упустили возможности потоптаться на костях почившего. Часовые ток-шоу и плачущие поп-звезды, мудрые академики и туповатые блондинки – все причитали о почившем Героняне, невзначай посвечивая новыми траурными нарядами от кутюр. Это шоу-бизнес, дорогие мои. Синеэкранный ритуал._

_Но тогда какого же черта мертвец делал перед подъездом Нико? И что могло быть общего у Нико и этого рудимента моего вчерашнего дня? Если бы об этом спросили меня в тот конкретный момент, я бы не задумываясь ответил – ничего. Нико никогда не встречалась с Героняном. Но тогда я многого не знал. Несмотря на мой наметанный глаз, я был слеп, как новорожденный щенок._

_Я как будто попал в темный зал, а на экране показывали кино «Красавица и чудовище». Я не мог двигаться, почти не дышал. Моя Нико что-то говорила на повышенных тонах, я не мог разобрать слов, но этот тон… О, черт, как подарок из прошлого, когда я жил тело в тело с этой прекрасной стервой. Да, мир мог лететь к чертям, городить заборы и закидывать под щеки ботокс, но если моя Нико выходила на определенное количество децибел… ну что сказать, я не завидовал окружающему ее пространству. Нико была вакуумной бомбой, ее ярость словно аэрозоль заполняла все пространство, а потом выжигала совершенно деформированной, исключительно женской, обессиливающей и покоряющей логикой._

_Нико выкрикнула что-то вроде: «Это мое прошлое, оно касается только меня!» А Геронян прокаркал: «Оно никогда не было твоим, дура! Не ты и не я решали, как должно статься! Но отвечать будем мы с тобой!» А затем схватил ее за руку и потащил от подъезда._

_И тут – я не успел даже среагировать, так быстро все произошло, – появилась машина. Большой черный «Гелендваген», квадратный и тяжеловесный, как копыто сатаны. И снова появилось это ощущение кинематографичности происходящего, нереальности, подлога. Визг тормозов, двери открываются еще до того, как машина успевает остановиться, трое одинаковых големов в костюмах хватают мою Нико, заталкивают в темный салон, один пригибает ей голову, кто-то принимает ее внутри. Нико пыталась кричать, но получилось глухо, ей зажимали рот._

_Еще одно киномгновение, снова визг покрышек по тротуару, и никакого «Гелендвагена» больше нет. Обычный двор в спальном районе. Фонари над подъездами. Хармсовская детская площадка. И припозднившийся божий одуванчик, согбенный старец, пенсионер, спешащий домой._

_И только тогда с меня слетел ступор. Я вдруг осознал: то, что я увидел – совсем-совсем плохо. И я, конечно, не должен был оказаться там, где оказался, и не должен был быть свидетелем произошедшего. Но так уж вышло, что я заблудился, и череда случайностей, нанизанная на прочную нить закономерности и предопределения, привела меня в этот двор. Может быть, это тоже следует считать чудом, я не знаю… Но это чудо пугало._

_Они увезли мою Нико! Затолкали в тачку, как в каком-нибудь проклятом тридцать седьмом, мою девочку, мою женщину, мою единственную навсегда, на все времена Нико. И добрый согбенный старик, мертвый доктор Геронян, передал ее в лапы големов с военной выправкой._

_Я вдруг сорвался и побежал, и можете мне поверить, это больше не было пародией на спортивную ходьбу._

_Старик уже дошел до машины, до незаметного синего «Хюндаи», он уже даже открыл свою дверь, когда я вогнал ему между лопаток ствол «макара» и спросил: «Куда они ее повезли, мразь?» Он хотел повернуть голову, но я шлепнул его по лысине ладонью, не сильно, зачем бить сильно, когда у тебя в руках «макар»? Тогда он начал лепетать что-то вроде: «Я просто старик, у меня нет денег, я пенсионер», – и все в таком духе. Ну, тогда я снова врезал ему по лысине и сказал, что до него мне нет никакого дела. Пока. Мне есть дело только до Нико и Азимута, и если ему дорога его старая пятнистая голова, пусть везет меня туда, куда уехал «Гелендваген». А что ему оставалось, верно?_

_Не очень подходящий ход для евангелия. Да и я, прямо скажем, так себе апостол, но…_

Я стою в ванной, выложенной дорогим белым кафелем, и наблюдаю, как по этому кафелю красными струями стекает кровь – моя кровь, похожая на клубничный сироп, сползающий вниз с верхнего полюса белого шарика дорогого мороженого. Лина, убитая впечатлениями и дрянной бормотухой made in Kizlyar, упала замертво на кровать своей спальни в добротной двушке на Алтуфьевском шоссе – упала даже не расстелив постель и не раздевшись (и очень жаль, кстати, что не раздевшись). Я же, успев испросить разрешения задержаться в той же квартире на пару оставшихся до утра часов, наконец получил возможность подлатать помятый фейс. Уснуть под трамадолом все равно не получится, да и нет на сон времени.

Мне повезло: после беглого осмотра инвентаря я нашел в Лининой квартире даже не нож, а самую настоящую опасную бритву; лучшего инструмента для кровопускания и не найти. Взрезая налившуюся сливой бровь, я прикидывал, каким образом бритва попала в жилище незамужней профурсетки двадцати лет от роду. По всему выходило, что осталась на память от кого-нибудь из ублаженных папиков. Знаете, есть такие, особенно среди олдовых: из принципа держатся за какую-нибудь старинную диковинку, отрицая хайтек. «Из принципа» – это значит, когда принципов совсем уже никаких не осталось, ты берешь и объявляешь, например, что не пользуешься компьютером, нанимаешь за деньги секретаршу, которая расшифровывает твои кривые каракули, вводит их в документ Microsoft Word, потом отправляет по e-mail, распечатывает на принтере, вешает на твой сайт и тому подобное, нужное подчеркнуть – и все лишь для того, чтобы ты мог сказать: у меня, дескать, какие-то принципы все-таки есть… Ну а этот вот, видимо, из тех же соображений не пользовался станками Gillette.

Дав накопленной крови вытечь, смываю ее с кафеля при помощи замысловатого душа с гидротерапевтическими опциями, больше похожего на пульт управления роботом, выводимым в открытый космос. Глаз, обложенный найденными в морозильнике кубиками льда, нехотя раскрывается. Что за прекрасная ты вещь, трамадол, притупляющий боль? и какой бездушный онистский вурдалак запретил тебя в Москве?

Когда опухоль сходит, я запрокидываю голову, заливаю в разрез полфлакона перекиси водорода, выжимаю пенящуюся ранку и намертво слепляю ее края кондовым советским пластырем. Таким, знаете, белым и немодным, который смотан в рулон, как скотч... вот ведь хорошее слово – «скотч». От стопки скотча я бы сейчас не отказался; хотя лучше, конечно же, бурбон. Впрочем, о чем это я: в Лининой норе профессиональной содержанки нет ни того, ни другого.

И пластырь, и перекись я купил в круглосуточной аптеке, по счастью обнаружившейся в соседнем от Лининого доме. Именно здесь фары, мутно маячившие в моем зеркале заднего вида от самого Королева, наконец отстали и на скорости промчались в сторону центра, предварительно видоизменившись в неразличимый из-за тумана спортивный силуэт.

Неразличимый, но только для дилетанта. Онисты, коим даже самые упертые симпатизанты никогда не ставили в заслугу гибкость мышления, не учли, что объект их слежки одним из первых в стране садится за руль чуть ли не всех новинок мирового автопрома. Как следствие, большинство из них я способен определить на ощупь в кромешной тьме. Ну а уж если речь идет об очередной аватаре классики, то задача облегчается в разы. Поэтому я без особого труда опознал «Шевроле-Камаро» 2009 модельного года, движок V8, 6,2 литра, 5 секунд с нуля до стольника и все тот же ограничитель на 250 километрах в час. Последний из могикан, производящийся некогда стильной компанией в ущерб коммерции и исключительно ради имиджа, многократно втоптанного в грязь унизительной азиатчиной вроде «Спарка» или «Ланоса». Как можно использовать для нужд топтунов и тихушников столь харизматичные агрегаты, не ставя на них, по крайней мере, кузова от тридцать первой «Волги»?

Убедившись, что красного на белом кафеле больше нет, заматываю глаз бинтами, чтоб остаткам крови было куда впитаться. Часа через три повязку можно будет снимать. Процедуре меня обучил врач-новатор военного городка, в котором я ребенком временно проживал вместе с отцом-военнослужащим. Когда сын гарнизонного прапорщика-интенданта поверг меня в неравном бою головой о парту, матерый сей мужчина, простодушно попахивая в лицо жареным луком, объяснил, что почти любое рассечение способен склеить обычный пластырь. Но только советский, классика, и только в руках специалиста, который может «тонко настроить» (так и сказал!) края раны, чтоб красиво срослись… У всех в жизни бывает горе луковое, а в моей был луковый гений. Мои края тогда срослись так красиво, что шрам исчез всего через пару лет.

На войне нас учили сшивать раны нитками и цыганской иглой, как в фильме «Рэмбо», и от этого становилось смешно. А я помнил совет незажженного гарнизонного светила и всегда, когда не была задета мышца, использовал пластырь. И ни разу на рецепт не пожаловался. Не пожалуюсь и сейчас.

Я открываю окно широкоформатной, шестнадцать квадратных метров, кухни и свешиваюсь головой с двадцать второго этажа в духоту предутреннего Алтуфьевского шоссе. Вишу, наблюдая, как последние сгустки клубничного сока, пробившись насилу сквозь бинты, скатываются свысока в гулкую тишину, отбивая внизу на пожелтевших от засухи листьях подоконной растительности: «Капп. Капп».

Видимо, жара усиливает звуки, как стробоскоп усиливает шумы в сердце. Или просто я отвык от тишины… Неважно. Ладно.

Итак, что мы имеем через сутки после обнаружения того факта, что мертвый мессия восстал из пепла, вернулся и посылает мне сигналы в виде странных шифровок, разгадки которых похожи на блуждания в компьютерных квестах-бродилках? Увы – практически ничего. Главными достижениями дня нужно считать, видимо, познавательные визиты в мусульманскую локалку и вонючее логово трупов-беженцев. Однако я редакторствую не на канале Nat Geo Wild, и радости мне от этих экскурсий немного. По большому счету, за сутки я всего-то и понял, что а) Азимович действительно вернулся; б) Азимович не прочь встретиться; в) но всякий раз мне не хватает прыткости и быстроты ума, чтобы опередить онистов с необходимой форой. Негусто, как сказал как-то раз сам мессия, впервые увидев в чьей-то дачной бане девушку с тогда еще не модным бритым лобком.

Замечательное, кстати, воспоминание. Из разряда тех, которых лучше бы не было, чтобы не о чем было жалеть, когда оно пройдет. И тех, что лезут в голову всегда не вовремя. Но при этом остаются приятными.

Я не помню, чья то была дача. Помню только, что выпало патологически много снега, и что он был крупным и теплым. И что кто-то слепил из крупного теплого снега Боба Марли – голову Боба Марли, большую настолько, что в радиусе пяти метров весь снег пришлось счистить на стройматериалы. Остался лишь тонкий слой, сквозь который просвечивала земля. И следы от загребущих рук, на которые падал новый снег… да. Такие вот воспоминания. Боб Марли был как будто негром-альбиносом… Он был чернокожим Бобом Марли, но его ведь сделали из снега.

Чей же это был бритый лобок… Я не помню. Не помню. Ну надо же.

Зато никогда не забуду, как его обладательница прыгала после парилки из мансардного окна дачного сруба прямо на двухметрового снежного Марли. Боб холодным белым фейерверком распался на хлопья, как в замедленных съемках. Это было очень красиво.

А потом Азимович сказал: «А сейчас Бобушка поиграет в птицу Феникса». Но никто этого не заметил.

Все уже убежали обратно в парилку. Ведь на теплом снегу человеку холодно.

Потом, всем было не до того, знаете. Мало ли что там гонит апологет нездорового образа жизни, который еще не стал пророком. Но – верите вы или нет: когда мы снова вышли из бани, Марли снова стоял на месте, а вокруг него снег намел сугробы, коих пять минут назад нельзя было и представить. Мы, голые и счастливые, побежали опять на второй этаж – чтобы прыгать, теперь уже без риска сломать кобчик, в новый снег и в нового Боба Марли. Но больше никто в него не попал: все приземлялись исключительно в сугробы.

– Всегда можно вернуть то, что было, – говорил пьяный в говно Азимович, сидя опоясавшись банным полотенцем под белыми альбиносными дрэдами снежного Марли, которые он должен был только что разнести, выпав из мансардного окна бревенчатой избы, но не разнес, а вопреки законам физики отскочил от них как детский мяч. – Всегда можно. Плюнь в глаз тому, кто скажет, что нельзя войти дважды в одну и ту же реку. Плюнь в глаз тому, кто скажет, что нельзя объять необъятное, – лепетал он, когда его брали под мышки и уносили в тепло.

Прошло двенадцать лет, а я именно этим и занимаюсь. Пытаюсь объять необъятное и плюю всем в глаза…

Смешно? Да пошли вы все.

И чур меня – этого всего сейчас нет. Чур меня! есть только окно, сорок градусов Цельсия, туман, повязка на морде и долбанное Алтуфьевское шоссе. И есть обсаженный трамадолом, отмудоханный выродками Империи неудачник, который высунулся в окно и думает о главных достижениях дня, что их всего-то три. Однако…

Однако есть и четвертое достижение. Точнее, достижением оно станет после того, как мне удастся понять его суть.

Я о сбое в программе, произошедшем в Зомбаланде. Ведь до того все следовало по традиционным законам квеста: зацепка – расшифровка – прибытие на локацию – новая зацепка. А в Зомбаланде что-то пошло не так. Когда я пойму, что именно, я смогу, может быть, наконец понять и общую логику происходящего. Пусть даже методом от противного.

Это проверка, это просто такая проверка на вшивость. Ему не нужны дебилы, парень. А ты уже много лет работаешь на СМИ, притупляющее ум, пишешь не приходя в сознание абсолютно неосмысленные вещи, много ешь и еще больше пьешь халявного бухла пи-класса, что тоже не способствует ясности мышления. Немудрено, что ты пока не поспеваешь. Так что думай, прапорщик, думай. Так говорилось в каком-то анекдоте; я никогда не смеялся над анекдотами и не любил их, но эту фразу почему-то запомнил. Если не ошибаюсь, анекдот был про прапорщика и обезьяну. Обезьяна оказалась умнее – в этом и заключался юмор.

Кондиционированный кухонный воздух пасует перед вязкой жарой, как ростовщик перед дьяволом, отступает без боя, и спустя каких-то пять минут уже все содержимое кухни – и итальянский мягкий угол, и модные навесные полочки, и излишне помпезная раковина, даже в смоге блестящая как зубы Джорджа Клуни, и я сам – все пропитывается серостью и горячей вонью торфяников. Картина мира сейчас насколько сюрреалистична, настолько же и умилительна. Все окрестные дома – безыскусные панельные фаллосы, заселенные в девяностых менеджерами-кредитниками и делягами, разбогатевшими на посреднических сделках, – выглядят монстрами из «Ежика в тумане»; кажется, что они вот-вот придут в движение, оживут и двинутся на тебя, а ты в ответ только и сможешь, что покрутить пальцем у виска и обозвать их психами.

Изредка тишину разрезают звуки моторов, но машин не видно. Видна сначала пара расплывчатых снопов от фар, потом ничего, потом – недолго – пара нерезких красных точек габаритов.

Думай, прапорщик, думай! Думай остатками прикормленного рекламодателями, ожиревшего, но все-таки еще мозга.

Почему ты не успел получить новой зацепки? Тебя увезли из Страны мертвецов насильно, шансов остаться не было. Значит, ты пошел не по тому маршруту, который он тебе предначертал. Свернул не в тот поворот, нарвался не на тех людей, неправильно расшифровал ответ… Неправильно расшифровал ответ?

«Ты не получил зацепки, потому что слишком долго искал выпивку, а потом трепался с девкой и выбирал наркотики, – отчеканивает где-то deep inside второе «я», наверняка такая же обдолбанная дешевка, как и первое. – Ты потратил на это слишком много времени. Вместо того чтобы заниматься делом, ты искал виски в доме человека, для которого премиум-класс – дагестанский так называемый коньяк. Апостол, который не может служить мессии без стимуляторов».

Однако факт, что в процессе поиска выпивки, еды и ножа я исследовал практически каждый сантиметр вонючей норы царька, и будь в ней хоть что-нибудь значимое, я не смог бы не заметить. Сей контраргумент не обнаруживает явных изъянов, первое «я» торжествует. Выше стропила, плотники! никаких депрессивных самокопаний.

Зацепка была не в норе царька, она была где-то еще. А потому думай, прапорщик… думай. На чем мы остановились?

Если предположить, что я все же прошел именно тот путь, который придумал для меня Азимович, то упущенный ключ стоит искать среди мегабайт обкурочного бреда дона Палого, которого я слушал вполуха, потому что… «Потому что тоже обкурился и ловил приход», – снова издевается тот, второй; но его я слушаю также вполуха.

Или это был не Палый? Ведь разве позволил бы мне Азимович так разомлеть от одной тяги, когда б предстояло мне выслушать нечто важное? Однако же все остальные, кого я встретил в этом кошмарном трипе, в общей сложности обмолвились со мной несколькими фразами, а Сухроб так вообще за все время не произнес ни слова… Что еще? Уж не в песне ли, под которую танцевали на «русский дискытека», содержится незамеченный ключ?

Думай… Думай, парень, если твой мозг хоть немного продуктивнее мозга прапорщика и/или обезьяны.

Надо найти, где у Лины компьютер, и задать поиск текста той идиотской песни. Вспомнить бы еще, как зовут певца.

Какие еще варианты? Если ключ дал не Палый, не братва Хашима и не певец, то кто еще мог его дать? Помимо всех вышеперечисленных, я общался в Стране живых мертвецов только с майором, который напоминал лицом свинью. Однако и он был скуп на осмысленные выражения; процентов семьдесят из сказанного им составляло слово «Сова»…

Сова???

Бред.

Но, в самом деле. На минуточку. Если тебе настойчиво в течение короткого времени столько раз повторили одно и то же слово, – значит, это кому-нибудь нужно?

В самом дальнем, крайнем левом углу кадра фиолетовый туман становится чуть-чуть розовым. «От нового рассвета не уйдешь», – любил издевательски вещать Азимович в те редкие минуты, когда просыпался без абстиненции в обществе тяжко от нее страдающих. Был ли он уже тогда мессией? Уж и не вспомню. Так давно все это было…

До меня вдруг доходит, _НАСКОЛЬКО_это было давно. Знаете… когда вы вспоминаете лучшее в вашей жизни, для вас оно всегда было вчера. Но на самом деле мир может измениться до неузнаваемости за год-другой, а уж если лет прошло целых двенадцать… Я всегда подспудно, на интуитивном уровне, отделял время до мессианства Азимовича («это было давно») от времени мессианства Азимовича («это было недавно», потому что такое просто не может произойти давно, оно не подвержено давности). А сейчас я вдруг понимаю, что разницы – никакой.

И именно в этот самый момент меня – не иначе как восходящим в тумане бордово-розовым марсианским солнцем – вдруг озаряет. Я наконец задаю себе _ПРАВИЛЬНЫЙ ВОПРОС_. И звучит этот вопрос так: а как вообще произошло, что вояки появились в Зомбаланде?

В случае с операцией в мусульманской локалке все логично: фотка-квест Азимовича была в открытом доступе, алгоритм дальнейших действий получал каждый, кто его расшифрует – вопрос стоял лишь, кто сделает это первым. А про Зомбаланд знал только я, один я. Если даже и предположить, что кто-либо из паковавших Равиля дуболомов вдруг проявил чудеса проницательности и понял, что в пьяном делириуме содержится шифровка, – даже тогда онистам пришлось бы найти к ней ключ, а сделать это невозможно, если ты не входил в круг общения Азимовича образца девяностых. Само собой, круг тот был довольно широким, и какой-то процент его участников не избежал постыдной связи с онистами (слышал я, например, о некоем типе, посещавшем «Хищник» в составе тусовки барыг, именуемых нами Павликами… но чур меня, сейчас не до всякой мрази). Однако вспомните, как долго я искал человека, помнящего историю возникновения нужной фразы: нашел только одного, да и тот пропал… вот черт. Вот черт.

Вот ведь, блин, незадача!

Он же, мать его, пропал. И именно тогда, когда понадобился онистам. Но зачем? Зачем…

Они ведь, в отличие от меня, могли просто расколоть Равиля. Зачем им понадобился овощ-разъемщик, который гадит под себя и не может отличить футбольный мяч от головы товарища?

Ответ: потому что Равиль не раскололся. Он и не мог, учитывая, что сам не помнил историю возникновения ключевой фразы и тупо передал мне слова, воспроизвести которые просил Азимович. В самом деле, не рядовой же татарский синяк придумал столь изящную шифровку.

Допустим, его даже отрезвили экстренным способом, вымочив в ледяной воде и вколов кубик лимонной кислоты, дали сыворотку правды и посадили на детектор лжи, – что с того? «Вот вам чистая правда, ребята: с утра проспался, не похмелился, увидел Азимовича, побил себя по щекам, помолился Аллаху, Азимович не ушел, я похмелился, он не ушел, мне накатило, он опять не ушел, я ушел в говно, он ушел и просил, если увижу кого из наших, передать то-то, то-то». Именно так ведь оно и было.

Да, я по-любому под колпаком. Но не сидели же у меня на хвосте все Вооруженные силы Советского Союза, когда я шел, например, в редакцию или в «Калину Москоу». Для этого им все-таки нужны более серьезные основания, чем просто мои перемещения в пространстве. Они должны были знать, что в Зомбаланд я пошел не за очередным ключиком, а именно что на саму встречу с Азимовичем. Забавно, учитывая то, что я сам этого не знал.

С другой стороны, что мог поведать им Бар, мозг которого давно превратился в небольшую усохшую губку, к тому же еще и с опаленными контактами? Не знаю. Я в этом не специалист, но сдается мне, на худой конец они могли тупо подключить его к компьютеру. Допрашивать такого бессмысленно, но что есть разъем? Я этого так и не понял, а вот онисты-то наверняка понимают.

Если только все, что говорила о нем Лина, является правдой. Если только…

…Твою мать. Лина. ЛИНА…

Л.И.Н.А.

Может, все вообще не так сложно? Может, все настолько просто, что… От прилива крови в голову я едва не вываливаюсь из окна в листву палисадника, куда давеча капала моя другая кровь.

Я ведь не один знал о Зомбаланде. Кроме меня, о нем знала девка, которую под меня подложил онистский служка Пороков.

Когда я пришел к ней за фотографиями, она говорила, что понятия не имеет, где это снято… Ну-ну. Впрочем, могла и впрямь не знать. При современном развитии средств связи ей было достаточно засунуть в трусики микротрекер и навязаться ко мне в провожатые – и все, любые мои передвижения проецируются на все мониторы Лубянки; ей остается лишь следить за сохранностью трусиков.

Ощущая себя наковальней под ударами кувалды Тора, осознаю запоздалое. Она ведь прислала мне SMS. Она, сучка, SMSила мне на мобильный телефон.

На новый личный номер, заведенный мною после того, как удушаемый кризисом издательский дом отказался оплачивать старый корпоративный. Между тем именно старый номер до сих пор стоит на визитке, которую я торжественно вручил ей на выходе из «Калины Москоу».

Визитки были напечатаны тиражом в тысячу экземпляров весной две тысячи восьмого. Еще до кризиса. Заказывать новые, чтобы пьяные коллеги и деловые партнеры звонили мне из-за границы на личный номер за мой счет, я не стал. Соответственно, не могла его знать и чертова прошмандовка. При том, конечно, условии, что ей его не сообщил третий персонаж мелодрамы.

«На апостольство у тебя нет никаких шансов, парень, – злорадствует уже почти было затихшее второе «я», когда я ломлюсь в спальню Лины и обнаруживаю, что долбанная Мата Хари, хоть и валилась с ног от усталости и трэш-пойла, а все ж не забыла запереться изнутри. – Сам говорил, ему не нужны дебилы. А ты, как только что выяснилось, именно что из таких».

_…а слова путаются в голове, как будто вместо мыслей мне вложили в сознание дешевые китайские наушники, и они тряслись всю дорогу, пока не запутались в комок проводов. Их можно привести в порядок, но – к черту. Они такие дешевые, что проще купить новые. Голова раскалывается. От жары, от лавины событий, от впечатанных в сетчатку глаз воспоминаний о том, что я совершил. Закрываю глаза и вижу… Есть грехи, которые не замолить. Не потому что это невозможно, нет. Бог, наверное, понятливый дядька, поймет и меня. Но нет, дело в другом. Дело в том, что надо отвечать за свои поступки, иначе они растворяются в тебе, выматывают, отравляют тебе кровь. И тогда не хочется жить, а я должен жить. Дотянуть до последней страницы._

_Знаете, был момент, я сидел совсем без денег. Давно. До всей этой херни с разъемами, до войны, до Нико, до мудака Азимута. Короче, очень давно… Я тогда учился, а по вечерам подрабатывал на сортировочной станции обычным грузчиком. Мы разгружали товарняки, в основном какой-то бытовой хлам, но раз в месяц подгоняли вагоны со строительной стекловатой. Эта стекловата шла огромными брикетами… не знаю, как это точно называется. Без разницы. В общем, они вроде и особо тяжелыми не были, но почему-то именно на этой долбанной стекловате мы выматывались как никогда. Как собаки. И как собаки чесались. От стекловаты нереально было спрятаться, кутайся не кутайся, без разницы. Она лезла во все щели, под одежду, в карманы, в рукавицы, в ноздри, в уши, везде. И к этому никак не получалось привыкнуть. Ты просто чесался и бесился. Постоянно, много дней после того, как вагоны были разгружены. А когда чесотка проходила, появлялся новый вагон со стекловатой. И мы кутались с ног до головы, даже заматывали рукавицы скотчем, как на костюмах химзащиты. Без толку. Все начиналось сначала. Проклятая стекловата, я по сей день чешусь от одних мыслей о тех вагонах. Понимаете? Двадцать лет прошло, даже больше. А я так и чешусь. До сих пор._

_Погодите, я сейчас объясню, к чему все это чесоточное отступление. Не разбегайтесь._

_У нас была странная бригада. Хотя нет, это теперь так кажется. А тогда – вполне нормальная бригада была. Хохлы, татары, азеры, один дагестанец из мединститута, русские, осетины, корейцы. И мы все чесались там. Поголовно. Потому что стекловате было до фонаря, обрезан у тебя член или не обрезан. По хрену, танцуют все!_

_Однажды, уже после войны, мне воткнуло узнать, как там эти парни. Глупая идея, но на этой идее поднимают деньги умники, придумавшие все эти сайты, знаете, с одноклассниками, однокурсниками, сослуживцами и сокамерниками. Рано или поздно людям хочется узнать, как там ЭТИ РЕБЯТА. Эй, как вы там? Понимаете? После войны. После того, как Азимут трахнул вам мозг, тот самый Азимут, который трахал мою девчонку. После того, как построили стены. Как жизнь, пацаны? Все ништяк?_

_Но я вовремя остановился. Знаете почему?_

_Я подумал: ну вот приду я туда, и что? Что мне расскажут такого, чего я не знаю? Или что я узнаю нового из того, что мне хочется узнать? Да ни хрена. Нет, ну правда, что?_

_Что семья дагестанца Мусы была в плановом порядке вырезана во время зачистки? Что сам дагестанец Муса, медик, давший клятву Гиппократа, ставил растяжки на дороге, по которой шли санитарные обозы? Что хохлы были расстреляны за мародерство, когда пытались найти в брошенных домах еду, потому что подыхали с голоду? Что азербайджанец с русским именем Дима бросился под русский танк, обвязавшись противотанковыми гранатами? За то, что русский парень Лешка Зубарев расстрелял из танка мирно спящую деревню, получив непроверенные разведданные о нахождении боевиков? Или что корейцев Кима и Пака вместе с их семьями сожгли в избушке, где они молились своему Богу, прося его о спасении? Или о том, как осетин Алан сошел с ума, расстреливая пленных солдат в каком-нибудь Зеленограде?_

_Видите? Видите, что с нами всеми случилось? Со мной…_

_Я перестал надеяться, перестал верить в лучшее._

_Я допускаю мысль, что все те ребята, которые чесались вместе со мной от долбанной стекловаты, выжили, остались прежними, не мутировали в этом ебаном чане с глобальным мутагеном ненависти. Допускаю._

_Но я в это не верю. Это тоже стекловата, глобальная, мать ее, вселенская стекловата, от которой не спрятаться, потому что она везде, в голове, в душе, на руках. Особенно на руках, и от нее не отмыться. Человеческое дерьмо, собранное в строительные брикеты и отгруженное на сортировочной станции где-то там, выше, чем мы можем разглядеть._

_И во всем этом виноват Азимут. Только он. Считайте меня упертым маньяком, но я так думал, думаю и буду думать. Он обманул всех, даже тех, кто в него не верил. И не важно, кем он оказался на самом деле. Вы помните, что он кричал? «Эй, засранцы, любите друг друга, в вас так много хорошего, делитесь друг с другом, будьте счастливы, будьте добры, будьте, мать его, детьми». А из огромных колонок летели тонны стекловаты, но мы не замечали этого. Даже те, кто стоял в стороне и не верил – не замечали._

_Но она летела, дорогие мои. Эта долбанная стекловата летела и забиралась во все щели. Только мир был под кайфом и не одуплил этого сразу._

_Пока каждый его уголок не начал чесаться и расчесывать себе кожу до мяса, обливаться долбанной кровью, блевать, глядя на судороги убитых, затыкать уши, чтобы не слышать, как кричат корейские женщины в горящем доме. Но было уже поздно! Эта стекловата, она была уже везде. И оказалось, что добра в нас очень мало, мы потратили его там, на стадионах, слушая священную музыку Азимута, и когда он ушел, осталось только расчесанное в кровь мясо. И вот тогда да, тогда мы начали щедро делиться, потому что оказалось, что трудно смотреть на самих себя, стоящих по колено в мясе, а очиститься не получается! Не умеем! Нас учили раздавать добро, оставаясь добрыми, а все, на что мы оказались способны – разбрасывать вокруг себя дерьмо, оставаясь в дерьме. Океаны дерьма! Материки! Библии и Кораны, запятнанные, испачканные, изнавоженные нашими руками._

_Вот, кто мы такие, братья и сестры. Все просто. Мы злые._

_Мы ненавидим. Мы скалимся. Мы убиваем._

_Это мы…_

_И зачем, скажите мне, столько долбанных сотен лет наша лимбическая область на наших долбанных мозгах обрастала всей этой штукатуркой сознания? Только для того, чтобы осознать, какое мы дерьмо? Что ни хрена в нас не изменилось, и мы грязные обезьяны? Обезьяны, обросшие проводами, воткнувшие себе в тело разъемы, научившиеся мерить расстояния терабайтами, не прекращая перезаряжать автоматы? Вот дерьмо!_

_Знаете, эта жара убивает меня…_

_Все время хочется открыть окно, но фишка в том, что оно уже давно открыто. Просто на улице тот же ад, и разницы не чувствуется._

_Все время отвлекаюсь, мысли уносит, как будто кто-то то и дело нажимает на слив, а моя голова, как тупой послушный унитаз, сливает и сливает, сливает и сливает… Без конца._

_А мне еще много надо успеть рассказать, я ведь только подбираюсь к самому главному. Я должен успеть, иначе люди так и не поймут, кому они целовали ноги. Не поймут, что на самом деле эти ноги обросли обезьяньей шерстью, которая худо-бедно спрятала копыта. Я просто…_

_Я не понимаю. Я вас всех не понимаю! Я отказываюсь вас понимать…_

_Ведь вы – те же люди, которые бегали в бомбоубежища под вой сирен несколько лет назад. Ведь у каждого в семье кого-нибудь убили, каждый видел кровь, у половины, если не больше, эта кровь на руках. Но вы снова делали это! Вы снова целовали ноги омерзительной обезьяне! Как это можно понять? Как это возможно?_

_И поэтому я должен успеть рассказать. До того, как упаду, выжатый окончательно. До того, как мои мозги спекутся в голове. Потому что я не могу и в этот раз промолчать._

_Потому что я хочу быть как все. И не бояться задавать этот наивный вопрос: «Как вы там, ребята?» Не бояться услышать ответ. Я так устал от тишины, от вакуума. Я так вымотался за эти годы. Вы даже не представляете._

_Когда вы стояли на беговых дорожках стадионов, закинув головы к небу, и пятка бога топтала ваши созвездия, когда вы все…_

Признаться, я никогда не вышибал дверь с ноги, как показывают в американских фильмах. Даже на войне не приходилось. Притом что нас этому учили на каждом занятии по рукопашному бою. Не то чтобы они проводились часто, эти занятия: нет, они прошли всего несколько раз, в самом начале; потом уже было не до того. Но я все равно на всю жизнь запомнил, что на них говорили. Если вкратце, то дверь надо вышибать ударом с доворотом бедра, контакт максимально близко к замку, который собираешься взломать… Вот именно так я и сделал.

Моя первая взломанная дверь открылась легко, как по маслу. Вырванный с мясом замок остался болтаться на косяке вместе с дорогой круглой ручкой, как упрямый поплавок на воде, когда удочку вместе с рыбаком уже давно съели морские хищники. А Лина даже не проснулась.

Я тряс ее неистово, как несуразный советский коноперсонаж Джельсомино, европеоидный мальчик с прической афро, тряс голосом грушевые деревья. Честное слово, сучка как будто материализовалась из моих юношеских парижских воспоминаний: только тогда окружающие меня люди могли дойти до состояния, когда не проснешься даже от труб Страшного суда. Уверен: попытайся я сейчас ей вставить – и тогда она не повела бы и бровью… Этой изогнутой, так хорошо и правильно выщипанной бровью. Мммм-мм. Даже трамадол, обычно сводящий на нет человеческое моджо, словно бы ослабил свою наркотическую хватку – верите вы или нет. Вот ведь незадача…

Продрав наконец глаза, она сразу все поняла.

– Прости, Алекс.

– Я никогда не бил женщин...

– Но я…

– Плевать.

-… послушай…

– Убью, на хрен. – Последнюю фразу я тявкаю инфернальным голосом пса-сыщика Скуби-Ду, героя мультиков, которые смотрит мой ребенок, и комиксов, которые он обязательно будет смотреть, когда научится читать… то есть _ЕСЛИ_научится читать.

Не думаю, впрочем, что мой голос сейчас может содержать какую-либо угрозу. Равно как и вид: разбитая слива лица, окровавленный бинт плюс ушедший в точку зрак. Смешно.

Но Лина – не боец неприятельской армии. Лина – губастая, как молодая Джоли, прошмандовка, которую взяли и использовали. И которая, как и любая губастая прошмандовка, найдет свой резон и в самом использовании, и в разглашении его подробностей.

– Это Эрик, – говорит она, мигая так же невинно, как несовершеннолетняя арабская модель Руби мигала наращенными ресницами в ответ на вопросы о стоимости ее секса с Сильвио Берлускони. – Это все Эрик.

Вот умница, девушка с третьим размером. А я-то, я-то сам не догадался.

– Спасибо за откровение, солнышко. Теперь скажи, как осуществлялась связь. Не половая, а с онистами.

– Он дал мне крестик. Нательный крестик. Я не знаю, что в нем. И не знаю, почему они налетели. Я не подавала никаких сигналов.

Теперь я замечаю, что с шеи этого дьявольского отродья и вправду тянется шнурок, похожий на церковный. Тянется и тонет, конечно же, в том, что… Мммм, он, как живая память о Марии Магдалине, тонет в самой волнующей глубине между двумя полусферами совершенства, стянутыми Agent Provocateur… хотя во время Магдалины еще не было Agent Provocateur.

Зато теперь понятно, зачем ей нужна была фланелевая рубашка. Чтоб я лишний раз не пялился на ее сиськи. Хотя на самом деле никакого крестика я бы между ними попросту не заметил – в таком-то окружении.

Я срываю с нее шнурок, ору в крест «Онисты – пидоры» и выбрасываю в утренний туман через окно спальни. Когда она начинает смеяться, я даже не сразу понимаю, над чем.

– Ты насмотрелся фильмов, – говорит она, глядя на меня так, что я теряю одновременно и голову, и кураж радикального допроса. Так на меня не смотрели уже много лет. С тех самых пор, когда окружающие меня девушки были в возрасте, не предусматривающем меркантилизма и профессионально-деловой оценки потенциального партнера. А Вера… а Вера вообще никогда на меня так не смотрела.

– Черт, – только и могу сказать. – Вот ведь черт.

И тоже смеюсь. Я действительно только что орал в обычный трекер – точку на спутниковой карте, – как будто это жучок из шпионских фильмов.

Долбанный трамадол. Долбанный день, который растянулся уже на сутки и не думает заканчиваться. И, конечно же, долбанный Азимович. Дружище… это ты, это ведь именно ты послал мне такую девушку.

– Я просто очень хотела попасть в «Гедонист», – объясняет такая девушка. – Я была у него на кастинге полгода назад. Там я обмолвилась, что мой брат был знаком с Азимутом… ну, ты знаешь, пока женщина одевается после прешутинга, а фотограф делает вид, что смотрит получившиеся фотки, им надо о чем-то говорить…

Я не знаю, что говорит женщина, когда одевается после прешутинга. Никогда не обращал на это внимания. В последний раз, когда я воспользовался пороковским кастингом, женщина – а именно, сама Лина – одевалась молча; впрочем, я на том кастинге ее отнюдь не фотографировал, так что она, возможно, не врет. И она продолжает:

– Это всегда так на прешутингах. Вот я ему об этом и сказала, о моем брате и его знакомстве с Азимовичем. Типа, я не просто дурочка с переулочка, я ведь знала Мессию… Ну и все, я оделась: пока-пока. Он обещал мне перезвонить, но не перезвонил… до вчерашнего утра. А вчера набрал. Я тогда, после кастинга, предлагала ему… ну, ты понимаешь. Но он в тот раз не отреагировал.

Ах ведь бедняга! не отреагировал. Видимо, подонка в тот момент крепко взяла за яйца жена – дородная баба раз в пять сильнее своего благоверного, коня на скаку остановит, не то что такую вошь, как Пороков. Наверняка спутница жизни тогда жестко прессовала Эраста касательно зачатия Илюши-2 или отработки моральных долгов по методу Луки Мудищева. Только сексуальное истощение под прессом этой амазонки-берсерка могло отвратить похотливую мразь от совокупления с такой девушкой, как Лина.

– А тут он звонит и говорит, что есть возможность попасть в журнал… Я не знала, о чем пойдет речь, а то отказалась бы. Он сказал, надо охмурить одного контуженного на войне психа… я не считаю тебя контуженым психом, я тебя тогда не знала. Просто говорю, как он говорил. Без обид. Если бы я знала, что этим психом будешь ты…

– Ближе к делу, – пытаюсь рявкнуть и, само собой, выгляжу при этом как настоящий контуженый псих. Самое интересное, что контузии у меня на самом деле не было. Хотя Порокову видней, конечно же.

– Он сказал, что надо взять этот крестик…

– Это, – перебиваю, – все понятно. Расскажи мне про фотки. Их тебе дал Эраст?

– Нет, что ты! Он просто сказал: расскажи психу, что ты и кто ты, и если он начнет спрашивать что-нибудь про Азимута или про брата, постарайся ему помочь. Так и сказал: сделай все, что в твоих силах, чтобы ему помочь. И еще сказал, что ты обязательно начнешь спрашивать про Азимута. А брат… Я так и не поняла, почему Эрик так хотел, чтобы ты с ним встретился. Видимо, считал, что он что-то знает про Азимута. Я ему говорю: Рефкат болен, он не разговаривает. А он отвечает – не твоего ума дело, твоя задача – сделать все, чтобы контуженный встретился с одним, с другим или с двумя сразу, любым способом. Типа, я должна сделать для этого все, о чем ты попросишь. А ты попросил узнать насчет той фразы… Ну а когда я нашла эти фотки… я даже не помню, почему он их к себе не забрал, они были в ящике на антресолях, который еще до войны туда поставили, когда мы все вместе жили… Я вспомнила, он их когда-то давно показывал и говорил: вот, мол, исторический момент, через минуту мессия произнесет сакральную фразу… Ну так вот, когда я нашла эти фотки, я начала звонить по телефону на визитке, а там – «набранный вами номер не существует». Ну, а раз звонить мне было больше некуда, я позвонила Эрику. Просто чтобы спросить, есть ли у тебя еще телефон... без обид. Он спросил, зачем. Я рассказала про фотки. А он напрягся сразу весь, приехал ко мне с этим крестиком. Сказал: одень и напросись с контуженным – будет тебе за это обложка. Вот так, да, сразу обложка – хотя я и мечтать не мечтала, думала, только на внутренний пиктор попробуюсь… Он был дико возбужден, все время кричал, что это очень важно. Фотки переснял на смартфон.

– А потом? Что потом? Когда мы оказались в Стране мертвецов?

– А потом… я не знаю. На мне просто был этот крест, вот и все. Я просто очень хотела в «Гедонист». Хотела… еще вчера.

По закону жанра именно в этот момент Лине полагается красиво заплакать. Но она не плачет. Наоборот, она вдруг вскакивает растрепанная на постели, как фурия, и едва не сталкивает меня с кровати:

– А вы все какие-то психи, – произносит она тихим голосом, диаметрально противоположным крику, который подразумевался экспрессивностью движения. – Вы, реально, достали. Вы не даете даже поспать. И дверь ты мне сломал, придурок.

Последняя фраза произнесена с интонацией, предшествующей сексу: «подумать только, какой ты придурок… милый придурок… возьми меня, милый придурок». Я от греха подальше слезаю с кровати, отхожу к окну, такому же серому, как и все, что за ним.

Весела ты, шапка Мономаха! А ведь я мог бы и не брать ее с собой… Но, черт возьми, я уже говорил: я бы ей не отказал, даже если бы она попросила подбросить ее в «Крокус-сити» на шопинг. Слаб человек. Чего уж там.

Но знаете, что самое удивительное? То, что я ей снова верю. Понимаю – из меня довольно хреновый полиграф, особенно судя по последним суткам. И все же: я ей снова верю. Уж и не знаю, почему. Химия.

– А мне показалось, ты и вправду хотела помочь брату, – бросаю ей, уже собираясь.

– Я и вправду хотела помочь брату, – говорит она, пошатываясь на постели маятником Фуко. И теперь наконец-то плачет.

Я выбрасываю в окно оба ее телефона – домашний и мобильный. Забираю с собой два комплекта ключей, чтобы закрыть ее снаружи. Когда-нибудь кто-нибудь ее отсюда выпустит.

– Мать вашу, какого хуя вам всем от меня надо, я просто человек! – всхлипывает она. – Всего лишь человек!

Знала бы ты, солнышко, как мы с тобой похожи. Представь себе: я тоже не небожитель. Пока.

Всего лишь человек… и правда; во всяком случае, теперь-то уж точно я не назову тебя, Лина Шайхутдинова, овцой. Скорее нареку самого себя глупым бараном – отные и присно, и вовеки веков. За то, что к тридцати четырем годам так и не научился отличать зерна от плевел и позволяю двадцатилетним артисткам в овечьей шкуре поиметь себя как тинэйджера... Примерно так я думаю, бегло обыскивая помещение на предмет наличия неучтенных средств связи. Вот, конечно: ноутбук; серенький Wi-Fi-модем от Yota летит с двадцать второго этажа вслед за телефонами. Вроде все.

Итоги ночи просто волшебны. Девушку, которую я действительно знал ребенком, подослал ко мне вовсе никакой не Азимович, а охотящийся за ним Эраст Пороков и его хозяева-онисты. Другое дело, что их действиями тоже мог управлять Азимович. Так это или нет? Узнаем совсем скоро, когда наш герой выкатится на работу из конуры на улице Вилиса Лациса, дом 11, корпус 4, квартира 167. Он не знает, что я знаю, где он живет. А меж тем пару лет назад я как-то раз подпоил Петра Афанасьевича Свиристельникова, пожилого кадровика издательского дома, и переписал адреса всех офисных стукачей. На всякий случай – который как раз сейчас и настал.

– Неучтенных средств связи более не обнаружено! – докладываю непонятно кому шутовским голосом. Потом, обуваясь в прихожей, бросаю в никуда:

– Он бы все равно продинамил тебя с обложкой. Он всех динамит.

Она ничего не отвечает. Уже на пороге вопрошаю столь же безадресно:

– Зачем вы все хотите попасть в этот идиотский журнал «Онанист»? Какой прикол в том, что сто тысяч человек будут знать, какая у вас интимная стрижка? Станете ли вы лучше от того, что тысячи зеков и солдат погоняют на нее утомленного, никчемного и давно не мытого лысого?

На этот вопрос ответа я, разумеется, тоже не получаю. Видимо, я плохо знаю женщин.

_…никаких подтвержденных фактов у меня нет. Их не может быть. Тем, кто все это придумал, продумал и осуществил, факты мешали. И, поскольку избавиться от них нельзя, их спрятали. А они умеют прятать. Поэтому вам придется верить. Верить без доказательств, без возможности потрогать руками. Такова уж она, вера. Логика и сомнения тут не работают._

_Представьте себе, что окурок уронили в траву. Его можно найти, вот же он, только что упал на подстриженный испуганным таджиком газон. Что может быть проще? Но на газоне очень много окурков, ведь все бросают туда окурки, и даже если ты найдешь похожий, скорее всего, это будет совсем другой окурок. Потому что вы видели, как кто-то бросил его в траву, понимаете? Но потом вас отвлекли, и вы не заметили, как кто-то другой поднял окурок, спрятал в такой, знаете, пластиковый пакет, в котором толкают наркоту, и ушел. Вы не видели, и вот вы роетесь в траве, вы даже знаете, что ищете, но вы не знаете, что ищете в неправильном месте. Вот так они работают, дорогие мои. Они не прячут преступление, они прячут факты. Они говорят: эй, давайте, ищите, и если найдете, мы вам поверим, мы накажем виноватых, только дайте нам доказательства, ведь вы же знаете, что искать, вы же видели, куда бросили окурок. Так вперед, найдите! А в это время незаметный такой мужичок уносит в кармане пластиковый пакет, он уже давно слился с толпой, и у каждого в этой толпе точно в таком же кармане точно такой же пластиковый пакет. Потому что преступлений много, и незаметных мужичков тоже очень-очень много… И попробуй угадай, в каком кармане то, что тебе нужно? Ни за что не угадаешь, это невозможно! Только случайно, но случайности – это их полигон. Они знают там каждую кнопку, каждую шахту, каждую мишень, каждый рубильник. Куда нам тягаться с ними на их территории!_

_Но иногда даже проверенная и вроде бы безупречная система дает сбои. Это же механизм. Просто он из мяса, из костей, из рабочего времени, из выходных дней и рабочих дней, из зарплат и явочных квартир, из писаных законов и ни хрена не писанных. А механизмы иногда сбоят. Не потому что они плохие, нет. Потому что они – механизмы._

_И если вы заблудитесь во дворах христианской локалки и увидите то, что видеть не должны... Понимаете? Вы встретите того мужичка, что поднял окурок из травы. Потому что это сбой… Потому что вас не просто не должно, вас НЕ МОГЛОтам быть! А вы вот он, полудохлый от усталости и жары. А тут – мужичонка и хвороста воз!_

_Сбой…_

_Мне повезло. Просто повезло, и все._

_Так вот, о Героняне._

_Ведь все то дерьмо произошло после того, как похожий на грызуна докторишка научился втыкать нам в мозги разъемы. И ведь сработало! Тогда сработало! По-настоящему! У каждого проявилось по-своему, кто-то писал, знаете, эти картины: мазня мазней, но люди могли часами стоять и смотреть на них. Черт его знает, что они там искали, фишка не в этом. Им было не пофиг, понимаете? Они не оставались равнодушными. Потому что это было, как будто кто-то содрал с себя всю кожу и рисовал обнаженными нервами. Я не знаю, как лучше объяснить, мне просто не хватает слов. Не уверен, что для этого вообще существуют слова._

_Были книги, фильмы, музыка. Да, да, не только Азимут писал музыку под разъемом._

_Но Азимут… Он был особым экспонатом. То, что он сделал, это же… Такого просто не случалось никогда за всю историю человечества. Если только не считать того парня, который катался на ослике и которому за это пробили ноги и руки гвоздями. Но никто ведь не знает точно, был тот парень или нет. Верить-то верят, а знать-то не знают, в этом фишка! А Азимут – вот он, стоит на сцене, и толпы смотрят на него, и они верят и знают, они дышат с ним одним воздухом. Это как шампунь и ополаскиватель в одной иконе! Мессия, которого можно было потрогать. Не какой-то там персонаж вечного бестселлера, а самый настоящий человек из плоти и крови. Но – он мессия._

_И этот человек поимел мир. Весь! И всех: хиппоз, и солдатню, и нацистов, и толстых бюрократов из парламентов, и уличных шлюх, и удолбанных кокаином яппи. Всех! Прямо в мозг! И миру это понравилось. Миру вообще нравится, когда его имеют в мозг._

_И тогда парни с окурками в карманах осознали, что это – рычаг, который нужно иметь под рукой. Это оружие, с помощью которого можно всю долбанную планету засыпать окурками, и всем будет плевать. Все будут счастливы._

_Потому что воевать, используя боль, горе, страх за близких, чувство вины, чувство потери – мы уже умели. Мы были в этом натуральные профи, хрен переплюнешь. Но кого этим удивишь? Это скучно, это вываливается из трендов. Вы просто вспомните, как пугало когда-то словосочетание «чеченский след»! И как раздражало и навевало скуку оно потом. Потому что тренд – не советский народ, тренд нельзя доить постоянно. Привычная война не могла поразить медиапространство с достаточной силой, уже нет._

_А вот воевать, заставляя людей чувствовать себя счастливыми – это, мать вашу, хардкор, это самое крутое диско за всю историю человечества! Это такое оружие, которое невозможно победить. Потому что люди будут трясти своими счастливыми задницами под зеркальными шарами, и им будет плевать, что под ногами голый бетон, а вокруг только стены, колючая проволока и решетки, а прямо за стенами и колючей проволокой горы трупов, ну и что? Они воняют, ну и что? Там, в этих барханах из человеческих отходов, матери, братья, отцы, друзья, ну и что? Если человеку в кайф, никто не сможет доказать ему, что он не прав. Обломается! Зачешется доказывать!_

_Совершенное оружие – вот что принес в этот мир Азимут. Нейтронное счастье! Испепеляющее – на радость всем. Заставляющее улыбаться посреди руин и отработанных гильз. Лучше всех наркотиков, лучше всех подарков, лучше долбанных грузовиков Санта-Клауса. Рай на человеческом фарше. Рейв любви среди трупного смрада. Абсолютное оружие._

_А у основания всей этой карусели из говна и приведений стоял наш старый знакомый –Геронян. Старый добрый доктор Айболит. Человек со скальпелем. Человек в белом халате. Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы это понять, банально сложив одно и другое. И незаметные мужички поняли._

_Работу Героняна официально запретили, самого отправили валить лес туда, где всегда плохая погода, навесив, ничтоже сумняшеся, ярлык «преступление против человечества». Ну а по дороге старенький эскулап отбрасывает коньки. Здоровье-то уже не то, а условия в пути, сами понимаете, далеко не пятизвездочные. Вот, собственно, и все. Исследования Героняна публично уничтожены, сам Геронян чуть менее публично похоронен, и дело его жизни – случайный протуберанец на ослепительном кумачовом солнце._

_А немногим раньше некто, скажем, некто в пальто, умудрившись не попасть под влияние музыки Азимута, стреляет в мессию. Прямо на концерте, валит на сцене перед толпой зрителей. Свидетелей – тысячи! Но убийцу так и не смогли найти. Экая незадача. Наверное, он смешался с толпой. Незаметный такой мужичок с пластиковым пакетом в кармане. И все вроде бы логично. Не подкопаешься. Слишком гладко, конечно. Даже как-то подозрительно гладко. Но это отсюда. Из второго десятилетия двадцать первого века. А тогда было не до деталей._

_Вот так вот._

_Но во втором десятилетии двадцать первого века, аномально-жарким вечером я ехал с Героняном в одной машине. И да, он был чертовски стар. Но все-таки жив. Он был жив все это время! И все это время он что-то делал. Как думаете, что? Над чем же работал старый добрый доктор Айболит? И на кого?_

_Для меня все стало очевидным уже в тот момент. Я получил ответы на все вопросы, которые не стал задавать однажды. На все._

_Кроме одного._

_Зачем незаметным мужичкам понадобилась Нико? Именно в тот день, когда долбанный сукин сын Азимут решил вдруг воскреснуть?_

Улица Вилиса Лациса в районе дома 11, корпус 4 оказывается катастрофически неинтересным советским гетто. Таким, знаете, где собаки ссут на сохнущее во дворах хрущевок белье, мусор выбрасывается из окон и круглый год все коричневое. Обгаженные дома с угловатыми наростами самодельных лоджий мутантами выплывают из тумана: Родина! Вот уж не думал, что Эраст влачит свое бесполезное существование в подобных условиях; а впрочем, не мне, получающему зарплату в том же издательском доме, сему факту удивляться.

Четвертый корпус я ищу битый час: дома стоят в абсолютно произвольном порядке, не поддающемся осмыслению. Как-то раз кто-то из моих друзей молодости выдвинул по накурке теорию, согласно которой советские архитекторы семидесятых проектировали такие районы следующим образом: архитектор съедал порцию макарон, выжирал залпом бутылку водки и блевал. А потом смотрел, как лягут на землю макаронины, и срисовывал с них вертикальную проекцию будущей социалистической стройки. Если посмотреть на такие районы через Google Map, это не кажется таким уж абсурдом.

Мимо окна «Яги» в тумане проплывают, как пленные румыны в лодке под Сталинградом, сомнамбулы не похмелившихся аборигенов. Усатые рабочие, доходяги в помятом, некоммерческие интеллигенты с вонючим «Петром I» в зубах, не успевшие диверсифицироваться в менеджеров. Однако после Зомбаланда это унылое шествие неудачников кажется мне зажигательным карнавалом в Рио. По крайней мере, здесь не трахаются на капотах машин, не мочатся мне на стекло и не тыкают пушкой в голову. Жизнь налаживается.

Точнее, налаживалась бы, если бы я не начинал залипать. Таков уж побочный эффект всенощного бодрствования под опиатами. Ты готов двигаться и разговаривать еще полсуток, но стоит занять статичное положение – и глаза закатываются, голова падает на плечо, и ты впадаешь в довольно гаденькую, липкую полудрему. А мне, к сожалению, приходится тут сидеть именно что статично. Я собираюсь допросить Порокова, а для этого надо выследить его у подъезда.

Кто бы мог подумать, что спасет меня снова мой малыш. Звонок уже подзабытого за ночь мобильника враз выводит меня из состояния мутного залипа. Дружище Стас. Я знаю, ты никогда не бросишь папку в беде.

– Папа, привет! Ты уже нашел своего бога?

– Доброе утро, дружок! Пока еще нет. Мне все время кто-то мешает. Но я уже сел ему на хвост.

– «Сел на хвост»? Это как, пап?

– Это значит, я уже дышу ему в задний бампер, сынок. И теперь ему от меня не оторваться. Дело времени.

– Я понял. Это как Чико Хикс все время дышал в задний бампер мистеру Кингу?

– Именно. Только Чико так никогда и не догнал мистера Кинга, а я своего мистера уже почти догнал. Преследую его, да.

Без сна и под наркотиком слова кажутся влажными. Произношу слово «преследую» и думаю, что на самом деле нет, я опять ему вру, – потому что не я преследую: преследуют меня. Кто и что? Да хотя бы неудачи.

– Чико догнал мистера Кинга, пап. В самом конце фильма. Он играл нечестно, он столкнул мистера Кинга с трассы и, когда тот сломался, догнал и обогнал.

– Нет, ну это не считается! Велика удаль – догнать и обогнать того, кто сошел с дистанции. Этому радуются только неудачники, сынок. А мы с тобой не из таких.

«Мы с тобой», конечно. Не надо обобщать, парень. Насчет Стасика говорить пока рано, а вот ты, похоже, следуешь совсем не по тому маршруту, про который ему врешь. И да, кстати: ты снова ему врешь.

– Пааап?

– Да?

– А кто тебе мешает встретить этого твоего бога?

– Кто? Сложный вопрос, дружище. Наверное, я сам.

– Нет, папк. Ты сказал, что тебе все время кто-то мешает. Ну помнишь? В самом начале, когда я позвонил.

– Да? Я так сказал? Ну, может быть… Да. Да, мне мешают. Есть люди, которые хотят встретиться с ним первыми.

– Они тоже как апостол Петр и апостол Павел, эти люди? Они хотят стать его лучшими друзьями, а с тобой чтоб он не дружил?

– Нет. Наоборот. Они как Понтий Пилат, эти люди.

– Хотят его распять на горе?

– Я не знаю, чего они от него хотят. У них работа как у Пилата, но… не знаю, чего хотят. Иногда хочешь одного, а выходит другое… Думаю, в первую очередь они хотят задать ему несколько вопросов. Он же ушел не попрощавшись, помнишь, я тебе говорил?

– Ты говорил, он притворился мертвым.

– Да, так и есть… да. Ну так он ведь не попрощался, прежде чем притвориться мертвым… Да. Вот это я имел в виду.

– А о чем они собираются его спросить, пап?

– Я, опять-таки, точно не знаю. Но думаю, что все люди хотят спросить его об одном и том же. Почему всем было так хорошо с ним и отчего стало так плохо, как только он ушел. И будет ли снова хорошо теперь, когда он вернулся. И если он скажет, что да, будет… Знаешь, может быть, они даже не станут распинать его на горе.

– Почему?

– Потому что им тоже по-своему плохо. А всем людям хочется, чтоб было хорошо.

Он замолкает; в трубке раздаются звуки с заднего плана. Вера что-то кричит из соседней комнаты: по-моему, «иди умываться»; еще начинает бубнить телевизор, включенный спросонья в качестве мобилайзера внутренних сил, дефицитных в семь тридцать. Типовой саундтрек к картине «Утро советской семьи» пера художника-реалиста. Не хватает только скулежа просящейся на двор собаки – но у нас нет собаки.

«Сейчас, ма! ну сейчас!» – бросает Стас в сторону, а затем снова переключается на меня:

– Слушай, пап. Ну а вот… Ну а вот тебе тоже плохо?

– Мне? Нет, сынок. Мне хорошо, потому что есть ты. Но пока ты не родился, мне тоже было… кхм… не очень. Ну а сейчас… сейчас здорово. Правда.

– Но ты говоришь так, как будто тебе плохо. Ты говоришь очень грустно.

– Это потому, что я не спал ночью. Не мог… сидел на хвосте удирающего мистера Кинга, ха. Образно говоря. Ну а мистер Кинг, ты же знаешь, – он удирает быстро. Чуть заснул – и он уже не пойми где. И никакого бампера впереди… ищи потом… Я тебе перезвоню, дружок, хорошо? Я тебе перезвоню.

Я безжалостно сбрасываю Стасика, который начинает объяснять, что на самом деле мистер Кинг не самый быстрый гонщик, потому что есть Молния Маккуин, который быстрее мистера Кинга. Бросаю телефон в бардачок и, пытаясь особо не шуметь, приоткрываю дверь «Яги», готовясь выскользнуть вон, как только понадобится. Я дождался: Эраст Пророков собственной персоной, прошу любить и жаловать. Вышел из подъезда, почесал яйца, прикуривает от хреново работающей зажигалки. Меж ног зажата папочка, в которой упырь носит паспорт, права, флягу вместимостью 150 граммов, электронный пропуск в издательский дом и всегда по нескольку последних номеров «Гедониста». Никогда не мог понять, зачем. То ли для веса, то ли для морального обоснования необходимости пользоваться папкой размера А4 вместо борсетки или карманов. Считается, что с ней солиднее.

Когда эпическая битва глянцевого редактора с дешевой зажигалкой наконец заканчивается, я тихонько выбираюсь из «Яги» и двигаюсь навстречу Эрику позади машин, выстроившихся в нестройный ряд на импровизированной околоподъездной стоянке. Кредитный «Лансер» подонка, несмотря на неказистый в абсолютном измерении статус, на улице Вилиса Лациса смотрится щеголем: здесь в большем фаворе гольф-класс девяностых, все полтора поколения «Нексии», советский автопром и бесчисленные аватары «Шевроле-Ланоса». Очень хорошо, что торфяной туман не рассеялся: если бы не он, «Яга» в таком окружении бросалась бы в глаза за километр. Впрочем, я уже не уверен, что он вообще когда-нибудь рассеется… да к черту все это. Сейчас, мразь, я сделаю то, что уже давно должен был сделать.

Я проткну вилкой твою задницу, как гнусавил переводчик Володарский в пиратских видео начала 90-х, когда мы смотрели их в «Хищнике». Я постараюсь, чтобы даже твоя дебелая крупноформатная тетка-жена тебя не узнала.

Я, Бивис, сейчас отмудохаю тебя так, что даже она, уже много лет не интересовавшая других мужчин, тебе никогда не даст.

Так, что даже из «Гедониста» – псевдо-глянцевого горе-журнальчика, который платит своим сотрудникам так, что они вынуждены жить в советских гетто, – даже оттуда тебя уволят за несоответствие имиджу издания.

И ты расскажешь мне, что все это значит. Ты, онистский защекан.

Как же ненавижу я ментальных педерастов вроде тебя. Как ненавижу, – думаю, выпрямляясь из-за задка ближайшего к пороковской машине седана, в мультфильме «Тачки» однозначно попавшего бы в обобщающую классификацию «Парни-Ржавейки».

Как угандошу гниду, – мечтаю, прыгая через капот «Лансера» навстречу гадкой прыщавой морде, из которой уже выпала с таким трудом зажженная сигарета и глаза которой – наглые, самоуверенные глаза циничного оскотинившегося стукача – вдруг превратились в вылезшие из орбит шары ополоумевшего освенцимского еврея, на котором только что испытали действие всех известных Третьему рейху психотропов.

«Обгадишься или нет?» – риторический вопрос, который я успел задать себе до того, как понял, что промахнулся.

Долбанный Акелла. А точнее, обдолбанный.

А еще точнее – обдолбанный, страдающий на протяжении суток от вялотекущей абстиненции и ровно столько же не спавший. Физически растренированный и далекий от пика формы. Далеко уже не самого свежего возраста. Хорош набор?

Не мудрено, что такой промахнулся. Вот ирония. Зацепился ногой за капот, перелетел через «Лансер» в миллиметрах от его владельца и грохнулся башкой о крыло соседней «Нексии». Черт, а ведь это должно быть смешно. Звук был как при ДТП… Не знаю, помялось ли крыло. Вполне возможно, что да.

Но, верите вы или нет, он все равно обгадился. Он и вправду очень сильно испугался.

Потому что из пушки, которая вопреки всему, что я знал о жизни до сегодняшнего дня, нарисовалась в его трясущихся хилых лапках, – из этой пушки он выстрелил. Сразу. Не медля ни секунды и не ломая комедию в стиле «лежать – не двигаться». Нет, увы. Гнида просто взяла и нажала хлипким корявым пальчиком на курок. Так, как это можно сделать только с жесточайшего, нечеловеческого перепугу.

Но это не самое плохое. Самое плохое, что гнида – разумеется, случайно – попала. Ну ни хрена ж себе.

«Ну ни хрена ж себе». Под затухающий аккомпанемент сией нехитрой мысли тело перестает мне принадлежать, а мозг вспыхивает россыпью молекул и выключается, сводясь в люминесцентную точку, как кинескоп старого телевизора, который выдернули из розетки.

_…он что-то говорил все время, что-то бормотал. Я не знаю, я не слушал. Я спрашивал его, зачем им Нико. Но он нес какую-то обычную чушь. Что-то про то, что я ошибся, что он не знает никакую Нико, что он просто вышел проверить машину. Что не видел никакой женщины._

_Я не могу его винить. На самом-то деле Геронян не виноват. Он пешка, винтик, слабый человек. Он просто боялся тех, незаметных, намного больше меня. Потому что знал лучше меня. И, знаете, он был прав. Но только я уже набрал скорость, братья мои и сестры, я уже не мог остановиться. И потому все время спрашивал и спрашивал, про Нико, про Азимута, про разъемы, про незаметных мужичков. Хотя было ясно, что он мне не ответит. На его горло надели тормозные колодки, самые совершенные в мире. Он просто не мог понять моей скорости._

_Он знал свое. Знал, что людям, стремящимся скрывать одни факты и делать очевидными другие, необходимо быть постоянно в курсе происходящего. Отсюда этот вечный контроль. Камеры наблюдения, прослушивание телефонов, бдительность соседей, тотальное подчинение СМИ, персональные номера, задавленная оппозиция и страх перед интернетом. И стены, стены прежде всего, хотя это скорее символ. Глобальный символ, но не для людей, не для таких, как мы с вами. Стены нужны им самим. Потому что больше всего они боятся потерять контроль, они просто не умеют действовать за границей контроля. Их действия сразу становятся нелепыми и больше всего напоминают унылую самодеятельную клоунаду, где каждый жест шит белыми нитками._

_Вы просто вспомните… Я не знаю, тут много примеров, но… Вспомните хотя бы Шершеновича. Я не говорю, что он хороший человек, это сейчас вообще не важно, он мог быть и, возможно, был полным говном. Но до поры до времени это всех устраивало, ничего с ним не происходило, и простым людям было плевать на его существование. Пока он – вдруг! – не перешел эту черту, черту, за которой незаметные мужички теряли контроль. И тогда выбившуюся из под контроля единицу жестко вернули обратно. Вдруг появилась эта запись, где Шершенович трахает матрас в гостинице, потом выплыли – тоже вдруг, не аккуратно, не постепенно, а как стакан воды в лицо – самые грязненькие подробности его личной жизни. Не естественно, не между делом, а в лоб, чуть ли не на транспаранты. И само собой, карьера, имидж и личная жизнь этого самого Шершеновича были сломаны, но. Но, черт побери, нас интересует другое._

_Потому что сделано было некрасиво, неумело, они просто с ног до головы тогда запутались в белых нитках. Но к чему это привело? Все поголовно вдруг узнали, что вот, есть такой человек Шершенович. И всем стало интересно, а с чего это не было человека, и вдруг ни с того ни с сего он появился, такое говно, понимаешь, ходит тут, матрасы трахает, ты смотри на него! А ему уделяют столько внимания, и откуда, мать твою, столько белых ниток? Рулоны! Бобины! Клубки размером с многоэтажные дома! Их же не было еще вчера! Потому что еще вчера всем было до фонаря существование этого самого Шершеновича._

_Вот чего они боятся больше всего. Запутаться в белых нитках. И потому с каждым разом стремятся знать все больше. Куда пошел один, с кем спал второй, чем закинулся третий. Новые камеры наблюдения, километры проводов прослушки, новые стены, датчики движения, считыватели сердечных ритмов, статистика, прогнозируемое поведение, секретность, таинственность и вездесущесть._

_Разумеется, Геронян понимал, что его машину скорее всего прослушивают. Так что всю ту околесицу он нес не для меня. Нет, он нес ее для них._

_Даже я это понимал. Просто не мог остановиться. Я слишком разогнался._

_А черный, похожий на кенотаф «Гелендваген» все двигался по локалке, как флагманский фрегат под приспущенными флагами, и редкие машины жались к обочине, когда он проезжал мимо. Потому что все понимали: это едут ОНИ!_

_Даже редкие светофоры испуганно меняли…_

– Давай сюда! – кричит он откуда-то снаружи. Оттуда, где воздух пахнет карамелью и кругом белое небо. Не синее и не серое, а именно белое. Я вижу его в прямоугольник дверного проема. Последние ступеньки, несколько шагов навстречу прямоугольнику – и я наверху.

Здесь очень хорошо, легко и галлюциногенно. Уверен, именно так Джон Леннон представлял себе небо в алмазах – хотя никаких алмазов в этом небе нет, конечно же, во всяком случае, в прямом смысле слова. Для полного сходства со стандартным кинематографическим изображением рая не хватает только пары белых голубей, символом благости вспорхнувших из-под ног героя и растворившихся в столь же белой бесконечности, давая зрителю надежду на лучшее. Но Азимович никогда не опустился бы до такой пошлости.

Я иду на голос параллельно краю арки, не очень-то спеша, и даже, наоборот, немного оттягивая удовольствие встречи. Любуюсь через частокол ограды диковинно неодушевленной, девственно неподвижной Пляс д’Этуаль. Ни один из когда-либо живших французов не видел ее без людей и машин. А я вот вижу, представьте себе. Пляс д’Этуаль тоже вся какая-то белая, и Триумфальная арка белая, и все пять улиц-лучей, включая Шамс Элизе, тоже ненатурально выбеленные. Так выглядят в фотошопе фотографии, если контрастность убавляешь до минимума, близкого к ЧБ, но не убивая цвета окончательно.

Он сидит на том же самом краю, на котором когда-то танцевал брейк-данс. Ноги по привычке свесил вниз, конечно же. Сколько раз я во времена оны видел эти ноги свисающими с крыш новоарбатских многоэтажек, сталинских домов и строек тогда еще лишь зарождающегося московского Сити…

Сначала мне кажется, что над его головой нимб, но он всего лишь пускает табачные кольца. И мне – уже в который раз за сегодняшний день – вдруг невообразимо хочется курить.

– Салют, неудачник! – приветствует он, выпуская дым того же цвета, что и небо. – Присаживайся!

Он хлопает ладонью по железному столбу решетки; железо звучит неожиданно гулко, как трубы Иерихона – так, словно внутри вдруг стало полым. Впрочем, я тут же понимаю, что так кажется на фоне абсолютной тишины: все, что над и под нами, настолько же беззвучно, насколько и недвижно.

– А копы не спакуют, как в прошлый раз? – пытаюсь пошутить, но сам уже лезу через заграждение. Лезть крайне неудобно, ведь ушлые французы додумались сделать решетку из одних вертикальных прутьев, без перил. Идеальный расчет на самом деле. Пока самоубийца будет осваивать на этих прутьях азы шестовой акробатики, его либо успеют оттащить жандармы, либо он устанет и передумает.

– Не спакуют, – затягивается Азимович. – Я их временно стер – как, впрочем, и всех остальных. Так что бояться тебе нечего. Здесь даже есть второй карниз, нескольими метрами ниже. Если что, упадешь не вниз, а на него. Сломаешься, но не убьешься. Проверено. Тут недавно падал один, в апреле. Баскский сепаратист. Хотел какой-то плакат на арку повесить и сорвался. Стоял там же, где сейчас ты.

Даже и не знаю, как себя вести. Обнять его, хлопнуть по плечу? Буду похож на провинциального простака, случайно узревшего в своем сельпо поп-звезду и попросившего сфоткаться мобилкой на память. Начну соблюдать дистанцию – буду еще большим идиотом… Сажусь рядом и толкаю его плечом – лучшего придумать не успеваю.

– Как это – стер? – спрашиваю.

– Да как ластиком, – объясняет он. – Решил, что без них будет торжественнее. Но это временно, так что ты не парься. Во время съемок этого мультфильма ни один кролик не пострадает.

– Я уж и забыл эту фишку. Это ведь прикол старого MTV, верно?

– А то. В девяносто девятом MTV было охуенным, помнишь?

– Кто бы спорил. Тогда еще не скурвились. Крутили «Лимп Бизкит», Фэтбой Слима и «ЭрХаЧеПе». Даже Бритни Спирс была прикольной. Еще не походила на Аллу Пугачеву.

Азимович наклоняется вперед, надувает щеки и с силой выплевывает пожеванный салатовый бабл-гам. Жвачка делает в воздухе невысокую дугу и падает в белесый Париж, добавляя ему каплю цвета.

– Вот знаешь, я никогда не понимал твоих музыкальных вкусов, – вздыхает он. – Буду откровенен: я не то что не понимал, нет – я всегда считал, что у тебя очень кондовые, хуевые музыкальные вкусы. Вот скажи, например, ну какой такой на хер «Лимп Бизкит»? Как вообще можно произносить это имя собственное в приличном обществе?

Я вдруг осознаю, что Азимович не прежний. Он выглядит не так, как выглядел двенадцать лет назад на той же Арк де Триумф, а так, как сегодня утром на фото в МК. То есть, как немолодой уже, слегка потасканный жизнью и, прости Господи, стабильно _УПОТРЕБЛЯЮЩИЙ_мужчина… Хотя нет, это было уже вчерашнее утро. Просто у меня сутки по твоей милости немного растянулись, друг, прости. Неважно.

Главное, замечаю я с удивлением, другое. Когда он с такой внешностью говорит _ТАК_, одно с другим не диссонирует, как должно бы. В любой иной ситуации тридцатипятилетний подточенный жизнью мужик, балаболящий в подростковом стиле о музыкальных вкусах, выглядел бы юродивым. Этот – не выглядит.

– Я не произносил это имя собственное вслух уже много лет, – говорю, ничуть не слукавив. – Знаешь, я вообще уже давно не говорил ни с кем о музыке.

– Я помню. Ты выбрал другой путь, – причмокивает он, болтая ногами над Площадью Звезды, как Карлсон на своей крыше, и переводя взгляд вдаль, на башни Дефанса, как будто они как-то связаны с тем путем, который я выбрал. Впрочем, если рассматривать их как символ европейской карьерной целеустремленности, то так оно и есть.

– Да, так вышло, – соглашаюсь, потому что глупо не соглашаться. – Я ведь, в отличие от некоторых, всего лишь человек.

– Дружище, ну что ты. Конечно. Ну кто из людей поступил бы иначе?

– Твои парни поступили иначе.

Он запрокидывает голову вверх и кривит рот в белое небо, как будто я его и вправду повеселил.

– Мои парни? – усмехается он, прыская дымом. – Я тебя умоляю. Мои парни просто оказались в нужное время в нужном месте. Не хочу тебя обидеть, но в мире много хороших музыкантов. Я их нашел почти случайно, а потом сразу же все началось. Им тупо не хватило времени поступить как ты. Никто не слезет с курицы, которая несет золотые яйца. Так что не равняй их с собой. У тебя были совсем другие, на хрен, условия.

– Но мне оставалось всего несколько месяцев. Всего несколько сраных месяцев, друг. Не так уж сложно верить во что-то всего каких-то несколько, мать твою, месяцев. Мне не нужно было годами играть в говноклубах для десяти человек, не нужно было биться лбом в двери радиостанций, крутящих шансон и ар-эн-би. Я не был уставшим и разочарованным. Мне было двадцать два, а не сорок. Всего лишь, блин, двадцать два. А я повел себя как охрененно взрослый. Как убийственно, безвозвратно и абсолютно безнадежно, сука, взрослый.

– Хочешь сигарету?

– Хочу, но не буду. Из принципа. Я бросил два года назад. Не суть. Я о том, что… Знаешь, с тех пор не было ни дня…

– Знаю.

– Ну да. Тебе полагается. Я мог бы догадаться.

Странное чувство – разговаривать с собеседником, доподлинно знающим наперед все, что ты скажешь. Оказывается, за это время я от него отвык.

Двенадцать лет назад, когда я еще не знал, что он знает, было проще… Тогда все было проще. А вот Триумфальная арка не изменилась. Ей плевать, что больше нет страны, чей триумф она должна символизировать. Ну и правильно, в общем-то.

Азимович вдруг резко вскакивает и одним движением перемахивает обратно на смотровую площадку, точно акробат или звезда паркура.

– Давай, ложись рядом, – хлопает он меня по лопатке и плюхается на спину. – Повтыкаем вместе в волшебное небо Парижа, как в старые добрые времена. Не бойся, пидорасом я за время нашей разлуки не стал.

– В старые добрые времена небо Парижа было другим, – ностальгирую, со скрипом перелезая вслед и падая рядом. – А пидорасов ты называл, по тогдашней моде, геями.

– С геями у меня когнитивный диссонанс, друг. С одной стороны, как музыкант я вышел из клубной движухи и, обладая европейским продвинутым складом ума, ничего против них не имею. С другой – я должен радеть о продолжении вашего рода, а их культура несет диаметрально противоположный заряд. Вот хожу и не знаю, что с ними делать, как относиться. Совсем замучили бедного мессию. Ну, не пидорасы ли?

Мы с минуту молчим, втыкая в небо Парижа. Когда-то Азимович утверждал, что если смотреть в него долго-долго, то можно увидеть души импрессионистов и Джима Моррисона. И мне вправду казалось, что можно. Вот ведь были приоритеты.

– Насчет того, о чем ты хочешь просить, – произносит он в конце концов. – Вот ты говоришь, что хотел бы вернуть то, что было. Но я не могу понять, объясни. Если ты так верен мне, почему за все время моего отсутствия ты даже не попытался проповедовать? Почему не создал мою церковь, не написал священную книгу? Ну, хотя бы что-нибудь… в этом роде. Что там еще должны делать апостолы.

– Погоди, брат. Ты хочешь сказать, что все дело в этом? Но ведь у тебя десятки культов. О тебе написаны тысячи книг. Неужто нет таких, чтоб тянули на евангелие?

Он кривит рот.

– Ты хоть одну читал?

– Сложный вопрос. Нет. Мне трудно было, друг. Реально трудно.

– Тогда объясню. Десятки культов – это несколько сотен обдолбаных хиппи, понимающих любовь ко всему земному как веганство, наркотическую зависимость, модные фенечки и гомосексуализм. А тысячи книг – это тысячи описаний коктейлей, которыми я ужрался, и девок, которых я натянул. И ни одного описания чуда. А я ведь постоянно творил чудеса, больше чем все остальные – хотя бы потому, что больше остальных пил. Не думай, что воскрешение Лазарева было единственным. Я тебе одно чудо показал, другим – другие... Воду в вино я не превращал, но… Не важно. Один хер, писали не об этом, а о девках. Потому что это долбанный шоу-бизнес, а в шоу-бизнесе должны быть девки, а не чудеса. На чудесах ведь не сделаешь денег, потому что чудо – это то, что каждый норовит получить бесплатно. Так что никто, брат, ни одна живая душа не рассказала журнаистам о своем чуде. А и рассказала – так те не заметили.

Несмотря на серьезность разговора, я не могу сдержать улыбку. Конечно, ты не превращал воду в вино. Вино ведь легализовано, какие с ним проблемы – пошел и купил. А вот в наркотики ты воду превращал не раз и не два. Этого трудно было не заметить, хоть ты особо и не афишировал… само собой, ты вряд ли хотел, чтобы об этом упоминали в евангелиях. Воистину, умильны невинные слабости великих.

– Я вовсе и не думаю, что случай с Лазаревым был единственным. Еще как-то раз ты восстановил снежного Боба Марли, в которого прыгнули из окна. Помнишь, на чьей-то даче зимой… И еще навалил сугробы, пока все сидели в парилке. Чтобы можно было прыгать в них со второго этажа и не сломать кобчик. Никто этого не заметил, а я заметил…

– А, Бобушка, – мечтательно и нараспев произносит Азимович. – Помню, помню. Я тогда не на публику… я тогда для себя. Слишком хорош он получился у того пацанчика-скульптора, запамятовал, как его… Жалко стало, когда его разбомбили… Вот ты, кстати, не знаешь, а он там до самой весны потом простоял, этот Бобушка. Дачники детей водили смотреть на него… Н-да. Хорошие были времена.

Мое лицо самопроизвольно растягивается в блаженную маску. Чуть ли не впервые за все эти годы я отпускаю прошлое и думаю о нем без надрыва и сожаления. Я словно выдыхаю, выплевываю его – и мне кажется, будто оно, невесомое и осязаемое, прямо на глазах уплывает вверх, в самую высь, к душам импрессионистов и Джима Моррисона. Впервые за долгое время я улыбаюсь своему прошлому искренне и легко. Потому что времена и вправду были хорошими.

– Насчет того, что я не попытался проповедовать, – возвращаюсь к теме. – Так ведь и никто не попытался. Хотя это не отмаз, конечно же. Если называть вещи своими именами, то не попытался – потому что мудак и обыватель. В плохом смысле слова. А тут еще война эта... не до того стало, знаешь ли. Ты свалил не в самый подходящий момент, друг.

– Что есть, то есть, – соглашается он. – Я свалил не совсем сам, конечно. Но в принципе я мог бы направить тогда молнию на статую Георгия Победоносца, чтоб поджарила этого ссаного ушлепка-снайпера. Бесперецедентный был бы элемент шоу.

– Твою мать! – вырывается у меня. – Вот и считай себя после этого знатоком человечества. А я-то, дурак, был уверен, что хотя бы там обошлось без онистов. – Впрочем, здесь осознания истин даются легко, поэтому я не гружусь и не хватаюсь за голову, а всего лишь перекатываю ее слева направо по каменной плитке, лыбясь безадресно вверх.

– Да-с, да-с, именно так-с! – скалится в ответ Азимович. – Снайпер! он там куковал до следующего утра, пока народ не разогнали и его тихонько не забрали вертолетом. Отсидел все конечности, впал в истерику и хотел уже прыгать вниз. Кукарекал по рации голосом, как у Владимира Преснякова. Срывался на фальцет. Смешно было. Но я не об этом.

– Ты говорил о церкви и священных книгах…

– Да, отвлекся, пардон. Так вот, что я хочу сказать. Знаешь, что самое обидное? То, что ведь реально – никто, ни один долбанный засранец-прихвостень, которых вокруг меня вертелось как мух вокруг дерьма, ни один из обкислоченных психов, падавших мне в ноги и лобзавших в задницу, ни один из журналистов, писавших обо мне эссе размером, на хер, с Большую Советскую Энциклопедию, ни одна из шлюх, которые мне откуривали… извини, забылся, твоей не касается… Так вот никто, понимаешь, никто даже не удосужился взять и ударить палец о палец ради новой, мать ее, религии. Все, что было обо мне сказано и написано, было сказано и написано исключительно ради бабла. А религия никогда не возникнет на коммерческой основе. Можно пытаться усидеть одной жопой на двух стульях и сочинять, например, заведомо рейтинговое музло, а в перерывах бороться за права негров-спидозников и перед камерами добазариваться с советским олигофреном-генсеком, чтоб не вырубал Химкинский лес. Можно даже прослыть за это сознательным парнем с гражданской позицией... Можно. И на фоне всех остальных ты действительно будешь хорошим парнем, без пизды. Не вопрос... это вообще не вопрос! Но вот религию ты на этом не создашь, брат. Все что угодно, но не ее. Есть планка, предел. За которым включается фиксатор, и твой креатив перестает расти качественно. В лучшем случае его могут признать гениальным. Но выше уже не двинется.

Мне вдруг кажется, что мои мозги переводят в режим дежа вю, и все это я уже когда-то от него слышал. Про планку, предел и включающийся фиксатор. Возможно, даже на этом самом месте. «Есть планка, предел», – говорил Азимович, накручивая элбоу-треки на фоне танцующих огней Парижа… Звучит? Но на самом деле неважно, говорил он это здесь или в другом месте, – и говорил ли вообще. Главное – это то, что за чертовы двенадцать лет я слишком многое забыл… Слишком много _ГЛАВНЫХ ВЕЩЕЙ_.

– Знал бы ты, каких люлей мне выписал за это папа, – продолжает он, усмехнувшись. – Я ведь реально провалил задание, я оказался самым хуёвым мессией за всю историю человечества. Что замутили Мухаммед с Христом и чего достиг я? На меня забили болт, не успел остыть мой бедный тщедушный трупик. Послали меня псу под хвост и снова вспомнили про старых пророков. Да так, что все-таки замочили те сто восемьдесят миллионов, которые я должен был спасти.

Я слушаю его и замечаю, что небо уже как будто не совсем белое. У меня появляется четкое ощущение, что где-то за ним, в недрах вселенной, я вижу гигантскую головоломку. Типа кубика Рубика, только размером с космический корабль и такую же многогранную. Головоломку, которую я вместе со всем человечеством безуспешно разгадываю вот уже десять лет. Но только теперь ее грани, дотоле вросшие одна в другую и удручающе неподвижные, наконец начали шевелиться и складываться в правильном порядке.

– Послушай, дружище… Боже мой! Да мы же все… мы совсем-по другому видели… О. Как все просто… Но почему же ты ни разу не прилег ни с кем из этих журналистов, шлюх и прихлебателей, как лежишь сейчас со мной, и не поговорил так, как говоришь со мной?

– Ну, предположим, со шлюхами-то я прикладывался, как сейчас с тобой…

– Пошел в жопу, старый пидор! Я серьезно!

– Шучу. Но поговорить? – Он фыркает, переворачивается на живот и прикуривает новую сигарету от предыдущей. – Проповеди апостолам в пещерах, занятия с учениками, неспешные беседы на тему разумного-доброго-вечного? Дружище, на дворе двадцать первый век. Поле душещипательных бесед уже давно занято, вспахано и перепахано Сатаной – последышами Карнеги, сраными психологами и хитрожопыми коучами, которые свели любой разговор по душам к уровню платного пиздобольства для неудачников. Начни я с того же – меня тут же записали бы в Радиславы Гандапасы, и о миссии можно забыть. Нет уж, бро, хуюшки. В двадцать первом веке говорят на языке хайтека. Вы делаете культ из мобильных телефонов – так как, скажи мне, к вам должен обращаться мессия? Я объясню. Мессия должен просверлить дырку в башке, подключиться к интернету и впитать, блин, в себя все лучшие треки, риффы, партии, сэмплы и лупы, которые создало человечество.

– Примерно как Милла Йовович изучала историю земной цивилизации в «Пятом элементе», так?

– Ну надо же – ты все еще страдаешь от идиотской привычки сравнивать все подряд со сценами из фильмов! Брат, да это ведь замечательно!

– Потому что настоящее сейчас – только кино. Это единственное, что в деле овладения человеческой душой может соперничать с наркотиками. Ты сам так говорил, и с тех пор ничего не изменилось, брат.

– Неважно. Важно, что ты понял правильно. Мессия должен повести себя именно что как Милла Йовович в «Пятом элементе». Закачать в себя весь накопленный за людскую историю контент – в данном случае звуковой. А потом он должен все это переварить, разложить по полочкам у себя в голове и создать совершенное, на хрен, и со всех сторон идеальное музло. Такое, с помощью которого можно говорить с людьми в эпоху, когда они молятся на продукцию компании Apple. И ведь получилось, а! Ты же не будешь спорить, что получилось. Вы делали то, что я и просил вас делать. Вспомни, со сколькими таджикскими гастерами ты братался на моих концертах? Как смеялся ты над онистами, чья власть для вас была ничем по сравнению с кайфом той жизни, когда никто, на хрен, от самого продвинутого яппи до самого недоразвитого папуаса, не имеет друг к другу абсолютно никаких, мать твою, претензий?

Черт возьми, как все просто, вертится у меня в голове. Просто, как дважды два. Всего один-едиснтвенный неписаный постулат – «возлюби всех тварей земных». И религия без слов, заставившая человечество прочувствовать его так, как оно не делало еще никогда в своей истории. Гениально. Да только вот беда: отходняк оказался настолько же лютым, насколько кайфовой была вечеринка. Я констатирую:

– Но ведь так не бывает вечно. Мессии всегда уходят.

– Вот! – Он поднимает вверх указательный палец, и я замечаю, что ноготь на нем такой же обкусанный, каким был двенадцать лет назад; неизменной остается не только Арк де Триумф, но и другие _МЕЛОЧИ_. – Вот! – произносит он еще раз, – вот в этом-то вся и загвоздка. Что-то пошло не так. То ли вы неспособны уже к чему бы то ни было некоммерческому, то ли я облажался, потому что злоупотреблял статусом рок-звезды. Ну, ты понимаешь – бухло, наркота, телки… Nobles oblige, чего уж там. Может, именно из-за этого все показалось вам несерьезным…

– Ну, это-то вряд ли, – пытаюсь его утешить. – Все главные сдвиги в сознании людей в последние полвека совершали торчки, сексопаты и алкоголики. Мы – в смысле белые европеоиды – дали права неграм, сходя с ума по джазу и ритм-н-блюзу, который играли сексуально несдержанные гедонисты. Признали людьми пидорасов, когда вечно укуренный Джордж Майкл давал дрозда по всем каналам и радиоволнам Земли. Стали терпимее к людям вообще, потому что этому учил объевшийся кислоты Джон Леннон.

– Увы, мой друг, должен тебя расстроить. Главные – не значит правильные. Если бы вы поменьше слушали укуренных пидорасов, меня не прислали бы к вам на этот миллениум. Потому что того дерьма, ради устранения которого я был послан, у вас попросту не возникло бы.

– Я думал, у богов менее экстремистские взгляды.

– У богов всегда реалистские взгляды. Папа не для того красит вас в разные цвета, селит в разные места и посылает к вам разных пророков, чтобы каждые две тысячи лет вы строили новый Вавилон… Но на этот раз было решено: раз уж так снова случилось, хрен с ним, надо этим воспользоваться.

– В смысле – воспользоваться?

– Ну как… Раньше все было проще: заслал мессию в регион, населенный более-менее однородной массой, а после его смерти о нем напишут книги, создадут мировую религию – и сам мессия как бы свободен. А теперь такого, которого сразу все поймут, можно разве что в Китай посылать – но в Китае-то как раз никакой мировой резней и не пахло, причем именно потому, что все одинаковы с лица. А в других местах куда ни плюнь – люди разные, один другого не понимает и только пиздиться друг с другом горазды. Да и потом, до глобализации ведь тоже были свои издержки. Части света долгое время были изолированы друг от друга, поэтому в разные места приходилось засылать разных пророков – что, как понимаешь, тоже чревато. Вон, христиане с мусульманами за полторы тысячи лет так ни о чем и не договорились, а была бы одна вера – еще неизвестно, длились бы до сих пор все эти терки между Востоком и Западом. Уж как минимум не усугублялись бы помимо общей непохожести еще и религиозными нестыковками… Вот я обдумал все это, обкашлял сам с собой, прикинул со всех сторон и решил, как долбанный, мать его, Володя Ульянов: мы пойдем другим путем. Я выберу музыку, универсальный язык урбанизации, и стану межконтинентальным городским хайтек-пророком. Ваше время – время больших городов. Только здесь решается все главное, что создает движуху и задает вам тренды развития.

Он на пару секунд умолкает, чтобы первести дух. О, как же умеет и любит он говорить. И как давно я не слышал этого неиссякаемого целебного фонтана. Воды которого сладки, как патока, но и опасны, как океан.

Он не просто говорил – он переживал, перекручивал внутри каждое слово. Вкушал его и смаковал, растягивая и комкая именно так, как вам было приятно слышать. У всех мессий это в крови. Даже у межконтинентальных урбанистических хайтек-пророков, которые ораторствуют не используя слов. Не думаю, что его записали бы в Гандапасы. Ну да ему видней.

– Отец меня сразу предупредил: задача у тебя не из простых, парень, mission практически impossible, – затягивается он. – Тем сильнее я был горд своей крутизной! и тем досаднее мне теперь. И ладно бы у меня с самого начала ничего не получалось – тогда и хер бы с ним; пришел бы, покаялся – так и так, виноват, отец, не смог, пошли кого поспособнее. Но ведь вышло же! Ведь это было! Ну ты же, друг, не дашь соврать: оно, мать его, сработало! Меня все поняли. И русский, и американец, и араб с евреем, и друг степей калмык. Я выбрал правильный язык, понимаешь? Я справился, угадал. Но когда я с чистой душой отправился домой, чтобы порадовать отца и почить на лаврах, выяснилось, что не хватило, блин, самого малого. Того, что я считал вообще делом техники. Книги, церкви и учения. Всего того, что люди по закону жанра делают сами после того, как мессия уходит. Вот и решай теперь, кто из нас оказался мудаком: я или среднестатистический горожанин планеты Земля.

Я тоже переворачиваюсь на живот. Теперь на переднем плане – серая смотровая площадка, тоскующая без стертых ластиком посетителей. Чуть дальше – конические прутья ограды, похожие на скелет гигантского ископаемого; затем – крыши строений Елисейских полей и в самом верху – опять белое.

– А знаешь, – говорю ему, – не думай, что ты один такой. После Христа была инквизиция и крестовые походы. После Мухаммеда – ассасины, Усама и Хизбулла. Так, чтобы без крови, ни у кого не получается.

Он с досадой бьет ладонью о камень смотровой площадки:

– Да, но не сто же восемьдесят, блин, лимонов! Потом, ты не знаешь, что было бы, если бы Христос с Мухаммедом не пришли. Этого даже я не знаю. Но уверен – было бы гораздо хуже. Поверь, нас просто так не посылают. Я облажался и провалил миссию, хочется тебе этого или нет.

И, помолчав, он добавляет:

– И именно поэтому, брат, я не уверен, что мне сейчас нужны апостолы. Тьфу, черт: я говорю как конченный ссаный карнегианец. Прости: если называть вещи своими именами, то апостолы мне теперь на хер не нужны. Мы просрали момент и никого не спасли, так зачем же городить огород теперь? Создать очередной культ, который в очередной раз никому ничего не даст? Да ну нах!

Верите вы или нет, но в этот момент ни земля не уходит у меня из-под ног, ни Триумфальная арка из-под живота, на котором лежу. Наоборот, я как будто вздыхаю с облегчением. И вовсе не потому, что с самого вчерашнего утра, с самой первой минуты, как я начал гоняться за Азимовичем, я подспудно понимал, к чему это приведет (хотя и не предполагал, что он столь остроумно назначит местом нашей встречи тот свет и так заковыристо будет меня к нему вести). А потому, что… Он словно бы отпускает меня. Он говорит:

– Да и потом – у тебя бы все равно не вышло. Чудо в обмен на апостольство – это заманчиво, конечно. Но ты бы не смог расплатиться так, как подобает. Помнишь, как тебя покрутило вчера утром у постели ребенка? Так было бы всякий раз, когда я просил бы помощи. Ты бы уже не помогал мне так искренне, как мог бы двенадцать лет назад. Ты бы думал о том, как плохо от этого ему. Потому что ты – не самый плохой отец. Не лучший, но и не худший долбанный отец, брат, не отрицай этого. Ну и плюс к тому, ты бы вряд ли снова поверил во всеобщее братство. Ты убил двенадцать человек, чувак, и с этим нельзя не считаться. Ты засовывал людям в жопу ершик для туалета. Ты не стал от этого монстром – война и все такое, базару ноль, – но что-то в тебе навсегда умерло. Так что если бы мне нужны были апостолы, я набрал бы более молодую поросль. Духовных девственников, которых еще не скукожило ядом подлинного знания человечества.

Двенадцать, думаю я. Их по-прежнему двенадцать. Значит, того пассионарного таджика уделал все-таки не я.

Странно, но от осознания этого дышать вдруг становится легче. Хотя, если разобраться, что это меняет?.. А он продолжает:

– Просто делай то, что должен делать человек. Не лезь в дебри. И будь счастлив.

Вероятно, это должно значить, что меня при всех моих недостатках все же определили в рай.

Осталось задать ему только один вопрос.

Тот, о котором я вот уже больше двух лет стараюсь не думать сверх необходимого. Чтобы не сойти с ума.

Всего один, но самый главный вопрос. Вопрос о чуде.

Но задать его он мне не дает. Он перебивает, не успеваю я начать:

– Кстати, как Ника?

– Теперь ее зовут Вера. Она оставила только первую часть имени. Хотела порвать с прошлым. Видишь ли, во время войны…

– Да, знаю, знаю.

– Мы до сих пор даже не в курсе, кто.

– Отребье человечества, генетический мусор. Штрафная рота христиан объединилась со своими же собственными пленными ради мародерства. Были нужны друг другу на случай торговли заложниками или, наоборот, выклянчивания индульгенции: менялось все быстро, в город могли войти и те, и другие. Половина потом подохла в Зомбаланде, для остальных уже закупили сковородки. Фигурально выражаясь, конечно же… Но я не об этом. Я о том, как Ника справляется… как _РЕШАЕТ ВОПРОС_?

– Так же, как и я. Когда мы узнали… знаешь, только вчера вспоминал день, когда все это началось… забыл мобилу в «Ягуаре» на земле, а то показал бы тебе тот день. Ну так вот, когда нам сказали, мы решили вести себя так, как будто этого нет. Делать все возможное и все необходимое, но молчать. Никому не говорить, и даже самим себе говорить как можно реже. Не лить слезы и не пускать сопли. Иначе станем слабаками, а слабаками нам становиться нельзя... Он думает, это обычная болячка, мы стараемся, чтоб у него все было как у других. После химии, когда отросли волосы, он даже снова пошел в садик. Каждый раз уговариваю мудилу-физрука, чтоб не прогонял его с физкультуры… Вера ходит за одинокими стариками, контуженными, психами и калеками. Там у нее много свободного времени, чтобы собирать деньги… Ну, интренет там, благотворительность, фонд «Подари жизнь» и проч. Почти два лимона уже собрала, но этого мало, этого чертовски мало… а еще меньше у нас – времени. Потому что у него снова кровотечение из носа, понимаешь? Я зарабатываю нам на жизнь и тоже откладываю, что могу… Откладывал бы больше, если бы не пил и не торчал, но тогда сошел бы на хер с ума и пользы б точно никакой не принес. А так – научился отвлекаться. Могу несколько часов кряду об этом не думать. Могу нормально общаться с людьми, смеяться, гулять и трахаться. В общем, держусь, но... сам понимаешь…

Он прерывает:

– Опухоль мозга?

Конечно, он произносит это, только чтобы заткнуть мой фонтан. Диагноз, вошедший в мою жизнь как нож под лопатку через несколько дней после того, как я качал Стаса на качелях, Вера уронила мое мороженое, а он своим заляпал синюю футболку с надписью Dinosauruses Never Die… а потом я чинил самокат, а они играли в китайскую игру с храпящим человечком… а вечером у Стаса заболела голова и не проходила несколько дней…

Конечно, Азимович знает этот диагноз. Это не тот парень, к которому надо подъезжать издалека.

Я развожу руками:

– В три года, понимаешь? Всего в три года. И, знаешь, порой я не понимаю, как твой долбанный папа…

Он обнимает меня, закидывает руку через мое плечо и прикладывает все тот же обгрызенный указательный палец к моим губам, и я тотчас же замолкаю.

– Тссс! – шипит он мне отечески, как неразумному дитяте. – Не богохульствуй, а то даже я не отмажу. Папашу не тронь! Если бы у тебя было шесть миллиардов восемьсот двадцать миллионов детей, ты уследил бы за каждым?

Я отрицательно мотаю головой, стучу лбом о камень. Почему-то кажется, что он гремит африканским барабаном. Слышно ли меня внизу, на площади? Не у кого спросить.

– Знаешь, брат, я понимаю, что рай – это круто, но будь добр, позволь мне встретиться с ним там чуть позже, а? Мне нечего тебе предложить – я собирался предложить апостольство… нет, ты не думай – апостольство искреннее, чистосердечное, не такое, как ты сказал… но апостольство тебе не нужно, и что ж – тогда я просто так прошу, по блату – ну и пусть по блату. Ты не смог спасти сто восемьдесят миллионов, но ты можешь спасти одну маленькую жизнь… и тебе станет на одну стовосьмидесятимиллионную легче. Фигня, конечно, но…

– Тссс! – Он снова прикладывает мне палец к губам. – Я знаю, что искренне, брат. Знаю, что ты и в натуре считал, будто способен на большее, чем человеческое существо, когда оказался у разбитого корыта с приевшейся женой, больным ребенком и деньгами, которые сколько ни получай, а все откладываешь, и все впустую. Но я точно так же знаю, что ты – всего лишь human being, чувак. Поэтому – скажу тебе еще раз – просто делай, что должен делать человек…

– Ты поможешь мне или нет? Я не могу так больше.

И тут в мою голову начинают закрадываться подозрения. В раю люди не плачут, так ведь? В раю всем хорошо. А мне сейчас ни разу не хорошо.

Мне, черт возьми, сейчас очень и очень плохо.

– Я не имею права тебе говорить… – вполголоса отмазывается Азимович.

– Скажи только, да или нет? Не терзай!

– Пойми, мы не должны обещать…

– Да или нет, сука?

Я быстро перекатываюсь на спину, хватаю его за грудки, одним движением переворачиваю и подминаю под себя. Наваливаюсь сверху всем телом, которое всегда было тяжелее его килограммов на тридцать. Его голова и плечи теперь словно бы вдавливаются в площадку, утопают в камне, и мне даже на секунду кажется, что его можно еще раз прикончить. Но на самом деле я не могу сделать ничего, кроме как беззвучно кривить рот и капать ему на лицо соленой жижей из глаз.

– …просто делай, что должен, – улыбается он, подмятый под мои девяносто кэгэ некогда боевой, а теперь бесполезно-офисной массы. – Ты сам давеча сетовал, что слишком недолго верил, и вся твоя жизнь из-за этого пошла наперекосяк. Так вот не повторяй своих же собственных ошибок, брат, не будь дураком. Да, и главное: ты пока еще не в раю. Тебя просто на время вырубили из «макарыча» – этот глупый петушок тебя не узнал и со страху пальнул. А теперь пора возвращаться.

С этими словами он и вправду вдавливает верхнюю часть тела в пол смотровой площадки, словно это резиновый батут, и вдруг бодает меня с такой силой, как будто это я, а не он, разложен на лопатки; и тут же исчезает арка, и каменный пол, и скелет-ограждение, и весь белесый Париж со стертыми ластиком людьми, и небо с головоломкой, и конечно, он сам, – и, как мне кажется, я тоже куда-то отсюда исчезаю.

_…блуждающих по коридорам, скрипящих паркетами и пружинами дверей. Но ключевое слово – «незаметный»._

_Знаете, сколько клопов вокруг нас? Миллионы. Миллиарды. В одежде, на полу, на тарелках, на туалетной бумаге. Они везде, шебуршат, скачут, кровь пьют. А мы их не замечаем. Почему? Потому что – незаметные._

_Но почему тогда «Гелендваген»? Не какое-нибудь убогое ведро отечественного производства, а именно, мать вашу, «Гелендваген», который видно издали и который даже по очертаниям хрен перепутаешь с другим автомобилем?_

_А все просто. Это всего лишь внешнее проявление силы, ее воплощение. Вот едет по улице квадратная херня, и каждому становится ясно – это ОНИ. Но кто ОНИ? Стекла затонированы, номера стандартные, правил не нарушают. Так кто?_

_Ну как же кто? ОНИ! А конкретнее? А конкретнее – пошел ты в задницу, мы на провокационные вопросы не отвечаем и ничего подписывать не будем. Понимаете? В этом фишка._

_Потому что ОНИ – не могут быть невзрачным мужичком, ОНИ – это образ, тщательно_

_обработанный химрастворами пропаганды и лишенный всякой человечности. ОНИ – это просто сила, это тень, это махина, гигантский механизм с манипуляторами, которые держат за горло цивилизацию. То есть – не люди. Понимаете? Не кто-то определенный. А значит – ненаказуемый. Не из крови и плоти. А значит – бессмертный. Как же, черт побери, это сочетается с теорией незаметных мужичков? Идеально._

_Вот этот «Гелендваген» сворачивает в незаметный двор рядом с Университетом. Там же много таких дворов. Но все думают: ага, смотри, куда свернул. Что-то не так с этим двором. И все сразу вспоминают, что всегда им этот проклятый двор был подозрителен. Что-то в нем было нехорошее, что-то настораживающее. И вот все начинают обходить этот двор стороной. Но глаз с него не спускают. А из двора того, как бы между делом, как бы торопливо, как бы по делам своим суетным выходит невзрачный мужичонка. Да кто его заметит-то? При таком контрасте. Только что во двор въехала Сила, а вышло чмо в шапке-пидорке. И идет этот мужичок куда захочет, и делает что угодно, потому что все внимание людей сосредоточено на том дворе и на «Гелендвагене». Понимаете? Все ждут, когда эта Сила выйдет обратно. Все гадают, куда она двинется, как себя проявит? Все настороже, все присели и готовы бежать. А она, эта самая Сила, уже здесь, в сером пальтишке. Уже среди нас. В наших карманах, в наших телевизорах, в магазинах, в банках, в клубах. Везде. И для каждого из нас выписан номерок, и каждый распределен по пластиковым пакетикам._

_Вот такие ОНИ. Незаметные. Как клопы._

_Так вот, «Гелендваген» свернул в один из дворов на Университете. Обычный двор-колодец, затерявшийся между многоэтажными големами сталинского ампира. Свернул и припарковался около одного из подъездов… И мы свернули туда же._

_Но вот тут я немного растерялся. Что делать? Отпустить старика? Так он, не будь дурак, поднимет шум, и правильно сделает, что поднимет. Каждый бы так поступил, правильно? На его-то месте. Тем более учитывая место, куда он меня привез, и людей, тщательно прижимающих наушники к ушам и внимающих голосам эфира._

_Я хочу сказать… Что я должен был сделать? Отпустить его? Нельзя. Пристрелить? Я же не зверь, не убыр какой-нибудь, чтобы валить при случае всех подряд. Да и не смог бы я завалить старичка. Слабо…_

_И вот тогда я решил вырубить его. Ну, знаете, как в кино, рукояткой «макара» по голове._

_Только оказалось, что это непросто. В кино такое с одного удара проходит. Может… не знаю, может мне сил не хватило. Да еще и в машине – не размахнуться особо. Я ударил Героняна в висок, а он не вырубился. Начал орать… Тогда я ударил еще раз. А он орет. Потом еще. Но у меня никак не получалось его вырубить. А он орал и орал._

_Не знаю, сколько раз я его ударил. Много. Раз десять, может быть. Бил, пока он не замолчал._

_Это непросто, понимаете? Когда он замолчал, я сидел и дышал, как собака, потому что я чуть не задохнулся, мне не хватало воздуха. Руки тряслись. В глазах плавали пятна._

_Потом я решил привязать старика, сунулся… а он весь мокрый. Весь в крови. И я весь в крови. И салон… Я испугался. Нашел его руку, стал искать пульс. Потом на шее._

_Я не хотел его убивать. Не хотел, понимаете? Я не такой человек. Это меня всегда били, гнобили, загоняли в щели, предавали, топтали, забывали… А я из тех озлобленных слабаков, которые кроме как в словах эту свою злобу никак и не проявляли никогда._

_Я не хотел мочить жалкого старого ублюдка, не хотел убивать, поверьте._

_Но я его убил… Так уж получилось._

_И с этого момента мне уже нечего было терять. Либо идти до конца, либо остаться в залитой кровью тачке, сунуть себе ствол в рот и застрелиться к такой-то матери._

Когда я прихожу в себя, со стены на меня стеклянными глазами смотрит мертвый олень. Набитая опилками рогатая голова, прибитая к лакированному деревянному срезу и повешенная на вертикальную поверхность, чтобы пугать детей по ночам. Выглядит ужасно: вся в пыли, шерсть в проплешинах. Странно, что вокруг зверины не роятся мухи – чудище омерзительно настолько, что кажется, будто голова гнилая и тленная. И каким же отсутствием вкуса надо страдать, чтобы в двадцать первом веке вешать на стенку такой стилистический нонсенс.

Я оглядываюсь вокруг. По всему должно было выходить, что я окажусь в больнице; но это явно не больница, это жилое помещение. Однозначно гостиная. Угловатый диван, на котором я лежу, относительно нов, но кондов и неповоротлив настолько, насколько диван вообще может быть кондовым и неповоротливым; я вижу это, даже не вставая с него. Обои из тех, на которые можно смотреть сутками и не вспомнить цвет. Подвесной потолок тяжеловат и давно не мыт: в стыках прокуренных желтых плиток скопилась серая пыль.

Сама квартирка старая, тесноватая и явно принадлежит людям без фантазии. При этом обставлена недешево, хоть и не дорого: мебель из IKEA, но как минимум средней ценовой категории. С рогатой башкой она сочетается, конечно, как спойлер с рейсовым автобусом, ну да ладно. Ясно одно: очень немногие смогли бы жить в столь неуютной и лишенной всякой искры норе; если бы в русском языке существовало словосочетание «вопиюще антифэншуйный», то сюда можно было бы водить экскурсии, чтобы демонстрировать его наглядное олицетворение. А потому я вовсе не удивлен, когда дверь цвета собачьего дерьма открывается и в проеме появляется Пороков.

– Дёнко! – падает он мне в ноги, едва завидев, что я открыл глаза. – Блядь. Дёнко… Я тебя не узнал… прости! Я не…

До меня внезапно доходит вся чудовищность того, что только что сделал онистский вурдалак.

– Погоди, погоди, Эраст. Что ты хочешь всем этим сказать? – Я пытаюсь приподняться на диване, но тут выясняется, что голова в затылочной части гудит так, будто я несколько месяцев подряд пил без закуски и перерыва дагестанскую бодягу «Кизлярка». – Правильно ли я понял, что ты меня подстрелил и, вместо того чтобы вызвать скорую, приволок в свою вонючую нору, невзирая на то, что мне нужна медицинская помощь?

– Нет, нет, что ты… Если бы нужна была, я бы… конечно. А так – у меня дома комфортнее, чем в любой больнице. Ты ведь знаешь эти советские больницы.

Эрик пытается меня разжалобить, сделав лицо сконфуженного школьника и комично разведя в стороны лапки; надо полагать, весь его вид должен выражать смирение, покаяние и очередное за сегодняшний день признание истины «слаб человек». Но притвориться описавшимся октябренком трудно, если у тебя красное осовелое табло убежденного грешника, помеченное порочной печатью всех известных человечеству недостатков; поэтому меня сей спектакль ничуть не трогает.

– В самом убитом, заблеванном и обоссанном советском вытрезвителе куда комфортнее, чем у тебя дома, – констатирую, пытаясь понять, где и что именно у меня болит. – Я первый раз вижу такую неуютную, необжитую и херово обставленную квартиру. Чего стоят одни эти рога, например. Это что – наследство дедушки или сам дедушка? Такой олень, как ты, запросто мог повесить голову предка над кроватью вместо того чтобы похоронить с почестями. И еще скажи – как ты, дорогой, узнал, что мне не нужна врачебная помощь? Я что-то пропустил и ты в перерывах между запоями посещал курсы медсестер?

– У меня жена врач, – уверяет он.

– Бесплатной клиники для бродячих животных?

– Она тебя осмотрела и сказала: ничего страшного, ушиб мягких тканей плеча и все, ни кровинки, ни трещинки, – тараторит он, пропуская мою шпильку мимо ушей. – А что ты вырубился – так это из-за удара затылком об асфальт. Сотрясения нет, просто потерял сознание, полежишь – и пройдет…

– Где она?– перебиваю подонка.

– Кто?

– Конь в пальто! Жена твоя – кто…

– Уже ушла. На работу.

Замечательно. «Жена-врач» взяла и так совершенно спокойно оставила пациента валяться без сознания на попечении мужа-дегенерата, весь врачебный опыт которого ограничивается знанием вкуса медицинского спирта. Мол, ну а что такого может случиться, мальчик, в крайнем случае умрешь, да и делов-то. Судя по всему, по человеческим качествам мадам ничуть не уступает своему благоверному. Та еще семейка Аддамсов.

Потом я натыкаюсь взглядом на громко тикающие стрелочные часы, висящие на той же стене, что и олень, только парой метров правее; последний раз я видел такие лет пятнадцать назад, но я и без того уже понял, что в этой семье мало следят за модными трендами. Часы показывают пять минут девятого. По всему выходит, что мерзавец, как ни странно, не врет: в отключке я провалялся чуть дольше получаса, что едва ли сопоставимо с серьезными травмами. Если, конечно, Эраст не перевел стрелки на несколько часов назад специально, чтобы ввести меня в заблуждение. С него станется.

– Ну… ты как? – пытается вновь зайти он.

– Откуда у тебя пушка, фрик? – спрашиваю, медленно присаживаясь. Во время движения голову разрывает изнутри на мириады колючих шариков, но сидеть не шевелясь вроде бы можно. Тоже хороший признак.

– Ну, это травмат… легализован… – бормочет Эрик, избегая смотреть мне в глаза. – Я ж не знал… не узнал тебя. Ты на себя в зеркало-то смотрел, а? У тебя пол-лица в бинтах, а вторая половина разбитая, как у бомжа.

– Но-но, не забывайся! Как у бомжа – это твоя красная рожа в обычном состоянии, даже когда не разбитая... Онисты, поди, помогли с пушкой-то, а?

– Да нет… все законно, легально… но ты так и не сказал – ты как?

– Замечательно. Если бы ты знал, какое кино я сейчас посмотрел, ты бы выстрелил не в меня, а себе в голову. Я сейчас видел того, кого ты и твои недалекие друзья ищете вторые сутки. Ну или неделю, как ты вчера утверждал, – хотя это, конечно же, вранье.

– Да? И что же он тебе сказал? – Чем дольше я не выказываю намерения освидетельствовать травмы и подать на подонка в суд, тем резвее возвращается к нему его обычный ернический стиль.

– Что для тебя есть хорошие новости: в аду перешли на тефлоновые сковородки. И что твои треки полное дерьмо, по степени никчемности болтающееся где-то между Джастином Тимберлейком и группой Coldplay.

Эраст снова не реагирует на выпад и опять пытается подмаслиться – на сей раз проверенным способом, который он явно приберег на крайний случай:

– Выпить хочешь? У меня есть бурбон.

– Совсем чуть-чуть и только если бутыль непочатая. Иначе нет гарантии, что ты не подсыпал туда цианистый калий.

Упырь, расцветший оттого, что решил, будто поймал меня на крючок, исчезает в дверном проеме, чем-то гремит на кухне и возвращается с пузатой бутылкой Maker’s Mark – действительно непочатой – и двумя стаканами. Я смотрю, как он отковыривает нечищеными ногтями красный сургуч с горлышка. Кто-то говорил мне, что каждую такую бутылку запечатывают на розливе вручную. Макают в этот сургуч, переворачивают и трясут; сургуч стекает и застывает каждый раз по-своему, поэтому нигде в мире вы никогда не найдете двух одинаковых бутылок данного премиального бухла. Забавно. Даже не знаю, откуда у меня в голове столько бесполезной информации. Не иначе как от кого-нибудь из коллег Эраста по «Гедонисту». Кому еще впаривают на клиентских презентациях такие романтические истории.

Медленно встаю с дивана и, стараясь не мотать лишний раз головой, перемещаюсь в стоящее рядом кресло. Левое плечо как будто пытались оторвать от тела, привязав к газующему трактору; рука не поднимается выше, чем на 45 градусов. Я поправляю бинты на голове, умышленно делая так, чтобы как можно больше ниток опало с них на пороковский ковер (а в такой квартире, само собой, на полу может быть только ковер). Потом заставляю Эраста еще раз встать и принести мне холодной воды, а сам, пока его нет, натужно сдерживаю детский порыв харкнуть ему в стакан.

Мы молча чокаемся и выпиваем. Пороков, как всегда, глотает залпом, словно пьет водку. Зачем покупать такое высокодуховное пойло, если ты даже не удосуживаешься распробовать его вкус?

Впрочем, он, конечно же, не покупает. Он получает подарки от партнеров и рекламодателей, а еще сочиняет письма читателей в свой журнал и забирает себе спонсорские призы за письмо месяца. Про кастинги в переговорной комнате «Новосибирск» я и вовсе молчу.

Когда тепло от волшебного сорокастрехградусного эликсира согревает все закоулки внутренностей и послевкусие уходит, я приступаю к делу.

– Итак, подытожим, любезный мой друг Эраст, – начинаю, устроившись в кресле поудобнее. – Насколько я понимаю, сейчас тебя больше всего заботит вопрос, как отговорить меня писать на тебя заявление. Уверен, ты отдаешь себе отчет в том, что свидетелей из числа твоих отвратительных соседей, которые ненавидят тебя за «Лансер», я найду без проблем. Ты также в курсе, что ты – птица не того полета, чтобы твои друзья-онисты отмазывали тебя в суде. Потому что, положа руку на сердце, твои друзья-онисты смотрят на тебя как на говно, и мы оба об этом знаем.

– Ты первый на меня прыгнул, – вякает Эраст, но как-то совсем уж неубедительно.

– Будешь доказывать это судьям. Тем более что любая из камер наружного наблюдения, которыми онисты обвешали вашу убогую улицу Лациса, засвидетельствует, что я прыгал не на тебя, а на стоящий рядом автомобиль марки «Дэу-Нексия», потому что хотел поймать севшую на его крышу бабочку. И когда ты стрелял в меня сидячего, пытающегося встать после удара головой об автомобиль, я уже не выказывал признаков агрессии и не представлял для тебя никакой опасности. Статья 37 УК СССР, превышение необходимой самообороны. Разъяренное выражение на моей харе нивелируется туманом. Поэтому проехали, батенька, проехали мы эти ваши робкие потуги. Будем говорить по делу… Будем говорить по делу?

Стоит ли объяснять – я беру испуганного дурачка на понт. Уж если говорить о камерах, то на их записях даже сквозь торфяное марево можно разглядеть, как я крался на корточках за машинами, прячась от Порокова. Да и онистам, при всем их презрении к стукачам, не составит особого труда сделать один звонок в ручной советский суд. Я же не грузинский авторитет, чтобы перекупить или запугать судью, в самом-то деле. Но Пороков поймал лютую измену, ему сейчас не до логики. Когда испуг пройдет, он поймет, что бояться нечего, и момент будет упущен. Поэтому надо брать его тепленьким; слава Богу, это пока получается.

– Чего тебе надо? – буркает он исподлобья. И наливает себе еще на два пальца.

– Думаю, ты и сам прекрасно знаешь. Собственно, именно из-за этого я гонялся за бабочками возле твоего подъезда с половины седьмого утра. Но чтобы не играть с тобой в детские игры, я скажу прямо в лоб. У тебя, Пороков, есть шанс избежать судебного преследования, если ты прямо сейчас, не выходя из этой убогой комнаты, расскажешь мне, кто конкретно надоумил тебя замутить эту идиотскую разводку с Линой и зачем было направлять меня по ложному следу в Зомбаланд, где меня чуть не убили многонациональные и мультикультурные особи новой исторической общности – советского человека. Сразу предупреждаю, что если ты начнешь косить под девственницу и я услышу хоть одну фразу, содержащую словосочетания «не знаю», «я не при чем», «меня там не было» или «я этого не делал», – я встаю и ухожу в травмопункт снимать побои. Вопросы есть?

Пороков сразу как-то скукоживается, вдавливает растрепанную голову в плечи и сереет лицом. Если бы какой-нибудь художник-авангардист сейчас изобразил его в этой комнате, получилась бы крайне депрессивное полотно. «Жизнь впустую», «Утро паразита» или что-то в этом роде.

– Я забыл сказать, что Лина сдала тебя с потрохами и на крестик, который ты ей впарил, сейчас гадят псы Алтуфьевского шоссе, – подбадриваю подлеца.

– Не было никакого ложного следа, – наконец выдавливает он. – Мы тут все блуждаем в темноте. Так же, как и ты. Я все расскажу, но при одном условии. Я оставляю за собой право не отвечать на один твой вопрос. Потому что из всех возможных вопросов, которые у тебя возникнут, есть такой, на который я не отвечу, даже если меня будут пытать каленым железом.

– Пороков, ты не в том положении, чтобы ставить условия. Каленым железом, может, и не получится, а вот ершик в прямой кишке свое дело сделает всегда. Уроки войны… А впрочем, давай попробуем, – соглашаюсь я, резонно рассудив, что проще сначала разговорить ублюдка на все остальное, а уж потом, если этот таинственный вопрос и впрямь окажется таким важным, заняться и им.

Эраст снова брызгает себе в стакан из квадратного пузыря, выпивает залпом и занюхивает рукавом, чем вбивает последний гвоздь в гроб высокой эстетики потребления алкоголя. Я не могу удержаться от смеха и бутылку у него забираю: такими темпами упадет замертво на середине рассказа. Поморщивщись от терпкого градуса, Пороков начинает:

– Начнем с того, что тут сошлось сразу несколько интересов. Это тебе надо понять с самого начала. Первый – это, само собой, интерес онистов. Он прост, как пять копеек: как можно быстрее найти Азимута абсолютно любыми путями. Второй интерес – мой собственный. Меня накрыли с кастингами – думаю, ты уже слышал. Теперь копают медленно, но настойчиво. И когда вчера утром началась вся эта заварушка, я тут же подумал о тебе – с той точки зрения, что хорошо бы через тебя вымутить у него эксклюзив и реабилитироваться перед начальством за прокол. Собственно, я к тебе с этим прямо с утра и подкатил. Но очень скоро понял, что ты не в теме… Да и мала была вероятность, на самом деле. Но ты же знаешь – когда человек загнан в угол, он хватается за каждую соломинку.

Я хотел было его перебить и заметить, что в угол себя он загнал сам. Никто не заставлял его предлагать коллегам секс-услуги фотомоделей за элитный алкоголь. От отсутствия бутылки семнадцатилетнего Macallan еще никто в истории человечества не умирал. Впрочем, его не стоило прерывать. У него, что называется, открылись чакры, и я решил: пусть говорит, пока не умолкнет сам.

– А потом ты разгадал этот ребус с фоткой, и я подумал: я не смогу за тобой проследить, но смогут онисты. Они бы все равно позвонили мне с минуты на минуту. Я у них на крючке, на меня у них много всего… Я немало грешил в жизни. И семейными траблами тут дело не ограничивается: начнут ребята стараться – сяду лет на пять… Неважно. Назовем это ошибками молодости. Ну так вот, я позвонил им и сказал: есть, мол, такой человек, и есть подозрение, что он что-то нашел, а нет – так будет искать, пока не расшибется в лепешку. Из олдовых, знает все явки-пароли. Про «Ягуар» твой им рассказал… Но я уж не знаю, что там и как, а потеряли они тебя. Сначала вели машину по спутнику, а потом, говорят, ты как сквозь землю провалился.

Нельзя сказать, что последняя фраза не доставила мне удовольствия. Приятно: Эрик и сам не понимает, насколько он прав; но еще более приятно то, что я, простой человек, сумел хотя бы ненадолго обвести вокруг пальца онистов – с помощью подручных средств, которые большинство окружающих считают уделом психов. Аккумулятор, вытащенный из мобильника, левые аккаунты в соцсетях, звонки с чужих телефонов… Чертовски лестно.

– Но есть еще и третий интерес, – продолжает меж тем Пороков. – В общем, онисты обещали мне после его поимки дать полчаса на интервью – в случае, если найдут через тебя. Наврали, скорее всего… но я ж говорю – соломинка… И тут, только я кладу трубку, как мне звонит некий человек. Кто конкретно, не спрашивай: это именно тот вопрос, на который я тебе ответить не могу. И просит, к вящему моему удивлению, помочь в одном очень странном деле. А именно, вывести тебя на еще одного персонажа истории. На всемирно известного писателя Рефката Шайхутдинова, бывшего кибер-сапиенса, а ныне полумертвого доходягу-инвалида. Заказчик мой очень хотел, чтобы ты попал к нему в дом и увидел там некий текст. Какой и почему – я не спрашивал, он сказал – ты по-любому найдешь. Привести тебя к Рефкату должен был твой интерес к Азимуту: как я понял, Рефкат мог много чего про него рассказать. Но у человека, который меня просил вас с ним свести, была одна проблема: он по каким-то своим причинам сам не мог тебе прямо предложить посетить этого Шайхутдинова. Тебя нужно было именно что навести, натолкнуть как-нибудь ненавязчиво. Почему – я опять-таки не спросил: не мое дело. И, главное, на сей раз я уже онистам ничего не сказал.

– Почему?

– Ну как почему. Я план на день и так выполнил – внес посильную помощь в борьбу страны с происками мировой закулисы, раскачивающей лодку и мешающей вставать с колен. И теперь уже мог поставить свой интерес выше государственного. Если что – номерок набрать ведь никогда не поздно, правда?

Я слушаю с брезгливой смесью любопытства, омерзения и негодования. Верите вы или нет, я почти никогда, за исключением детства, не считал себя хорошим человеком. Но есть люди, по сравнению с которыми вы, сколь бы грязны и приземленны ни были, чувствуете себя ангелами. «Соломинка… номерок набрать никогда не поздно»… Тьфу, блин.

– С Шайхутдиновым все было не очень сложно. Так вышло, что полгода назад я познакомился с его сестрой… да она тебе, наверное, и сама рассказала?

– Рассказала. Сцену вашего романтического знакомства можешь опустить. Скажи лучше: этот человек, твой заказчик, был в курсе, что ты знаком с сестрой Бара, или просил твоей помощи, не зная об этом?

– Эээ… ну а если и в курсе был, то что? Конечно, он знал. Иначе зачем просить именно меня?

Произнося это, Пороков немного замялся, замешкался, сбился с ритма. Что бы это значило? Боится, что по степени близости знакомства я смогу идентифицировать Мистера Икса? Да мало ли кто знает, что он знает, что есть в мире девушка Лина Шайхутдинова, потаскушка и сестра писателя.

– То есть, я говорю, тут все вообще без проблем. Эти девки – они за обложку мать родную в рабство продадут, – продолжает гаденыш; болтает снова бодрячком, резво, так, словно рассказывает не о подленькой интриге, а о том, как его клуб выиграл в футбол. – Трудность одна была: ты пропал, и мы не знали, когда тебя в офисе ждать. Договорились так, что она придет, я ее посажу где-нибудь и станем тебя дожидаться, а когда ты появишься, она начнет тебе глазки строить, ну и далее по списку. Если бы ты не пришел вчера, мы ждали бы тебя сегодня. Либо как-нибудь попытались бы узнать, где ты находишься. Теперь не важно, потому что все произошло как произошло. Ей даже глазки не было нужды строить. Пришла, увидела, победила. Мы еще и обсудить подробности не успели, а ты уже с бухлом стоял и с языком через плечо. Как она, ксати? а?

При мысли о том, «как она», Пороков, видимо, забывается уже окончательно: похотливо ухмыляясь, он приоткрывает губы и начинает водить по ним языком, одноврменно изображая фрикции при помощи указательного пальца правой руки и наполовину разжатого кулака левой. Более отвратительное зрелище трудно себе и представить. Меня вдруг, как обухом по башке, ошарашивают страшные догадки. Я начинаю представлять, за какие именно «ошибки молодости» эту мразь могут держать на крючке ческисты.

– Заткни пасть, скотина! – ору неожиданно даже для самого себя и совершенно спонтанно ставлю Порокову смачную «саечку». Школьный прикол, но если отвесить «саечку» сильно, мало не покажется. И сейчас, к вящему моему удовльствию, именно тот случай: подонок едва не откусывает себе язык, заваливается на диван, скулит матом и пускает кровавые слюни. Ничего, заживет.

– А в чем был твой интерес? – спрашиваю, когда он перестает кататься по дивану. – Ты не мог за мной следить и не рассказал о Баре онистам. При этом тебе был нужен Азимут. На что ты рассчитывал?

– А я, – шевелит он распухшим языком, – сам поехал к Шайхутдинову, пока ты возил Лину на случку. Она дала мне ключи от его квартиры.

– И?

– И – ничего. Я не попал в квартиру. Она была закрыта изнутри, – говорит он.

– И что? Ты знал, что в квартире находится инвалид, который не отвечает на звонки, и не позвонил в милицию, ничего не предпринял?

– А что такого? – удивляется он совершенно искренне. – Сам говоришь – инвалид. Не открывает – значит, не слышит. Или слышит, но не понимает, что это звонок. Он же дебил, вырожденец и неадекват. А позвонить мусорам – они приедут, взломают все да еще и опечатают, если он, к примеру, склеил ласты. И тогда уж ты точно не увидишь ни его, ни текста.

– Дебил, вырожденец и неадекват – это то, что ты каждый день видишь в зеркало, – констатирую, признавая, впрочем, наличие хоть и циничной, но неоспоримой логики в его умозаключениях. – Рассказывай дальше.

– А что дальше? А дальше она позвонила, чтобы узнать твой актуальный телефон. Сказала, что нашла какие-то фотки, которые тебя интересовали. Я-то ее уже не просил ни о чем, но, видимо, ты ей хорошо вставил… кхм… и она прониклась к тебе симпатией, решила и взаправду помочь. Я сразу понял – раз утром ключ был в фотке, то и сейчас, значит, тоже. Позвонил онистам, потому что тут без них бы опять не справился. Они дали мне трекер, я сказал Лине, чтоб напросилась с тобой. Если бы ты ее отшил, она должна была попытаться тебе подложить его куда-нибудь. В Зомбаланде ведь проблема – нет вышек сотовой связи, дикари разобрали, сигнал слабый и все время исчезает. Через оператора отследить – гемор, лучше через передатчик со спутника. Решили: как только вы задержитесь в одном месте дольше чем на час – значит, есть вероятность, что нашли его, вводим войска.

– Что за бред? Почему нельзя было просто ввести войска, как только узнали, что на фото Зомбаланд? Так же, как утром их ввели в мусульманскую локалку?

– Потому что утром в мусульманской локалке облажались и никого не поймали. Притом что пришлось вальнуть четыре жертвенных тушки из своих. Ты представляешь, как глубоко им там хер в жопу за это вставили? Вот, наверное, и решили на сей раз поступить более гибко. Ну а вообще болт их знает. Не я ж решение принимал.

– А почему нельзя было просто следить за мной, не усложняя все этой идиотской затеей с трекерами? Приставить хвоста. В «Яге» спутниковый маячок. Да вон и сейчас за мной везде херачит «Камаро» – что, парой часов раньше двигатель не заводился? Зачем такая многоходовка?

– Затем, что утром же они тебя потеряли. С тем же хвостом и с тем же маячком… Ну и перестраховались после этого. Наверно. Это я так думаю.

– Очень умно. А если бы мы пролежали где-нибудь этот час, будучи убитыми?

– Не знаю. Они в любом случае сейчас там все прочесывают. Если бы вас убили – они бы один черт то же самое делали, какая им разница. А так – нашли вас и эвакуировали.

Да, конечно. Эвакуировали. И пустили вслед неприметный такой «Шевроле-Камаро». Какая, и вправду, гибкость. Какая деликатная утонченность мысли. В который раз за сутки радуюсь нерасторопности ума представителей онистского сословия.

Однако если начистоту, то я и сам хорош. Приехал валить Порокова и даже не попытался уйти от хвоста. Теперь пацаны, конечно же, в курсе, что я у него дома. Может, даже дали ему жучок (хотя зачем? понятно же, что я шел к нему с вопросами, а не ответами; да и не стал бы он при жучке говорить о «своем интересе»). А впрочем, какая теперь разница.

– Ну что ж, почти все встало на свои места, – хлопаю в ладоши. – Удивительно порой складываются обстоятельства, да, Пороков?

На красной морде Эраста читается как минимум недоумение; как максимум – культурный шок.

– Что теперь будешь делать? – спрашивает он, косясь почему-то на своего ужасного плешивого оленя.

– Ничего. Сейчас я еще немного выпью, покатаюсь несколько часов на «Яге», чтобы выветрились антиснотворные опиаты, поеду домой, накалякаю отчет по тест-драйву и лягу спать. Ты только принеси мне какой-нибудь кока-колы, чтоб запить. Лед принеси отдельно, в колу не бросай. А то сорок три градуса – термоядерный все же напиток.

Эрик смотрит на меня непонимающе. Его глаза становятся похожими на глаза оленя – такими же стеклянными и ничего не выражающими. Забавно, но этот дурак, похоже, начинает испытывать нечто вроде стокгольмского синдрома.

– Ты меня удивил, Дёнко, – настороженно произносит он, снова тянясь к бутылке, которую я на сей раз у него не отнимаю. – Я думал, ты сейчас начнешь расспрашивать меня о…

– А зачем? – перебиваю его. – Я же говорю, я уже встретился с Азимовичем. Возможно, мне чисто по-человечески и любопытно, что за таинственный незнакомец пытался свести меня с Баром. И что там за магический текст, который я обязательно должен увидеть. И почему Азимут замутил всю эту хрень с возвращением и газетами, когда мог бы не взрывать мир и не водить меня целые сутки через рогатки и препоны, а тупо нашептать Божественную Волю на ухо любому придурку вроде тебя, чтоб он поймал меня на улице и так же вырубил из травмата… Да много на чем еще можно заморочиться. Но зачем, когда главное уже случилось, а я, реально, дико устал. Так что – Game Over.

– Но зачем же ты тогда…

– Учинил тебе допрос? Ну грех уж было не воспользоваться твоим положением. Все-таки если кто-то манипулировал тобой за твоей спиной, всегда хочется узнать, как именно... Видишь ли, друг мой Эраст-педераст, когда я ждал тебя у подъезда, чтобы дать в торец, от информации дейтвительно зависело многое. Но за те полчаса, что я провалялся в отключке, почти все изменилось. Пойми, он действительно нашел способ встретиться со мной так, чтобы ни тебе, ни онистам, ни куче остальных озабоченных ушлепков не светило ничего вообще. Ни-че-го! Причем тебя же, дурачка, еще и отрядил в помощники. Согласись – верх изящества, а?

– Но какого хера тогда ему вообще нужна была эта встреча?

– Не знаю, – отвечаю совершенно искренне. – Но обязательно узнаю. Возможно, увижу во сне, когда лягу спать. А может, проснусь и пойму на свежую голову. Все, что мне нужно было услышать, я уже услышал. Осталось только переварить и понять, что мне с этим делать. Но я разберусь, ты не думай. Я разберусь.

Эрик с минуту сидит, отковыривая от пальца заусеницу. Рядом стоит Maker’s Mark, о котором он, судя по всему, забыл. Должно случиться нечто действительно выдающееся, чтобы редактор журнлала «Гедонист» Эраст Пророков забыл об алкоголе; и, по-моему, он наконец-то начинает это понимать. Впрочем, неудобные мысли сии он от себя по-прежнему гонит:

– Дёнко, ты… псих. Ты долбанный, на хрен, псих. Тебя доконала эта история, а тут еще и наркотики. Ты сошел с ума.

– Да? Ну тогда скажи, откуда я знаю, что у тебя «макарыч», – улыбаюсь я самой гаденькой и ехидной из своих улыбок. И, глядя, как на его и без того не самое умное лицо находит тень абсолютного непонимания происходящего, ернически добавляю: – И принеси мне уже кока-колы, если хочешь, чтобы я когда-нибудь отсюда ушел. Лед отдельно, пожалуйста.

_…но не убивал на войне. Вообще никогда не убивал. Ни до, ни после войны. Ни разу в жизни. Так уж вышло. Не потому что я такой… знаете, типа, благородный, человеколюбивый и так далее. Просто так уж сложилось. Если приходилось убивать, кто-то делал это за меня. И я не горжусь этим. Потому что ничего не сделал для того, чтобы одни люди перестали убивать других._

_Но кое-что я для себя определил. Не сказать, чтобы это была такая жизненная позиция. Просто однажды я сел и крепко подумал, и как-то все очевидно стало. Никому не навязываю, серьезно. Это исключительно мое мнение, и если хотите, можете считать его бредом чувака с ожогом в голове._

_Когда вспоминают о войне, гадают, с чего же это она началась. Мусульмане напоминают христианам о периоде нетерпимости. Христиане в ответ выкладывают старое видео с лезгинкой на Манежной площади. Буддисты называют гиперактивными уродами и тех и других. Ну и мелкие конфессии тоже подтаскивают мешки с бетоном и связки арматуры, чисто для того, чтобы поучаствовать в великом деле единения через разъединение._

_Так вот, я как-то смотрел со скуки одну передачу на НТВ. Так там чувачок такой суетливый в модных очочках выдал на-гора шедевральный спич, сутью которого являлось следующее: стены, как хирургические швы, стягивают тело разваливающейся цивилизации, позволяя людям сохранять свободу и безопасность. Понимаете – стены объединяют и позволяют людям быть свободными. Ну не бред ли, а?_

_Только вот в чем проблема, братья и сестры, – нет, не бред. Я тоже смеялся тогда, чуть пивом не подавился. Но, мать вашу, это не бред. Это безумие, которое стало нормой, причем не сегодня, а еще задолго до войны. Это – правда. Люди действительно не могут нормально жить без этих стен. Как только они могут беспрепятственно видеть лицо соседа, они тут же плюют в него. А сосед хватает кирку. А на кирку в огороде откапывают «калаш». А над «калашом» поднимается знамя. А за знаменем идут все новые и новые люди. Так это работает. И да, вся эта ерунда – ни разу не правильная. Но по-другому не бывает. Потому что мы, люди – плохие._

_А знаешь, в чем фишка? Вся эта религиозная ботва вообще не имеет значения. И война началась не из-за нее. По крайней мере здесь, в России._

_Войну начали две небольшие группы людей, между которыми не было забора. Эти группы почти не выделялись сначала на фоне толпы, а потом толпа перестала выделяться на фоне этих групп. Я бы назвал их… ну, тут нужно что-то гротескное и пафосное, в духе американских комиксов, всего этого Марвела и ДиСи с их «Лигами справедливости» и «Мстителями»…_

_Формации презрения._

_Да, это клево, пусть будет так._

_Я не знаю, какая из них появилась сначала, но это и не важно._

_Первая Формация презрения – не в смысле первичная, а в смысле первая, о которой я говорю, – изначально состояла исключительно из выходцев с Кавказа. И они же оставались ее центром до самого момента начала войны. Сейчас много говорят о том, что нецивилизованная молодежь, приехавшая с Кавказа, вела себя агрессивно по отношению к коренному населению России. Только это дважды неправда. Во-первых, основой этой формации были как раз молодые люди, прожившие долгое время в России, и в частности, в Москве, получившие тут образование, видевшие образцы воспитания как российского, так и европейского. Помимо всего прочего, у этих молодых людей была серьезная финансовая база, полученная также на территории России. То есть – они были и цивилизованы и воспитаны. И, во-вторых, они не вели себя агрессивно по отношению к русским. Они вели себя агрессивно по отношению ко всему, что не принадлежало Формации. К русским, украинцам, казахам, американцам, евреям, не важно. Эта Формация презирала все, что к ней не относилось. Какое-то нейтральное отношение сохранялось к другим выходцам с Кавказа (а чуть позже к азиатским мигрантам), но только по причине сохранения возможности присоединения этих людей к Формации. Как только кавказец давал понять, что присоединяться к Формации не намерен, он тут же определялся в группу презираемых, то есть – чужих._

_Вторая Формация презрения действовала по тем же самым принципам. Она состояла в основном из молодых людей славянской наружности, и в ней, разумеется, постулировалась изначально ненависть к выходцам с Кавказа. Просто потому что кавказцы были символом, они были – силой. Любая сила стремится к действию, а любое действие влечет противодействие, не мне вам это объяснять. Однако это был именно постулат, фактически же презрение этой второй Формации точно так же, как и у первой, направлялось на все, что к ней не принадлежало. Если молодой человек славянской принадлежности давал понять, что не желает иметь отношения к Формации, он отгребал вполне сравнимое с теми же кавказцами количество неприятностей._

_Так сложились два полюса, которые притягивались друг к другу, давили друг на друга, порождая недоверие и отторжение к себе подобным. Вскоре даже обычные роботяги, едущие в метро на работу, начали воспринимать любого кавказца как источник вероятных неприятностей. А значит – врага. Так вокруг второй Формации стала сосредотачиваться сила, не принимающая лиц с неевропейскими чертами. И уж так получилось, что большинство этих самых лиц принадлежали к мусульманам._

_С другой стороны, заинтересованные силы, включая криминалитет и боевые организации, стали подпитывать первую Формацию. Общее презрение, нежелание становиться врагами аборигенов страны в одиночку, а также разительное статусное отличие погнало к ним же азиатских мигрантов. Главной чертой образа врага для членов этой Формации стали европейские черты лица. Так уж вышло, что большинство людей, имевших европейские черты лица, были христианами._

_А дальше пошла обычная геодезия, или как там называется эта наука. В общем, знаете, когда две земные плиты давят друг на друга. Сначала копится напряжение, а потом наступает момент, когда напряжение реализуется._

_Рано или поздно это случилось бы, все понимали, что эта самая реализация неизбежна, и готовились: кто-то морально, кто-то физически в качалках и на турниках, а кто-то материально, переводя часть активов за границу, а другую тратя на приобретение огнестрельного оружия и укрепленных участков за МКАДом._

_Но тут пришел Азимут. И на какое-то время выросшее напряжение ушло в долбанный слэм. Ингушские водилы отбивали ноги на танцполах вместе с рязанскими кровельщиками. Чеченец и татарин сидели с одним плеером, поделив наушники, потому что больше им, как, оказалось, делить нечего._

_И напряжение, которое вот-вот должно было обратиться в реки крови, обратилось в реки кайфа. Впрочем, об этом вам тоже известно, в этом вы разбираетесь даже лучше меня._

_Но вот потом… потом кто-то выключил музыку, и оказалось, что старые навязки никто не отменял. Просто сделали паузу, глобальный такой твикс планетарного масштаба. К тому времени люди были собраны в одном месте, на одном танцполе, и всем вдруг разом стало не в кайф. А кто же выключил музыку, а, парень? Не в действительности, а с их точки зрения? Кто лишил их такого мощного, всеобъемлющего, всезаменяющего кайфа любви и прощения?_

_Враги. Чужие. Та, другая Формация Презрения._

_Ну, а вопрос, как поступать с чужими, был решен еще до прихода Азимута._

_Вот так и началась Война._

_И что бы там не думали мусульманские имамы и русские патриархи, их роль во всей этой пилораме была незначительна. И выразить ее сегодня можно одним коротким предложением._

_Им оказалось слабо остановить катастрофу._

_Вот и все, приятель. И все – просто. Виноваты люди. И совершенно без разницы, какой они были национальности, какому богу молились и что отрезали или не отрезали от своих детородных органов. В конечном счете дело оказалось не в деньгах, не в новых машинах, не в крутых шмотках. Не в государственных границах, не в налогах, не в политических доктринах._

_Только в людях и их способности ненавидеть других людей. А еще в том, что Азимут снес к долбанной матери забор, который худо-бедно, раскачиваясь, осыпаясь, еле справляясь, но отделял одних от других. И любовь, вера, понимание – все это оказалось фикцией. А пули, кровь, противопехотные мины, и ненависть – долбанной, мать ее, реальностью._

_Вот так, братья и сестры. Вот так._

_Короче… когда я сказал, что никогда и никого не убивал… Это не достоинство. Не повод для гордости. Я просто тогда не определился, кого больше ненавижу, весь этот гребанный мир или себя. Если честно, я до сих пор с этим не разобрался. А времени, между тем, прошло…_

Туман с дополуденным мутным солнцем похож на йогурт с кусочками фруктов. Оранжевый капот «Камаро», торчащий из-за угла соседней от пороковской коробки, – на утонувшую в нем дольку манго. Ребята вроде как уже и не сильно шифруются. В раскаленном вонючем мареве я даже различил фигуру топтуна, покуривающего в кулак снаружи авто и, как мне показалось, открыто лыбящегося в мою сторону. Ничего, так и надо. Это хорошо, что вы пасете меня столь откровенно.

Нарочито неспешно вывожу «Ягу» из гетто. Суперкар чиркает днищем о бесчисленные колдобины, латки и бордюры, из которых состоит то, что в этих катакомбах считается дорогой. Я пытаюсь лавировать, как-то все это обруливать; бесполезно: просвет в 100 миллиметров рассчитан на тех, кто в такие районы никогда не заезжает. Впрочем, теперь я знаю, что дороги бывают и хуже. Спасибо Зомбаланду.

Аналогичные пируэты в зеркале заднего вида выписывает и оранжевый «Шевроле»: у него те же проблемы. Это ведь не классический «Камаро» шестидесятых, под днище которого можно было просунуть голову и не пользоваться при этом домкратом: это его изнеженный, хоть и маскл-кар, правнук. Кое в чем хайтек все-таки проигрывает старине.

Кто-то решил, что если топтуны станут действовать в открытую, из этого можно будет извлечь какую-то пользу. Ну что ж, я только за.

У торгового центра «Перекресток» паркуюсь и, заскочив в первый же павильон, сквозь полупрозрачное стекло наблюдаю за пацанами. Их, как я и предполагал, двое. И, к вящей моей радости, ни у одного не рождается идея проследить за мной внутри супермаркета – тугодумов вполне удовлетворяет тот факт, что выход из торгового центра один и я от них не сбегу. Бинго, черти! Воситину, неправ тот, кто сказал, будто одна голова хорошо, а две лучше. В отдельных случаях КПД любого количества голов равновелико низок и неэффективен.

Я специально беру крупнокалиберные продукты, которые будут торчать из пакета и идентифицироваться филерами легко и без сомнений. Пицца «Ристоранте», полуметровый батон с хрустящей коркой, двухлитровая вода «Архыз» и все в том же духе. Быстрые разумом Невтоны должны видеть, что их утомленный солнцем и транками объект вполне логично хочет позавтракать фастфудом и более ничего на уме, заходя в супермаркет, не имел.

Чего они видеть не могут – так это маленькой сим-карты, продававшейся на той же кассе, где я оплачивал пиццу с булкой, и простенькой «Нокии» «для бабушек» за три тысячи рублей.

Симка из тех, что предлагаются в рамках акции и не подразумевают привязки к фамилии абонента.

«Нокия» к фамилии привязана, но не к моей. Она записана на студента, которого я поймал на выходе из маркета и нанял за пять тысяч в качестве подставного лица для оформления самой дешевой трубы. Ближайший cалон сотовой связи находился в том же здании, так что я мог спокойно ждать парня у выхода, не попадая в поле зрения оставшихся снаружи соглядатаев.

Студент поначалу мялся, решив, что я собираюсь взорвать с этой мобилы метро или сделать ложное сообщение о теракте; но когда я позволил ему себя сфотографировать и при первой же необходимости передать фото компетентным органам, он эти сомнения от себя отогнал. Редкий студент не справится с сомнениями ради пяти тысяч.

А еще парни из «Камаро» не могли видеть (а те, кто меня прослушивает, не могли слышать), как перед выходом из торгового центра я сделал с мобилы студента два звонка. Я набрал Ленни Кравитца, а затем Толю Болдырева. Теперь мне осталось покататься несколько часов на «Яге», как я обещал Порокову, – чтобы эти двое успели подготовить мне нужный плацдарм.

Потом шпики, конечно, поймут, что я не поехал домой. Но меня это касаться уже не будет.

Если все срастется так, как я задумал.

Потому что – верите или нет – сейчас не тот случай, когда я стану довольствоваться половинчатым пониманием ситуации.

Я помню каждое слово Азимовича и знаю, что это был не сон. Но на кону стоит слишком многое, чтобы я мог позволить себе не до конца разобраться в происходящем. Раз Азимович посредством всяких Эриков и его загадочных Мистеров Иксов так хотел привести меня к Бару – значит, это кому-нибудь нужно. И в первую очередь, наверное, – мне самому.

Не уверен, что я смог бы и вправду засадить туалетный ершик в задницу Порокова – теперь, по прошествии стольких-то лет, в моей-то обуржуазившейся шкуре. Но попробовать смог бы точно – здесь за мной не заржавеет. А есть ведь еще старые добрые утюги-паяльники – и мерзавец, конечно же, врал, когда утверждал, что пытки железом не заставят его выдать имя таинственного незнакомца. Одна беда: попытайся я по-настоящему разговорить Эраста, онисты вряд ли смогли бы поверить, что я прекратил поиски Азимута.

Они и так, конечно же, не верят – иначе хвост в виде «Камаро» уже сейчас отозвали бы. Но когда я брошу «Ягу» у своего собственного подъезда и поднимусь в свою собственную квартиру, у них не останется выбора. Им _ПРИДЕТСЯ_поверить.

Нащупываю в кармане «макарыч», который я тайком умыкнул у Порокова вместе с ключами. Если бы рядом со мной сидела Лина Шайхутдинова, я снова стал бы для нее «настоящим парнем». Но Лины здесь сейчас нет. Она заперта в своей двухкомнатной квартире на Алтуфьевском шоссе, где хранится чья-то опасная бритва и всё блестит, даже раковина на кухне. Правда, идиллический порядок немного подпорчен сломанным замком и щепками от двери в спальню. Ничего: это именно те самые щепки, которые летят, когда рубят лес.

Интересно, что сейчас делает моя ночная фея? Почему-то я уверен, что банально спит.

Н-дааа… Лина. Дай Бог тебе счастья. Милая дурочка.

У меня не было в планах красть у Порокова травмат. Я хотел только взять ключи – и именно для этого отправил его на кухню за льдом и кока-колой. У меня есть два комплекта Лининых ключей, но я не уверен, что хотя бы один из них от квартиры Бара. Все, что я знаю, – это то, что вчера вечером нужный мне ключ точно был у Порокова, который пытался открыть им дверь бедного овоща, пока я делал его сестренке массаж груди в «Калине Москоу». Однако мне неизвестно, отдал ли он его Лине, когда потом приезжал к ней со своим долбанным крестиком-трекером. Мог отдать, а мог забыть и оставить на своей связке; и если к Лине в случае чего я всегда могу нагрянуть с обыском, то в логово Эрика под сень онистов и Большого Мертвого Оленя меня как-то больше не тянет. Так что я решил: уж лучше сразу забрать отсюда все, что хотя бы теоретически может мне понадобиться.

Ну а ищущий – он всегда обрящет. Поэтому прямо рядом с ключами, которые валялись в какой-то куче-мале из одежды, кошельков, расчесок, квитанций с квартплатой и всего того, что люди машинально бросают на комод в прихожей и потом забывают убрать, – рядом с этими ключами валялся и бонус-сюрприз в виде «макарыча». Я даже почувствовал ядреный запах пороха, все еще чадящий из дула. Ополоумевший от страха Эраст, видимо, с перепугу забыл положить пистолет в более защищенное место.

Интересно, он уже заметил пропажу? Если да, то тихушники в «Камаро» в курсе, что я вооружен. Но мне почему-то кажется (и я уверен в этом с вероятностью 95%), что сразу же после моего ухода и телефонного отчета онистам Пороков допил винтом из горла весь Maker’s Mark, позвонил на работу, сказался больным и сейчас лежит пьяный, забыв и про пушку, и про ключи, и про то, как его зовут.

Стоя в пробке перед шлагбаумом на выезде из христианской локалки, я долго кручу в руках мобильник студента. Есть ли в «Ягуаре» BlueTooth? Вопрос риторический. Нахожу в интернете рингтон Yellow Trip, качаю и ставлю звонком.

Перед тем, как заменить сим-карту в своем собственном телефоне, я традиционно вижу несколько непринятых вызовов от Стаса. Малыш названивал, когда я столь цинично сбросил его утром. Плюс к тому, два непринятых вызова от Веры и SMS-сообщение: «Мы выезжаем к О. И. Набери часа в 3».

Конечно, наберу, дорогая. Как я могу не набрать.

Только бы разобраться мне во всем, что я сегодня узнал и услышал. Расставить по полочкам, разложить по файлам и понять, что с этим делать. Только бы мне успеть.

Потому что О. И. – это именно тот человек, при встрече с которым ты всякий раз до колик, до дрожи в голосе и тряски в поджилках, до потери дара речи и темных кругов перед глазами боишься услышать самые убийственные из всех слов: «Лечению не подлежит».

_…мне, конечно, жалко старого засранца Героняна. Вы не понимаете, для вас это просто старик, просто имя. Но для меня это эпоха, которая не состоялась._

_Он взломал к долбанной матери весь этот мир. Все это пространство нравственности, знаний, морали, финансовых потоков. Все это дерьмо. Без революций. Без кровопролития на площадях. Без голодных очередей и танков, стреляющих по Белому Дому. Одним скальпелем._

_Он был гением. А все гении – слабы. Они беззащитны. Их перемалывали во все времена системами государственных шестеренок, и в этом плане ничего не изменилось, и никогда не изменится._

_Кто-то решил, что жить во взломанном мире неудобно, а удобно сохранить старый мир с возможностью взламывать его ежеминутно. Понимаете? Потому что новый мир был непредсказуем, не изучен, а следовательно, неуправляем. И это рушило логику их мировосприятия. Как это? Мир, который нельзя, а главное, не нужно контролировать? Понимаете? Это же нелепо. Ведь это значит, что все они, вместе с долбанными камерами наблюдения, незаметными мужичками и «Гелендвагенами» – рудименты. То есть вчера ты был силой, механизмом, который заставлял крутиться Землю, властью. А сегодня уже рудимент. Отжившая часть организма, которая на хрен этому организму не нужна._

_Черт, я их понимаю. Я и сам через это прошел. По своему, конечно… Но я их понимаю._

_Так что не судите меня строго. Я убил старикашку, но мне жаль его._

_Я сидел там, пока не понял, что сдохну от жары, если не выберусь из машины. А мне же нельзя было сдохнуть, хотя так хотелось, если честно. Поэтому я открыл дверь, вышел на улицу и заставил себя дышать._

_Жара не то чтобы спала, но перестала быть такой адской._

_Я дошел до подъезда, у которого припарковался «Гелендваген». В двери даже домофона не было. Просто оплавленная квадратная дыра и торчащие провода. Ну что можно подумать о таком подъезде, верно? Да ничего. Потому что там, где сидят эти ребята, там же как минимум минное поле, заборы с колючей проволокой, танки сплошной стеной, спутниковое наблюдение и секретные летающие тарелки. А в подъезде без домофона живут незаметные мужички, самое место._

_И ведь существуют все эти объекты, и проволока, и мины, и танки. И все за ними пристально следят. Это как с тем двором, в который свернул «Гелендваген». И все ждут, когда же на этом объекте сотворят что-то, эту самую летающую тарелку уронят, или ядерную бомбу потеряют. Короче, все думают, что какие-то реальные вещи происходят на таких объектах. А скажи кому-нибудь про подъезд с дырой вместо домофона – и тебя тут же объявляют городским дурачком с карманами, полными фантиков. Забавным, но в принципе безобидным оленем…_

_Сам подъезд. Почтовые ящики с выкрученными замками. Побелка в стиле постапакалиптического декора. Маркерные памятки, чтобы не забыть, что «ФК «Спартак» чемпион», а «Таня – шлюха», и не дай Бог перепутать…_

_Короче, парни из «Гелендвагена» в таком подъезде появиться не могли. Вообще никак. Ни при каком условии. Но незаметные мужички живут именно в таких подъездах. Живут, курят на кухне и стряхивают пепел в консервные банки с сантиметром воды на дне, в которой плавают, разлагаясь, желтые бычки «Золотой Явы». Это те самые мужички, что ходят в растянутых майках и разговаривают с телевизорами._

_Но где именно, за какой дверью, в какой квартире?_

_А потом я услышал крик. Нет, не Нико. Это был злой быдлячий окрик. Знаете, так должны кричать уроды с закатанными рукавами и сальными рожами. Те самые уроды, в которых превращаются незаметные мужички, когда снимают свое незаметное пальто. Вохра, комиссарье, все это дерьмо, собирающееся слизью на стенках системы._

_Я пошел на этот крик… Обычная стальная дверь, одна из миллиона. Заперто, само собой. Что мне было делать? Остановиться я уже не мог. Ждать тоже не мог. На кого они там орали? Может быть, на мою Нико? А в тачке на улице расползался куском мертвого мяса забитый насмерть гений, и его в любой момент могли найти._

_Так что я просто позвонил._

_Стоял там, лихорадочно думал, что ответить, когда спросят «Кто там»? Ну, знаете… «Вы заперли выезд моей машине.» Или: «У вас шумно, а у меня маленький ребенок». Ничего лучше в голову не приходило, да и когда… Все шло на секунды._

_Но они не спросили. Просто открыли дверь._

_Я и сам не понимаю, каким образом все пошло так, как пошло. Во мне вдруг что-то сработало, какое-то понимание того, как надо действовать. Не сформулированное, даже не осознанное. Как будто организм знал сам, как поступить. И приказы пошли по нервам без участия мозга. Будто в голове заработал какой-то другой блок принятия решений, о котором я не знал до этого момента. Бред, конечно, но у меня нет другого объяснения._

_Как только дверь начала открываться, я схватил «макар», сунул его в щель и выстрелил. Грохнуло так, что уши заложило. А я рванул дверь на себя, влетел внутрь…_

_Один из ублюдков харкал кровью на полу, я попал ему в шею. Второй как раз возник в двери из комнаты. И представляете, у него даже не было страха на лице. В его квартире только что стреляли, а он вышел с таким выражением, типа, «что там еще»? Я застрелил его прямо там, в дверях. Кажется в голову, но точно не помню. Я шел как в тумане, перед глазами все плыло, и вроде бы это был я, но как будто и не я вовсе. Черт, не знаю, как объяснить. Я просто присутствовал, вот и все._

_Это была не квартира. Я угадал. В первой комнате стояли какие-то офисные столы, компьютеры, все это барахло. Типа знаете, для случайного взгляда. Если что, это мелкая контора, которая снимает квартиру под офис. Так пол-Москвы делает, все нормально._

_Следующая дверь была заперта. Заперта снаружи на засов с круглым штырем… А на засове – замок. И сама дверь была стальная, с глазком. Зачем в обычной квартире запертая стальная дверь с глазком, а? На хрена? Она не нужна, ей там вообще не место. А вот для камеры – самое оно, правда?_

_Я обыскал первую комнату, обыскал кухню. Ни следа Нико. На самом деле, я думаю, ее уже увезли к тому времени, а может, ее просто пересадили в другой «Гелендваген», пока я подъезжал с Героняном, и в этой квартире ее и не было никогда…_

_Теперь все это уже не имеет значения. Теперь вообще мало что имеет значение. Но тогда я этого не понимал, во мне работал алгоритм… Я искал и искал, переворачивал столы, выбрасывал какие-то бумаги из шкафов, обыскивал мертвых ублюдков… Я разворотил там все!_

_Но почему-то не подходил к той стальной двери. Меня как будто что-то отталкивало, точнее не меня, а тот блок принятия решений, который вдруг начал во мне работать. Ему, этому блоку, было страшно даже смотреть на эту проклятую дверь._

_Но я уже все обыскал, так что…_

_Я подошел к двери, помедлил, а потом заглянул в глазок. Меня чуть не рвало от страха, от какого-то животного страха, чего-то такого, что мог бы понять только Геронян, который рылся в нашей лимбе и ставил туда свои блоки восприятия. И все же я заглянул._

_И знаете что? Там был просто коридор. За той дверью был коридор, длинный, как моя долбанная жизнь. Такой длинный, что я не мог разглядеть, где же он, мать вашу, кончается! Две голые стены шли параллельно к самому горизонту, в никуда. Ни дверей, ни окон, ни хрена. Просто стены и пунктир ламп дневного света на потолке._

_Тогда я отошел на дальний конец комнаты и отстрелил замок вместе с засовом. Я потратил на него последние пули, и поэтому просто выбросил ненужный уже «макар». А потом открыл дверь и вошел в этот коридор. Краем уха я слышал сирены… Наверное, кто-то вызвал милицию. Но как только я зашел в этот коридор, я уже знал, что они меня не возьмут. По крайней мере не здесь. Не в этом месте._

_Знаете, я не уверен, что этот коридор существовал на самом деле, потому что…_

В старом гангстерском кино под названием, по-моему, Ordinary Decent Criminal есть забавный эпизод. Герой Кевина Спейси – обаятельный и со всех сторон позитивный ирландский бандит – полдня водит за собой полицейский хвост, наматывая круги по вересковым пустошам, и в конце концов заводит туповатых копов в какую-то задницу мира с пустыми дорогами, где нет даже бензоколонок. Когда стрéлки бензометров в обеих машинах подходят к отметке «Empty», Кевин Спейси останавливается за поворотом трассы, достает из багажника канистру, с глумливым выражением лица заправляется и укатывает по тем самым делам, ради пресечения которых и была организована слежка. Полицейские ругаются факом и разводят руками: их бензобак заполнить нечем и неоткуда.

Все три часа, что я возил за собой хвост на «Камаро», мне хотелось сделать то же самое. На физическом, первобытном уровне. Я искушенный тест-драйвер, я знаю пару гиблых местечек во Владимирской области, откуда после войны ушла нога человека… Иррациональное желание столь изящно харкнуть онистам в харю чуть было не спутало мне все карты; но я сдержался. В определенный момент студенческий мобильник прыснул в пространство Yellow Trip’ом – и я снова начал мыслить трезво.

– Толя?

– Я почти на месте. Буду минут через десять.

– А я – через пятнадцать, – прикидываю, посмотрев на часы. – Как все прошло в салоне?

– Нормально. Слегка удивились, правда. Сказали, у них такое впервые.

– Ничего. Это как с потерянной невинностью: сначала больно, а потом всю жизнь приятно. Все когда-нибудь происходит в первый раз.

– Леня молодец, все организовал быстро.

– Не Леня, а Ленни Кравитц. Ты должен знать это, сынок, если и вправду хочешь вступить в братство настоящих небритых мужчин с пропахшими бензином яйцами и циничным отношением к деловым партнерам.

– Заебал, папаша. Маякни, как будешь подъезжать.

– Само собой. Сделаю прозвон. Трубку можешь даже не снимать. Просто занимай дислокацию и жди, – даю ему указания и нажимаю на сброс. Походя про себя отмечаю: ну и нотки, однако же, прорезались в голосе нашего маленького автомобильного романтика! «Заебал, папаша». В другое время получил бы за такое хорошую, аппетитную затрещину; но сейчас от ушлого пионера, несмотря на весь его хипстерский наив, не скрылся тот факт, что он мне гораздо нужнее, чем я ему. И это даже несмотря на то, что я позволил мальчишкиной мечте наконец сбыться! Вот что значит один раз упиться в сопло с Воротынцевым и дедом Кротовым. Становишься сразу вдвое наглее и на несколько лет циничнее.

Когда я заруливаю на бензоколонку ВР (не через пятнадцать, а через двенадцать минут), я неожиданно для самого себя вдруг чувуствую, как дрожат руки. И они дрожат не от абстиненции, поверьте.

Они дрожат от фактора времени. От долбанного Отто Иосифовича, который должен вынести очередной из своих вердиктов. Всего через каких-то три часа… Ненавижу эти визиты. Чур меня.

Заправщик в салатовой безрукавке подходит к «Яге» со скоростью вяленой сельди, которую оживили колдуны вуду и заставили плыть против течения. Когда бедолага приподнимает руку, чтобы вставить пистолет с девяносто пятым алтимейтом в горловину бензобака, я вижу гигантский круг пота у него под мышкой, и вяжущий запах торфа на несколько секунд перебивает еще более ядреная вонь – смрад трудяги, отстоявшего смену в сорок градусов по шкале Цельсия.

– Полный бак? – перспрашивает человек-сельдь еще раз.

– Полный бак, – киваю головой.

Делаю прозвон Болдыреву – он, как договорились, сбрасывает – и в последний раз проверяю, всё ли на местах. Документы на XK R – в прозрачном файлике в бардачке. Ключи от «Яги» и моей квартиры – в левом кармане; от квартир Порокова, Лины и, надеюсь, Рефката Шайхутдинова – в правом. Пакет с едой из супермаркета – на карликовом заднем сиденье (все равно больше оно ни на что не годно). Болдыреву не помешает закусить. Он рассказывал, что, очнувшись ближе к ночи в фотостудии, был вторично окормлен жидким хлебом до состояния лабораторной крысы, на которой испытывают действие анестезии. Думаю, выхлоп у него до сих пор убийственный.

Ах да, еще телефоны.

Мой с безымянной сим-картой – внутри водительского подлокотника, чтобы он двигался по онистской спутниковой карте теми же маршрутами, что и навигатор «Ягуара».

Студенческий – при мне, в качестве незасвеченного средства коммуникации, которое пока не прослушивают.

Моя именная сим-карта – отдельно в заднем кармане джинсов, чтобы можно было время от времени проверять, кто звонил и писал. Все просто, как рок-н-ролл. Так говорил Патрик Суэйзи в каком-то левом переводе «Брейкпойнта».

По дороге к кассам наблюдаю, как в затемненных стеклах павильона заправочной станции отражается силуэт выплывающего из мглы «Шевроле». Оранжевый (а в отражении коричневый, как дерьмо) монстр плавно причаливает к колонке за две или три от моей. Почти тотчас же отпочковавшийся от машины топтун вразвалку бредет вслед за мной к кассам. У него взъерошенные светлые волосы, мясистый нос и откормленная задница, куском вибрирующего желе нависающая над приземистыми кривоватыми ножками; впрочем, парень коренаст и в плечах ощутимо широк – в молодости, похоже, занимался борьбой.

Очередь он занимает сразу после меня. Я чувствую, как ублюдок сверлит меня взглядом; будь у меня третий глаз на затылке, я обязательно увидел бы им глумливую гаденькую ухмылку. Для пущего эффекта шпик звучно бряцает ключами на связке, зело раздражая и без того бесноватую кассиршу – умученную жизнью среднеазиатку с красными глазами и нечитаемым бейджиком типа «Зеравшан Нуриевна Курбанбердымухамедова».

Парень явно ждет, что я обернусь, поздороваюсь и обсужу с ним погоду. Прости, друг, тебе все же лучше созерцать меня исключительно с тыла. Так у тебя будет меньше шансов обнаружить подмену.

Рассчитываясь с Зеравшан Нуриевной, я размышляю о том, как отреагировали бы топтуны, попытайся я сейчас от них оторваться. Минуты, в течение которой дышащий мне в затылок придурок оплачивал бы свой бензин, хватит с лихвой. Этим двоим пришлось бы долго меня искать, сверяясь с навигатором и тем чебурашкой, который у них в штабе отслеживает передвижения объектов наблюдения по спутниковой карте. Никогда нельзя недооценивать фактор случайности. Кто бы мог подумать, что именно сегодня и именно на этой бензоколонке будет работать только одна касса, и одновременно оплатить услуги компании ВР мы с толстожопым филером не сможем.

Однако, к счастью для топтунов, у меня несколько иные планы. Получив сдачу от Нуриевны, я следую не в «Ягу», а к двери с табличкой WC.

Глаза Толи Болдырева, ожидающего меня в кабинке туалета, горят и искрят так, что, будь я женщиной, я дал бы ему прямо здесь и сейчас за неистовство, сок и жизненную силу духа. Он мечет взором молнии, закусывает удила и бьет копытом. Рот тщетно пытается замаскировать шутовскую улыбку юродивого победителя – ту, с которой свершаются главные вещи в истории человечества. И да, да, я был прав: из этого рта несет таким перегаром, что даже странно, как от него до сих пор не полопался дешевый советский кафель на стенах.

– Снимай майку, студент! – рявкаю сразу после рукопожатия.

Мы с ним примерно одного роста. А джинсы на расстоянии никто не различит. Поэтому достаточно будет обмена майками и панамы а ля Джамироквай начала нулевых, которой я с самого утра мозолю глаза соглядатаям. В сорок с плюсом ношение головного убора немного странно, согласен. Но у меня не было выбора: у нас с Толей слишком разные прически. Я давно не стригся, а он раз в неделю бреется машинкой с трехмиллиметровой насадкой.

Кстати, панаму я тоже стащил у Порокова. Пришлось даже закрыть глаза на гигиенический аспект. Надеюсь, при всех недостатках Эраста вшей у него все-таки нет.

– Ага, – буркает Толя, пытаясь выглядеть суровым мужиком и не показать мне, как по-тинэйджерски его прет от происходящего.

Я сказал, что у Болдырева горели глаза, но это была идиома. На самом деле у него горит только один глаз. Второй сверху застит бинтовая повязка – именно такая, как я попросил. Все ее отличия от моей собственной сводятся к свойствам перевязочного материала: мой сер, вонюч и пропитан следами приключений, Толин – безобразно чист и пахнет аптекой. Непорядок.

– А ну-ка, потрись головой о кафель, юноша.

– Чего?

– Возможно, тот хер, который ко мне приставлен, стоит в дверях и ждет, когда я – а я сейчас это ты – выйду из толчка и пройду мимо него. Может, он хочет убедиться, что я не сгинул и не скрылся тайком через канализацию. И он заподозрит неладное, если мой бандаж после похода в нужник неестественно побелеет.

Даже снедаемый эйфорией и благоговейной дрожью лапок, Толя не удерживается от умничанья:

– Так может быть, ты ходил в нужник именно что поменять бандаж.

– Вот. А потом вы удивляетесь, Анатолий, что все вокруг вас ненавидят. Вы, батенька, таки оставьте право принимать решения взрослым участникам сделки. Шпик может оказаться недостаточно гибок умом, чтобы прийти к такому же выводу, что и дерзкий стажер-журналист.

Толя, как послушный ребенок, со вздохом начинает натирать лбом забрызганный водой и мочой кафель туалетной кабинки. Я вдруг ловлю себя на том, что завидую ему так, как последний раз завидовал однокласснику, первому из всей школы переспавшему с женщиной. Этот парень пока еще не совершил ошибку, которая стоит всех достижений человечества. У него нет ребенка со злокачественной онкологией, бесполезных лет жизни и разочарования во всем, что раньше казалось главным. Зато он стоит на пороге осуществления мечты, он расприраем предвкушением, авантюризмом и молодостью. Жизнь для него еще выглядит как небо в планетарии, от которого сосет под ложечкой, а не как наполовину съеденное яблоко. В общем, мне в очередной раз хочется его придушить; но я опять не могу, потому как сейчас Толя Болдырев для меня – один из главных людей вселенной.

– Что мне говорить, если они пропалят? – спрашивает он, продолжая тереться.

– Правду, – морщусь от боли (потому что с подстреленным плечом снимать майку оказывается несколько сложнее, чем я думал). – Спихивай все на меня. За рулем машины ты находишься абсолютно легально. По моей просьбе ягуар-ленд-роверовский менеджер Леонид Кравец позвонил в круглосуточный автосалон «Независимость» и заказал на тебя доверенность к управлению «Ягуаром», который к этому времени находился на руках у твоего старшего коллеги, духовного отца, гуру, сенсэя и учителя, – то есть у меня. Со мной случился форс-мажор, а тест надо провести срочно, чтобы статья о «Яге» успела попасть в верстающийся номер «Колес». Что именно за форс-мажор, ты не ведаешь, ибо узнал о нем со слов Леонида Кравца и в принципе тебе насрать. А голову тряпкой обмотал потому, что таковым было мое условие отказа от теста в твою пользу. Ты так рвался потерять водительскую девственность, что, опять-таки, согласился провести тест-драйв в маскарадном костюме идиота и не стал задавать мне лишних вопросов. Тебя поймут и простят. Чай, не каннибалы и не члены расстрельных троек.

– Расстрельных – кого?

– Неважно. Учи историю Родины, сынок.

Толя перестает тереться бинтом о стену, распрямляется во всеь рост и второй раз за последние пятнадцать минут дерзит:

– Заебал, папаша.

– В другое время ты получил бы за такое хорошую, аппетитную затрещину. Сраный циник, хамло. Такой маленький, а уже на «жигулях».

Мне наконец удается стянуть с себя майку и нацепить на ее место болдыревскую. Только теперь я замечаю, какой на ней рисунок. И на сей раз я действительно близок к тому, чтобы совершить тринадцатое в жизни смертоубийство. Потому что во всю мою грудь на синем фоне красуется улыбающийся менеджер в костюме с галстуком, но без штанов и трусов. В одной руке менеджера офисная папка типа той, что носит Пороков, а в другой – восставший член с красной, как у подосиновика, головкой и белесыми брызгами спермы чуть выше. Брызги похожи на проросший лук, и в принципе отдельно от менеджера член больше напоминал бы тыльный портрет Чиполлино, чем собственно член; но беда в том, что от менеджера он не отдельно. Надпись, озаглавливающая творение, лаконична и понятна, видимо, только избранным: «Деловая Жылка».

Впрочем, я по-прежнему заложник доброго здравия альтернативно одаренного пост-рокера. А потому мне не остается ничего, кроме как развести руками и робким гласом осведомиться, кто и зачем произвел сей арт на свет.

– А, это я сам, – отвечает Толя так, как будто нет ничего естественнее, чем нарисовать у себя на майке дрочащего менеджера и расхаживать с ним по городу. – Акриловые краски.

– Толя, ты… – слова встают комом в моем зараз пересохшем горле. – Ты… Скажи честно, Толя: ты – дебил?

Он смотрит на меня так, словно я сказал нечто крамольное. В округлившихся глазах (то есть, если буквально, в округлившемся глазе) – реальная обида и непонимание сути претензии. Долбанная молодежь. Не думал, что эта фраза родится в моем мозгу раньше, чем повзрослеет Стас. Хотя – теперь вы знаете – его шансы повзрослеть не очень-то велики.

– Ладно, брат, – даю попятный. – Забудь. Вот ключи от моей квартиры, адрес ты помнишь. На заднем сиденье жратва, не забудь забрать ее с собой. Это важно. Я покупал жратву при них, они почуют неладное, если оставлю ее в машине.

– Да, конечно. А если дома будут твои…

– Не будут. Но могут появиться позже. Объяснишь ситуацию. Скажешь жене, что я не мог предупредить ее по телефону из-за прослушки. Она поймет. Большего тебе знать не надо. Уразумел?

– Уразумел, – лыбится Болдырев, и лик его снова подобен лику блаженного, озаренному печатью небесной радости от вещей, простому смертному непонятных.

– Вот ключи от машины. – Я протягиваю ему брелок с эмблемой «Ягуара», одновременно нахлобучивая на его бритую башку панаму. – Шапку не снимай, пока не окажешься у меня в норе. Кондей тебе в помощь. Все доки в бардачке. Телефон в подлокотнике. Мой новый номер в записной книжке, первый по списку, абонент «АД». Отвечай на звонки только с него, остальные игнорируй. Шли SMSки каждый час, докладывай обстановку. И все, иди. А то они заподозрят подставу. Черт…

– Что – черт?

– Морда у тебя, конечно, слишком целая по сравнению с моей.

– Блин, Алекс, не хочешь же ты сказать…

– Я хочу сказать одно. Где бы они ни были, не поворачивайся к ним лицом, Толя. Они должны видеть твою машину, твою одежду, твою повязку, твою панаму и твой пот, который течет из-под панамы. Но не твое лицо. Его несложно прятать в таком тумане. И купи антиполицай.

– Не вопрос, – отвечает он. – Все понятно. Слушай, только один момент…

– Да?

– Я ведь могу как следует погонять?

– Можешь хоть краш-тест проводить – мне даже лучше, если они решат, что я разбился и помер. Но даже мертвый ты должен быть у меня дома ровно через час. Можешь считать, что «Яга» к тринадцати ноль-ноль превратится в тыкву, а ты сам – в крысу. И единственная возможность этого избежать – быть без одной минуты час у меня в норе. И сразу же доложись мне по SMS.

– На новый номер?

– На новый номер. Только на всякий случай не пиши открытым текстом. Напиши «Ну как ты после вчерашнего?» Я пойму.

– А потом?

– А потом я позвоню тебе, когда все кончится, и ты выйдешь из моей квартиры, сядешь в «Ягу» и будешь гонять до завтрашнего вечера, на сколько хватит бензина. Я залил полный бак. А если захочешь погонять еще, зальешь второй полный бак.

Когда Толя лопающимся от счастья шариком выкатывается из туалета, через щель я вижу, как «Камаро» отъезжает от своей колонки и паркуется чуть впереди, напротив панорманого стекла павильона, чтобы там дожидаться ведомого клиента. Толя проходит мимо, старательно воротя от пацанов незабинтованную часть лица. Какой-то старик на «Лексусе», пристроившийся в хвост «Яге» у колонки, начинает нетерпеливо сигналить, как только Болдырев садится за руль: «меня» не было слишком долго, очередь нервничает. Я поначалу переживаю, как бы это не усугубило стресс новичка-водителя. Но я забыл, видимо, как много дает человеку молодежная наглость и задорная уверенность в своей крутизне. Толя стратует так, словно за его плечами победы во всех главных автогонках мира от «Милле Милья» до «Формулы – 1», при этом не забыв залихватски показать старику факфингер из люка в крыше. Так быстро найти кнопку, которая его открывает… Возможно, у парня и впрямь талант.

Когда-нибудь Толя Болдырев будет вспоминать этот день примерно с теми же чувствами, с которыми я вспоминаю накруку на Эйфелевой башне и брейк на Арк де Триумф. А я не хочу его вспоминать. Вообще. Я обменял бы все свои воспоминания на то, чтобы подаренная этим бесконечным днем надежда не оказалась очередным миражом в пустыне. Чтобы старый черт Отто Иосифович не перечеркнул все его достижения одним росчерком, одним витком нечитаемого докторского почерка в истории болезни… _ДВА ЧАСА ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТЬ МИНУТ._

После того, как следом за «Ягой» спешно стартует «Камаро», я сматываю с головы повязку, смываю ее в канализацию и долго стираю запекшуюся кровь с лица, лба и макушки, стараясь не намочить «тонко настроенный» пластырь. Бесполезное дело. Конечно же, я его намочил.

Эти ребята… эти ребята в оранжевом «Камаро» просто обязаны поверить, что я спрыгнул с темы и больше никуда не лезу.

Когда я брошу «Ягу» у своего собственного подъезда и поднимусь в свою собственную квартиру, у них не останется выбора. Им _ПРИДЕТСЯ _поверить.

Даже если это буду не я.

_…думаю, никакого коридора не было. Просто мой мозг, он… Он как бы заменил одну картинку другой, чтобы не вскипеть прямо там, не расплавиться. Когда людям очень страшно, такое ведь происходит? Об этом много говорят и по телевизору, и по радио. Когда людям страшно, их мозг подменяет одну картинку другой. А я ведь был не в себе. Я убил трех человек подряд, превратил в руины квартиру, я не спал, почти не ел, и еще эта дверь…_

_Короче, не знаю, что я увидел в тот момент, но, видимо, что-то очень страшное, настолько, что мозг не смог увиденное принять… А ведь я могу принять многое. Я успел такого навидаться… Однажды я видел два контейнера, доверху набитые трупами. И по этим трупам ползали тощие люди, у которых ребра торчали и растягивали кожу, и собирали с трупов часы, кольца, браслеты. То есть, вы понимаете, что я имею в виду? Меня уже мало что может по-настоящему напугать. Но ЭТО – напугало._

_Не знаю, что именно, не помню. В этом и фишка подобных кульбитов мозга. Ты не можешь вспомнить, потому что не должен вспомнить._

_А мой мозг – он помнит коридор. Помнит, как мои ноги шли и шли там, а он все не кончался, и эти стены, они то начинали давить, то вдруг разлетались в стороны, и мои шаги… Не знаю, как описать. Там было странное эхо, как будто прямо мне прямо в уши вставили дилэй, такой звуковой эффект, который заставляет звуки повторяться. Я имею в виду, что это эхо было очень неестественное. Ненастоящее._

_А потом в какой-то момент коридор исчез, и я оказался перед стеной из гофрированной жести. Чуть ли не носом в нее упирался._

_Я оглянулся, но никакого коридора за моей спиной не было. Был огромный ангар, похожий на авиационный, или на клуб «Точка», когда он еще располагался напротив Ваганьковского кладбища. Я не помнил, как шел через него. То есть, понимаете, когда я оглянулся, я увидел этот ангар впервые._

_И вот я стоял там, пытался понять, как меня сюда занесло и что вообще за херня тут творится. И вдруг кто-то крикнул: «Что вы тут делаете? Вы кто такой?»_

_Я обернулся и увидел незнакомого человека. Он был в белом халате, и еще он так держал руки, знаете, ладонями вверх. Как после операции._

_Есть такой тип людей – «молодые старики». Ему, наверное, было лет двадцать восемь – тридцать. То есть ты смотрел на него и понимал, что этому парню тридцать лет, не больше. Но выглядел он на все пятьдесят. Такие люди часто встречаются среди серьезных врачей, или ученных, и еще среди юристов. Как признак касты, понимаете? Как шевроны у военных подразделений. У танковых войск – свой шеврон, у летчиков свой. А у этой касты вместо шевронов лица стариков. Даже не лица, а, как бы это объяснить, что-то в глазах, в мимике._

_А вот этот «кастовый старик» подошел ко мне и спросил: «Вы курьер? За контейнером?» И я, разумеется, сказал: «Да, я за контейнером». А что мне оставалось? Сказать, мол, извини, чувак, я вообще не понимаю, как здесь оказался?_

_Короче, он так махнул рукой, типа – «следуйте за мной»._

_Этот врач – я так его буду называть, хотя не факт, что он был именно врачом, – повернулся и пошел к контейнерному боксу внутри ангара. Я поплелся следом._

_Вы представьте себе это: огромный, совершенно пустой ангар, ни пылинки, ни какой-нибудь завалявшейся гайки, только шланги с проводами от стены к стене, и два ма-а-аленьких, два просто нелепых человечка, как тараканы по обеденному столу. И каждый шаг – как будто ты ногу вбиваешь в вечность и твоя подошва навсегда останется на циферблате. Каждый рубчик, стесанные пятки, каждая деталь. И все это уже не спрятать, эти следы останутся и после того, как тебя не станет, всех, кого ты знаешь, тоже не будет, города сотрутся о небо, а следы останутся. До этого пластикового бокса идти-то было метров тридцать. Но мы все шли и шли. И как будто кто-то огромный и абсолютно, идеально, совершенно равнодушный смотрел на нас сверху, и ему было глубоко плевать на нас, просто в этом стерильном ангаре больше не на что было смотреть. И он мог бы нас прихлопнуть, как тех самых тараканов, но уж больно не хотелось пачкать нашими мозгами и кровью такой чистый стол._

_Мы подошли к боксу, врач открыл пластиковую дверь пластиковой карточкой и отошел. Пропустил меня вперед._

_Я понятия не имею, почему он не спросил у меня документов, или какого-то подтверждения личности, или что там положено спрашивать в такой ситуации. Но я догадываюсь. Поломал тут голову, и вот что мне кажется. Этот «старичок» просто не мог представить себе, что в их ангаре вдруг окажется кто-то чужой. Это было просто невозможно. Это нарушало на хрен всю их логику. Да и мою, если уж совсем честно._

_Скорее всего, будь я в своем уме, я бы никогда и не попал сюда. Все, что я знаю, все, о чем догадываюсь, все, что мне говорили, писали, пели, – просто вопиет в пользу того, что такому парню, как я, делать в ангаре было нечего, он не просто не смог бы туда попасть, он не смог бы подобраться даже на достаточное расстояние, чтобы издали этот ангар рассмотреть. И если вы спросите, как же, черт побери, тебя туда занесло, живого, невредимого, не прожаренного током, не нашпигованного крупнокалиберными пулями, не разнесенного на молекулы противопехотными минами, я вам отвечу – понятия не имею. Это невозможно. Но я могу предположить, что пока мой бедный мозг бродил по своим персональным коридорам, отключились какие-то приобретенные системные ограничители. Я был в тот момент… неразумен, действовал неосознанно, и потому просто ПРОШЕЛ. Вот и все объяснение. Просто прошел, понимаете? Потому что их мир не защищен от тех, кто просто проходит. Он защищен от тех, кто пробирается, кто прячется, кто замышляет, атакует, проявляет агрессию, бомбит, наблюдает через оптику космических спутников, строит коварные планы, освободительные идеологии, носит белые ленточки, пишет манифесты, и так далее, и тому подобное. А я всего этого не делал. Может быть, я вообще шел по воде и в метре от земли, откуда мне знать? Но уверен – во всем, что бы там ни произошло, пока я был в этой бродячей зомби-отключке, не было ничего разумного. И вот к этому, видимо, они оказались не готовы. Их алгоритмы, сложнейшие, продуманные величайшими умами, не предусмотрели такой вероятности. Вот и все, братья и сестры, вот и все. И именно по этой причине молодой старичок в белом халате не спросил моих документов. Потому что сам факт того, что я находился на территории ангара, уже говорил ему лучше всяких документов – это кто-то из своих._

_И первые подозрения о том, что это может оказаться не совсем так, у него возникли только в тот момент, когда меня начало неудержимо рвать на его халат. Потому что именно тогда…_

Первый раз в жизни я молился богу в двадцатидвухлетнем возрасте. Я не был крещен при рождении, потому что сделан я в СССР – прямо как персонаж той песни, под которую отплясывали в Зомбаланде одурманенные жертвы эксперимента по насильственному созданию новой нации. В СССР люди редко крестили детей. До самых девяностых, когда под натиском веяний времени бонзы решили, что религия и социализм не противоречат друг другу. Поэтому я – тоже под натиском новых веяний – окрестился без помощи родителей в восемнадцать лет. Особо ни в какого Христа, конечно же, не веруя.

То была прекрасная, незабываемая молитва. И хотя я тогда еще слабо представлял, кому именно она адресована, я буду помнить ее всегда.

Где-то на экваторе нашей парижской эпопеи меня депортировали из Франции за нарушение срока действия въездной визы. Я попался по глупости на мелкой краже из винного магазина на рю де Риволи. Паспорт с давно истекшим шенгеном был при мне; выдворили меня оперативно, не прошло и суток.

Из полицейского участка мне разрешили сделать столько телефонных звонков, сколько мне нужно. Но я сделал только один.

Я набрал хостел на Републик, попросил позвать Азимовича и объявил, что меня какое-то время не будет. Несколько дней. Попросил его убрать мой «Рикенбэкер» в кофр – потому что, уходя, оставил его на верхнем ярусе двухэтажной койки. И ничего не объяснил. А он не стал спрашивать.

Выйдя из самолета в Шереметьево, я не заходя домой отправился на Белорусский вокзал и купил билет на плацкарту до Бреста. Поскольку Польша тогда еще не входила в Шенгенскую зону, полякам было плевать на жирный штамп “Deported” в моем паспорте, и в первом же брестском ларьке, торгующем ваучерами, я приобрел удовлетворившую всех бумажку с правом въезда в Ржечь Посполиту. Ее я пересек с востока на запад за световой день, покупая в междугородних автобусах билет до ближайшей остановки и выходя на конечных с уютными названиями типа Кутно или Коло. А в городишке Губин, одна часть которого принадлежит Польше, а вторая уже Германии, дождался на кладбищенском холме темноты и полез вброд через пограничную речку Нысу.

У меня был один небольшой рюкзак, в который я сложил все пожитки и держал его над головой. Слева от меня – со стороны пункта паспортного контроля и живописного каменного мостика из Восточного блока в Настоящую Европу – Нысу то и дело обшаривали лучом прожектора; прежде чем двинуться в путь, мне пришлось дождаться, когда он переметнется на другую сторону моста. Справа лаяли собаки – неблизко, но настойчиво. Я знал, что это собаки польского патруля, прочесывающего поросший перелеском берег с севера на юг.

На все про все у меня имелось около трех минут – чтобы перейти речку, пока луч прожектора не перекинут обратно, и пока с другой стороны не подойдут те, с собаками. И никакой гарантии, что на противоположном берегу я не нарвусь на патруль уже немецкий.

Вот тогда-то я и начал молиться Богу.

Я, конечно, знал, что в этом Губине (а по-немецки – Губ_Е_не) нелегальный переход границы поставлен на поток и что пограничные службы с обеих сторон работают из рук вон плохо. Но я шел один, меня не везли в лодке с десятком турок, заручившись поддержкой коррумпированных чиновников миграционной службы. И, главное, на кону стоял не только вопрос, поймают меня или не поймают.

На кону стоял вопрос: мужик я с яйцами или неудачник. Способен ли я на поступок и есть ли у меня будущее.

В те времена я считал, что люди делятся на тех, у кого все получается, и тех, кто ничего не может. В принципе, так же я думаю и сейчас: это один из немногих мировоззренческих столпов юности, поныне не претерпевших изменений. Но тогда, когда сердце колотилось с амплитудой от пяток до мозжечка и под ложечкой сосало таким пылесосом, который дал бы фору любой самолетной турбине мира, – тогда я еще не выяснил, к какому из этих двух типов людей принадлежу я сам. Я не был готов присоединитсья к тем, у кого не получилось; будущее виделось мне только в стане тех, кто смог.

Да, меньше чем через полгода я откажусь от этого самого будущего ради другого – проверенного, уютного, с бóльшим числом гарантий и округлым счастьем, сладко вываливающимся из дорогого махрового халата. Того будущего, ради которого не надо нелегально переходить границы и лазать по водосточным трубам в парижские хостелы. Но это будет мое собственное решение. Решение парня, который попробовал на вкус оба пути, а не только easy option. Парня, который хотя бы попытался и у которого получилось. Не ставшего лузером. Почувуствуйте разницу.

Поэтому я шел по дну Нысы и молился, подняв вверх руку с рюкзаком.

Я никогда не знал наизусть ни одной молитвы. Ни «Отче наш», ни прочих «иже еси на небеси» – ничего. Но крестивший меня священник сказал, что достаточно говорить что угодно, если это идет от чистого сердца.

Мое сердце никогда не было таким чистым, как в ту ночь.

«Пожалуйста, боже, – шептал я, отплевывая холодную пресную воду, заливавшуюся в рот и в нос. – Я никогда ни о чем тебя не просил, и я понимаю, Боже, что ты, наверное, надо мной смеешься, потому как то, что я сейчас делаю, – это полная херня и бред, Боже. Но пожалуйста, позволь мне дойти до того берега». И я дошел до того берега.

«Боже, – шлепал губами, пытаясь вытереться носовым платком в зарослях немецкой малины, нагромоздившей непроходимые колючие джунгли у подножия не то заброшенной исполинской кирхи, не то завода, не то кирхи, перестроенной в ГДР под завод, – Боже. Пожалуйста, сделай так, чтобы бундес-пограничники шли сейчас по направлению не ко мне, а от меня». И бундес-пограничники обитали в других местах, меня не беспокоя.

«Пожалуйста, выключи это дерьмо, Боже!» – орал внутрь себя в панике, когда на первом же попавшемся германском домике включился прожектор и заверещала сигнализация, среагировавшая на мое появление в зоне действия фотоэлемента. Бог сигнализацию не выключил, но не позволил хозяевам дома от нее проснуться.

«Боже, – лепетал потом, шагая по направлению к большой дороге с автобусной остановкой и падая в траву на обочине всякий раз, когда предрассветные сумерки взрезáли снопы фар, простых, галогеновых и ксеноновых, на дальнем и на ближнем свете. – Я никогда в тебя особо не веровал, честно, ты и сам знаешь, но ведь именно в такие моменты и рождается вера, ведь правда, Боже?»

Бог тогда действительно подарил мне веру – потому что хранил меня так, как никогда в этой жизни. Через два дня я, как и обещал, доехал автостопом до Парижа. Когда я резко оборачивался назад, казалось, что я вижу за спиной ангела.

Но потом все пошло наперекосяк.

Ведь я обманул, предал помогавшего мне Бога, когда отказался быть апостолом его пророка. Обещал веровать и служить, а сам не разглядел божественного чуда у себя под носом.

Поэтому, когда я снова попытался молиться, Бог не отреагировал.

Это случилось, правда, нескоро. Я как-то не задумываясь провел без его помощи всю молодость, и даже на войне мне ни разу не пришло в голову хотя бы перекреститься. Наверное, банально не было времени. Всякий раз экшен начинался для меня внезапно, и всякий раз после его окончания я выбрасывал его из головы – так, как будто он был последним. Наверное, какой-нибудь умный психиатр объяснил бы это самозащитой и дистанцированием от опасности. Не знаю.

Потом я снова наладил быт, обустроил карьеру, женился и завел ребенка от женщины, которая когда-то сломала не одну судьбу и разбила половину крепких мужских дружб моих знакомых. Не то чтобы я разом выиграл какой-то значимый жизненный джек-пот, но все шло хорошо, все шло по накатанной, и вымаливать у Бога мне было попросту нечего – потому что и так все было. Кроме, конечно, адреналина – того, под ударами которого в ту ночь на берегу Нысы тело содрогалось как боксерская груша на тернировке Майка Тайсона. Но он мне теперь уже и не был нужен, этот адреналин. Я забыл о нем, как бабочка забывает о коконе.

А потом наступила та осень, и тот день, когда я катал Стаса на качелях. И с тех пор я молюсь постоянно. Уже даже не зная, кому именно – а точнее, наверное, сразу всем, кому люди вообще могут молиться. Но – не помогает. Возможно, мое сердце теперь просто уже физически не может быть чистым.

И все-таки я молюсь.

Взахлеб, оголтело и искренне. Так, как тогда возле заброшенной кирхи-завода в Губене. Теперь, правда, вместо адреналина под ложечкой – тупая ноющая боль, как будто кто-то гигантским шприцом выкачивает из тебя душу, но никак не может выкачать. Но богу ведь это должно быть по барабану, верно?

У меня не было времени на молитвы все предыдущие сутки. А теперь я беспрестанно взываю к Отче Нашему все то время, что уходит у меня на дорогу к квратире Рефката. Эбби Хоффман как-то рассказывал в интервью журналу «Плейбой», что всякий раз под кислотой он разговаривал с Богом по телефону. А мне не нужны для этого ни кислота, ни телефон.

_ДВА ЧАСА ДВАДЦАТЬ ТРИ МИНУТЫ..._

Я молюсь, вплывая в спасительный плексигласовый сумрак метро, где всего каких-то тридцать пять выше нуля; молюсь, задевая бедром угловатый турникет. Молюсь, пробираясь в подземном переходе сквозь частокол курьеров, студентов, менеджеров, мамаш с детишками, старух с тележками и таджикских барыг, даже при африканских температурах не снимающих шапок-пидорок. Молюсь, прислонившись саднящей головой к дверям вагона, где на стекле рядом с надписью «Не прислоняться» чьей-то шутливой рукой выцарапано слово «Хуй». Молюсь, стирая с синяков пот с помощью подручных средств. И даже закрашивая приобретенным в «Союзпечати» черным маркером болдыревский креатив из акриловых красок, я тоже молюсь. Верите вы или нет.

Когда вы на протяжении двух лет пытаетесь воспитывать ребенка, не зная, доживет ли он до следующего года… Когда при виде каждой новой фотки смеющегося пятилетнего сына вы инстинктивно прикидываете, как она будет смотреться на его могиле… и ни один психотерапевт и аутотренинг мира не способен отвадить вас от этих убийственных прикидок… Знаете, тогда вам просто ничего больше не остается.

_…и я его нашел._

_Все искали, а нашел я._

_Но лучше бы у меня не получилось._

_Он лежал, прикованный ремнями к медицинскому креслу. Так приковывают психов к электрическим стульям. В его глаза были вставлены похожие на жуков-скарабеев скобы, которые не давали его воспаленным векам закрыться. И молоденькая медсестричка с бледной кожей закапывала какую-то жидкость между этими держателями. Наверное, чтобы глаза не высыхали._

_Я замер, пораженный. Я не мог пошевелиться, я разучился дышать._

_Его распяли, и вздувшиеся синие вены на руках, как римские дороги, были пробиты черным пунктиром инъекций, словно следами сгоревших распятий. И пластиковое солнце гудело на контейнерном небе, разбрасывая фотонные волны, которые, дробясь на отрезках времени о мандариновую стену настоящего, рассыпались частицами по моей обожженной коже. Я ничего не мог с этим сделать, меня как будто парализовало._

_А распятый смирительными ремнями Азимут лежал невидящими глазами к свету. Он был подключен через височный разъем Героняна к огромному черному блоку, размером с полкомнаты, похожему на гладкую спину египетского жука, который вполне мог оказаться маткой мелких скарабеев, впившихся в глаза Азимута. От этого блока шли другие три провода, каждый из которых заканчивался в височных разъемах трех обезьян, точно так же, как Азимут, прикованных к медицинским креслам. Обезьяны бились в беззвучных конвульсиях, и в такт их конвульсиям дрожали руки и ноги Азимута. А на четырех мониторах, вмонтированных в египетский блок, бежали звуковые дорожки, похожие на размытые кардиограммы._

_Я не знаю, что случилось со мной в тот момент. Что происходит с людьми, когда вселенная выворачивается наизнанку, солнца начинают испускать темноту, а планеты – светиться и складываться в созвездия? Я не знаю…_

_Прямо на моих глазах создавалась музыка, готовая в нужный момент усмирить толпу, сделать счастливыми убийц, заставить людей топтать друг друга с улыбками на устах и биться в оргазме, размазывая по лицам и телам кровь. Музыка, которая могла сделать с толпой все что угодно. Священная музыка, религия звука, писание, разбитое на байты и извращенное камуфлированной механической куклой в погонах._

_На моих глазах то, что должно было стать новой эволюционной ступенью человечества, превращалось в новую эволюционную ступень машины контроля. Снова. И время скручивалось в петлю, повторяя само себя раз за разом, поколение за поколением, столетие за столетием, вечность за…_

_ДВА ЧАСА ОДНА МИНУТА._

Студенческая Nokia незамысловато крякает, извещая о принятии SMS-сообщения. «Как ты после вчерашнего?» – читаю с простенького старомодного экрана. Удивительное – рядом: Толя Болдырев недокатался целых пять минут! Видимо, все же сказался стресс: на таких скоростях – и без инструктора. (А в том, что он не соблюдал скоростной режим, я уверен тверже, чем в существовании мира).

Я минут пять наблюдаю издалека, не отчалит ли от тротуара напротив Барова подъезда какой-нибудь неброский седан гольф-класса с тонированными стеклами. Надежды мало, но вдруг все-таки. Они ведь тоже должны думать о личном составе; а личный состав просидел черт знает сколько в тесноте и духоте, почти не выходя из автомобиля, дыша жженым торфом, питаясь быстро киснущим на такой жаре кормом и, возможно, даже сса в бутылки, как Джим Кэри в «Тупом и еще тупее». Мало ли, какие у них там директивы. Они вполне могли приказать тихушникам сидеть ровно и не высовываться ни под каким соусом, чтобы не отпугивать визитеров.

Но, конечно же, надежды мои напрасны. Крайне легкомысленно было бы снять наблюдение всего лишь через пять минут после того, как его потенциальный объект зашел в свою квартиру. «Я» ведь в любой момент могу оттуда выйти и попытаться оторваться от «Шевроле». И не факт, что снятые тихушники успеют вернуться первыми. Что ж, придется отказаться от облегченной версии компьютерной бродилки с опцией «Войти в подъезд через дверь».

К счастью, есть и другая версия. Можно назвать ее версией для продвинутых пользователей, вторым уровнем сложности. Дело в том, что окна лестничных клеток в подъезде Бара выходят не на сторону входа, а во двор. Сталинский дом. В те времена жилые здания еще строили по более-менее индивидуальным проектам. Есть где развернуться.

Рекогносцировку я провел еще вчера, когда пытался навестить Шайхутдинова после «Калины Москоу». Или это было сегодня? Ловлю себя на том, что уже слабо помню, сколько суток слилось для меня воедино в этот нескончаемый галлюциногенный коктейль из дней, ночей, минут и часов. Хорошо, что из последних сил пока еще держит трамадол. Когда он окончательно отпустит, я упаду замертво.

Как я и ожидал, во дворе настолько тихо и безлюдно, насколько тихо и безлюдно должно быть во включенной на полную мощность духовке. Всем, кто обычно маячит под окнами в это время суток – и детям, и алкашам, и бабушкам с палочками и своим мнением о каждом прохожем – находиться на улице столь же комфортно, сколь и в раскаленном казане для тушения мяса. Люди прильнули в квартирах к спасительным кондеям или – кто попроще – к вентиляторам и подручным средствам от душа до веера. Адская сиеста, затянувшаяся и съехавшая с рельсов времени. На это я и рассчитывал.

Если вы, несмотря на все свои недостатки, все еще можете подтянуться на перекладине шестнадцать раз, вам не составит проблемы залезть в открытое окно лестничной клетки по решетке на первом этаже – особенно если от непрошеных взоров вас скрывает ветвистое дерево, ровесник стены, по которой вы лезете. Решетка обжигает ладони, но в целом выходит быстро, без надрыва и, главное, тихо. Боль в плече, конечно, нечеловеческая – но, спасибо трамадолу, не настолько, чтобы блокировать функции мышц.

Но сразу же вслед за этим мой план дает трещину.

Понимаете, дверь Бара снова оказывается запертой изнутри. Причем на задвижку. У меня нет никаких в том сомнений – потому как к обоим замкам, вмонтировнным в ее нагретое как чайник железо, подошли ключи с пороковской связки. (По всему выходит, что Эрик уже в который раз за последние сутки сказал мне правду. Странно, ведь скорее небо упадет на землю. Хотя, учитывая последние события и погодные условия, именно это, возможно, и происходит).

Дверь настолько же мертва и безжизненна, насколько мертвой и безжизненной она была прошлым вечером. О чем говорит сей печальный факт? О том, что Бар сидит один взаперти как минимум сутки.

Но сидит – это в лучшем случае. А я не верю в лучшие случаи.

Для проформы и очистки совести трезвоню с минуту в звонок. Бесполезно. Иного я и не ожидал.

Боюсь, я уже догадываюсь, что ждет меня за этой массивной железной дверью...

_ОДИН ЧАС ПЯТЬДЕСЯТ ТРИ МИНУТЫ__._

_…но послушайте меня, послушайте._

_Все дело в мозге. Правильно? А что это такое? Что вы о нем знаете? Прикиньте, у меня в голове, прямо в лимбической части, находится железная штука, которой я однажды спалил себе мозг. И что? Думаете, я что-то знаю? Нет!_

_Шмат сала, прошитый нервными окончаниями. А как же сознание? Где человек-то? Не в смысле мышечной массы, жира, ногтей, плохого запаха изо рта. В смысле – Человек. Понимаете? Самосознание, мировоззрение, плохой характер, ощущение прекрасного, любовь… Где это все? Или – откуда? Из куска сала? Да ладно. Я такие рассветы видел! Плакать хотелось. А этот… Помните – «Бегущий по лезвию», там в конце, когда под дождем Рутгер Хауэр рассказывает о планетах, на которых человеку никогда не побывать. Я же заплакал. Я реально, как мальчишка, заплакал. Это – из сала?_

_А Нико? Как быть с Нико? Я ведь всю жизнь ее любил, и никого кроме нее для меня не существовало. Это что, тоже – сало?_

_Знаете, что я скажу? Вот тут, под волосами, под черепом – все сложнее. Я понял это окончательно, только после того… после того, как увидел обезьян. Мне кажется, что наш мозг – это фильтр. Аппарат, который отсеивает прошлое от будущего. И все что остается – идет в дело. Поколение за поколением. Нет, так не пойдет, я бы и сам не понял, что имеется в виду. Сейчас попробую яснее…_

_Мне кажется, кому-то ТАМ стало очень одиноко. Он же один. Ну, Бог, или кто Он там… Крутой парень, понимаете? Настолько крутой, что создал вот это все: деревья, рассветы, фильмы с Рутгером Хауэром, озеро Байкал, русских, татар, адыгов, игровые приставки, мобильные телефоны, душевые кабинки и пики гор, утопающие в облаках, – а не подумал о главном: крутые парни всегда одиноки. Потому что они нужны для фильма, для ситуации. Спасти мир, взорвать астероид, или, я не знаю, покрошить вьетконговцев в джунглях под проливным дождем. А что потом? Кино кончилось, и люди хотят спать, жрать, трахаться, им хватило героизма, а Он по-другому уже не может. Потому что Он – крутой._

_И вот Он сидит там, у себя в темноте, между галактик, а вокруг только обезьяны, понимаете? Мало того – обезьяны, которым Он, по большому-то счету, и не нужен. Имя Его нужно, память о Нем нужна, но сам Он уже на хрен не сдался. А Ему – одиноко._

_И однажды Он сказал обезьянам: «Мне одиноко, идите ко Мне». И некоторые стали людьми и пошли. И идут до сих пор. Отсеивая будущее от прошлого. Шаг за шагом, поколение за поколением._

_Вот что такое мозг. И вот откуда Человек._

_От одиночества. Из пустоты. Маленькими шажочками. Почти незаметными на фоне сверхновых звезд, мертвых планет, Млечного Пути, и лишь едва угадывающимися на фоне стремительно пролетающих комет._

_Но только я не знаю, куда уходит то, что не пошло в дело. Просто отбрасывается? А память? Мы же такую чушь помним иногда, нет, ну серьезно…_

_И вот мне кажется, что никуда оно не отбрасывается. Оно как коралл, надстраивает само себя, усваивается в сами фильтры, каменеет, становится элементами механизма. Но не умирает. Оно всегда здесь. Вот тут, под волосами, или вот тут, за ребрами. И в каком-то смысле оно живет вместе с нами, оно существует. Прошлое. Миллионы лет. Все, что отсеялось, оно – здесь. Мы носим его с собой повсюду: в утреннем вагоне метро, в супермаркете, в летящей на орбиту ракете, в пивном баре, занимаясь любовью и разрушая замки. Каждый шаг, каждую мельчайшую долю секунды мы носим с собой наши собственные миллионы лет. И разве это не прекрасно? Разве одна эта задумка не стоит всех имен Бога? Не стоит одиночества ожидания?_

_И теоретически… Я не говорю, что будет именно так, но теоретически… Однажды мы придем к Нему и скажем: «Смотри, что у нас есть!» Мы принесем Ему вечность, но не Его, а нашу. Скажем Ему: бери, потому что все равно тут делать больше нечего. А здесь – рассветы, «Бегущий по лезвию», моя Нико, любовь, боль, жестокость, счастье. Здесь все. Бери. Ведь это и есть мы. А значит, Ты теперь не одинок. Мы пришли к Тебе…_

_И конечно, всегда на пути к Нему будут стоять ОНИ._

_Конечно, ОНИ будут рассуждать иначе. Им же нельзя так думать. Им нельзя сомневаться в себе, потому что если они начнут сомневаться в своей непогрешимости, своей избранности, и, главное, своей необходимости, все начнет сыпаться изнутри. И настанет Армагеддон, братья и сестры. Так уж вышло, и клянусь, мне это не нравится, но мы вырастили страшного монстра прямо у себя в брюхе, и этот монстр врос в наш позвоночник. Если этот монстр умрет, мы просто сложимся, как тряпичная кукла._

_Все эти трехбуквенные ужасы… Это фундамент. Мы без него никуда, вот в чем катастрофа. Невозможно излечиться от этого монстра, он уже давно перестал быть просто паразитом, он стал… нами._

_Помните вот это:_

_На златом крыльце сидели_

_Девятнадцать дней недели_

_Генеральный секретарь_

_Камуфляж и пономарь_

_Камуфляж с гербом в петлицах_

_У попа улыбка в фиксах_

_Ну а главный был как есть_

_Совесть мужество и честь_

_И водили хороводы_

_И внимали им народы_

_Мать иё_

_Мать иё_

_Нате демократиё_

_Хочешь жить умей трястись_

_Хороводь и голосись_

_Ведь у них на три-то лба_

_Голова всего одна_

_Мать ия_

_Мать ия_

_Голова у них твоя_

_Это ты от зла и мора_

_Городил вокруг заборы_

_А пока их городил_

_Сам себя и посадил_

_И крыльцо ты сам поставил_

_И троих ты сам расставил_

_Ну и завизировал_

_Легитимизировал_

_Мать мою_

_Мать мою_

_Голос в урну отдаю..._

_Народное творчество – великий правдолюб. И нет правды, кроме написанной на заборе. И пусть она мерзка, мрачна, пошла, но что же делать, если другой мы так и не заслужили, шагая по звездному небу от обезьяны к Нему. Ведь это мы разъезжаем на черных «Гелендвагенах». Это мы сидим в незаметных квартирах. И незаметные мужички – это тоже мы, понимаете? И если ОНИ начнут в себе сомневаться, то мы это почувствуем. Мы же чувствуем их силу, даже не соприкасаясь с ними. Точно так же мы почувствуем их слабость. Единый организм. Понимаете?_

_А чтобы не сомневаться, им нужно быть сильными. И с каждым днем становиться сильнее. Из поколения в поколение. Из человека в человека, из будущего в будущее возвращая человека в настоящее, и настоящее – их вечность._

_Да, да, ОНИ рассуждали не так, как я, но суть-то оказалась прежней, просто поменялся знак. Ведь я говорил о крутом парне, которому мы несем дни свои и ночи. А ОНИ несут силу управлять душами и знаниями. Все просто… Потому что именно так ОНИ и рассуждают. ОНИ – симбиот, механизм управления. И кратчайшее расстояние между двумя точками для них всегда одно – прямая. Если есть душа и знания – ими надо управлять. Если есть прошлое и будущее – их надо контролировать. Если есть стадо – нужен пастух._

_И да, это страшно._

_Потому что, когда они придут к нему, они скажут…_

_Не знаю, что-нибудь типа…_

_Они ему скажут: «Эй ты, подвинься. Здесь слишком мало места»._

_Сила – вот что они видят за каждым научным открытием. Не важно – медицина, археология, космос, математика. Все это слова обезьян. Не их. В первую очередь они смотрят, можно ли с помощью этого открытия управлять душами и знаниями. Можно ли этим пасти стада? Можно ли стать еще сильнее?_

_То же самое случилось с Героняном. Вы же не думаете, что такой масштабный проект мог пройти мимо трех букв? Он и не прошел. Но даже с железом в голове люди оставались людьми. Они лишь слегка поменяли угол обзора, но этого пока еще было мало. Это была еще не сила. До поры до времени._

_Пока один из них не написал книгу и не сжег себе мозг. Потому что вначале, как ни смешно, всегда бывает слово. Вначале было слово, вот так вот. Вот вам долбанная правда. Проклятая правда, от которой мне уже не спрятаться. Но знаете, я и не стану. Хватит, я прятался всю жизнь, заперся в своем бункере, и что? Что мне это дало? Одиночество? О да, в этом плане я действительно подобен крутому парню среди галактик. Но во всем остальном я как был обезьяной, так и остался. И мне надоело._

_Когда я сжег себе мозг, они приходили. Они исследовали меня, осматривали, брали анализы. Я был не против, ведь они платили деньги, их врачи подняли меня на ноги. Вернули к жизни. Да… я был вовсе не против._

_А они поняли, что если усилить блок Героняна, то им откроется путь к такому источнику силы, которого люди еще не знали. Полная, тотальная власть над душами, умами, мыслями, желаниями… Над тем, что есть Человек._

_Азимут был талантлив. Он чувствовал гармонию, мог превратить разрозненные звуки в симфонию. Но ему, как и остальным кроликам доктора Героняна, не хватало силы. Почему? Никто этого, конечно, не узнает. И я не знаю. Только догадываюсь. Я думаю, что кораллы нашего прошлого не могут расти в силе. Этот фильтр отсеивает животное в человеке и тем самым делает нас слабее. Путь к Богу – через слабость, через смирение, ведь так написано в Книгах. Это есть в каждой религии, в каждом священном писании, в каждом толковании._

_Но эта логика противоречит ИХ логике. Слабость – это всегда провал. Слабость – это всегда потеря контроля. Слабый не может управлять и направлять, не может приказывать и вести за собой. Не может заставить. А они – они не могут позволить себе быть слабыми. И потому они принялись искать силу. То, что усилит сигналы от блоков Героняна. И они ее нашли._

_У обезьян. У тех, кто не откликнулся на голос одинокого крутого парня, не пошел к нему, остался тем, кем был. Чьи фильтры не каменели, не обрастали кораллами отработанных материалов. Не отделяли прошлое от будущего, силу от слабости, злость от добра. Ведь для обезьяны все это едино._

_Так что они просто поймали трех обезьян и подключили их мозги к мозгу Азимута._

_И тогда музыка Азимута обрела силу. Такую силу, какой никто еще не видел. И даже ОНИне представляли, что это за сила. И она с легкостью разрушила стены, границы, все контрольно-пропускные пункты._

_И три буквы дрогнули, понимаете? Они попятились._

_Но не исчезли. Просто закрыли поплотнее двери, построили новые ангары, заварили окна, взяли тайм-аут. И пока мир купался в любви, они искали возможность обуздать силу. И, наверное – нашли. Я не знаю, как им это удалось. Может быть, то убийство Азимута и не было убийством. Может быть, они просто на какое-то время смогли его остановить. А потом, когда мир умывался уже ненавистью, изучали, искали, рылись, препарировали... Я не знаю. И никогда не узнаю._

_Каким-то образом Азимут смог бежать. Ненадолго. Наверное, его схватили сразу после звонка мне. Это уже не имеет значения._

_Нико… Думаю, она была нужна им. Думаю, с ее помощью они хотели контролировать Азимута. Или, может быть, я не прав, и на самом деле его схватили намного позже, а у Нико просто выясняли, где он может скрываться, а я потерял чувство времени и хронологии. А может, они взяли ее просто на всякий случай, как запасной план._

_Я же простой человек. Я лишь ненамного отошел от этих самых обезьян. Я вижу только то, что вижу, чувствую то, чего могу коснуться. И знание… Да, кое-что у меня есть для крутого парня. Кое-что интересное. Но очень-очень мало…_

_Я увидел своими глазами, как человек и обезьяны творят музыку. Я не слышал ее, но мне и не нужно было ее слышать. Я ее видел, понимаете? В проводах, в железе, в том, как врач распахивает свой рот: наверное, он что-то кричал мне… Она была там. И впервые я ее почувствовал. То, что мне не было дано мне тогда, на стадионах, в этой краткой вечности любви… Я получил это в контейнерном боксе._

_А потом, на долю секунды, на время, которого почти не существует, взгляд Азимута стал осмысленным. И сквозь боль, отчаяние, страх и безумие я получил от него малую толику той силы, которую ОНИ пытались контролировать проводами. Но не контролировали._

_То был прощальный дар._

_Что-то загудело, завыло, и по экранам мониторов побежала прямая линия. Замыкая расстояния между точками, останавливая весь этот бред. Обезьяны начали трястись в своих креслах, а Азимут наоборот – успокоенно обмяк, и медсестра закричала и уронила капли._

_Я повернулся и пошел._

_И люди в форме и белых халатах, в камуфляжах и в беретах, с оружием и с какими-то приборами, испуганные, бледные, злые, ничего не понимающие и понимающие все, бежали мимо меня и не замечали, потому что меня скрывала от них сила, которую нельзя контролировать, потому что это противоречит самой природе этой силы. Я шел мимо людей, мимо камер наблюдения, сквозь провода. По минному полю и бетонным плитам, сквозь заборы из колючей проволоки и парки машин, забитые начиненным смертью железом. Меня никто не видел._

_Я очень устал. Но знал, что буду идти и идти. Дни так дни. Годы так годы. Это все уже не имело значения, а моя усталость питалась подаренной силой. Я шел домой. Но в этот раз – впервые – не для того, чтобы закрыть за собой дверь. Скорее наоборот. Я шел, чтобы распахнуть настежь окна. Я точно знал, как следует поступить._

Он жил на третьем этаже, и в его гостиной была открыта форточка. Странно, что только она – учитывая температуру плавления окружающего мира. Но все ж лучше, чем ничего. По крайней мере мне не пришлось разбивать окно.

Залезть на третий этаж оказалось сложнее, чем в окно подъезда. Но на его балконе даже не было всех этих ужасных досок и кусков шифера, которыми люди из какого-то извращенного чувства совковой эстетики обычно заставляют прутья балконных решеток; а рядом свисала еще и водосточная труба, ведь его квартира угловая, – а я так давно не лазал по водосточным трубам. В общем, за те самые ничем не заставленные прутья я и зацепился, оттолкнувшись вверх от опоры трубы и стартовав с перил балкона этажом ниже. А туда перебрался по желтому газопроводу из окна лестничной клетки. Оба раза было страшно.

Но развернуться и уйти не солоно хлебавши именно сейчас уже было нельзя. Грохнуться вниз? сесть за незаконное проникновение в чужую квартиру? Да плевать. Мне все равно, что со мной будет, если я не добью всю эту историю и не выгрызу свое чудо.

Говорят, открывать окно снаружи через форточку лучше всего трубкой с насадкой от пылесоса. Мне рассказали об этом, когда много лет назад я снимал квартиру на первом этаже, и сумасшедшие друзья-тусовщики – те самые Бобы, Джеки, Лелечки и прочие Баттхеды – иногда брали эту нору на абордаж через окно, не дожидаясь моего прихода с работы. Человек по прозвищу Конь жил в соседнем доме; он бегал к себе, снимал с пылесоса трубку, открывал ею мое окно, запрыгнув снаружи на подоконник, а затем проходил через кухню в прихожую и уже изнутри отпирал дверь всем остальным. Я вспоминаю все это, когда в углу балкона среди покрытых паутиной кастрюль, ржавых инструментов и многолетней жухлой листвы вижу допотопный «Буран», похожий на космический корабль из фантастических фильмов шестидесятых. Мои сумасшедшие друзья, как выясняется, не врали: поддеть шпингалет насадкой – и вправду пара пустяков.

В гостиной Бара тихо журчало радио. Я услышал его еще с балкона, как только приблизил голову к форточке. Радио в основном рассказывало про погоду и торф. Аномально жаркое лето стало причиной роста смертности в СССР примерно на один процент по сравнению с 2009 годом, сообщает РИА Новости. Группа кретинов-комсомольцев вляпалась в скандал, имитируя тушение лесных пожаров в твиттере. На улице Сальвадора Альенде взбесившийся от теплового удара стаффорд напал на ребенка: ребенок в Склифе, пса пристрелил наряд милиции. Ни слова об Азимовиче. Видимо, давали его главной новостью, пока я лазал по трубам и подтягивался на прутьях.

А вскоре после звуков появились и запахи. Точнее, только один запах – тот, который ни с чем не спутаешь. Его первые молекулы ударили в нос, как только я перевалился через подоконник. Сладковатые, тяжелые молекулы. Которые вкручиваются прямо в мозг, не особо задерживаясь в органах обоняния.

Молекулы запаха, выворачивающего наизнанку. Я помню его с войны. Это еще одно из тех знаний, от которых ты хотел бы избавиться, но никогда уже не избавишься.

Не надо было быть ищейкой, чтобы пойти на запах и найти тело. Бар лежал на полу спальни, животом вниз, неестественно вывернув голову – так, что я видел его лицо сверху в профиль. Оно мало чем напоминало физиономию, которую я когда-то знал. Больше походило на сухофрукт. Вяленый финик, на котором кто-то нарисовал все то, что должно быть на лице. Акриловыми красками.

Бровь, которую я мог видеть, была поднята так, словно Бар перед смертью чему-то очень сильно, но по-доброму и без испуга удивился. Выпученный глаз ничего не выражал. По глазу ползала черная муха.

Кондиционера в квартире не было. Бар умер не очень давно и вонял пока еще терпимо. Я хотел было открыть все окна, но вспомнил, что как раз в этой-то комнате они и так все открыты. Просто сей факт никак не ощущался. Воздух в этом городе уже давно перестал двигаться и перемещаться в виде свежего ветра.

На виске Бара – том, который смотрел в мою сторону – чернело гнездо для штекера. Вокруг гнезда на ширину чайного блюдца расползлось малиновое пятно с затвердевшими прожилками кровеносных сосудов. Даже не пощупав кожу у разъема, я понял, что это уже не кожа, а корка – такая, как бывает у пережаренной курицы.

Бедняга в прямом смысле слова спекся. И причиной тому отнюдь не жара. В один процент советских людей, погибших сверх плана от погодной аномалии, Рефкат Шайхутдинов не входит.

Настоящий виновник смерти – вещь, зажатая в левом кулаке Рефката. Шнур с джеком наподобие того, какой я в бытность музыкантом втыкал в лакированный бок своего «Рикенбэкера». Только ведет он не к усилителю, а к ноутбуку. Через переходник, конечно: гнезда дляUSB-портов с середины девяностых сильно изменились, особенно учитывая, что даже и самих портов тогда еще не было.

Видимо, в последний момент он успел отсоединиться от разъема. Не спасло.

Бар, бедолага… Ходячая трагикомедия. Хотя нет, ходить он больше никогда не будет. Теперь он может только лежать, удивленно вскинув нарисованную на высушенном финике бровь, как очередная мертвая насмешка над девяностыми. Жизнью, которую мы все безвозвратно утратили где-то между Парижем, Третьей мировой войной и семейным счастьем.

Надо бы позвонить Лине… Но не кто иной как я сам сегодня утром выбросил в окно абсолютно все ее срдства связи. Кто бы тогда знал.

Верите или нет, я больше десяти лет не видел разъемов. И меня как будто накрывает лавиной, когда я смотрю на эти джек и гнездо. Эти две железки, «мама» и «папа», как их называли острословы из музыкальных магазинов, – это ведь целая эпоха. Время бесплодных попыток прыгнуть выше головы и планки, предначертанной природой хомо сапиенсу. Артефакт, который сейчас выглядит грустно, немодно и непродвинуто – как «Морской бой» в музее старых игровых автоматов выглядит в эпоху PSP.

_ОДИН ЧАС СОРОК МИНУТ._

Я бегло осматриваю обиталище. Оно похоже на ржавый розовый «Кадиллак», вросший в землю автомобильного кладбища.

Монументальные и некогда стильные остатки былого успеха – вот как это все можно назвать. Высокие потолки с трещинами и черной от пыли паутиной. Огромный фигурный диван, рожденный быть траходромом и когда-то наверняка им служивший, – а теперь выцветший, засаленный и, готов спорить, годами не раскладывавшийся. Посреди кухни – облупившаяся барная стойка с высохшими до дна открытыми бутылками. Расколотый кафель в ванной и книжные стеллажи в спальне: на корешках Гибсона, Вулфа, Берроуза и Кастанеды – слой пыли толщиной в страницу. Символом этого дома вполне может служить пылесос, который я видел на балконе. Примерно так же тягостно выглядят заброшенные офисы в умирающем Детройте.

Жизнь навсегда ушла из этой квартиры. Но ушла не сейчас, вместе с Баром, а гораздо раньше. Может быть, она испарилсь вместе с девяностыми, от которых теперь остались только созданные чокнутым профессором две железки – «мама» и «папа». Уже много лет самой живой вещью в этом доме было радио.

И ноутбук, конечно же.

Как я понимаю, эта реликтовая «Тошиба» с оперативной памятью двести сорок гигов была последней ниточкой, связывающей замкнувшегося в себе сумасшедшего с миром. Горлышком воронки, в которое он сливал обрывки мыслей и слова, что давно разучился произносить.

А еще в этом ноутбуке есть текст, который кто-то очень хочет показать мне. Настолько сильно, что не поленился сплести многоходовую интригу, в результате которой на уши были подняты чуть ли не все силовые структуры СССР.

Конечно же, ноут не запаролен – было бы странно, если бы несчастный овощ усолжнил себе доступ к сливной воронке лишними буквами и цифрами. Я подложил под пальцы туалетную бумагу, чтобы не оставлять отпечатков, и сделал два клика мышью по темному экрану.

И тут я услышал телефонный звонок.

Не знаю, что заставило меня снять трубку. Очень глупо ведь снимать телефонные трубки в помещении, в котором лежит мертвец и в которое ты проник нелегально через окно, разве нет? И тем не менее я, как запрограммированный акулами НЛП зомби, не задумываясь ломанулся к телефону. «Колдун ударил в тантам, негр встал и пошел». Наверное, это было очередное за бесконечный день наитие.

Потому что когда я, кое-как обмотав ладонь полой футболки, поднес к уху трубку и сказал в нее «Алло», размеренный мужской голос с едва заметным акцентом произнес:

– Добрый день. Могу я услышать Веронику Аристарховну?

Конечно, Аристарх – не такое уж редкое имя, и мой тесть Аристарх Андреевич имеет в Москве, наверное, не одну тысячу тезок. Я также уверен в том, что у некоторых из этих тезок есть дочери, которых тоже зовут Верониками. Но надо быть в десять раз наивнее Толи Болдырева, чтобы решить, будто именно одна из этих дочек сейчас понадобилась кому-то, кто звонил в квартиру мертвого Бара. Таких совпадений не бывает.

– Она отошла, – ответил я как можно более мягким голосом. – Могу я узнать, кто ее спрашивает?

– Меня зовут Марат, – ответили на том конце провода. – Я друг хозяина этой квартиры. А _Я_могу узнать, с кем имею честь?

Я хотел было представиться старшим лейтенантом Поповым, оперуполномоченным ОВД «Центральный», и учинить таинственному незнакомцу телефонный допрос под угрозой ареста. Но что-то вдруг подсказало мне: с этим персонажем такое не прокатит. Не знаю… Было что-то в его голосе, какой-то стержень. На том конце провода явно висел не зашуганный лох вроде Порокова. Там был парень из тех, кто в ответ на дешевые ментовские разводки вежливо просит официальную повестку и кладет трубку.

Поэтому я ответил правду:

– Можете. Это ее муж.

– Алексей?

– Он самый.

Про себя я отметил, что этот парень не просто знаком с Верой. Этот парень знаком с Верой настолько близко, что в курсе, как зовут ее мужа. Много ли людей знают, к примеру, имена супругов своих коллег по работе? Единицы. И где-то в недрах моего мозга – даже не так уж и глубоко – начинает вызревать перенеприятнейшая догадка.

– А почему вы здесь, Алексей? – продолжает между тем человек, представившийся Маратом. – Что-нибудь случилось?

– Случилось, – признаюсь после мини-паузы. – Рефкат Шайхутдинов мертв.

– Вы уже вызвали милицию?

Мне показалось, он был не особо удивлен известием.

– Не вызывал. И, честно говоря, не собирался.

– Пожалуйста, не вызывайте пока милицию. Я буду через час, – попросил Марат и повесил трубку.

Хороши дела, подумал я.

И вернулся к компьютеру. Кем бы ни оказался на самом деле этот Марат, до его прихода у меня есть час, чтобы найти то, с чем меня так хотел познакомить некий, как его обозначил Пороков, человек.

Я уже почти не сомневаюсь, что знаю, кто именно. Но по-прежнему не имею ни малейшего понятия, зачем ей все это понадобилось и что вообще, мать твою, происходит.

Но всему свое время. А сейчас – время старой «Тошибы».

_ОДИН ЧАС ТРИДЦАТЬ ОДНА МИНУТА._

Долго искать нужный файл мне не пришлось. Потому что он был открыт.

Он назывался Evangelie_Ot_Obezyany, представлял собой монолог перед невидимой аудиторией и начинался так:

«…_очень жарко. Трудно сидеть и говорить. Хочется перестать быть чем-то, способным испытывать жару, раствориться в воздухе, выпасть конденсатом на внешней стороне бутылки. Еще несколько дней назад именно так бы я и поступил. Но кое-что произошло. Кое-что важное. Он вернулся, представляете?_...»

А заканчивался вот как:

_… и вот вам правда._

_Вы придете в мой горящий дом, и прочтете, и захотите знать. И в этот раз я не отвернусь от вас, не закрою двери перед вашими лицами. Я не буду наблюдать с презрением сквозь триплексы бункера. Я встану у окна, и пусть нас освещает одно солнце. Я не стану лгать._

_Вы скажете: «Но ведь ты никогда не верил!»_

_И это будет правда._

_Я никогда не верил в избранность Азимута. Более того, всю свою жизнь я носил в себе ненависть к этому человеку. За обиды, унижения и то, чем я так и не смог стать. Но я верил в его музыку. Верил в то, что она несла нечто непонятное мне. Эта была сила, которая появилась в мозгах у гениального ублюдка. Сила, которая перекроила весь мир, и пусть на ничтожное мгновение, но сделала его прекрасным. Сделала его лучше, чем он на самом деле мог быть. Музыка, сотворившая чудо. Я этого не понял, не в состоянии был понять, но принял, а значит, уверовал._

_Вы скажете: «Но ведь это обман! Ведь если тебе верить, Азимут не писал этой музыки!»._

_И это будет правда._

_Он никогда не писал ее сам. Он был всего лишь транслятором, свитчем, трансформаторной станцией для силы, которая была зарыта намного глубже пластов нашей генетической памяти, и к тому же не была задавлена тем, что мы называем интеллектом, самосознанием, человечностью. Это была чистая энергия эволюции, сила, идущая из такой темной исторической глубины, что, наверное, подай они ее неразбавленной – и мир бы просто не выдержал. Не устоял, не смог сопротивляться, не стал бы сопротивляться. Он бы растворился в этой силе, и его уже невозможно было бы контролировать. Его бы и незачем было контролировать. Эта музыка в чистом виде изменила бы саму логику вещей, перемешала все знаки и срастила бы человечество с чем-то большим, и, как мне кажется, с чем-то прекрасным. Быть может, это и стало бы той самой новой ступенью эволюции, о которой мы мечтали, сидя перед древними компьютерами. О которой мечтал я сам. Ступенью, после которой, держась за музыку, как за поручни, мы пришли бы к одинокому крутому парню и принесли Ему нашу вечность. И разве не должны мы быть благодарны Азимуту за это? За то, что он не был Богом. За то, что он всего лишь нес Его крест._

_Вы скажете: «У тебя нет права говорить за него! Ты был никто, ты прожил ничтожную жизнь и остался никем!»_

_И это тоже будет правда._

_Но у меня есть право говорить за себя._

_Впервые за долгое время взять шнур и подключить его к разъему. Услышать, как работает приемный блок, почувствовать боль между висками…_

_…и создать евангелие апостола, не простившего и жившего ненавистью. Историю его последнего похода против мессии, который оказался всего лишь человеком. Историю маленького шага к одинокому крутому парню, сидящему среди галактик и ждущему мою вечность._

_Рассказать правду. А я, наверное, больше ничего и не умею._

_Потому что тот, кто действительно ждет окончания моего рассказа, знает, что_

Многоточия после последней фразы не было.

В дверь позвонили минут через пять после того, как я закончил читать – читать ввиду цейтнота отрывками, не подряд, но каким-то трансцендентальным образом понимая, что главное от меня не ушло.

Все эти пять минут я сидел, словно обухом оглоушенный, и втыкал в незримую точку на противоположной стене. Точка была прозрачно-серая, похожая на каплю и расходящаяся волнами. Лишь когда трель звонка вывела меня из ступора, я перевел взгляд с нее на настенные часы.

_ТРИДЦАТЬ ТРИ МИНУТЫ_.

Марат оказался именно таким, каким его описал Бар: крупным, ширококостным, с бликующей даже в тумане лысиной и бармалейской бородой от уха до уха. Только вот с серфом и «Мизирлоу» он у меня ассоциироваться упорно не желал. С полумифическим отрядом «Измаил», АКСУ, тоскливыми криками муэдзинов и видеороликами в интернете на фоне зеленого полотнища – запросто. А с «Мизирлоу» – ну никак. Люди с такими тяжелыми волосатыми руками не слушают «Мизирлоу», особенно если живут в мусульманских локалках. Я невольно сжимаю зубы и напрягаюсь. Это не ненависть – это рефлекс.

И еще. По «Хищнику» я его совершенно не помню, хотя по идее должен бы. Бар писал, что лысым он был уже тогда...

Но когда он, разуваясь, повернулся ко мне в профиль, я разглядел на его шее татуировку со старомодной гитарой типа тех, на которых играли в пятидесятых негритянские первопроходцы ритм-энд-блюза. И понял, что лучше ничему не удивляться.

Поэтому я не удивился, когда он присел на одно колено возле тела Бара и тихо заплакал, поглаживая его по голове, как мертвую собаку. Со стороны он был похож на чудовище, оплакивающее красавицу – как если бы герои сказки поменялись ролями.

Марат что-то долго и сакрально шептал. Я думал – молитву, пока не разобрал: «Ну, вот и все, Бар, вот и все. Дальше будет легче, дружище», – и так далее, в том же духе. Не на татарском – на русском.

Я стоял сзади, прислонившись к стене и скрестив руки. И ждал, пока он проревется.

_ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ МИНУТ_.

Потом он медленно встал, повернулся ко мне и глухим, надтреснутым голосом спросил, где Вероника. Я вкратце рассказал всю правду. Он слушал молча, опустив голову. Морщины на его лысине были похожи на лабиринт из того фильма с Дэвидом Боуи.

Когда я закончил, Марат неуверенно огляделся, обошел тело бедного дурачка и сел на диван.

– Я так понимаю, – спросил он, глядя на Бара, – Вероника не в курсе, что вы здесь?

– Верно, – не стал спорить я, – хотя она очень обрадуется, если ей об этом рассказать. Она так хотела меня сюда привести, что замутила для этого хитрую многоходовую комбинацию с одним из самых плохих людей, встречавшихся мне в жизни. А лично пригласить не могла, потому как зачем-то скрывала от меня, что ходит за Рефкатом. Вы часом не догадываетесь, откуда такая секретность?

Марат пожал плечами. Я бы тоже не нашелся, что тут комментировать.

– Вы часто ее здесь видели?

– Раз в несколько дней. Мы… Я и ваша жена были единственными, кто навещал Рефката. Она – по своей благотворительной линии, я – по своей. По… по личной, дружеской. Поверьте, я понятия не имею, почему она от вас все скрывала. Меня это не касается, я не привык лезть в чужие дела.

– Возможно, – согласился я. – Но вы определенно должны быть в курсе другой вещи. Только что я прочитал последнюю рукопись Рефката. В ней он называет мою жену именем Нико – по образу той блондинки, что тусовалась в шестидесятых с Уорхоллом и Velvet Underground…

Тут я немного замялся: шаблон снова начало рвать, и знание мусульманским мясником слов типа «Уорхолл» и «Velvet Underground» показалось мне невозможным физически. Но он их знал.

– Бар всегда любил их лайв в «Батаклане» 1972 года, – мясник грустно усмехнулся, – особенноFemmeFataleиI'llBeYourMirror. Он вообще был героем не своего времени. Он не менялся. Просто не успевал. Бар… Он был рудиментом, вчерашним днем. И понимал это. Когда еще мог что-то понимать. В смысле… когда время в его сознании не перепуталось окончательно.

– Знаю… читал. Так вот, он там пишет, что встречает эту свою Нико, то есть мою Веру, возле нашего дома, где ее скручивает воскресший профессор Геронян и еще какие-то хмыри в «Гелендвагене», которые увозят ее в лабораторию на опыты. До этого он всю дорогу по ней жестко ностальгирует, вспоминает добрым, тихим словом и плачется. Называет своей девочкой, любовью всей жизни. Которую не видел то ли десять, то ли двенадцать лет. Внимание, вопрос. Как это увязывается с тем фактом, что в реальности он видел Веру, ну, то есть Веронику, почти каждый день? Кстати, вы в том креативе тоже есть, и тоже встречаетесь с ним после длительного перерыва.

– Вот как? – ответил Марат, но как-то блекло и буднично. Он почему-то все время отводил глаза, и это снова и снова сбивало меня с толку. Люди такой породы должны быть как собаки, они всегда смотрят в глаза, всегда бросают этот звериный вызов – отведешь взгляд или готов ответить? Но этот бородатый муслим не смотрел мне в глаза. Почему-то это действовало на нервы. Я понимал, что он так поступает не из страха; он вел себя, как вел бы себя нормальный адекватный человек в этой ситуации. Вот в чем проблема. Ведь бородатый муслим мне априори враг, а враг не может вести себя со мной как нормальный адекватный человек. Никогда. Моя логика восприятия выла от напряжения, силясь удержать давным-давно освоенные границы.

– А что там еще есть, в этом его креативе?– спросил Марат, и, наконец, посмотрел мне в глаза. Без вызова. Просто посмотрел в глаза.

Мне снова показалось, что он ни разу не удивлен.

– А еще там есть диджей Азимут, который, как выясняется, придумывал свою музыку не сам, а с помощью трех обезьян-Разъемщиков, подсоединенных к его мозгу через некое подобие коммутатора. Все это происходило в рамках опытов спецслужб по усовершенствованию контроля над людьми – потому что с помощью музыки Азимута людям можно было внушить все, что угодно, и заставить их чуть ли не убивать родственников с улыбкой на устах. Азимут давал тонкую эмоцию, обезьяны – первородную животную силу. Как-то так. Но потом Азимут вошел во вкус, отбился от рук и его на десять лет посадили под замок, сделав вид, что убили. Ну а теперь он, стало быть, вырвался и притворился, что воскрес. Стал забивать стрелки старым друзьям, но онисты нашли его первыми и снова подсоединили к обезьянам.

Краешек рта Марата шевельнулся в бороде и пополз вверх – что было, бесспорно, ностальгической улыбкой.

– Узнаю стиль старины Бара. Надеюсь, вы не считаете, что это документальная повесть, – сказал он. – Собственно, вот и ответ на ваш вопрос по поводу Вероники.

– Не уверен, что понимаю вас. О чем вы?

– Вы в курсе, как работал мозг Бара? – ответил он вопросом на вопрос.

Я развел руками:

– Откуда мне знать?

– Хорошо… Дело в том, что, как ни странно, он функционировал вполне терпимо. В рамках конкретной ситуации и конкретного человека, разумеется. В случае Бара: соединял слова в строчки, а мысли в абзацы и законченные темы. Бар не был овощем в классическом понимании этого слова. Он мог сам себя обслужить, приготовить пищу, сходить в туалет…

– Странно. Его сестра утверждала, что не мог.

– Его сестре стоило бы хотя бы изредка навещать больных родственников, а не сжигать мосты из-за того, что ей не удосужились купить квартиру. Глядишь, сейчас и осталась бы с наследством. Та еще штучка, я вам скажу. Ну, по крайней мере, теперь жилплощадь перейдет в руки человека, который оставался верен до конца...

– Вы рассказывали, как работал его мозг, – перебил я, взглянув на часы.

– Да. Так вот. Бар был более-менее приспособлен к жизни – конечно, лишь по сравнению с другими овощами, но все же. Что его мозг со временем напрочь отказался делать – так это отделять реальность от снов, галлюцинаций и просто мыслей, которые возникают спонтанно и могут касаться чего угодно. Как бы объяснить… Обычный человек видит на улице красивую девушку, например, и может в мыслях представить ее голой. Но если то же самое сделает Бар, это уже не будет фантазией – для него это станет реальностью. То есть он на полном серьезе будет считать, что девушка идет по улице голая... то есть, считал бы. В прошедшем времени, – осекся Марат и кашлянул, прочищая горло.

Какой приятный недуг, абсолютно не к месту вдруг подумалось мне. В другой ситуации и в другое время я бы тоже не отказался от такой волшебной способности. Правда, действующей только в отношении девушек. Чудесному превращению проходящего мимо гота в графа Дракулу я был бы, пожалуй, не рад.

– Еще одной особенностью Баровой психики, – продолжал меж тем Марат, – была полная потеря нормальных коммуникативных способностей. По симптомам это один в один напоминало аутизм. При этом, как и подобает аутисту, Бар был черезвычайно активен в своей теме, – а его темой было писание. Всего, что только возможно. Он без проблем мог сочинять и отправлять людям письма – вот только переписываться ему было уже не с кем. Да и в любом случае – тех, кому он писал, уже не существовало. После войны мы все стали другими людьми. Вы, конечно, понимаете, о чем я.

– Само собой.

– Да… Бар сам составил завещание в режиме онлайн на сайте адвокатской конторы и оплатил его кредиткой. Ну, об этом вам, конечно, известно... То есть понимаете, да? Он был абсолютно беспомощен в обычной коммуникации, но вполне самостоятелен в том, что не требовало вербального или визуального контакта с окружающими. Серфил в сети практически каждый день, все время что-то сохранял, переписывал. Половина жесткого диска забита какими-то разрозненными статьями, от политической аналитики до полной желтизны. Я как-то пытался понять схему, но так и не смог. Но главное – это, конечно, его книги. Собственно, их он и сочинял практически круглые сутки, не переставая. Ведь в книгах ему не нужно было отличать реальность от игры воображения. Когда он так работал… иногда я забывал о его состоянии.

Были в речах Марата какие-то пункты, отточия, казавшиеся мне странными и при этом почему-то важными. «Об этом вам, конечно, известно»… Почему мне должно быть известно, да еще и «конечно»? Но у меня не имелось ни времени вдаваться в подробности, ни желания ломать диалог, который потом мог бы уже и не срастись. Тем более что были и еще моменты, другие. Куда как более кричащие и куда как настойчивее требующие объяснения.

– Подождите. Вы хотите сказать, что «Евангелие от Обезьяны», которое я сегодня прочел, – не единственная из его рукописей?

– Если бы, – грустно ухмыльнулся Марат. – Таких вещей у него гигабайты, поройтесь в ноуте и поймете. А там ведь далеко не все. Есть еще внешний жесткий диск, куда он сохранял некоторые вещи. Не знаю, почему… наверное, они имели для него какое-то особое значение. И в каждой рукописи есть Нико. И _ПОЧТИ _в каждой – есть я.

Он снова повернулся к мертвецу и еще раз провел ладонью по его волосам – бережно, как гладят новорожденного ребенка. На фоне восковой кожи Бара его покрытая шерстью розовая лапища выглядела надменным и неполиткорректным символом жизни. Примерно так же смотрелась бы карусель с клоунами посреди кладбища.

– Он постоянно видел нас рядом с собой и сочинял нам приключения, придумывал судьбы. Что-то из этого даже соответствовало действительности. Но не часто. Единственным направляющим вектором для Бара являлись его фантазии. Потому что для него они были реальнее всего остального. Он просто искренне верил в то, что пишет... Между прочим, у него неплохо получалось. Настолько, что Вероника время от времени отсылала его тексты в издательства. Но их никто не печатал. Без разъема Бар был им не нужен.

Надо сказать, от этого разговора яснее не становится ни на улице, ни у меня в голове. Вместо того чтобы помочь раскатать весь этот странный клубок абсурдных хитросплетений, бородач запутывает нити еще сильнее. Получается, все это нужно было Вере только ради того, чтобы я прочел одну из сотен новелл, написанных безумцем, не отличающим сна от реальности? Что ради этого она вызванивала у меня за спиной подлеца Порокова (кстати, откуда у нее его телефон? они виделись только раз – несколько лет назад на корпоративе!)? Что подкладывала под меня Лину – блин, да это не привидится ни под какими грибами, девчонку под мужа подкладывает _ЖЕНА__! _– и так легко благословляла меня на поиски Азимовича?

Заметьте: Азимовича, а вовсе никакого не Бара. Но при этом согласно ее расчетам я должен был попасть почему-то именно к Бару, а там прочесть именно то, что прочел. Зачем??? Дабы узнать, что религия чудотворца Азимута на самом деле – продукт мозговой деятельности горстки лоботомированных обезьян?? Не хочу никого обидеть, но сие есть весьма шаткое подспорье в поиске чуда.

Нет, в этом отсутствует всякая логика. Моя жена не выжила из ума и не страдает усыханием мозга, как страдал им несчастный Рефкат Шайхутдинов. Хрена лысого. Кто угодно, только не Вера! Наоборот: Вера – та девушка, которая всегда очень четко ставила цели и столь же четко шла к их выполнению, шаг за шагом хоть по воде, хоть по трупам. С ясной головой и хищной уверенностью молодой кобры.

И эта кобра хотела, чтобы я нашел Азимута с помощью «Евангелия от Обезьяны» – вот зачем она все это придумала. Она ведь не прорицательница Ванга и не участница телешоу «Битва экстрасенсов». Она не могла предвидеть, что я встречусь с резиновой пулей Эраста раньше, чем доберусь сюда. Откуда ей было знать, что я найду Азимута и без помощи всяких полоумных евангелистов с дырой в голове.

Вопрос лишь в том, какой именно из миллиона байтов горячечного бреда должен был задать мне правильное, с точки зрения Веры, направление поиска. И почему.

Конечно, самым простым решением было бы сейчас набрать ее номер и спросить в лоб. Но вы не знаете Веронику Аристарховну. Если она что-нибудь скрыла от вас, черта с два вы выведете ее на чистую воду, приперев к стенке. Она будет отмазываться, агрессивно отбрыкиваться, спрыгивать с темы, изворачиваться, нападать первой и отрицать очевидное, но ни в чем никогда не признается. Я же говорю – кобра. За это ее все и любили. Не только Бар. Я тоже любил.

Кстати, никогда не слышал от нее, что они с Баром были в отношениях. Интересно, эта часть повествования – «соответствует действительности»? Что-то подсказывает мне, что да.

Вдруг я осознаю главное: получается, что Бар уже много лет не втыкал в голову разъем. До вчерашнего вечера. Или он был не вчерашним? Неважно; а важно то, что «Евангелие от Обезьяны» не могло быть обычной рукописью уже потому, что написано – впервые за очень долгое время – под разъемом.

Тем самым, который так безжалостно сжег бедняге мозги. Поджарил его, как курицу. С печеной корочкой.

– Скажите, Марат, – пытаюсь снова нащупать нить, – а Вера имела привычку читать его рукописи?

– Сначала да. Она как-то сказала мне, что Бар кажется ей человеком, который наполовину протиснулся в дверь к Богу. Понимаете? И поэтому среди его вещей могут быть ответы, которых _ЗДЕСЬ_не найти. Я не стал спрашивать, какие именно ответы, тут вам виднее.

– Нашла?

– Нет. Со временем она стала все реже читать рукописи. А в последние месяцы и вовсе не обращала на них внимания. Думаю, ее больше интересовало другое. Более, скажем так, материальное. И я не виню Веронику, я ее понимаю.

Я ни черта не понял из его последних фраз, но снова решил отложить это на потом.

– А вы часом не знаете, когда она прочла последнюю рукопись?

– Точно помню, что она читала что-то позавчера. Утром. Эту или нет, не знаю. А внимание обратил потому, что, как я и говорил, в последнее время Вероника игнорировала тексты Бара, а тут вдруг снова прочла. Меня это удивило, вот я и запомнил.

– Вы уверены? Именно позавчера?

Марат как-то убийственно вздохнул и словно бы сдулся, диссонируя с собственной внешностью. А я вдруг с удивлением отметил в подкорке, что уже давно, незаметно для самого себя, перестал воспринимать его как мясника-бармалея. Невероятно, но факт: я смотрю на бородатого мусульманина как на убитого горем парня, который слушает «Мизирлоу» и штудирует дискографию Лу Рида в часы, когда нормальные люди должны жрать, спать и трахаться.

– Ошибка исключена, потому что у того дня была еще одна, особая примета, – чуть ли не по слогам проговорил этот парень.

Я даже не стал уточнять, какая именно. Знал, что он сам расскажет. Желание кому-нибудь выговориться теперь было написано на его лысом лбу-лабиринте столь же четкими буквами, сколь и акриловая надпись «Деловая Жылка» у меня на груди. Он колебался секунд пятнадцать, не больше.

– Бара впервые за последние несколько лет не оказалось дома. Ваша жена открыла дверь своим ключом и была сильно напугана. Позвонила мне, сказала: мол, Рефката нигде нет и следов никаких, только компьютер включен и на экране новый текст, и этот текст ее взволновал даже больше, чем исчезновение самого Бара... Не знаю, какую именно рукопись она видела. Но он никогда не писал коротких рассказов, так что вряд ли за три дня он мог закончить один текст и написать полностью новый. То есть… то есть даже за два, наверное, – поправляется он, делая неопределенный жест, как если бы отгонял комара от носа; я понимаю, так он намекает на запах, который датирует прошлыми сутками.

– А вы, Марат?

– Что – я?

– А вы испугались?

– Нет.

– Почему?

Он на мгновение задумывается, зависает в пространстве китайским компьютером. Потом снова машет рукой и сдувается еще на пару атмосфер.

– Потому что накануне я сам принес ему шнур. И… и еще пистолет.

Я хотел было продолжить расспросы, но слова встали костью в горле. Все читалось у него в глазах, вся история. Сказка о дружбе, которой сейчас не встретишь. О том, как служили два товарища, ага, в должности юных и глупых рыцарей духа, авангардистов очередного безуспешного похода младой поросли к духовным вершинам человечества. Как слушали серф, шатались по Москве, искали приключений на задницу и кайфовали от жизни. Как росли и мужали, воевали и старели – но дружбу умудрились не расплескать, не выстудить. И как один потом сошел с ума, а другой носил ему интеллектуальные передачки. Годами. Наблюдая в режиме реалити-шоу, как братишка, ближайшая душа на свете, разучивается сначала общаться на высоколобые темы, потом отвечать на сложные вопросы, а вслед за тем и вовсе разговаривать.

О том, как этот бородатый парень слушал диагнозы докторов и глядел в глаза товарища-деграданта – а в них читал то, что Бар не доверял даже компьютеру. Как старался не замечать немую просьбу, но не замечать немой просьбы не получалось, потому что немые просьбы – они самые оглушительные. И о том, как, наконец, он решился.

– Эта пушка и этот шнур, – говорит Марат, хоть я его ни о чем и не спрашиваю, – они были как красная и синяя таблетки. Помните, у Вачовски… Неважно. Разъем мог дать ему мизерный, призрачный шанс: а вдруг, вопреки всему, что говорят врачи, процесс деградации от него не ускорится, а наоброт, какой-то контакт перемкнет обратно и начнется заживление. Я не врач, я просто… Ну, знаете, понадеялся на чудо, оставил для него лазейку. А пистолет… Пистолет можно было использовать в остальных девяноста девяти процентах вероятных исходов.

Говоря, он снова смотрит не на меня, он смотрит куда-то в стену. Наверное, видит на ней ту же точку-каплю, что перед его приходом видел я. Гитара на его шее забавно подергивается в такт вибрации голосовых связок. Кажется, чья-то невидимая рука берет на ней аккорды.

– Так что когда он пропал… Я думал, он вышел, чтобы закончить все в каком-нибудь памятном месте. У «Хищника», например. Или у того флэта в Домодедово, где они писали манифест. Это было бы так в его стиле, так узнаваемо, он ведь… жил только прошлым. У меня и в мыслях не было, что он может принести вред кому бы то ни было, кроме себя. Кто угодно, только не Бар. За всю жизнь он не убил и комара. Прошел всю войну и даже там ни разу не стрелял в человека… служил в гуманитарных частях, ну, вы помните – которые развозили продукты и одежду мирным жителям… В него стреляли, а он – не стрелял… А тут все эти… все события.

Я не сразу понимаю, о чем он. Лишь с большим запозданием из каких-то десятой важности регистров мозга мой внутрениий сисадмин выуживает флэшбэк, совсем забытый на фоне последующих новостей. Ипподром Шантильи, араб-гарсон с недовольным лицом, Митя с бурбоном и Олег Гладкий с айфоном. «На улице Строителей какой-то псих до смерти забил во дворе старика, а потом зашел в офтальмологическую клинику и положил из пушки двух охранников», – докладывал тогда Гладкий, которого спросили про погоду… Твою мать. Этого просто не может быть.

Марат продолжает оправдываться – не передо мной, а уже давно перед своей изнанкой, – держась за голову и что-то сбивчиво лепеча. Лепет настолько диссонирует с тяжелой костью дрожащего волосатого фейспалма, что кажется, будто его наложили сверху на истинный саундтрек к картинке, а оригинал заглушили, размыли частотами и свели до уровня неслышимых уху помех. В другой ситуации я обозвал бы картину как-нибудь едко, вроде «Рефлексирующий бабай-абый», и от души посмеялся. Глупое положение.

Пододвигаю к себе «Тошибу» и оперативно гуглю «тройное убийство улица строителей». О, Боже мой.

Старика, забитого насмерть в собственном автомобиле, звали Арташес Арзуманян, ему был семьдесят один год. Он действительно слегка напоминал внешне Героина; но в равной степени он был похож и на Махмуда Эсембаева, и вообще на любого лысого худощавого кавказца преклонного возраста.

Расстрелянные охранники клиники, находившейся рядом в одном из подъездов, по именам названы не были. Зато был назван свидетель – врач-офтальмолог Андрей Цветков. Убийца зашел в операционную, где Цветков готовился латать чью-то склеру, блеванул ему на халат, постоял с минуту с видом безумца, развернулся и вышел вон – ни доктора, ни пациента не тронув.

Конечно, там работали камеры наблюдения, и вычислить Бара было делом времени. Его бы уже и вычислили, если бы буквально на следующее утро весь личный состав силовых структур СССР не был перекинут на более важные дела. Какой на хрен мертвый армянин, какие охранники, когда _ТАКОЕ ТВОРИТСЯ_! Думаю, в лучшем случае – ну, то есть, если правительства остались бы у власти, не началась Четвертая мировая и небеса не разверзлись бы, спалив до мяса все живое и мертвое на этой планете, – в этом лучшем случае о побоище на «Университете» вспомнили бы, дай Бог, месяца через два.

Я вдруг очень отчетливо, кожей и порами, ощущаю, в каком странном, леденящем и неприветливом мире жил все эти годы несчастный овощ. Он был стеклянным, этот мир, холодным и прозрачным, как чертог Снежной королевы. Каждая кошка в нем могла стать голодным львом, каждая вошь – монстром из фантастических шутеров. В какой-то момент внутреннее давление зашкалило, стекло лопнуло – и осколками изрезало многих. Не одного только Бара.

Манифест кибер-сапиенса, новая эволюционная ступень, революция хлебной марки… Хотите знать, куда приводят мечты? Вот именно сюда.

И тут вдруг кровь бьет мне в голову нокаутирующим джебом – и мышь под рукой замирает, бросив стрелку курсора на полпути к новым печальным открытиям. Блин, вот же оно! Вот та причина, по которой последняя рукопись Бара могла привести в движение те пласты, которые зашевелились после ее обнаружения моей ненаглядной коброй-женой.

Олежка прочитал про массакр на Строителей в день, когда мы обедали в Шантильи. За много часов _ДО_того, как мир узнал о втором пришествии Азимовича. Даже до массовой рассылки фотографии вернувшегося мессии в газеты оставалось тогда целых полдня. А раз так, то выходит, что был один парень, которому правда открылась раньше, чем остальному человечеству.

Тот парень, который лежит сейчас у меня за спиной и источает трупный запах, изумленно выгнув бровь. Он знал о возвращении Азимовича как минимум за сутки до того, как оно стало реальностью. Ведь в его повести убийство произошло уже после эпизода, где герой узнает о камбэке мессии.

Мало того. Бар знал о взрыве, о войсковой операции в мусульманской локалке и о той фотографии Азимовича с «МК», которую все эксперты мира признали подлинником. Заранее знал.

Проверить это более чем легко. Надо всего лишь посмотреть на дату создания файла с рукописью. Так и есть: документ создан за два дня до того утра, когда наш самолет приземлился в третьем терминале Шереметьева. И вот это, черт возьми, уже совсем неприятно – потому как попахивает чертовщиной. Будь я чуть менее уверен в себе и своем душевном здоровье, я всерьез начал бы думать, что вместо трамадола в квартире дона Паоло случайно принял ЛСД.

Ведь получается, что либо я схожу с ума от жары, либо Бар написал пророчество.

Именно это и отличает «Евангелие от Обезьяны» от остальных гигабайтов его креатива, годами нашептываемого больным воображением сумасшедшего. В нем предсказано будущее.FutureIndefinite, связанное с Азимовичем.

И именно это, очевидно, и стало той причиной, по которой Вера так хотела мне сие «Евангелие» показать. Я должен был из него узнать, где именно надлежит искать Азимута. Ведь если Бар видит на сутки вперед, он должен быть в курсе, где Азимут будет завтра, правильно? Прочти я эти предсказания – и мне достаточно подойти в нужное время в нужное место. А онисты всегда будут на полкорпуса позади. Все просто! все так просто, что я автоматически начинаю искать подвох.

Откуда же возобновилась в Веронике Аристарховне столь светлая вера в сакральность Баровых писулек, в коих до сего момента она была безвозвратно разочарована?

Ответ приходит сам собой в ту же секунду. Оттуда, что она нашла им подтверждение. Впервые за все эти годы.

Стараясь не возбуждать подозрений Марата, я тактично осведомляюсь, когда именно он принес другу шнур и пистолет. И, разумеется, это тоже произошло за те же два дня до второго пришествия!

Цепочка вдруг складывается у меня в голове на удивление ровно. Настолько ровно, что абсурдность входящих в нее звеньев-событий безнадежно меркнет перед красотой хронологии. Итак.

За два дня до пришествия Марат, не в силах больше наблюдать медленную смерть товарища, приносит Бару шнур и пушку. В тот же день Бар начинает писать «Евангелие от Обезьяны» – очевидно, подсоединившись к разъему. И каким-то образом качнув через него файл с планами Бога на ближайшее будущее.

За день до пришествия Бар берет пушку и впервые за долгое время выходит из квартиры. Скорее всего, на это его спровоцировало опять-таки подключение к компьютеру. Перемкнуло какое-то реле – и бедняга рысью-подранком рванул на волю, к опасностям Большого Города, коих он, судя по бегающим между строк его рукописи тараканам, так панически боялся. В тот же вечер сайко-бой доказывает полную обоснованность этих страхов, убив троих несчастных, которых принял за персонажей своего же собственного романа-галлюцинации.

Вера (которую я теперь уже и не знаю как называть, на языке все время крутится это идиотское «Нико») заходит в квартиру, но вместо хозяина видит монитор с сагой про взрыв и второе пришествие. Почему-то это ее сильно взволновало: предчувствие? Нико… блин, Вера в панике звонит Марату; но тот, будучи уверенным, что Бар сейчас тихо посасывает дуло в каком-нибудь красивом символичном месте и лучше ему не мешать, успокаивает ее и разубеждает поднимать шум. «Давай дадим ему немножко свободы, Вероника, в конце концов, он ведь не совсем беспомощен, вбить свое имя в компьютер милицейского околотка он сможет всегда». Замечательно.

А в день пришествия Вера вдруг узнает, что и взрыв, и само пришествие – правда. И что Бар знал об этом еще позавчера, когда начинал писать столь взволновавшую ее сагу. Все так, мать его, просто!

О том, что происходило в следующие несколько часов, я могу лишь догадываться. Логично было бы предположить, что, пока я наблюдал процесс создания телеопиума по лекалам Геббельса в мусульманской локалке, Вера таки предприняла попытку встретиться с подопечным овощем лично. Надо полагать, в этом случае наткнулась она на то же, на что спустя еще несколько часов наткнется Пороков, а вслед за ним и я: на железную дверь, запертую паленым Нострадамусом изнутри. Вряд ли последний был к тому времени мертв – иначе не успел бы закончить «Евангелие» и сейчас благоухал бы на два порядка убийственнее. Скорее всего, просто сидел и дописывал сагу; творил, законнектившись со всемирной паутиной и не отвлекаясь на внешние раздражители.

И что, спросите, должна была делать Вера, перед которой впервые за два года бития об стенку наконец замаячила призрачная надежда на чудо? Она ведь знала о чудотворных способностях Азимовича – сама мне призналась. Что предпринять, когда от тайны волшебника, единственного из всех существ мира способного навсегда исцелить вашего ребенка от опухоли мозга, вас отделяет всего лишь какая-то долбанная металлическая дверь, но вот именно ее-то вы и не можете открыть? Притом что тупо вызвать слесаря нельзя – иначе придется подключать официальные инстанции, и ваше сакральное знание о тайной летописи будущего тут же станет достоянием общественности.

Я отвечу вам. Надо найти того, кто столь же безоговорочно нырнет в водоворот любой степени безумия ради спасения вашего сына. Но при этом еще сможет залезть по стенке в окно третьего этажа, отмахаться от непрошеных конкурентов, буде таковые объявятся, и даже попытаться – ну хотя бы попытаться – заморочить голову онистам, которые, конечно же, тоже не лыком шиты и тоже ищут Азимовича для других, каких-то своих онистских чудес.

И эврика! такой человек у вас всегда под рукой. Еще бы, ведь это отец вашего больного мальчика. Вы с дьявольской рассчетливостью расставляете силки, капканы и целый день управляете папашей, как марионеткой. Закручиваете сюжеты и заводите такие механизмы, которые может завести только идеальная стерва, сходящая с ума от опасности потерять единственного сына. А вечером целуете его (марионетку) «в щечку», трогательно плачете ему под мышку, прощаете вами же организованную измену, благословляете на поиски и чуть ли не ногами выпихиваете из квартиры. Лети, лети, лепесток. И, главное, – быть по-моему вели.

Иначе ты и не сможешь: ведь это и твой ребенок тоже.

И ты так же продашь душу дьяволу в обмен на чудо. Дьяволу… или Богу.

Единственное, что вам мешает – это то, что вы ну никак не можете объяснить тому самому лепестку, отчего и почему всю дорогу скрывали от него, что ходите за вашим общим знакомым. Что кроется за этим, дорогая? Что ты мутила у меня за спиной все эти годы, раз теперь так боишься рассказать правду?

– Скажите, Марат, – осведомляюсь самым вкрадчивым и безобидным голосом, на который способен. – Чисто теоретически – разъем способен помочь человеку предсказывать будущее?

Конечно, он знает ответ. Он, чей лучший друг стал кроликом чокнутого Героина, изучал все связанное с разъемами чуть ли не на профессиональной основе. Он объясняет:

– В каком-то смысле – да. Ограниченными дозами и не со стопроцентной вероятностью, но – способен. Но это, конечно, будет не классическое пророчество, а скорее… аналитический прогноз.

Гарь снова прет в глаза с улицы, борясь с трупным запахом – битва зла со злом, боксерский матч «Голиаф vs Голиаф»; видимо, та струя гигантского фена, которая заменяет сейчас ветер, развернулась и двинулась в противоположном направлении. Из гостиной по-прежнему что-то бормочет радио – какие-то подробности о состоянии здоровья генсека после очередной пластической операции. А на меня вдруг лавиной накатывает чудовищная усталость. Наверное, трамадол начал отпускать.

– В основе этого лежит примерно тот же алгоритм, который используют в компьютерных игрушках, – продолжает Марат. – Но если там все варианты возможных действий прописаны на диске ограниченной вместимости, то человеческий мозг может задать машине бесконечное множество направлений развития блок-схемы. Например, вы подключаетесь к разъему и задаете всемирной паутине условие: «Завтра утром умирает генсек. Что будет»? И паутина выдает: «Состоятся похороны». Само собой, это простейший ответ, который даст любой дурак без всякого компьютера. Но если вы запросите ответ поразвернутее, то получите, к примеру, такой прогноз: «Состоятся похороны, на них будет присутствовать председатель президиума верховного совета с супругой, а вот его заместитель придет один». И здесь уже машина предскажет будущее с большей определенностью, нежели вы. Потому как всемирная сеть знает, что супруга зампредседателя президиума улетела на виллу в Дубаи, где спит с молодым арабом, презрев придворный этикет; а вы не знаете, поскольку зампредседателя сей факт от общественности тщательно скрывает. Принцип понятен?

– Более-менее.

– Тогда усложните эту схему в тысячу, в миллион раз. Ведь кроме информации о супруге зампредседателя в сети крутится огромное количество нюансов. И машина рассматривает абсолютно все возможности их взаимодействия. Например, что жена таки вылетит, но застрянет в каком-нибудь Гибралтаре, потому что на пути самолета возникнет, как обещают синоптики, грозовой фронт, и по всей Европе ожидается нелетная погода. Или что она вылетит, но самолет захватят террористы – вероятность такого исхода рассматривается на основании секретных донесений ЦРУ, которое ищет членов Аль-Каеды, планирующих хайджекинг именно что на сегодняшнее число и именно что в аэропорту Дубаи… Ну и так далее. А потом компьютер взвешивает все возможные исходы и выдает на монитор тот, вероятность которого выше остальных – в данном случае, что зампред, как ни крути, скорее всего придет на похороны в одно лицо. Она может быть двадцать процентов, эта вероятность, а может и все девяносто.

Наверное, я только сейчас начинаю, наконец, понимать, какие возможности обещало Разъемщикам это чудовище – человек-вурдалак Героин. Куда там доктору Франкенштейну с его детским лепетом. Скроить монстра из кусков тел разных людей… смешно! Оцените размах: наш герой обещал своим лабораторным мышкам всю Вселенную; обещал и, в принципе, предоставил – только забыв предупредить, что ненадолго и ценой в жизнь.

Само собой, в сети есть данные о принципах работы спецслужб, характерах их глав и секретных директивах на случай того или иного развития событий. Просто потому, что в сети есть вообще все – и тут главное, умеешь ли ты найти нужную информацию. Если все обстоит так, как говорит Марат, паутина и вправду может утверждать, что наиболее вероятной реакцией онистов на известие о появлении Азимута в мусульманской локалке станет взрыв. Паутина знает, что у онистов нет доверия к руководству локалки, что локалка отбивается от рук со скоростью катящегося под откос поезда – ведь об этом даже «болтают в народе», чего ж говорить о машине, владеющей всей информацией мира. Паутина выдергивает из себя ниточки указов и внутриведомственных распоряжений с грифом «Совершенно секртно», анализирует их и делает вывод: онисты не станут полагаться на рулящих в локалке, онисты будут искать повод для оперативной зачистки, пока Азимут не собрал вокруг себя воинов Аллаха и не повел их на Кремль. Поэтому паутина выносит вердикт: будет взрыв, вероятность – 95%.

Получается, что все происходило по цепочке, по схеме «вопрос – ответ»? Бар спросил сеть, что сделают онисты, когда поймут, что Азимут спрятался у муслимов. Сеть ответила, что взорвут муслимов. А дальше – диалог: «Как это воспримут сами муслимы?» – «Они, вероятно, будут сопротивляться». «Как отреагируют силовики?» – «Скорее всего, в этой ситуации им будет дан приказ действовать максимально жестко». Отсюда и горы трупов на улицах, и следы автоматной очереди у крыла Маратовой тачки, и остальные ужасы войны в «Евангелии от Обезьяны».

В реальности все прошло куда как мягче: убитый борец в D&G, залитый коктейлем Молотова БТР и отдельные стычки с радикалами типа того, которого я вырубил камнем. Хорошо; значит, в нюансах сеть ошиблась. Она верно предсказала взрыв, но не угадала масштаб его последствий. Ну а то, что в «Евангелии» посреди этих неугаданных последствий оказался автор, – сие может быть плодом его, автора, больного воображения. Как стал им воскресший Героин, к примеру. То есть Бар на самом деле мог шляться где угодно и видеть что угодно – в его сознании он все равно находился в мусульманской локалке посреди кучи трупов, прятался от танков на старой репетиционной базе и блевал себе на грудь.

Вопрос лишь в том, откуда сеть узнала, что будет второе пришествие. Ведь диалог с ней должен был с чего-то начаться. И «Завтра утром вернется Азимович. Что будет?» – это именно тот первый запрос, который должен был изначально задать ей пользователь. Тот первый камень, с которого начинается все предсказание. Если такой вопрос не задать, машина не сможет выдать на монитор результат, так как попросту не поймет, в каком направлении копать и от каких исходных данных отталкиваться. Не от прогноза же погоды.

Потому что на обычный, не конкретизированный вопрос «Что будет завтра?» можно найти миллиарды верных ответов. «Месячная норма осадков выпадет за ночь на Мысе Доброй надежды в ЮАР». «В индийском Тирувинантапураме взбесившийся слон затопчет на улице стаю городских обезьян». «Мистер Пинвуд из английского графства Йоркшир зарежет овцу». И все это будет правдой; а ответ «Вернется Азимович» в этом списке может стоять на девятнадцать миллионов пятьсот восемьдесят пять тысяч триста сорок восьмом месте, и ни один разъем мира не поможет вам дойти до него за световой день. Вероятность того, что вы сразу выделите из общей массы именно его, стремится даже не к нулю, а вообще к отрицательным величинам. Или я не прав?

– Прелесть в том, что для проникновения в сеть Разъемщику не надо быть хакером, – рассказывает между тем Марат. – Воткнул штекер в голову – и ты уже часть этого организма. Это кайф, с которого невозможно слезть. Примерно так же в «Аватаре» эти синие твари подключались к дервьям и животным, помните? И сразу же сливались воедино со своей природой. Джеймс Кэмерон выдумал эту фишку не с потолка. Прототипом были Разъемщики.

– Но послушайте, – перебиваю я его, – Бар же не мог получить информацию без запроса, Бар должен был сделать запрос. Так? А запрос должен был изначально подразумевать второе пришествие.

Марат встает, открывает окно еще шире, приносит с кухни пепельницу и закуривает, не спросив, возражаю я или нет.

– Тут все сложнее. Разъем работает не просто по принципу «вопрос-ответ». В отношениях между сетью и Разъемщиком нет привычного осознанного обращения. Скорее, Разъемщик задает некую тему, вокруг которой сеть выстраивает облако соответствующих фактов. А лимба Разъемщика реагирует на нее так, как не в состоянии реагировать современный человек. Я бы назвал это максимальной степенью искренности. Но, конечно, я очень приблизительно все объясняю. Главное, что Бару не требовалось задавать вопрос. Ему требовалось только думать о чем-то. Не ищите во всем этом… божественного откровения. Многие случайные мысли, не имеющие отношения к реальности, становились для Бара непреложными фактами. Он был тяжело болен, вот и все. В какой-то момент Бар вспомнил Азимовича, а мгновение спустя Азимович уже существовал.

Я чувствую, как сердце делает затяжной прыжок от ребер к селезенке и, похоже, там и остается. Под ложечкой веет таким холодом, как будто заоконные сорок три по Цельсию вдруг резко поменяли знак с плюса на минус. «Он сам придумал второе пришествие…» Нет, только не это. Нет, нет, такого не может быть. Нет. Это нереально.

И именно в этот момент я вдруг замечаю краешек газеты, высовывающийся из-под того самого дивана, который был рожден для службы траходромом.

Нет.

Это, мать твою, нереально…

Дрожащей рукой тяну за краешек. И, еще не вытянув, наперед уже знаю, что это за газета и от какого числа.

НЕТ!!! Нет. НННННЕЕЕЕЕТТТТТТ!!!!!!!!

Так кричит рушащийся мир, молодой и хрупкий, который я успел создать за те тридцать четыре часа, что прошли с момента приземления моего самолета в третьем терминале Шереметьева. Этот мир все еще душный и черный, словно угольная шахта, но в нем уже есть место несмелым солнечным бликам и зеленым росткам надежды… _БЫЛО_место.

Мои глаза самопроизвольно зажмуриваются, чтобы не видеть _ЭТОГО_. Но, кажется, я смотрю даже сквозь веки.

Ботоксная рожа генсека, уставившаяся белесыми рыбьими глазками на лесные пожары из кабины самолета МЧС. Филипп Киркоров в сценическом костюме петуха, выкативший свои шарики для пинг-понга так, будто стал свидетелем убийства Кеннеди. Самолет «Сухой Суперджет» на взлетной полосе очередного испытательного полигона. Серо-коричневая панорама задымленной Москвы… Все это я уже видел на первой полосе популярной многотиражки.

Вчера.

На самой знаменитой фотографии с момента окончания Третьей войны.

Вас никогда не расстреливали одновременно из десятка стволов, но не насмерть, а в самые чувствительные из некритических для жизни точек – так, чтоб вы подольше мучились и умирали много часов от болевого шока и потери крови? Меня – нет. Раньше. А теперь со мной делают именно это.

Нет...

Долбанный «МК». Именно этот номер вертел в руках постаревший Азимович, желая намекнуть экспертам, что как минимум два дня назад он был жив.

Нет. Неправильно. Одно это слово прямо вот сейчас, на глазах ничего не понимающего Марата, перечеркивает бездушным крестом всю мою жизнь. Маркером замазывает. Парой движений и до обидного просто – так, как я давеча замазал член на акриловой картине Толи Болдырева. Был член – и нет. Была жизнь – и нет ее. Вот именно так. Н.Е.П.Р.А.В.И.Л.Ь.Н.О.

Азимович никогда не держал в руках этот клочок бумаги. Он никогда не приходил после смерти к Равилю Муртазину и никогда не вокресал. А я – вместе с остальным человечеством – все последние сутки участвовал в каком-то дьявольском, запредельном и инфернальном спектакле театра кукол-убийц из фильма «Невеста Чаки». Вакханалии, придуманной сумасшедшим гением. Психом, заставившим весь мир поверить в свои глюки, перемешанные с реальностью в убойном психотропном коктейле. Бар, бедолага. Ты допьяну напоил голубой шарик этим диким пойлом. И поимел его так, как никто за всю историю.

И еще. Азимович никогда не сотворит больше чудо. Мой сын продолжит вымаливать у судьбы каждый год жизни среди врачей, томографов и физруков, которые не берут его играть в футбол с остальными ребятами. И под насмешки этих самых ребят. «Хи-хи-хи, Стасик, ты скоро сдохнешь». И вправду, как это весело, детки!

Ничего не изменится.

Все снова пойдет по тому же замкнутому кругу. Возможно, я даже не успею купить ему полный набор «Тачек».

Да, конечно, можно пытаться объяснить все совпадением. Можно до одурения и седых волос надеяться, что не читающий газет Бар, выйдя в город, купил именно этот номер МК по чистой случайности. Но я в это уже не верю.

Я еще не знаю, как именно он все это провернул. Но уверен – тому есть какое-нибудь объяснение. Скорее всего, оно лежит в малоизученной области феномена разъемов. Да теперь уж плевать.

– Вы должны понять, как происходит процесс творчества у Разъемщиков, – слышится откуда-то из других миров голос Марата, у которого всегда есть на все ответ, даже когда его не спрашивают, и за это мне теперь хочется его убить. – Разъемщик-писатель не стучит пальцами по клавиатуре и не печатает эти буквы. Все происходит иначе. Слившись воедино с сетью, он просто существует в облаке ассоциативных фактов, которые получил от компьютера. Он не продумывает сюжетных линий, по сути, он и не пишет. Текст – это всего лишь конечный продукт, реакция на взаимодействие мозга человека и машины. В каком-то смысле он появляется сам. Рождается… Это истинное творчество, без примесей.

Я пытаюсь встать, но мне не хватает равновесия. И воздуха. Истерзанной боксерской грушей падаю обратно на пол, заваливаюсь на спину и больно ударяюсь затылком об пол.

И вижу еще один кусок бумаги. Тоже под диваном, только еще дальше, в глубине и сгустках пыли.

Фотографической бумаги. Марки «Кодак». Девяностых годов выпуска. Уже начинающей грязно желтеть с тыла.

На этой бумажке – Азимович в квартире Равиля Муртазина. У старого советского серванта, преломляющего отражение такой знакомой мне крыши. В той же позе и с тем же выражением лица, что и на самом известном в мире фото. Только без «МК» в руках.

И без морщин. Без следов возлияний и злоупотребления запрещенными препаратами. А – молодой. Такой, каким был в эпоху Болотных проповедей. Тогда, когда этот снимок и был на самом деле сделан.

– То же, очевидно, касается и графических программ, – жужжит напильником Марат, вгрызаясь в мозг и каждым словом оставляя пробоину там, где у человека должна быть душа. – Я точно не знаю – никто из Разъемщиков-художников не рисовал в фотошопе, это западло. Просто... если Бару по какой-то причине понадобилось визуальное воплощение, картинка, – она просто появлялась. Конечно, не из пустоты. С помощью алгоритмов графических программ, и не реалистичнее, чем могут позволить их возможности. Но современные проги способны на многое. Если вы представите себе художника, то его лимба – это кисть, а все, что предоставляет машина и сеть – краски. Вот только художник не прикасается к кисти. Она подчиняется чувству, рефлексам, жизненному опыту. Руки художника в процессе не участвуют – оттого ни один эксперт никогда и не определит подделку… Я же говорю – чистое творчество. Творение.

Нет. НЕТ! НННЕЕЕЕТТТТ... Я все еще не хочу в это верить, – неверующим Фомой упирается мозг, когда измочаленные душа с телом договариваются о защитной реакции и я проваливаюсь в терпкое грязно-серое небытие.

_ЧЕТЫРЕ МИНУТЫ._

Но какая теперь, к черту, разница.

***

У каждого человека бывают сны, в которых он умирает. Как правило, такие сны вы видите не раз и не два – они периодически повторяются. Непонятно, почему из всего многообразия способов отдать концы ваш мозг выбирает именно тот, который навязывает в этих сновидениях – тем более что в реале вы все равно умрете по-другому. Тем не менее, ваша лимбическая область зачем-то терроризирует вас именно этими, почти всегда одинаковыми, картинками. Одной и той же страшной сказкой про белого бычка, заставляющей просыпаться в поту и обрастать смешными глупыми фобиями.

Я в таких снах всякий раз попадаю в ДТП с летальным исходом. Двигаюсь в черте города в общем потоке средней плотности, не превышая даже ощутимо дозволенной скорости; но вот все ехали – а вот уже остановились, как вкопанные. Даже словно бы и не остановились, а вдруг разом застыли. Превратились в статуи, как по команде «Замри!» в детской игре или под взглядом исполинской глобальной Горгоны...

Все, кроме меня.

А я продолжаю лететь, и вдавливаю тормоз в пол, и понимаю, что жить мне все равно осталось одну-две секунды – просто потому, что у меня есть тормозной путь, а весь остальной мир взял и остановился без него, словно бы втайне от меня отказавшись от законов физики. А значит, у меня нет абсолютно никаких шансов. И эти две секунды тянутся бесконечно долго – так, как предсмертные мгновения показывают в кино. В замедленных съемках, чтобы зритель мог посмаковать красоту бьющегося стекла и подивиться безвольности тела, вылетающего на встречную полосу и застывающего грудой сочащегося искореженного мусора. Я слышу скрип колодок, чувствую занос, дрожу в такт агонизирующей дроби АБС – все как в жизни… Та еще игрушка-автосимулятор. Можно использовать для расправы с врагами.

Примерно такие ощущения я испытываю и сейчас. С той лишь разницей, что не во время забытия, а после пробуждения. Одного из тех, которым запросто предпочтешь опцию «Уснуть вечным сном».

Надо мной колдует Марат, явно не готовый оставаться в пустой квартире наедине не с одним, а сразу с двумя безжизненными телами. Он тычет мне в лицо нашатырь; а еще – а еще он что-то тычет мне в плечо, какую-то нестрашную и небóльную иглу, ультрасовременный девайс из комиксов про шпионов, по форме напоминающий пистолет. Голова становится ясной, под дых веселым проказником бьет адреналин. А это он и есть, объясняет Марат. Лечебная доза, легальный полунаркотик. Когда я выключился, Марат сгонял в машину и принес аптечку. Говорит, там у него такого добра навалом. Он работает в системе каких-то инженерных сооружений, крайне важных для жизнеобеспечения всей их локалки, и ему часто приходится бодрстовать сутками – иначе муслимы останутся то ли без воды, то ли без тепла, то ли без того и другого одновременно, я не вслушивался. Для меня сейчас все слова ватные и малозначимые. Даже несмотря на ясность головы.

А точнее, благодаря ей. Ведь именно она не желает забыть последние полчаса моей жизни и так явно расставляет все их убийственные акценты. Я чувствую себя полугодовалым эксгумированным трупом, которому временно вернули душу вместе с нервными окончаниями – так, чтобы прочувствовать боль каждого сантиметра гниющей плоти, каждое шевеление опарыша в месте, где когда-то было сердце.

Марат снова что-то тычет мне в лицо – на сей раз это ноутбук с оригиналом фотошопа, ставшего вчера самым известным в мире. В сведениях то, в чем я и так не сомневаюсь. Автор: Barry Town. Дата создания: за день до пришествия… Полноте, батенька. Я уже не нуждаюсь ни в каких доказательствах.

Я что-то ему говорю, жму руку. Встаю, отряхиваюсь. Прощаюсь, выхожу вон.

По-моему, на пороге Марат заявил, что собирается звать милицию. И что если я не возражаю, он скажет, что это он обнаружил тело… Я не возражаю. Мне без разницы.

У подъезда я вижу потрепанную, видавшую виду «Тойоту-Терсел» цвета старых костей. Никаких пулевых отверстий ни на одном из ее крыльев нет. Надо быть экстрасенсом, чтобы в письменах Бара отличить вымысел от правды. Куда уж там, коль скоро он и сам не умел провести между ними границу.

Время «Ч» я, конечно же, проспал. Ненадолго – всего-то минут на десять (а в общей сложности был отключен, получается, пятнадцать). Роюсь по карманам, выуживаю свою родную сим-карту. Шифроваться мне больше не от кого.

Ничего, парень.

Ты жил ведь как-то до вчерашнего утра, правда? Чем-то дышал, на что-то надеялся и во что-то верил. Вот, точно так же ты будешь жить и дальше. Как будто всего этого бреда банально не было.

Эти долбанные двое суток просто должны стать очередной вещью, которую ты вычеркнешь из своей жизни жирным сраным маркером, чувак. Тебе не привыкать. Просто забудь. И да, еще: не вздумай ныть. Соберись, тряпка. Так говорил лет пять назад какой-то комик в несмешном юмористическом шоу.

Да, жил… До вчерашнего утра. Надеялся и верил – а что мне еще было делать. Но одно дело – вообще не давать собаке кость, и совсем другое – дать и отобрать, едва позволив распробовать. А ведь человек – не собака. Человеку больнее. Да и жизнь пятилетнего ребенка – ни разу не мозговая косточка…

Хочется остановиться и расползтись прямо здесь, на этом асфальте, на все четыре стороны кучкой подтаявшего мороженного. Впитаться во все щели, испариться и раствориться. Налипнуть на чьи-нибудь подошвы и навсегда смешаться с пылью.

Знаешь, друг… А ты ведь жесток.

Ты ведь, мать твою, просто нереально жестокий ублюдок.

***

Когда я наконец нашариваю симку и вставляю ее в телефон вместо студенческой, я уже четко понимаю, что скажу Вере. Я не скажу ей ровным счетом ничего.

Я совру, что не нашел Азимовича и продолжаю поиски.

Умолчу о том, что знаю о ее договоре с Пороковым. Притворюсь, что не в курсе, кто подложил под меня Лину и кто работал сиделкой у Шайхутдинова. Не спрошу, почему она от меня это скрывала и откуда была в курсе дел Порокова с Линой – хотя не без оснований подозреваю, что она с ним спала, что этот жалкий мачо ее тупо склеил, как сучку, у меня за спиной на том самом корпоративе. Не стану предъявлять ни одной из тех мириад претензий, хороших и разных, которые имею полное и законное право ей предъявить.

Потому что одно дело – потерять соломинку самому, и совсем иное – отобрать ее у другого человека. Даже если этот человек только что вытер о вас ноги, мокнул в дерьмо и смыл в канализацию, как использованный тампакс.

Какой бы тварью ни была Вера, она мать моего ребенка, и я не собираюсь делить с ней знание, способное ее убить.

То знание, которое помешает ей рвать свою хитрую задницу за пусть не очень вероятное, но все еще будущее моего Стаса. Я буду единственным носителем этого знания ровно столько времени, сколько потребуется, чтобы о нем раструбили СМИ. А если онисты, в лучших своих традициях, решат и вовсе не извещать СМИ, – значит, Вера так ни о чем и не узнает. Можно даже сказать, что именно на это я и надеюсь.

«Твой псих подрубил разъем, выяснил, что теоретически может случиться после второго пришествия, вышел в город, купил газету, убил между делом троих, а потом вернулся домой, создал совершенный фотошоп и это самое второе пришествие банально сымитировал. А я потерял разум и был одержим настолько, что находил Тайные Знаки во всем подряд, вплоть до горячечного бормотания пьяного алкоголика, ассоциативно ввернувшего в свой бред давно забытый прикол при виде столь же забытого бывшего товарища. Я, пытаясь найти божий дар в яичнице, придумывал подобным вещам смысл и шел за ним безоглядно и зачарованно, точно крыса за тем парнем из Гаммельна, – а вслед за мной шел весь мир, вся долбанная система, которой так же сорвало голову. Потому что разъем в последний раз сработал и твой безумец создал шедевр, на целых два дня превратив реальность в свой роман, понимаешь? Это его «Евангелие» – он вписал туда меня, тебя, вообще всех. Хуан Минь рисует по планете, но Бар, со всеми его фобиями, теориями заговора и маниями преследования, переплюнул и самого Хуана Миня. Он создал креатив еще наглее, еще круче. _ОН НАПИСАЛ ВСЕМ НАМ РЕАЛЬНОСТЬ_, дорогая. Так, как разработчики компьютерных игр пишут программы для героев какого-нибудь Heroes of Might & Magic. И я, ты, Стас, весь мир – мы просто стали на время персонажами «Евангелия от Обезьяны». На целых два дня. А теперь книжка закончилась, и герои снова должны крутиться сами…»

Вы хотите, чтобы я _ЭТО_сказал жене, сидящей у постели тяжело больного сына? Ну да, сейчас. Извините.

А когда я набрал ее номер, из моей ясной головы исчезли даже эти мысли. Потому что она плакала так, как никогда на моей памяти. И потому что из ее рыданий я понял только одно:

– Пожалуйста, приходи. Консилиум. Пожалуйста, приходи как можно быстрее.

И я понял, что время, похоже, выходит. И побежал. Потому что машины у меня теперь уже не было.

***

Наследство, – зачем-то отчеканилось в ясной голове, когда я бежал по эскалатору, расталкивая пасажиров и пугая их ссадинами и синими опухолями; отчеканилось так, как будто хозяину головы не все равно, как будто мне теперь есть до этого хоть какое-то дело. – Она ходила за ним ради наследства: ведь одинокие овощи нередко завещают свое имущество тем, кто убирает за ними дерьмо и скрашивает последние дни их увядающей жизни, верно? «Глядишь, сейчас и осталась бы с наследством» – так Марат высказался о Лине; из чего следует, что единственную живую родственницу Бар в процессе составления онлайн-завещания вниманием обделил.

«Теперь жилплощадь перейдет в руки человека, который оставался верен до конца».

«Ее больше интересовало другое… более, скажем так, материальное».

«Бар сам составил завещание... об этом вам, конечно, известно»...

Все эти фразы, смысл которых я не постиг в разговоре с Маратом и расшифровку оставил на потом, – из них сейчас тоже сложился пазл. Запоздалый, ни на что уже не влияющий и никому теперь не нужный.

Вот почему Вера никогда не рассказывала мне о своей работе. Чтобы у меня не было шанса даже заподозрить, даже теоретически допустить возможность существования ее личных доходов и сбережений.

Причины? Они очевидны. Я не витаю в иллюзиях: женщина ведет себя подобным образом лишь в одном случае. Тогда, когда парню, от которого она шифруется, нет места в ее мечтах о будущем – если ту надрывную агонию, в которой мы живем последние два года, можно назвать мечтами о будущем.

Это настолько в духе той течной сучки, по которой в прошлой жизни сохли все мои друзья по «Хищнику»… Это настолько, мать вашу, _СТИЛЬНО_, что я даже на четверть секунды забываю о Стасе и пытаюсь ухмыльнуться распухшим, похожим на пластилиновую анимацию ртом. Нико! даже десятки разномастных и разнокалиберных членов – славянских, кавказских и монголоидных – не смогли вытолкать из Веры эту Нико: хитрую, расчетливую, эгоистичную и… И прекрасную.

Если бы все вокруг не потеряло смысл, я бы восторгался сейчас тобой, чертовка Нико. Ты снова, несмотря на восемь добанных лет, меня удивила – да так, что красоту твоей игры не затмевает даже мое унижение. Могу лишь догадываться, на сколько квартир, дач, гаражей и золотых изделий ты успела развести облагодетельствованных стариков, калек и умственных инвалидов.

Конечно, ты вложила все в дело – в наше с тобой общее дело, уж в этом-то я не сомневаюсь. И все же… Все же: ни об одном из своих замутов ты мне не рассказывала и сделала все возможное, чтобы не рассказали другие. Например, Бар, которым я мог бы заинтересоваться как старым знакомым, узнай я о твоей работе чуть больше, чем ты хотела мне показать... Гениальная, идеальная стерва.

…гениальная идеальная стерва плачет в трубку и просит приехать как можно быстрее, а значит, всего того, о чем мне думается, сейчас нет. А есть только ее слезы в трубке и Стас у нее на руках.

Стас, который еще сегодня утром спрашивал меня о моем Боге и выяснял, догнал ли Чико Хикс мистера Кинга. А сейчас мне надо приехать к нему «как можно быстрее», понимаете?

Поэтому я гориллой прыгаю, расталкивая людей на эскалаторе и не извиняясь; поэтому затискиваюсь в закрывающиеся двери, и бью ребрами ладоней по скользким от человеческого пота поручням, и ломлюсь через встречный поток по подземным переходам, и гоню из долбанной ясной головы прочь все, кроме одной спасительной мысли-соломинки.

Ты всего лишь человек, парень, всего лишь human being. Поэтому просто делай, что должен. А ты должен верить, парень, ты должен тупо верить. Ты сам давеча сетовал, что слишком недолго верил, и вся твоя жизнь из-за этого пошла наперекосяк. Так вот не повторяй своих же собственных ошибок, брат, не будь дураком.

Так сказал мне сегодня Азимович. И плевать, что его не существует.

Я порву пасть любому, кто скажет, что его нет.

***

Знаете, как выглядит злокачественная опухоль мозга? Она похожа на яичный белок, чуть поджаренный и тут же выложенный на тарелку. Такой, уже белесый, но еще студенистый и полупрозрачный. Только, в отличие от яичницы, эта мразь живая, и она никогда не застынет. Она будет разливаться, вгрызаться в клетки, пронизывать ткани, заползать в извилины, откуда ее не выковыришь никакими нано-скальпелями, – и, главное, постоянно расти. Завоевывать территорию, каждым новым миллиметром вас убивая.

Невозможно выдрать из грядки пучок травы, не оставив в земле ни одной из ниточек корня. Самые тонкие оторвутся, зацепятся за почву и снова вызреют, откормятся и полезут вверх, поражая все вокруг себя новыми отростками-метастазами. Так же и с медуллобластомой – примитивной нейроэктодермальной ОГМ, как ее называют в учебниках по медицине. Вам может показаться, что вы вытащили долбанный корнеплод, эту дьявольскую тонкострунную репку, – а через какой-нибудь год на его месте вырастает целое дерево. Ветвистое, как кораллы Океании, и теперь, вполне возможно, уже неоперабельное. Потому что метастатировало в спинной мозг, например. Или поселилось в задней черепной ямке, по соседству с жизненно важными органами.

Вам может показаться, что операция прошла успешно, да. Вы будете плакать, стонать от радости и бросаться на шею усталому нейрохирургу, ставить свечки всем богам мира и упиваться в дым праздничным шампанским, – но ваше счастье будет не менее эфемерным, чем оптический эффект луж на теплом асфальте. Иллюзия. Потому что успешными здесь считаются операции, после которых 50% прооперированных живут без рецидивов три года.

И поводы для радости здесь – надежды. Возможно, за эти три года знаменитые израильские врачи придумают что-нибудь новенькое. Возможно, за эти три года человечество победит рак.

Только три года, понимаете? И только для половины из всех пациентов.

А мой Стас попал в другие 50%. Те, чьей успешности хватило лишь на год с хвостиком. Просто так попал, без особой причины. Потому что ведь должен же был кто-нибудь в них попасть.

Потому что папе Азимовича было угодно затасовать его именно в эту, а не в другую, колоду. Нет проблем, Боже. Чистая случайность.

После операции, которую называют успешной, вы еще год с лишним проводите в больнице. Химиотерапия – это не кратковременный сеанс облучения, как думают многие. Химиотерапия – это, например, шесть циклов процедур по сорок дней с интервалами в месяц. И процедурам этим несть числа: лучевые и химические, капельницы, катетеры, препараты с побочными эффектами, переливания крови и наркозы, от которых ваш ребенок смотрит глюки и думает, что это мультики.

На все это время главными словами для вас станут непонятные уху непосвященного аббревиатуры – ЯМР, МРТ, ПРТ. Расшифровки томограмм вы всякий раз будете ждать с тем же чувством, с каким ждали шлюпок замерзающие в воде пассажиры «Титаника».

Всю вашу жизнь будет определять уровень тромбоцитов, лейкоцитов, гемоглобина и прочих вещей, обычному человеку абсолютно неинтересных – потому что от них зависит, можно ли проводить вашему ребенку очередной сеанс того самого облучения, от которого у него выпадут волосы. Впрочем, волосы – это не страшно, волосы потом снова вылезут. Страшно – это когда после года позитивной динамики и обнадеживающих, кристально чистых результатов всех этих аббревиатур, когда у вашего ребенка снова отросли брови, он опять стал бегать и ему даже разрешили вернуться в тот самый садик, куда он, как вы думали, уже никогда не пойдет, – страшно, когда после всего этого у него снова начинет идти носом кровь. И плевать, что последними положительными расшифровками вы оптимистично потрясали всего каких-то пару месяцев назад.

Да, вас, конечно, обо всем предупреждали и вы раньше времени не радовались – боялись радоваться. Вы продолжали копить деньги и искать чудо, потому что потенциальное чудо незнакомых вам израильских врачей – это, на самом деле, очень хилое, ненадежное и малохольное чудо по сравнению с тем, которое вам требуется. Вы стали циником и не особо верите в сказки. «Мечты сбываются», «Нереальное реально», «Impossible is nothing» – все это рекламные слоганы, не облегчившие жизни никому, кроме своих авторов.

Поэтому вы не спали спокойно ни одной ночи после той самой успешной операции. Сколько бы ни старались вы внушить мальчику, что он не хуже других, сколько бы ни учили его драться и подтягиваться, сколько бы ни уговаривали неудачника-физрука разрешать ему пинать мяч на детской площадке, – сколько ни кроили бы вы хорошую мину, вы всегда помнили, что ваш ребенок по-прежнему очень, очень серьезно болен. И продолжали вкладываться в чудо.

Деньги на лечение – не самая серьезная трата; их можно накопить, найти через благотворительные фонды, через друзей, через социальные сети, в конце концов. И операцию, и лечение оплатить не так уж сложно, когда ты работаешь не грузчиком и не учительницей общеобразовательной советской школы.

Другое дело – оплатить исследования.

Не абстрактных израильских ученых. И не путем вложений в мутноватые госструктуры типа «Фонд борьбы всего хорошего со всем плохим».

А – путем спонсирования жизнедеятельности лично тебе знакомого, конкретно взятого светила с мировым именем. Того, к которому можно прийти в лабораторию, посмотреть в микроскоп и прямо спросить, что за новую бациллу он вывел в пробирке на твои деньги. Услышать, за счет чего – а главное, когда? – она должна убить эту долбанную адскую яичницу. А потом понять, почему снова не убила и чего ей не хватило на сей раз.

Светила, спонсировать которое онисты не имеют желания, а уехать в Израиль оно уже не может – по старости лет, из боязни перемен и глуповатого совкового патриотизма. Отто Иосифовича Кагановича.

Все, что удалось нам скопить за два года – за исключением денег на операцию и терапию – получил на свои исследования Отто Иосифович. Два миллиона, плюс сотня-другая от бабушек с дедушками… Капля в море, конечно. Но человек старой советской закалки, которому не нужна последняя «А8» и домашний 3D-кинотеатр с долби-серраундом, за эти деньги способен создать не так уж и мало. А если, как выяснилось, сверх этого Вера подкидывала ему и с унаследованных квартир… Но теперь это вряд ли имеет значение.

Потому что теперь Вера нечленораздельно плачет в трубку. И просит приехать как можно быстрее. Сколько бы квартир у нее ни было.

Потому что Отто Иосифович Каганович, сколько ему ни отстегивай, – всего лишь гений медицины, но никакой не волшебник. Это ведь очевидно.

Гений сделал все, что мог сделать за такое количество времени. Благодаря его экспериментальным препаратам, которые Стас принимал первым из людей Земли, пациент встал на ноги в рекордные сроки, набрал вес и пошел в садик тогда, когда его бывшие соседи по послеоперационной палате в лучшем случае ненадолго выходили из дому без коляски. Но я же говорю: старик всего лишь гений. Хомо сапиенс, в инстинктах которого не заложено умение прыгать выше головы. Даже не Разъемщик.

Если бы жив был Героин, я похитил бы обоих, запер в комнате с толстыми стенами и пытками заставил бы одного старика просверлить мозг другому. А потом держал бы Кагановича подключенным к сети ровно столько, сколько ему потребовалось бы для прыжка выше головы. А потом бы сел лет на десять, но оно бы того стоило. Только вот долбанный Героин мертв. Без шансов. Его убили даже в «Евангелии от Обезьяны».

Стас… Само собой, там нашли рецидив. Это было понятно с тех пор, как из его левой ноздри вытекла первая с момента выписки красная капля. У назального кровотечения должна быть причина, и глупо надеяться, что это всего лишь козявки в гайморовой пазухе (хотя мы надеялись). Вопрос в другом: операбельный рецидив или нет. И сейчас, пока я распугиваю пассажиров московского метро, это как раз решается на консилиуме. Касательно Стаса и расшифровка томограмм, и консилиумы проходят куда оперативнее, чем по вопросам тех, чьи родители не платят главврачу.

Знаете, что произойдет после подобного консилиума? В зависимости от его решения блок-схема вашей дальнейшей жизни разветвится по двум направлениям. Если опухоль операбельна, то: очередные год-полтора в больничке, очередные выпавшие и заново отросшие брови, очередные лучи и химия, капельницы, катетеры и далее по списку. Очередная отсрочка, наполовину гарантирующая три года затишья перед бурей и надежд на тектонические сдвиги. А вдруг Отто Иосифович все же успеет вписать свое имя в историю до того, как умрет от старости?

Жидковато, но лучше, чем ничего. Все-таки чьи-то дети иногда излечиваются и насовсем.

При этом вас принято считать чуть ли не святыми. Престарелые девочки в социальных сетях рыдают над вашими историями и заваливают вас комментами с многоточиями и пошлыми словами поддержки. И даже простые районные пацаны, посмотрев сюжет о детской онкологичке в программе «Время», могут на нервяке откусить горлышко от пивной бутылки и всплакнуть, бля, о несовершенстве мира, бля, и вашем личном маленьком подвиге. Общество возводит вас в ранг мучеников, у которых не может быть недостатков. Но на самом деле вы пока что еще можете быть почти как все – да, да, представьте себе, у вас даже есть такая опция! Вы пытаетесь продолжать жить своей жизнью – курить, пить, трахаться, изменять жене и орать на подчиненных, плести интриги на работе и бить собаку дома. Вы можете даже позволить себе рефлексию по просранному апостольству и торг по продаже души Богу – тем более что это так вам удобно. И никто вас даже не осудит; абсолютно все ваши действия автоматически получают оправдание и попадают под презумпцию невиновности.

То есть жить так, в принципе, можно. Уже два года живем.

А в худшем случае консилиум выдаст вам по-медицински скупое заключение: лечению не подлежит.

Отто Иосифович снимет очки и вытрет пот с сократовского лба, стараясь не смотреть вам в глаза. Остальные с пластмассовыми лицами протиснутся мимо, боясь задеть вас полами белых халатов и стремясь поскорее на воздух – даже на этот, сорокаградусный, с туманом и гарью, потому что он все равно лучше того, что будет витать в кабинете. Они поспешат как можно быстрее выйти вон – к машине, к семье, к телевизору, успокоительному бокальчику «Шардоне» и своим детям, которых можно прижать к груди, уткнуться носом в макушку и долго не отпускать, благодаря богов, что у них нет _ЭТОГО_.

А для вас теперь будет одна цель в жизни: сделать так, чтобы вашему ребенку не было больно все то время, что ему отмерено. Ему отмерено немного – может, полгода, может, год. Но на протяжении почти всего этого срока он будет нечеловечески страдать.

Когда начнутся боли, он еще сможет какое-то время находиться дома – пока можно спастись кетановом и спазмалгоном. Вы даже успеете несколько раз сводить его на детские праздники, в зоопарк, музеи и кино – в последний раз, чтобы запомнил мир веселым и познавательным. Потом придется перейти на баралгин, а поскольку укол баралгина крайне болезнен, к вам придет медсестра и вставит вашему ребенку порт. Это такая игла с насадкой, которая будет торчать из него до конца жизни. Через нее в его кровь будут вводить обезбаливающие... Он в последнее время стал очень прокачанным, этот порт. Его теперь, спасибо новым технологиям, можно закапывать мороженным, теребить руками и даже мыть.

Закапывать мороженным – только пока ваш ребенок может есть. Потом он это делать перестанет – у него откажут органы пищеварения. Питательные вещества в него начнут вводить через капельницу. Но питать его они не будут.

Когда баралгина станет недостаточно, вы повезете своего ребенка умирать в больницу. Ни хосписы, ни приходящие врачи с сиделками в СССР не имеют лицензии на пользование наркотиками. А вашему малышу теперь нужны будут такие взрослые вещи, как кетамин, фентонил, трамал и трамадол. Зависимость появится очень быстро, так что до конца своей короткой жизни он даже немного успеет побыть наркоманом.

Если вам удастся договориться с врачами, закидываться чем-нибудь _ЭТАКИМ_вы время от времени сможете и сами. Под кайфом легче часами читать обездвиженному ребенку книжки, потому что пробивает на базар, и не плакать, потому что наркота временно атрофирует душу. Легче врать, что хэппи-энд неизбежен и скоро его вылечат.

Я хорошо знаю таких родителей. Помню по больничке, в которой Стас лежал после операции. У них есть что-то такое в глазах, знаете. Выплаканные слезы, наверное. Они как-то меняют тебя, когда ты начинаешь просить бога, чтобы твой малыш побыстрее умер – просто потому, что тогда ему не будет больно.

Отцы, трясущимися руками пытающиеся прикуривать на лестничных клетках и убеждающие самих себя в преимуществах смерти сыновей. Он никогда не станет плохим, братишка, потому что все дети хорошие. Не сопьется и не свяжется с опасной компанией. Не бросит ребенка, не изобретет водородную бомбу и не развяжет войну. Не станет подлецом и сволочью. Не напишет донос онистам, не женится на шлюхе и никогда не сторчится – хотя нет, простите, сторчаться все же успеет.

И матери – те, которые еще вчера были девчонками, носившими мини-юбки и трещавшими по телефону о девичьей шелухе вроде шпилек от Марио Фабиани и туалетных шкафчиков из Hoff, а теперь превратившиеся даже не в старух, а в могильные памятники старухам. Ведь надо быть каменным, чтобы не разрыдаться, обучая семилетнюю дочку писать буквы и понимая, что они никогда ей не понадобятся. Осознавая, что она даже никогда не пойдет в школу…

Всех вас я помню.

И помню ваших детей, весом в десять кило, которые смотрели мультики со своих противопролежневых матрасов в перерывах между судорогами и галлюцинациями. Слушали сказки по «Детскому радио», просили у Стаса геймбой и интересовались у вас, как там их кошка или собака – домашние любимцы, к которым они уже никогда не вернутся, но того не ведают, потому что вы же обещали хэппи-энд. А потом эти дети исчезали на каталках и больше уже не появлялись. «А где моя подружка Лена, пап?» – «Она выздоровела и ее выписали из больнички, дружище. Так же, как скоро выпишут и тебя».

Стас до сих пор спрашивает, как дела у этих детей, есть ли у них мобильник и можно ли позвонить им по скайпу. Нет, дружок, прости, – лгу ему я. – Они все так радовались выписке, что забывали оставлять мне свои номера.

В кино такие дети видят белое свечение, разговаривают с ангелами и учат взрослых не бояться смерти. Чушь собачья. За все время я ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь из этих прозрачных существ говорил об ангелах или свечении. Голливудские сценаристы будут гореть в аду, потому что на самом деле такие дети – и это убивает сильнее всего – говорят о том же, о чем и все остальные. О том, как Питер Паркер превратился в Человека-Паука. О супергероях и суперзлодеях. О черепашках-ниндзя, динозаврах, Русалочке и куклах Барби. Потому что почти все они до самого конца верят в хэппи-энд – ведь им его обещали мама и папа, а мама и папа не могут врать.

Правду понимает меньшинство – из тех, кто постарше. Но и эти говорят не об ангелах. Они говорят: как же так, мама, почему ты не можешь меня спасти? Почему я умираю, а ты ничего не делаешь? Они уже знают, что уходят, но все еще считают маму всесильной.

Вот такой он, этот худший случай. Я хорошо его знаю – он много раз уже выпадал людям с соседних коек.

Но теперь, пытаясь отдышаться после пяти пролетов бегом вверх по лестнице, врываясь в кабинет и спотыкаясь о кушетку с голубой накидкой и столики с препаратами, – теперь я понимаю: он выпал и мне.

Понимаю – по лицу Отто Иосифовича, похожему на бугристый асфальт. По скукожившейся в углу фигурке Веры, узловатой и как будто в разы уменьшенной, рухнувшей прямо на пол да так туда и влипшей, точно смоляное чучелко.

По шприцу в руках лаборантки понимаю. Без слов. По бессмысленному стуку пальцев гения, но не волшебника о плексигласовую столешницу. По чьей-то зажженной сигарете, истлевшей на краю пепельницы и никем так и не выкуренной.

Подкошенным мешком рушусь близ Веры, прислоняюсь к горячему кафелю стены. Все время хочется проснуться, но как проснуться от жизни? Кто-то мне рассказывал – после больших нагрузок можно сдохнуть от одышки, если упасть и не двигаться. Я бы охотно сейчас разорвался на хрен изнутри; но я не разрываюсь. Потому что если я в очередной раз выберу easy option, то спрашивается – кто, мать вашу, кто будет читать Стасу книжки и следить, чтобы вовремя вкололи долбанный трамал?

– Теперь только _ОН_, Леша. Только _ОН_, – шепчет мне ничего еще не знающая Вера, вцепившись враз поостревшими пальцами мне в плечи, – только чудо. Ты ведь найдешь _ЕГО_, правда, Леша? Найдешь ведь?

– Конечно, найду, – закутываюсь лицом в ее волосы, чтобы не было видно слез и глаз, по которым она сразу догадается. – Я уже на верном пути, солнце. Все будет хорошо.

***

– Папка, привет!

Он бежит по больничному коридору, стуча сандалиями по паркету и щурясь мутно-апельсиновому солнцу. Я стою в торце против света – поэтому пока он не различает ни слез, ни синяков, ни «тонко настроенного» пластыря. Узнал меня по силуэту, выходит.

Он пока еще может бегать. Пока еще с виду и не скажешь, что внутри его снова живет _ЭТО_.

На заднем плане чинно вышагивает Аристарх Андреевич с оберткой из-под мороженного. Одет в белый ти-шот, старческую бейсболку с сеточкой и шорты, как на даче. Рука с оберткой интеллигентски отставлена, чтобы не закапать одежду. Как будто это не китайские тряпки с Тушинского рынка, а костюм от Армани.

Не думайте, у меня с ним хорошие отношения. Лучшие, какие могут сложиться. Просто я ему сейчас люто завидую – ведь у него есть еще несколько секунд незнания. А я… Если бы можно было приобретать в розницу секунды незнания, за каждую я готов бы был платить наличными. Без верхнего ценового предела; торг уместен.

– …Ух ты! Ты что, подрался, пап!

Стас запрыгивает ко мне на руки, и я машинально, по старой привычке, подбрасываю его вверх. Пока еще можно. Он еще не чувствует от этого боли... Пока есть возможность, я должен подбрасывать его вверх как можно чаще.

– Ага. Чуть-чуть. Папку слегка помяли. Мы ж мужики, нас иногда мнут.

Нужно задвинуть себя на задний план, забыть все что знаешь, шутить и улыбаться.

– Ой! Ты что, плачешь, пап?

– Нет, нет, что ты. Это пот, здесь жарко. Мужики не плачут.

Я поворачиваюсь на сто восемьдесят градусов, чтобы он не видел Аристарха Андреевича. Дедушку шепотом вводят в курс. Дедушка искажается в лице, как искажается ваше отражение в стоячей воде, если бросить в него камень.

Дедушка роняет на пол обертку из-под мороженного, падает на грязную советскую скамейку и воет, закусив предплечье, чтобы убавить децибелы. Его подхватывают под локти и вносят в кабинет Отто Иосифовича. Чья-то рука в белом халате гулко захлопывает дверь, символизируя безнадежность. Я уношу Стаса как можно дальше от правды.

– Слушай, пап. А когда тебя помяли, ты дал сдачи?

– Конечно, дал. Вот, посмотри, какой у меня кулак.

Кулак я разбил о зубы трупа под ракетой и затылок Палого. Он опух и до сих пор сочится сукровицей. Стас одновременно морщится от отвращения и выдыхает от восторга:

– Вау!

– Вот тебе и «вау», – кривлю в ответ рот. – Сила действия равна силе противодействия. Когда даешь сдачи, надо быть готовым к травмам.

Кажется, все это произносит кто-то другой. Как будто меня ввели в режим автопилотирования. Мозг и тело что-то делают, что-то произносят, а сам я сплю под анестезией в комнате отдыха экипажа, и слова моего тела доносятся издалека, сквозь сон.

Главное – не проснуться.

– …Пап!

– Что?

– А я знаешь что сегодня сделал? Я пролежал в аппарате без наркоза, представляешь?

– Да ладно!

– Да, правда! Целых три часа! Деда Арик сказал, что я уже большой и что мне не нужен наркоз. И что если я выдержу, он поведет меня на мороженное. Я съел два стаканчика «Макфлурри», пап. Клубничного. Моего любимого.

Ты всего лишь человек, парень, всего лишь human being. Поэтому просто делай, что должен, – стучит стахановским молотом у меня в голове. Хорошо, друг, я только за. Говоришь, я должен верить? Ладно. Мне это не помогло, но… но ладно. Я буду, обязательно буду верить. Скажи только, во что именно. Еще утром я верил в тебя, в чудо или хотя бы в операбельный рецидив. А вот теперь, теперь-то – во что?

Надо ответить… надо что-нибудь моему мальчику ответить. Как-нибудь похвалить.

– Вот это мужик! Дай-ка пять, Мужичок-с-Ноготок!

Мы звонко шлепаем правыми руками – так, словно ничего не произошло.

Сзади почти бесшумно подходит Вера. Шок уже прошел – Нико взяла себя в руки. Теперь по ней даже почти не скажешь, что она плакала.

Ей проще: она не знает, что нет никакого Азимовича. Я обещал, что все будет хорошо.

– Привет, мам! – улыбается Стас, пересаживаясь с рук на руки.

– Привет, дорогой.

– Ну, как? Что сказал Отто Иосифович? Болячки нет?

Она откидывает прядь со лба. Когда-то я очень любил этот жест.

– Болячка вернулась, сынок, – вздыхает она с улыбкой, гладя его по голове. – Но маленькая. С пятирублевую монетку. И ненадолго. Тебе может стать немного хуже, но потом снова похорошеет. И болячку выгонят уже навсегда.

– Кто выгонит? Отто Иосифович?

– Нет. Ее выгонит добрый волшебник.

Она разворачивается и зачем-то неспешно несет Стаса обратно по коридору, в сторону кабинета. Неужто не понимает, что дед еще не оклемался?

– Ух ты! Добрый волшебник! А он придет к нам домой, да?

– Это как папа с ним договорится. Правда, папа? – и она смотрит на меня, ввинчиваясь в мозг верящим, мать вашу, бесконечно и убийственно верящим взглядом-буравчиком.

Этот взгляд красноречивее пилы, которой тебе отпиливают руку. Так девочки смотрят на парней, лишающих их девственности. «Ты ведь меня не обманешь, правда?» И нет в мире ничего пронзительнее таких взглядов. Поэтому парни, лишающие девочек девственности, обычно не смотрят им в глаза.

– Посмотрим, – отвечаю, отвернувшись к грязно-салатовой стене, на которой висит плакат с разрезом человеческой головы. – Добрые волшебники – они ведь ужасно занятые люди. Иногда им приходится колдовать на расстоянии. Вот Дед Мороз – он же не всегда приходит, чтобы самолично вручить тебе подарки. Иногда он ночью кладет их под елку и сразу же улетает. Потому что у него мало времени и его ждут олени.

Интересно, доживет ли он до Нового года, думаю я. А если доживет, будет еще дома или уже в больнице? В больнице всегда искусственная елка. Зато там много разных Дедов Морозов. Активисты благотворительных организаций, артисты, хоккеисты сборной. Всем хочется войти в новый год подобревшими и смывшими бытовую грязь. Детская онкологичка для очищения тонких душевных покровов – самое то.

Я останавливаю Веру, разворачиваю снова к выходу, обнимаю обоих и говорю:

– А знаете что? Я решил: мы можем не ждать, когда Стас подтянется на турнике, и купить ему бакуганов прямо сейчас. Гидроноида и Драгоноида, так их зовут? За то, что мальчик пролежал целых три часа без наркоза. Это ведь мужественный поступок, как ты думаешь, мам? Айда за бакуганами, а!

– Уррааа!!!! – кричит Стас на всю больницу, взмывая руки вверх так, что Вера едва его не роняет.

Но крик его заглушают автоматные очереди.

Откуда-то снизу. Со стороны лестницы. Той самой, по которой недавно поднимались Стас с Аристархом Андреевичем.

Видимо, прямо сейчас за бакуганами не получится.

Я перехватываю Стаса, мы в очередной раз разворачиваемся вокруг своих осей и бежим к кабинету Отто Иосифовича. Но чертова дверь не открывается. Должно быть, когда ею хлопали за дедом, она закрылась на собачку.

Пока Вера стучит кулачками в белый пластик и зовет Кагановича, я ставлю Стаса на ноги и пробую три двери по соседству. Все они тоже заперты. Арии «калашниковых» раздаются все ближе. Больше в этом крыле кабинетов нет.

Что за хрень? Милицейская погоня за бандитом, не придумавшим ничего лучше, кроме как спрятаться в детской онкологической клинике? Или, конченные некомпетентные уроды, вы не только умудрились дважды упустить обычного журналюгу, но и в очередной раз прозевали террористов?

Нет. Не говорите мне, что вы в очередной раз прозевали террористов. Не говорите мне…

Когда бледный, ничего не понимающий и основательно выпавший на измену ординатор наконец впускает нас в кабинет Кагановича, в противоположном конце коридора материализуется человек в камуфляже. Перед тем как дверь снова захлопывается, я успеваю разглядеть маску и направленные в потолок снопы из дула – и становится ясно, что это не милицейская погоня.

Я закрываю дверь. Она обдает меня терпким горячим воздухом, в котором, как сейчас кажется, отсутствуют молекулы.

– Всэ выходим в карыдор, быстро, билят! На счет «тры» стыриляю на поражение, нах! – каркает в подтверждение моих догадок человек из-за двери. И дает еще несколько коротких очередей.

Но нэт, нэ усё так просто, красаучик! Чик-чирик, мы в домике. Я запираю замок с собачкой на два настоящих, дополнительных, больших оборота. И достаю из-за пояса травмат Эрика. Насмерть он не бьет, как мы сегодня эмпирически выяснили. Но похож на реальный «макаров» и потому, возможно, способен напугать… Знаю, да: жидковато. Но на безрыбье и палка стреляет, и это лучше, чем ничего.

В домике нас оказывается семеро. Мы втроем, Аристарх Андреевич в валидольных парáх, Отто Иосифович, ординатор и та самая лаборантка, которая так и не ввела тогда Вере инъекцию успокоительного. Вера абсолютно бессмысленно зажимает ладонью рот Стаса, который единственный из всех не испугался. Остальные, конечно же, встали дрожащим сгустком у окна, строго напротив входной двери. Так, чтобы этот псих, кем бы он ни был, сэкономил патроны и пристрелил их теми же пулями, которыми будет сбивать замок. Какая трогательная забота о ближнем, господа! Я едва успеваю перетащить их в левый от двери угол. Теперь, чтобы все попали в сектор обстрела, ему придется как минимум войти в кабинет. А я уж тут как-нибудь попробую его встретить.

– Раз! – слышится из коридора с секундными интервалами. – Два! Тры, билят!

Очередь решетит и калечит замок, но не открывает дверь: замок, хоть и вырван с мясом из своей плоскости, все еще держится собачкой за паз в косяке.

Сейчас этот ублюдок будет открывать дверь с ноги и на мгновение опустит автомат... Или так, или никак. Или я просчитася и получу за это по высшей из всех ставок.

Но бинго! высшие ставки на этот раз мои. Когда он врывается в кабинет, поднять «калаш» в исходное положение он не успевает, потому что в лоб ему утыкается дуло пороковского «макарыча». Surprize, гоблин!

За маской – черные глаза, большие и пассионарные. Смотрят в мои, прожигают в них дырку, мешая лучи ненависти с вибрациями инстинкта самосохранения. Там, где должны быть крылья носа, маска вздымается и втягивается внутрь, как будто к ней подключили два насоса. Судя по безапелляционно зарождающимся морщинкам вокруг глаз, мы с маской примерно ровесники.

И вот теперь мы с ровесником стоим и молчим, раздувая ноздри и буравя друг друга глазами. Все остальные вжались в угол где-то далеко, на периферии сюжета. Немая сцена.

Он знает, что получит пулю в голову, стоит ему хотя бы шевельнуться.

А я знаю, что эта пуля будет резиновой. Но дело, конечно же, не в этом.

Дело в том, что все совершённое до сего момента я делал инстинктивно, как на войне – ни о чем не думая и следуя единожды усвоенным алгоритмам выживания. С тех пор, как мы услышали первые автоматные очереди, не прошло и минуты, и на раздумья у меня попросту не было времени. А теперь я стою, не двигаюсь, и наконец включились мысли; и я не могу отделаться от одной навязчивой: а ведь это вариант.

Надо только повернуться чуть влево, отпрянуть на шаг по стенке, а его запустить на шаг вглубь кабинета. Чтобы мы все оказались у него на одной линии огня.

А потом совсем чуть-чуть сбить прицел и выстрелить. Так, чтобы не попасть и напугать. Все остальное сделает маска-ровесник. Машинально. Из чувства самосохранения.

Он не уберет палец с курка, пока не опустошит весь рожок. Чистая психология. Я видел такие глаза на войне и хорошо знаю, чего от них можно ожидать. Он на взводе и если начнет стрелять, то по своей воле не прекратит.

«Они жили долго и счастливо и умерли в один день»… Ну, может и не очень долго и не совсем счастливо, конечно. Ничего, я готов сбить цену. Ладно, уговорили! мне не надо долго и счастливо. Мне б только, чтоб умереть в один день с моим ребенком.

Вера? Она, несмотря на все ее недостатки, будет так же рада. Аристарх? Старик немного поскучает без Вериной матери, у них совет да любовь, как в книгах про тех, у кого жизнь удалась. Но в любом случае ждать благоверную ему придется недолго: возраст.

Остальные? Да плевать я хотел на остальных. Вы не смогли мне помочь, а я не могу помочь вам. Это не месть. Это жизнь. Я всего лишь хомо сапиенс, ребята.

И не пугайте меня адом, в который я попаду, подставив под пули невинных людей. Хуже, чем сейчас, ни в каком аду мне уже не будет.

– Ытты, – сипит испорченным чайником человек с глазами-маслинами, – ыттты. – Сипит в голос, как бы алогично это ни звучало. Ну да, слова сейчас надо чем-нибудь заменить, а как же.

В одну из прорезей маски из-под набухшей от влаги ткани втекает капелька пота. Неспешно заползает в уголок черного правого глаза. Уродец начинает часто смаргивать, точно школьник, который описался у доски и вот-вот расплачется. Да уж, представь себе: погодную аномалию никто не отменял даже для отмороженных воинов Аллаха. Я словно бы вижу воочию, как под этой синтетикой у него сейчас плавится мозг.

«Ты всего лишь человек, парень... Делай, что должен… Ты слишком недолго верил…»

А знаешь – на самом деле это просто слова. Набор мантр для второразрядного дешевого аутотренинга, звучащий чем дальше, тем иллюзорнее.

Радислав, мать его, Гандапас. Абсурдное сочетание звуков.

Всё.

Вера закончилась. Все билеты проданы, ждите нового завоза.

Всё рано или поздно исчерпываешь до дна. Когда-нибудь ты привычно откроешь утром последнюю бутылочку веры и вдруг обнаружишь – гляди-ка! – что пойла больше не осталось. Потому что ты вылакал всю веру еще вчера, а новой дозой затариться забыл, и даже похмельные капли на донышке куда-то выветрились, высохли за ночь. Сорок градусов веры испарились в сорока градусах Цельсия, как с двери той «Приоры» в Зомбаланде давеча испарилась моча новопреставленного мертвеца. А потом откуда-то приходит такая вот маска, и смотрит на тебя ненавидящими черными глазами – и ты говоришь: а давай. А и хрен с тобой! Может, ты и прав, говнюк.

Внезапно с неба исчезает солнце. Мутные тени сливаются в кашу, а из немногочисленных оттенков окружающего серого исчезает розовый. Последние несколько недель он заменял Москве солнечный свет. А теперь вот его вдруг не стало. Значит ли это, что бледно-желтый диск в горелом небе наконец-то закрыла туча и случилось то, чего вот уже много дней ждет мегаполис, высунув язык, как миллионоглазый изможденный пес? Я не знаю, я не могу повернуть голову и посмотреть. Мне нельзя отводить взгляда от маски.

Только один сантиметр в сторону. Давай! Твой ход, парень. Молчанка и так уже затянулась, тебе в любом случае надо что-нибудь сделать. Иначе он решит, что ты блефуешь, очухается от ступора и примет какое-нибудь свое решение. Например, убить одного тебя и взять в заложники всех остальных. А потом освободить. Чтобы медленное умирание ребенка омрачилось еще и твоей никчемной кончиной. Чтобы его скручивало судорогой не только от физической боли, но и от тоски по тебе... Что скажешь? Ты этого хочешь, да?

Но когда курок эрикова пугача проходит две третьих пути от верхней мертвой точки до щелчка, из левого кармана моих джинсов неожиданно начинает наяривать Yellow Trip. Вы позвонили очень вовремя, господа. Кем бы вы ни были.

И все непостижимым образом меняется.

По немой тишине – я не знаю, когда здесь еще стояла такая тишина – рингтон расплывается ненасытным агрессором, заволакивая собой пространство и не оставляя места для чего бы то ни было кроме._Из чего-то делают рингтоны, а из чего-то не делают, а больше никакой разницы нет…_Мне кажется, я словно бы и не узнавал сегодня двух самых убийственных истин из всех, которыми можно растоптать человека. Будто и не было последних пары суток. И даже последних пары лет – их тоже как будто не было.

Он такой, этот Yellow Trip. Всегда таким был.

Стас в нем подлетал вверх на качелях, и смеялся, и смешно капал мороженным на майку с тираннозавром рексом. Вера играла с ним в китайскую игру про папу, не изменяла мне с Пороковым и ругала нас за заговор, но не всерьез. Азимович плакал от смеха на мостовой Републик, Марат разрисовывал «Тойоту» хипповскими флавер-паверами, живой и еще не похожий на бульдога Бар давал автографы мультяшным манга-японкам в клетчатых юбках, а Лина была маленьким олененком восьми лет, улыбалась и хлопала огромными глазками, которые тоже были похожи на манга. А я шел вброд через Нысу, лазал по водосточным трубам и встречал на Монмартрах добрых волшебников с длинными шевелюрами, в шарфах и беретах. Волшебники ухмылялись в седые бороды, заполняли весь мой рюкзак «Тачками», и я шел обратно через Нысу, вытянув этот рюкзак в руке над водой, чтобы не опоздать к семейному ужину, любимому Вериному рагу из разбитых сердец. К теплому бытовому счастью, в которое надо закутаться, как в спальный мешок, и уснуть, чтобы видеть цветные сны.

Даже не думал, что у такой простенькой трубки будет такой качественный звук. Честное слово. Хотя, наверное, это из-за эха, тишины и пустых стен.

Я смотрю в глаза маски – и мне кажется, в них тоже что-то меняется. Конечно, это оптический обман – но я больше не вижу в них ненависти. Вижу человека, напрочь потерявшего ориентиры среди всех этих особенностей национального самосознания, религиозных комплексов, родоплеменных шаблонов, политической борьбы и бандитских понятий.

Человека, у которого тоже был свой Yellow Trip. С которым я, возможно, когда-то пил из одного горла и братался на оупен-эйрах диджея Азимута. Серьезно – мы ведь ровесники. Может, конечно, я все это сам себе нарисовал от избытка столь не к месту нахлынувшей сентиментальности… Но он опускает «калашникова», понимаете? Верите вы или нет? Он опускает свой долбанный автомат. С сорока пяти градусов на ноль. «Калаш» теперь смотрит строго в пол, висит на полшестого.

– Остынь, брат, – наконец произношу я совсем не то, что хотел сказать. Я вообще не хотел ничего говорить; я хотел стрелять – сначала ему в голову, потом в молоко. И уж тем более не собирался называть бородатого шизофреника-ваххабита братом.

– Давай-ка выйдем в коридор.

Это опять не мои слова. Я не мог такое сказать. Это слова Азимовича, которого нет, мать вашу, мне представили доказательства, – но который, ушлый пройдоха, все равно умудряется со мной разговаривать: сначала пока я лежал в отключке, а теперь вот через музыку, которую я уже давно разучился слушать, но сейчас почему-то снова слышу. Какого хрена, блин, ты?! Зачем сперва убивать моего сына, а потом заставлять меня болтать по душам с тем, кто хотел сделать то же самое, только быстрее и безболезненнее?

– Остынь, брат, – повторяет Азимович моими устами уже в коридоре; потому что маска отсупает, маска делает два шага назад, а потом еще шаг, и так пока я тоже не оказываюсь за дверью кабинета.

– Апусты пушку, – отвечает мне маска. Только теперь отвечает.

А на том конце провода висит кто-то до предела настырный. Не знаю, кто именно, но подозреваю Толю Болдырева. Всякий раз, когда звонок прерывается и рингтон умолкает, через несколько секунд он раздается по новой. Из всех моих знакомых не сделать логичный вывод о недоступности абонента в такой ситуации может только Толя. Видимо, ему надоело набирать неработающий студенческий номер – а здесь хотя бы гудки.

Могу лишь догадываться, что там у него стряслось. Возможно, он разбил «Ягуар». Или сжег мою квартиру.

– Ладно, сейчас опущу, – соглашается Азимович. – Только скажу тебе сначала одну вещь, – добавляю я уже от себя. – Я не знаю, зачем ты сюда пришел и кому за что хочешь отомстить. Но вон там, в том кабинете, стоит мальчик пяти с половиной лет, у которого сегодня обнаружили неоперабельную опухоль мозга и которому осталось жить не больше года. Он мой сын. Так вот, если ты пришел сюда убивать детей, начни с него. Серьезно. Я опущу пушку, ты войдешь и убьешь моего парня. Это не шутка. Только сначала скажи мне, что да, блин, я понял тебя правильно, и ты действительно пришел убивать детей.

Он стоит, таращится на меня своими черными маслинами, и гулко дышит, и ничего не говорит. Возможно, с ним сейчас происходит то, что называют разрывом шаблона. Не знаю. Я не психолог.

– Я не сабираюс убивать, – изрекает он наконец. – Я не хочу убивать дэтей. Я хочу, чтоб нас не взырывали. Чытоб мой народ не убивали, суки, пидоры кончэные. Мы пирышли прэдявить тырэбования, брат. Мы ничего вам нэ сдэлаем. Я личыно зуб даю, мы вас палицэм нэ тыронэм.

Он произносит это уже спокойно, почти без агрессии.

Эта музыка до сих пор действует, хотите вы того или не хотите. Не шокирует и не убивает наповал, как раньше, но по сей день _РАБОТАЕТ_. Тихо и без помпы выполняет магические функции. Почти как Героинов разъем, только во сто крат совершеннее.

И во мне теперь борются даже не два, как давеча на Алтуфьевском шоссе, а целых три альтер эго.

Первое – бездумное, послевоенное и циничное – говорит, что нельзя опускать пушку. Что это враг, которого надо сначала убить, а потом думать зачем. Что надо целиться в глаз и жать на курок прямо сейчас.

Второе уговоривает выключить телефон, начать бычку, сделать несколько шагов назад в кабинет и вернуться к плану «А». У этого второго «я» по-прежнему есть умирающий ребенок и самые худшие карты, которые верховный крупье способен выдать живому существу. Есть удушающая перспектива серого, пропахшего лекарствами и памперсами постельного ада с бесконечными днями мучений самого любимого человека на земле. Это второе «я» – оно из всех самое трезвое.

А третье я уже совсем позабыл. Оно пришло само, я его не звал – пшик, фантом, парижский флэшбэк из минувшего. Выполз с рингтоном из телефонной трубки, как ужас в фильме «Звонок». И у этого третьего, беззаботного и не нюхавшего пороху придурка снова полные карманы наивной идеалистиеской веры. Не в то, что дети прекратят болеть и умирать, конечно – это глупо даже для него. Зато он верит в другое.

Черные маски, автоматы, убийства, взрывы, бетонные стены и колючая проволока, потоки дерьма, тонны ненависти, Гималайские горы жадности и Ниагарские водопады властолюбия… Мой третий верит, что всего этого может не быть. Как не было в те пару лет на рубеже веков, когда по миру танцевал веселый раздолбай, арлекин с Арк де Триумф, обещавший этот мир _СДЕЛАТЬ_и обещание свое выполнивший… Он знает, этот третий. Он пробовал. На себе испытал.

Как там писал про таких Рефкат Шайхутдинов? _А прямо за ними горы трупов, ну и что? Они воняют, ну и что? Там, в этих барханах из человеческих отходов – матери, братья, отцы, друзья, ну и что?_Вот такой он, этот мой третий. Только к списку мертвых родственников Бар забыл добавить детей. Он смотрит на Стаса, этот долбанный Третий, через стену смотрит, по ломаной траектории, огибая косяк и заходя взглядом в кабинет. И плачет, и склоняет голову, и прощается, и тоже говорит: «Ну и что?»

Он говорит: тебе не надо торговаться, парень, тебе надо верить. Ты не знаешь во что? Странный вопрос, братишка: ведь людям полагается верить в Бога. А это подразумевает не одно лишь нудное нытье в попытке выцыганить личную индульгенцию. «Боже, спаси и сохрани». «Боже, помоги-помоги», как нищий на паперти. Нет уж, парень, хрен тебе! Верить в Бога – это не только попрошайничать у церкви, но еще и выполнять его заповеди. А ведь их в этот раз он придумал не так уж много, брат, совсем чуть-чуть – всего-то одну!

Да, ты не спасешь своего сына – но разве можно верить ради чьего-нибудь спасения, из корыстных побуждений? Разве можно заключать с Богом сделки, как с биг-боссом на работе или с чиновным онистским бонзой при получении тендера: я тебе лояльность, а ты мне маленькое чудо?

Скажешь, никакого Азимовича нет? Но ведь ты с ним встретился именно в те единственные полчаса, на которые выпал из сюжета «Евангелия от Обезьяны». Вот в чем все дело. Ты хотел его встретить и ты его встретил – просто в другой реальности. Не в той, которую нам всем написал Бар... Вот что он вещает у меня в башке, этот фантом. Крутит старые виниловые пластинки. И мне вдруг – впервые за очень долгое время – вопреки всяой логике становится на удивление легко.

Этот Третий…

Понимаете, он был, конечно, глупее. Он ничего не умел делать и тупо шастал по миру, ловя халяву и везение дураков. Он жил в иллюзиях и не знал людей… Но именно поэтому он был лучше, чем я сейчас. И именно поэтому он прав.

Твою мать. Вот ведь... твою мать.

И я опускаю пушку. И стою не двигаясь. И смотрю в глаза в прорезях, которые снова с частотой крыльев бабочки моргают, счищая капли пота с белков.

Этот мой Третий – он выигрывает. Забытая темная лошадка выскочила как черт из табакерки и обскакала умудренных жизнью конкурентов на полтора корпуса. Я не знаю, почему так произошло. Отказываюсь понимать. Но факт: сегодня он сделал всех. Не только меня.

Потому что маска наконец вытирает пот – той рукой, в которой нет «калашникова» – и как-то почти устало произносит:

– Нас мыного тут. Есыли я вас отпущу, ви все равно не дойдетэ до выхода. На кого-нибуд нарыветес. – И внезапно без всякой связи добавляет: – Э, слюшай, зачем он нас высех так кинул, а?

А мне кажется, что за окном стало еще спасительно-темнее. Но я все еще не решаюсь перевести туда взгляд, чтобы убедиться. Сужу по теням, побежавшим по стенам рядом с разрезами человеческих черепов.

– Он нас не кинул, – объясняю непонятно зачем, ведь сейчас не самое удобное время для теологических диспутов. – Мы всё поняли неправильно. Мы думали, это он принес войну, ругали его и проклинали. А на самом деле война назревала уже давно, и он был послан, чтобы ее предотвратить. Но не предотвратил – а смог лишь оттянуть на пару лет. Потому что не проконтролировал, чтобы мы выполнили свою часть работы. Мы должны были создать новую религию, но отвлеклись на склоки и шоу-бизнес. Такая вот тема, брат.

Маска снова молчит. Наверное, пытается осмыслить. Не думаю, что у него получится. Ну и ладно.

Из-за стены – там, где в углу по-прежнему кучкуется моя семья, тесть и три врача – не доносится ни шепотка. Не звучит даже Стасик, у которого весьма своеобразное представление о значении термина «рот на замок», и промолчать дольше минуты для него все равно, что для половозрелого мужчины прожить год без секса.

Бедные, они так там все перепугались. Пора обсудить более приземленные моменты, наверное. Я делаю еще один медленный шаг вперед и чуть в сторону.

– Мы можем просто взять ключ от одного из кабинетов, которые закрыты. Среди нас главврач, у него должны быть все ключи. Мы зайдем туда, запремся и будем сидеть тихо и ровно, не рыпаясь, пока все не закончится. А ты скажешь своим, что в этом крыле никого не нашел. Давай так, брат. Не делай того, о чем будешь потом жалеть.

Он стоит и раздумывает. Ноздри под маской продолжают по-конски раздуваться, но теперь уже скорее от банальной нехватки кислорода. Трудно дышать жженым торфом через маску в сорок градусов тепла.

И только теперь я замечаю, что телефон уже давно не звонит.

Азимут больше не играет; приход улетучился, наркота отпустила, сеанс терапии вселенской любви завершен. Всем спасибо, все свободны.

Но маска все еще раздумывает, понимаете? Не поднимает оружие. И я свое – тоже не поднимаю.

Толя… Пожалуйста, студент, набери меня еще разок. Я верю – у тебя хватит ума. Ну пожалуйста. Я заправлю тебе второй бак на свои деньги.

Время тянется, как жвачка, на которую наступили в жаркий полдень и теперь поднимают ногу в самой замедленной съемке из всех возможных. За каждую секунду я успеваю родиться, вырасти, состариться и умереть. А человек в маске по-прежнему ничего не делает и ничего не решается произнести.

А то, что за окном, стало совсем черным. На этот раз мне видно – ведь теперь я стою к окну лицом. Сначало это напоминало иллюзию, но сейчас уже отчетливо слышен звук, после нескольких недель отсутствия кажущийся незнакомым. Стук капель о пыльное серое стекло.

Сначала их мало, этих капель – они почти все испаряются, не долетев до земли. Но не проходит и минуты, как их звуком заполняется все, что давеча было наполнено Yellow Trip’ом. В открытую форточку влетает порыв ветра, и затхлый, застоявшийся воздух-смрад впервые за долгое время приходит в движение. За кадром боги бьют в гигантский гонг, пространство вспыхивает непривычным контрастом – и вот уже постылую торфяную пыль смывают с окна потоки, сначала мутные, а потом почти прозрачные.

А за этими потоками я периферийным зрением вижу фигуру. Размытую и словно бы прорисованную мазками, как на полотне импрессионистов. И тем не менее абсолютно отчетливо различимую… Черт! Такого тупо не может быть.

Это противоречит всем их уставам и правилам. Так никогда не делают.

Штурм начинают через много часов после захвата заложников, после долгих и нудных переговоров с террористами, которые почти никогда ничем не заканчиваются. Никто не берет помещение приступом спустя пять минут после того, как туда ворвались вооруженные люди в масках. Когда еще неизвестно, где конкретно они находятся, сколько у них заложников, чем они вооружены и чего вообще хотят.

Наверное, вояки собирались перехватить боевиков по дороге, но по каким-то причинам не успели. А теперь, раз отряд все равно уже на задании и люди заряжены, решили взять террористов тепленькими, пока те не заняли правильную дислокацию и не отошли от первого стресса. А что? с вояк станется. Их командиры осатанели от шального бабла, водки и золотых «патек-филиппов», обрюзгли мозгом и выродились настолько, что вполне могли отдать и такой приказ. Не знаю. Это сейчас не важно.

А важно то, что глаза не обманешь, если это не глаза слепого; а мои глаза, которые, в отличие от глаз в маске, по-прежнему смотрят в сторону окна, – мои глаза видят обильного телесами робокопа, спускающегося сверху на тросе так, как Брюс Виллис спускался на пожарном шланге в первом «Крепком орешке».

И так же отталкивающегося от стены, чтобы следующим движением влететь в стекло автоматом вперед.

А человек в маске стоит к окну затылком и этой движущейся картинки не видит.

Но он видит, что я рефлекторно перевожу взгляд ему за спину.

В кино такие моменты показывают крупным планом, со сложной раскадровкой и в замедленных съемках. Случайность или специальность, рвущая тонкую паутинку доверия между двумя вооруженными людьми. Поединок реакций, сноровки и нервов. Дроби секунд, определяющие, кто выиграл последний раунд дарвиновской борьбы.

Мы начали вскидывать оружие одноврменно, наверное. Во всяком случае, мне хотелось бы в это верить. Но три грыжи позвоночника, с досадой осознаю я, хотя боли уже нет. Но эти три долбаннах грыжи позвоночника, которые так не любят резких движений.

«Когда-нибудь твоя спина тебя убьет», – предрек мне вчера Эраст Пророков. Невероятно! подлец вдруг взял и в кои-то веки оправдал фамилию.

Это последнее, о чем я успел подумать, проваливаясь в вязкую серую стекловату.

А никакой предыдущей жизни, промелькнувшей за полсекунды как в калейдоскопе, не было.

***

Опять эти разделительные знаки!

Из-за них меня уже две недели не водят в кино и «Макдональдс». И обещали оставить без подарков на осенний день рождения.

А виноваты во всем каникулы. Они, конечно, были классными. Я почти месяц прожил в Крыму, в Каче. У нас балкон выходил прямо на море, можно было днем купаться, а вечером сидеть на нем и слушать прибой. И девчонка там была такая, Катя. Красивая. Совсем не то, что девочки из класса. Подошла и сама со мной познакомилась. Потом я три раза водил ее в кино на первом этаже гостиницы. Смотрели с ней «Лоракса», «Легенды ночных стражей» и «Тачки-2». Хотя мне не очень нравятся «Тачки-2». Там зачем-то сделали, что Док Хадсон умер. А это был мой любимый герой – даже любимее Молнии МакКуина. Поэтому мне первые «Тачки» больше нравятся. Зато в том кино я держал Катю за руку.

А потом я до самого Первого сентября жил на даче у деды Арика с бабушкой Алей. Это в деревне такой, Волково называется. Туда ехать очень долго, зато людей совсем нет. Стоят десять домов посреди леса. После дождя даже не джипе не подъедешь, ну только если на «Ниве». И почти в каждом доме дети. Наши есть, из Москвы, а есть местные, деревенские и кольчугинские. У нас там такая крутая тусовка была! Мы штабики строили и шалаши в лесу. А один раз пошли за грибами и слышали рык дикого зверя. Владик сказал, что кабана, но я думаю, что может это был и медведь.

Так что все было очень здорово на этих каникулах. Да только вот учиться я на них совсем не учился. А у меня голова такая – если что-нибудь долго не повторять, так оно оттуда и вылетит. Я ведь эти разделительные знаки весной хорошо помнил. Мама со мной дома диктанты писала. Валентина Петровна сказала, что она меня на второй год оставит – вот мы их и писали, эти диктанты, пока я все не выучил. А теперь вот снова забыл. И стыдно уже просить объяснить все по новой. Вот опять, кстати. Как пишется – «объяснить» или «обьяснить»?

Валентина Петровна говорит, что на уроках я считаю ворон. На самом деле никаких ворон я не считаю, просто в окно смотрю. Даже если никаких ворон там нет. Сейчас так же, если честно. Мне нужно делать работу над ошибками, а я в окно смотрю.

Я люблю смотреть в окно. Особенно когда хорошая погода. Смотришь и мечтаешь о чем-нибудь приятном. Об аттракционах на ВДНХ, например. О монорельсе, колесе обзрения и американских горках. Или о мороженном «Макфлурри», моем любимом. О Кате тоже можно помечтать, а можно, наоборот, как я пошел на войну и стал крутым героем. А можно вообще ни о чем не мечтать, а, например, вспоминать, как я победил в соревнованиях по выталкиванию из круга. Это у нас на каратэ такие соревнования. Типа сумо, только мы не толстые, а обычные. У меня дома на стенке золотая медаль висит.

Хорошо, что мама согласилась отдать меня на каратэ. А то Колян Заварзин ходил, а я нет. А мы ж с этим Коляном еще с садика деремся. То я его, то он меня. Если б я не пошел заниматься, точно не справился бы с ним. А так – последнее время я его побеждаю. Почти всегда.

Мама сначала боялась меня отдавать. Это все из-за той болячки. Я, когда был маленький, долго болел. У меня в голове была такая штука, рак называется. Из-за нее голова все время болела и кровь носом шла. Меня в больницу даже клали и операцию делали, я был лысый и целый год в садик не ходил. А потом она снова выросла. В то лето, когда как в Африке жарко было. Мама из-за этого сильно переживала, тогда как раз еще и папку убили. Но потом – уже осень была – врач, Отто Иосифович, ей позвонил и сказал, что рак взял и сам ушел. Очень удивлялся. Говорил, что так не бывает и это просто чудо. А мама упала прямо на пол и начала плакать. От радости. А потом схватила меня, стала обнимать и целовать, и опять плакать. Потом меня еще долго водили к Отто Иосифовичу, клали в аппарат и делали эти, забыл… томограммы. Но болячки все равно не было. Да и кровь больше не текла из носу, и голова не болела. И тогда мама сказала, что я теперь буду праздновать день рождения два раза в год. Один раз – зимой, когда у меня обычный дэрэ. А второй – осенью, в сентябре. Мама говорит – потому что в этот день я заново родился.

Так что мне повезло. У всех один день рождения, а у меня – два. На прошлый второй день рождения мне подарили велосипед, к примеру. Уже взрослый, такой, с большими колесами. Деда Арик подарил. А деда Саша, это другой мой дед, обещал, что в этом году на второй день рождения он научит меня водить машину! Честно-честно, я не вру. У него старый-престарый «Рено», длинный такой и зеленый, как крокодил. Мы его так и называем – Крокодилом. Так вот, я прошлым летом на этом Крокодиле уже катался, только у деда Саши на коленях. То есть дед Саша жал на педали и переключал передачи, а я крутил руль. Потому что тогда у меня ноги до педалей еще не доросли, а в этом году уже доросли, если сиденье вперед придвинуть, я пробовал. Вот дед и сказал, что на второй день рождения мы поедем на дачу и он поучит меня водить. А что, я ведь уже большой, второй класс, скоро восемь. Я уже даже знаю, где какая передача в машине: первая, вторая, третья, четвертая, пятая и задняя. Теперь главное – вспомнить разделительные знаки. А то не будет никакого второго дня рождения.

Жаль, этого папка не увидит. Он был испытателем, водил машины. Самые новые и самые крутые. А потом писал про них заметки в журнал. Вот бы он обрадовался, когда б увидел меня за рулем!

Мне очень жалко папку. Он был лучшим в мире. Я до сих пор еще плачу, когда его вспоминаю. Хотя ему бы это и не понравилось, знаю. Он учил меня никогда не плакать, потому что я ведь мужик. Но я не могу. Я сдерживаюсь, но оно само как-то плачется. Я очень по нему скучаю.

Папка всегда привозил мне из командировок «Тачки». Даже те, которых у нас в стране нет. У меня на полке, рядом с той стенкой, где медаль, стоят Лиззи, Сардж и «Феррари». На память. Это чтоб я не забывал его. Он привез их мне из Парижа – это город такой иностранный, столица Франции. Тоже в то лето, когда было жарко. А на следующий день мы пошли в больницу, и там его убили. Террорист убил, злой преступник. Его и самого сразу же застрелили милиционеры.

Теперь мама говорит, что папка обменял свою жизнь на мою. Что это была плата доброму волшебнику, который меня вылечил. Я не очень-то понимаю, как такое может быть. Разве добрые волшебники колдуют за плату? Ни в одной сказке не читал такого! Но я не расспрашиваю ее особо, а то она тоже расстраивается, когда вспоминает папку. Уходит к себе в комнату и ревет там. Она мне не говорит, но я знаю.

Недавно я читал книжку, «Пеппи Длинный чулок» называется. Там у девочки умерла мама, и она сидела на звезде и смотрела за этой девочкой, чтоб с ней ничего не случилось плохого. Я очень обрадовался. А вдруг мой папка тоже сидит где-нибудь на небесах и смотрит за мной? Тогда он все-таки увидит, как я еду сам за рулем, и там у себя на небе за меня порадуется. Нам в школе рассказывали, что родители всегда рады, если сын выбирает их ремесло.

Только вспомнить бы эти разделительные знаки. Вот, прямо сейчас и вспоминать буду. Все, хватит в окно смотреть.

[1] Пошел на хуй, пидор! _(арабск.)_

Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org