Автор : Арамисов Анатолий Николаевич Название книги: Контргамбит Альбина (СИ) Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/aramisov-anatolii-nikolaevich/kontrgambit-albina-si КОНТРГАМБИТ АЛЬБИНА За столом, на котором находится шахматная доска с фигурами, сидит красивая блондинка. Она медленно двигает белую пешку на два поля вперед, потом берет черную пешку на той же линии и двигает ее навстречу белой. Еще ход за белых и черных. Контргамбит Альбина. (1.d4 d5 2.c4 e5). Рядом тикают шахматные часы. Блондинка затягивается сигаретой, задумчиво смотрит на циферблат, выпускает дым. — Какую необычную, красивую и жестокую партию мы сыграли… Она была достойным соперником. Но, видит Бог, я выиграла. Если, конечно, не задаваться вопросом: зачем? Сигаретный дым окутывает тикающие шахматные часы. И время как будто откатывается назад… Мальчик Саша всегда был талантлив, с самого рождения. Родители не могли нарадоваться на свое долгожданное чадо: «Вундеркинд!» Ему всё давалось легко, намного быстрее, чем сверстникам. Уже в два года, стоя на маленьком стульчике перед изумленными гостями, Саша громко декламировал Маяковского, Бродского, и без запинки полностью озвучивал текст о старике и золотой рыбке. Шли годы. Саша взрослел и не переставал развиваться. Он так привык, что все в этом мире крутится вокруг него, что иначе и быть не может; любое, даже малейшее невнимание к собственной персоне считал тягчайшим преступлением. В яслях и детском садике все воспитатели восторженно сюсюкали перед ним, девочки признавались в любви; все эти атрибуты поклонения перешли и на начальную школу. А всё потому, что Саша был не только умен, но и красив. Этакий кудрявый Апполон с большими голубыми глазами. Девочки всем классом тайно писали ему открытки на 23 февраля, признаваясь в своих чувствах. Саша смеялся, читая дома эти бесхитростные строки, одну за другой выбрасывая открытки в мусорную корзину. Он всё выбирал, но никак не мог выбрать себе предмет обожания. Всё не то. Не соответствует его уровню, его талантам. Наступила пора юношества. Саша повзрослел, у него изменился голос, а под носом появился первый пушок. Всё шло своим чередом, Сашина жизнь была расписана наперед на многие годы. Окончание школы с золотой медалью, далее МГИМО, карьера дипломата, потом политика, и что греха таить – руководителя огромной державы. Но вот в один из весенних дней, через пять минут после начала первого урока дверь класса тихонько заскрипела, отворилась, и перед глазами учительницы и всего 8-го "А" предстала Она. — Можно? – робко спросила белокурая девушка. —Простите, я опоздала. Была у директора… — Вы новенькая? — спросила учительница. — Да, я только сегодня поступила сюда, в вашу школу, — ответила девушка и повернулась к классу. Сашину спину как будто пронзило электрическим током, вдоль позвоночника побежали мурашки. Какой голос! С таким звенящим «с», очень женственным и приятным. А внешность! На 8-й «А» смотрела сама Невинность, Чистота и Красота. Пушкин зашевелился на большом портрете, что висел на стене и едва слышно прошептал: «Как мимолетное виденье, как гений чистой красоты…» Саша испуганно вздрогнул и обернулся на шепот. Ему показалось, что Александр Сергеевич улыбнулся и едва заметно подмигнул ему. «Действуй!» — А как вас зовут? – снова спросила педагог. — Альбина… — едва слышно произнесла новенькая. Альбина! Такое редкое имя! Не то, что наши местные Машки да Наташки! Огромные зеленые глаза с длинными черными ресницами. Правильные черты лица, выдававшие в ней интеллигенцию Бог знает какого поколения. Идеальная фигура с уже заметными бугорками груди. Она стояла прямо, чуть покачивая небольшим портфелем из крокодиловой кожи. — Хорошо, Альбина. Садись на свободное место… с Сашей. Девушка бросила взгляд в сторону густо покрасневшего юноши, прошла вдоль ряда парт и села. Саша ощутил слабый запах парфюма, и еще такого неуловимого женского оттенка, какой-то волнующей энергетики, исходящей от девочки. В классе послышались заметные смешки. Еще никто и никогда не видел покрасневшего отличника, этого вундеркинда. Многие тайно недолюбливали Сашу, поэтому он сидел за партой один. В силу своего таланта юноша осознал, что с этой минуты его заранее распланированная жизнь безнадежно изменилась. Он с первой секунды самым чудовищным образом влюбился в незнакомку. Шли недели, месяцы. Сашино чувство все крепло, усиливалось, хотя казалось, что сильнее любить другого человека невозможно. Но огромным усилием воли Саше удавалось подавить в себе первобытные человеческие инстинкты, он не выказывал никому своих чувств, скрывал их за маской напускного равнодушия. И только дома, по ночам, он давал волю эмоциям, плакал, зарывшись лицом в подушку. И всё спрашивал, спрашивал себя в тысячный раз: «Почему она не только не влюбляется в него, но и не обращает особого внимания на все его способности и таланты?». Вскоре Саша стал понимать причину ее невнимания. У Альбины был странный характер. Очень быстро, волнообразно менялось настроение. Она все время что-то хотела, но при этом часто не знала, — что именно. Ее кумирами были сильные личности, способные на Поступок. Однажды Саша как всегда блестяще ответил урок, выложив перед изумленным классом такие факты и материалы, о которых не имел малейшего представления даже опытный учитель. На перемене все громко восхищались отличником. Он, собирая портфель, краем глаза наблюдал за реакцией Альбины. — Ха! Подумаешь! – громко произнесла девушка. – Самый умный не тот, кто выучил урок и ответил… — А кто тогда? – раздался насмешливый девичий голос. — Кто? Я знаю кто! – с вызовом ответила Альбина. – Например, шахматист! Мастер спорта, как мой папа. Вот он умный. Потому что самостоятельно мыслит во время игры, без всяких шпаргалок и подсказок учебников и монографий. А ответить на отлично урок, вызубрив эти монографии и статьи в Ленинской библиотеке, может любой дурак! Саша побледнел и скрипнул зубами. Ах, вот как! Ну ладно… Вскоре родителя Саши были удивлены и встревожены. Их сын записался в шахматную школу, потребовал нанять матерого педагога для домашних занятий, обложился шахматными учебниками и дебютными монографиями. Целыми вечерами Саша пропадал в шахматном клубе на Гоголевском бульваре, сражаясь там в турнирах против взрослых игроков. Спустя год в школе состоялось очередное первенство, в котором выявлялся чемпион. Надо ли говорить, что под громкие аплодисменты всех девчонок его класса, Саша уверенно разгромил своих противников и со 100% результатом занял первое место! Аплодировали все, кроме Альбины. Директор школы пришел на урок, чтобы поздравить нового чемпиона., пожал ему руку, в шутку назвал местным «Фишером». — Ты молодец! Я в юности увлекался этой игрой и кое-что понимаю. Мне только интересно, почему ты все партии черными на 1.d4 отвечаешь контргамбитом Альбина? В классе захихикали, а Саша густо покраснел. — Альбин – отличный игрок, придумал этот оригинальный дебют. Он мне очень нравится, — просто ответил чемпион. — Ну, гигант! Просто гигант! Думаю, ты станешь гроссмейстером! – снова затряс Сашину руку директор. Девушка не реагировала, хотя сидела в метре от места триумфа отличника. Когда директор ушел, Альбина громко фыркнула: — Фи! Подумаешь, шахматный чемпион! Это сейчас не в моде. — Что же теперь в моде! – с ненавистью воскликнула рыжая девчушка, которая была по уши влюблена в Сашу. — Большой теннис… — небрежно уронила на ходу Альбина и больно задела уголком кожаного портфеля коленку рыжей. – Вот этой игрой занимаются настоящие мужчины. А от шахмат спина становится горбатой… И она выразительно посмотрела на Сашу. Прошло четыре года. В большую студенческую аудиторию вошел декан факультета. Он подслеповато оглядел собравшихся, нашел глазами Сашу, улыбнулся и кивнул ему как старому знакомому. — Внимание! Я пришел сюда, чтобы поздравить нашего лауреата и чемпиона! Саша! Только что пришло известие в деканат, что тебе присвоено звание мастера спорта по большому теннису, и ты приглашен на сборы в молодежную сборную страны! Зайди ко мне, надо оформить твой отъезд! — Оооооооооо! – восхищенный гул пронесся над всей аудиторией. Пара сотен глаз повернулись в сторону зардевшегося молодого человека. Саша сильно изменился за это время, превратившись в настоящего атлета. Он кивнул декану и стал спускаться по лестнице вниз. Краем глаза Саша увидел скривившееся в презрительной гримаске ангельское личико Альбины. Она громко прокомментировала новость: — Подумаешь, чемпион по теннису. Они зарабатывают копейки в сравнении с настоящими мужиками —олигархами. Вот банкиры – это люди! Как мой папа, например. Минимум пятьсот тысяч баксов в месяц имеет… Спустя три месяца все новостные агентства страны облетела следующая весть: — Ограбление века! Молодой студент, чемпион по теннису, вместе с двумя подельниками проникли в помещение банка, вскрыли сейфы и похитили шестьдесят миллионов евро. Один из преступников был задержан в тот момент, когда копал на даче яму для сокрытия награбленного. Он дал показания, которые вывели оперативную бригаду на теннисного чемпиона! Однако найти деньги у него не удалось… Прошло пять лет. К воротам фешенебельной дачи на Рижском шоссе, тихо шурша колесами по асфальту, подкатила дорогая иномарка. Высокий блондин вышел из машины, подошел к воротам дачи, позвонил. Через две минуты из-за забора спросили: — Вы к кому? — Мне бы Альбину увидеть… — ответил незнакомец. — Ее нет уже… — с заметной грустью в голосе произнесли из-за ограды. Атлетически сложенный блондин заметно вздрогнул. — Как нет? Она умерла? За оградой замешкались, послышался старческий всхлип. — А вы кто ей будете? — Я с ней вместе учился в школе и институте. Меня зовут Александр! Вы отец Альбины? Ворота дачи чуть вздрогнули и приоткрылись. На Сашу недоверчиво смотрели потускневшие глаза. Папа. Как сильно сдал за последние десять лет! — Так что с ней? Я не верю, что она умерла! Не может быть! Я люблю ее, очень давно! Вы должны знать об этом! И хочу быть теперь вместе с ней. У меня всё есть для того, чтобы она была счастлива… Старческие глаза с каким-то странным выражением смотрели на мужчину. После некоторой паузы отец девушки произнес: — А… Помню, помню… Контргамбит Альбина в вашем исполнении. Дочь мне рассказывала. Как же… помню. Вы освободились раньше из тюрьмы? — Да, условно-досрочное, за примерное поведение. Так, где она, черт вас побери! Жива или мертва ваша единственная дочь, замужем или за кордоном? Скажите, чего тянуть! — Она жива. И не замужем. Только жениться на ней вам не удастся никак, — скорбно произнес старикан. — Это мы еще посмотрим! – с оптимизмом воскликнул Саша. Он весь засиял, радостная улыбка разлилась по его лицу. Он силен, молод, богат. Всё темное осталось позади. Он завоюет, наконец, эту гордячку! — Отец! Кто там? – послышался звонкий баритон из глубины сада. – Что ему нужно? Я сейчас подойду! Папа обернулся, потом снова посмотрел на Сашу, виновато развел руками и, сгорбившись, поплелся к дому. К Саше приближался молодой мужчина. Еще в момент, когда до него оставалось метров десять, Саша почувствовал, как кровь отхлынула от его лица! Он узнал его! Точнее, Ее. По глазам. Глаза невозможно изменить пластической операцией. Их выражение. Все остальное меняется до неузнаваемости под острым скальпелем умелого хирурга. — Ты?? – тихо произнес бывший шахматный и теннисный чемпион. Ноги предательски ослабели. Он оперся правой рукой на угол ворот, чтобы не упасть. — Да, ты угадал. Это я, бывшая Альбина. Сейчас меня зовут Альбин. С ударением на первую букву. Как автора твоего знаменитого контргамбита. Я мужчина. Операция по смене пола прошла успешно, хотя и болезненно. — Зачем? – тихо выдавил из себя побелевшими губами Саша. — А затем! Ты бы преследовал меня всю свою жизнь, я знаю. Ты очень талантливый и очень упрямый. Можешь свернуть горы в достижении своей цели. Поэтому я решила сменить пол. Нанести решающий удар в этой нашей незримой партии. Тебе теперь шах и мат, голубчик! Финита ля комедия. Мы никогда не будем вместе, понял? А мужчиной быть очень приятно… ха-ха -ха -ха-ха! Саша сжал побелевшей кистью край железной двери. Альбин поморщился и отшатнулся. — Вот только без сцен! Хорошо? Сцены могут устраивать только дамы. А мы с тобой теперь будем заочными друзьями. О кей? — Это мы еще посмотрим! – желваки на Сашиных скулах заходили сильнее обычного. – Партия не окончена! Он резко повернулся, сел в машину и резко рванул с места. — Дурачок… — ухмыльнулся ему вслед Альбин и закрыл ворота. Прошло еще четыре года. Альбин со скучающим видом сидел в ночном клубе и потягивал виски. Он лениво отбивался от льнущих к нему проституток и просто одиноких девиц. Новоявленный молодец ждал появления на сцены модной ныне певицы, которая внезапно прислала ему личное приглашение на эту вечеринку. Молодая, талантливая блондинка вихрем ворвалась в элиту шоу бизнеса. Ее песни были наполнены смыслом, музыка прекрасна, хотя и поговаривали, что за такие шлягеры продюсер блондинки отваливает космические гонорары лучшим авторам страны. Наконец, в полночь, конферансье громко объявил: — Дамы и господа! На сцене лучшая певица страны Александра Левская!! Зал содрогнулся от аплодисментов и криков. Яркое пятно прожектора выхватило высокую девушку, с прекрасной фигурой, огромными голубыми глазами. Она запела. В самом конце песни исполнительница сошла со сцены и пошла с микрофоном между столиков. Наконец, Левская подошла вплотную к Альбину, великолепно вытянула последнюю ноту. Все потонуло в грохоте аплодисментов. Певица наклонилась над растерявшимся мужчиной и отчетливо произнесла: — Ну, здравствуй, Альбина! Узнаешь меня? И улыбнулась ему таким знакомым выражением глаз. Спустя два месяца, после безуспешных попыток встретиться со знаменитой звездой, Альбин, наконец, был допущен внутрь огромной виллы Левской. Саша сидела за столом, на котором стояли шахматы, и задумчиво смотрела на резные фигурки. Она кивнула Альбину как старому знакомому, жестом пригласив его сесть напротив. — Что ты хочешь от меня? – спросила певица. — Я хочу только тебя! Какой я был дурак, точнее, какая дура! Прости меня, пожалуйста! С той минуты, как я увидел тебя в ночном клубе, я только и думаю о тебе! Меня как будто прорвало! Вот здесь! И мужчина постучал кулаком левой руки себе по сердцу. — И что? Ты хочешь жениться на мне? – спросила певица. — Да! Да! Я признаю, что проиграла эту партию! Ты выиграл! Я даже не смогла подумать, что ты способен на это! Неужели ты сменила пол, чтобы я смог на тебе жениться? Последние слова Альбин произнес с тихой надеждой, преданным псом заглянув в глаза бывшему однокласснику. — Да. Чтобы ты смог на мне жениться… Ты прав. — Как я рад! Ты даже не представляешь, какое это для меня счастье! – громко воскликнул Альбин. И его глаза заметно повлажнели. — Но я не договорила… — тихо произнесла Александра. – У меня есть условие. — Какое? – подался вперед порывистый жених. — Мы сейчас сыграем партию в шахматы. Я черными. Контргамбит Альбина. Если выиграешь, перейдем ко второму этапу. Ты должен стать мастером спорта по большому теннису. Станешь – молодец! И тогда третий этап – самостоятельно заработаешь за один день двадцать миллионов евро. И тогда я стану твоей. Делай ход, пожалуйста. — Но, милая! Я же совсем не умею играть в шахматы! – воскликнул Альбин. — Ну и что? Твои проблемы. Никогда не поздно научиться. Особенно, если таким именем, как у тебя, назван этот прекрасный шахматный гамбит... — Хорошо… Я сделаю свой ход. Свой последний ход. Если ты думаешь, что выиграл, то ошибаешься… — Дурачок… Спустя полчаса к Левской без стука ворвался охранник. — Что случилось? — Он там… он там… в машине! — Что в машине? — Сидел полчаса в машине, а потом выстрелил себе в голову. — Что ты сказал?? Блондинка выпустила струйку дыма в направлении циферблата шахматных часов. Выдвинула ящик стола и положила ладонь на ребристую рукоятку револьвера. — Что ж… Это был самый сильный ход с ее стороны за всю партию. Она оказалась достойным соперником. Но, видит Бог, я выиграла. Если, конечно, не задаваться вопросом: зачем? Надо бы прекратить эту игру. Или не надо? Не знаю… *Гамбит – жертва (шахматный термин) ***** ПОПУТЧИК Я дремал на верхней полке купе, когда он заглянул в открытую дверь и заинтересованно остановился в проходе напротив нас. Внизу, за столом, недавно освобожденным от всяческой дорожной снеди, хранящим еще запахи свежих помидоров, огурцов, лука, разлитого пива и характерного привкуса сорокаградусной, сидели мои попутчики. Их было трое. Один, солидный дядечка в шикарном спортивном костюме, расположился по центру нижней полки, подперев подбородок массивным кулаком и внимательно наблюдая за игрой, которая шла между двумя другими моими соседями. Он изредка отпускал негромкие реплики в их адрес, важно морща при этом свой большой лоб. Я прислушался к негромким разговорам внизу и, не глядя туда, понял, что мужики играют в шахматы. "О, Господи! - поморщился я про себя. - И они, эти фигуры - опять здесь"... Я возвращался домой из далекого сибирского города, весь измочаленный этими шахматами. Устав от них до рвоты. Дело в том, что эта игра - моя работа. Так уж сложилось в жизни... Закончив тяжелый турнир полуфинала первенства России, где от меня частенько отворачивалась фортуна, я в очередной раз дал себе зарок не играть так часто в соревнованиях. И улыбался в приятной дреме, рисуя картинки предстоящего отдыха. А тут нате вам - опять эти характерные фразы и стук деревяшек о старенькую, потертую многочисленными "баталиями" доску. - Шах грахлеру! - распалялся внизу игрок - молодцеватого вида мужичок лет сорока - сорока пяти. Я повернулся на бок и подвинулся к краю полки. "Наверное, отставник, - подумал я, глядя на его военную рубашку без погон, - ... хм... а кто такой грахлер? - мысль немного встрепенулась после сонного блаженства... - странно, я такого выражения не слышал еще... хотя у народа, играющего в шахматы, столь богатая фантазия, что придумать могут всё что угодно...» - Ушел! - ответил его соперник, весьма интеллигентного вида седовласый мужчина. "Профессор" - так мысленно окрестил я его сразу, в первые минуты моего путешествия, когда мы неспешно располагались на станции отправления. - Снова шах! - отставник явно входил в раж. Он мельком взглянул на меня, подняв голову, и, убедившись, что я не сплю, теперь уже не стеснялся и громко выражал свои эмоции. "Профессор" неуверенными пальцами вновь взялся за своего короля. - Ага... попался! - бывший вояка торжествующе потер ладонями. - Который кусался! И радостно запел: - Еэхх - солнце ясное палит ... эхх, в отпуск едет замполит, эххх! "Мда, точно - замполит в отставке" - с некоторым раздражением подумал я. - Вы закройтесь чем-нибудь, закройтесь! - не выдержал солидный дядя. Он явно болел за интеллигента. Профессор неуклюже отпустил короля, и тот со стуком упал на деревянную доску. Водрузив его на место, седовласый взял коня и хотел, было, им защитить своего монарха. - Эге! Так не пойдет! Вы за короля взялись - королем и ходить надо! А смыков нам здесь не нужно! - лицо отставника покраснело в праведном гневе. - На интерес же играем! Без смычков-с... без смычков-с, дорогой товарищ! И только тут я заметил два красных червонца, лежащих рядом с доской у окна купе. "Да... а ничего - неплохие ставки " - машинально сработала мысль игрока. "Хмм... и слово "смык" знает. Означает он в переводе на обычный язык - желание взять ход назад. Значит - играет где-нибудь в блиц с такими же лохами." Дело было во времена сильнейшего шахматного бума, бушевавшего в нашей стране во времена исторических матчей Каспарова с Карповым. Народ разделился на два непримиримых лагеря. Одни, - большей частью молодежь и будущие "демократы", - болели за молодого Каспарова, другие - старшего возраста и "идейные", боготворили Карпова после его исторической "защиты преимуществ социалистического строя" в битве против "отщепенца" Корчного. - Ну, хорошо... хорошо... - профессор снова взялся за короля, - сейчас пойду! Я посмотрел на доску. Одной секунды хватило, чтобы понять - дела его плохи. Лицо отставника довольно лоснилось. Профессор сделал ход, и тут же замполит, зажав в широкой пятерне своего ферзя, с грохотом водрузил его рядом с несчастным монархом противника... - Вам мат, господин хороший! - торжественно провозгласил вояка и быстрым движением выхватил десятку из-под доски. Профессор вздохнул и пересел на середину нижней полки, уступая место мощному дяде. Тот, достав из своего кармана червонец, аккуратно подложил его на место проигранного профессором дензнака. Седовласый интеллигент, повернув голову вправо, сказал стоящему в дверях старичку: - Ну что же Вы, мил-человек! Проходите, садитесь! В ногах правды нет. Тоже интересуетесь шахматами? Я повернул голову к двери купе. Старичок в весьма потертой одежде, пыльных ботинках, смешной шляпе а–ля Хрущев, совершенно неуместно выглядевшей в вагоне, и темных очках - ну точно как у кота Базилио, по-прежнему переминался в проходе с ноги на ногу... Здоровяк, расставляя фигуры на доске, поддержал профессора: - Да заходите, садитесь - если вам интересно! А так только свет загораживаете! - пробасил он. Старичок чуть улыбнулся. - Премного благодарен! - старомодное выражение прозвучало у него как-то непривычно для меня. Глаз нового попутчика не было видно из-за черных стекол очков. Такие часто носят слепые люди. Его голос показался мне удивительно знакомым... Я нагнулся ниже, чтобы посмотреть на гостя нашего купе, но старичок не снял шляпу и теперь был закрыт от меня полностью. Он присел на краешек нижнего сиденья и внимательно смотрел на игру. Я снова откинулся на спину, и, заложив руки за голову, закрыл глаза. По доносящимся снизу возгласам было ясно, что отставник опять побеждает. Попыхтев минут пятнадцать, здоровяк расстался со своей десяткой. Его снова сменил профессор, но, увы, с тем же успехом. Если кто думает, что, например, человек науки – математик, там, физик или еще кто - обязательно хорошо должен играть в шахматы, то он ошибается. И наоборот - очень сильные игроки часто просто не понимают такую науку, как математика... Военный торжествовал. - Так-с, ну кто еще? Кто на новенького? А потом - хоп! хоп! Уноси готовенького! - торжествующе похохатывал он. - Может Вы тоже играете в шахматы? - бесцеремонно потряс замполит меня снизу за плечо. Вот что я не люблю, так это фамильярности... Терпеть не могу. И сразу после грубого прикосновения в голове мелькнула шальная мысль: "Обуть его, что ли?" Но я отогнал её. Не хватало еще связываться с любителями и портить им настроение на всю поездку. Волком же будут смотреть целые сутки, которые предстояло провести до Москвы. - Да нет, я так - немного только умею... - ответил я. - Ну и все мы немного! Давай, студент, не дрейфь! Уменьшим ставку ввиду твоего возраста, сделаем студенческую скидку! - замполит заржал как конь, довольный своей шуткой. - А можно я с Вами? - скрипучий голос старичка вывел вояку из состояния безудержного веселья. - Вы? Дедушка! Но вам же, тяжело уже думать, наверное? Небось, к 90 годам подкатил возраст-то? - Да нет, помладше я буду... - Так мы ж, дедуль - на интерес играем-то... Сам понимаешь - без интересу какой толк? Чирик партия. Усёк? - Ну чирик, так чирик... - старичок порылся во внутреннем кармане пиджака и достал бумажку с профилем Ленина. Игра началась. Опять я слышал сквозь полудрему похохатывающий голос замполита. Он выиграл первую партию. Старик отдал деньги. Но не вышел из-за стола. - Реванш хочу! - провозгласил он странно знакомым мне голосом. - Ха - ха - ха! Хотите? А денег у вас хватит? - нагло спросил отставник. - Хватит. Может, матч сыграем? - вдруг неожиданно проговорил голос из-под соломенной шляпы. - О! Как Корчной - Карпов! - заржал вояка. - Давай! - с возбуждением налег он грудью на стол. - Только покажи свои деньги! Старичок опять порылся в кармане пиджака и вытащил пачку замусоленных ассигнаций. У отставника упала вниз челюсть. - Хмм..., при деньгах Вы дедушка, при деньгах, - глаза напротив старичка жадно заблестели. - Сколько партий матч играем? - Давайте пять. Только после каждой партии ставка будет утраиваться. Хорошо? - Утраиваться? - Замполит стал лихорадочно считать в уме необходимую сумму. Выходило - в последней партии сумма была целых 810 рублей. Полугодовая зарплата трудового народа... - Согласен! - воспаленно прокричал отставник. - Деньги на бочку! Мои соседи оживленно зашевелились. Назревало интересное событие в потоке скучных часов под монотонный стук колес. Такое видеть им, вероятно, не приходилось. Старичок положил на стол свою ставку и, нагнувшись к полу, вытащил из какой-то замызганной торбы шахматные часы. - Давайте с часами - не возражаете? - тихо проговорил он. - Чтобы игра не сильно затягивалась... - Ну - конечно, конечно, я люблю с часиками... И Вы на кнопки, значит, тоже умеете давить? - возбужденно расставлял фигуры замполит. - Да руки еще работают чуть, - скромно отозвался старичок. - Будете судьями и одновременно свидетелями! - отставник в предвкушении улыбался соседям по дороге. Приподняв белые часы старичка, послушал оба циферблата, посмотрел, как падают флажки на пике большой стрелки. - Годится! Каков контроль? Блиц или побольше? - он явно был хорошо знаком не только с правилами, но и с маленькими хитростями шахматной игры. - Давайте минут по десять - устраивает? - Годится... Ну-с, вперед! - и замполит решительно двинул к середине доски королевскую пешку. Я склонился опять к краю своего матраца и стал наблюдать за сражением. В проигранной перед этим партии старичок отдельными репликами предстал передо мною и своим противником как простой любитель, играющий постоянно где-нибудь на скамейке во дворике с такими же, как и он, пенсионерами. Слова "офицер", "тура", выражения "пешечка - не орешечка и назад не ходит", "Вот я уже потеряю сейчас свою королеву " (вместо ферзя) - казалось, выдали сразу же обычного "лоха", ничего не представляющего из себя в серьёзной игре. Но после первых ходов, сделанных морщинистой рукой старичка, я понял, что подо мною - напротив ничего не подозревающего замполита, - сидит профессионал. Я осознал это по одному его движению, мягкому и изящному - указательного пальца правой руки, неслышно переключившему черную кнопку часов... Замполит не замечал этого в своем возбужденном состоянии, желании выиграть, вырвать у вот этого старого замухрыжки неведомо откуда взявшуюся кучу замусоленных банкнот. "Так, сейчас старик первую партию обязательно должен проиграть... нельзя ему спугивать добычу... Точно! Он "зевает" специально мат в два хода по первой горизонтали». - Ха! Есть! - радостно вскричал, узрев "ошибку" соперника, замполит. Соседи, молчавшие до этого, зашумели. - Ну зачем Вам, мил-человек - дальше играть? Видите - он же легко побеждает Вас - укоризненно покачал головой профессор - не играйте больше ... - Ну не надо! Уговор дороже денег! - лицо отставника покраснело. - Да… да... Вы правы, - старичок спокойно расставлял фигуры, - а Вы неплохо играете - похвалил он противника. - А то! - зарделся замполит. - Я был лучшим игроком нашей 11-й гвардейской Армии. Меня даже посылали на первенство нашего военного округа - с гордостью сообщил отставник о своих спортивных достижениях. "Так... сейчас он просадит все остальное..." Точно! Замполит выл и чуть не рыдал от досады. Старичок очень умело вел "лоха". Он специально доводил свою позицию до тяжелой, а потом, выскользнув, словно рыба, из под неумелого пресса противника - внезапным разящим ударом склонял чашу весов на свою сторону. Как будто голодному коту давал понюхать ароматный кусок дорогой колбасы, и затем в самый решающий момент отправлял этот кусок в свой рот. Последняя партия со ставкой в 810 рублей была проведена старым хитрованом совершенно на грани "фола". Он специально "проморгал" в самом конце игры свою сильнейшую фигуру, зная, что вояке не успеть до падения флажка влепить ему мат... Так и получилось. Тот только стал подбираться к этой заветной цели, как старичок тихо прошептал: - У Вас флаг упал. Замполит, красный как рак, снес одним взмахом все фигуры с доски. Вскочил со своего места, и, не говоря ни слова, выбежал из купе... Старичок аккуратно собрал все сбившиеся в кучу ассигнации, не спеша рассортировал их по рисункам и достоинствам и молча посмотрел на застывших в почтительном недоумении профессора и здоровяка. - Ну - молодцом, молодцом! - пробасил здоровяк, с восхищением глядя на победителя их обидчика. - Как говорится, старый конь борозды не портит! - Да, очень грамотно вы его обыграли, - подхватил похвалу соседа профессор. "Хмм... мда - грамотно, ничего не скажешь», - усмехаясь, подумал я. - Как говорил известный классик - давненько я не двигал шашек, но кое - что помню из законов движения шахматных фигур! - удовлетворенно хмыкнул старичок и потянулся к лежащему в углу журналу "64". - Свежий номер? - старик вопросительно взглянул на интеллигента. - Не знаю, это вон его, - и профессор кивнул в мою сторону. Журнал "64 - Шахматное обозрение" я купил за несколько минут до посадки в вагон на вокзале. Он был интересен мне. Там была опубликована моя статья о дебютных новинках, над которой я работал два месяца назад. - Вы разрешите взглянуть? - темные очки "кота Базилио" направили свой невидимый взгляд мне в глаза. - Пожалуйста, - пожал я плечами. Старичок стал листать шахматный журнал. Он бегло просматривал каждую страницу, негромко бормоча свои впечатления от просмотренного. Я прислушался. - Хмм... ну что они публикуют? - голос нежданного попутчика саркастически вибрировал короткими смешками. - Какие бездарности... Дааа... Господи - разве так писали в наше время? Чушь... святая простота... Я внимательно наблюдал за стариком. Вот он сейчас дойдет и до моего материала. Есть! Открыл "мою" страницу. "Так... ну что?" - Гмм... - опять он пишет о том, что сам мало представляет! Дебютные "тоннели"! Об этом надо не в этом паршивом журнале говорить, здесь мало места, а книгу издавать. Да куда ему до такой книги! Слабак этот ****** Я почувствовал, как кровь бросилась мне в лицо. "Он назвал мою фамилию... Ах ты, сука! Старый хрыч! Обыграл здесь какого-то фраера, и уже ведет себя как кум королю... Тоже мне - гигант мысли... Ну, бля... я тебе сейчас покажу - "слабак..." Сон сняло как рукой. Я быстро приподнялся на своей полке, и, свесив ноги, уже собирался спрыгнуть вниз, как в купе, тяжело дыша, ворвался замполит. - Вот! Давай дальше играть! - с этими словами он бросил кучу смятых денежных бумажек на стол. - Сколько там? - осведомился старичок. - Еще девятьсот рублей, у бывших однополчан из соседнего вагона занял...Сейчас я отыграюсь! Мне сильно не везло, особенно в последней партии. Старичок снова достал спрятанные было в торбу часы и, отложив журнал в сторону, сел за доску. Спустя час замполит, бормоча себе под нос матерные слова, пошатываясь, снова покинул купе. «Ну, пора и мне», - подумал я, медленно опускаясь на напряженных руках в проход между сиденьями. Попутчик - явный спец по лохам, не спеша, засовывал деньги в широкие карманы своих старомодных брюк. - Разрешите мне сыграть? - как можно непринужденнее произнес я. - На каких условиях? - брови старичка удивленно приподнялись - На тех же, что Вы сейчас играли с замполитом, - ответил я, вытаскивая незаметно отложенные в карман спортивного костюма деньги. Я их выудил из своего " дипломата" сразу, как только услышал нелестный стариковский отзыв в свой адрес. - С удовольствием, молодой человек, с удовольствием ,- проскрипел старик, внимательно разглядывая меня. Мои соседи, уже явно сочувствовавшие проигравшемуся в пух и прах отставнику, с сожалением смотрели в мою сторону. - Только давайте играть на все вот эти деньги! - я указал на толстую пачку банкнот, топорщившуюся в кармане победителя... - Гмм... - а Вы очень самоуверенны, молодой человек! - черные стекла очков внимательно изучали мое лицо. - Кто не рискует - тот... сами знаете что... - отшутился я, но не смог, вероятно, скрыть злые нотки в своем голосе. - Ну, верно говорит молодежь! Надо рисковать и побеждать - бесстрастно промолвил попутчик. Мы начали. С первых минут игры я почувствовал, как старик напрягся. Он сразу понял, - кто перед ним. Валять дурака и притворяться не было смысла. Такой опытный игрок, как он - сразу понимает, что к чему. "Рыбак рыбака видит издалека " - верная пословица. А я не видел ничего вокруг. Ни изумленно - восторженные лица профессора и здоровяка, ни застывший в недоумении взгляд пришедшего спустя полчаса в купе замполита, ни заглядывавших время от времени к нам торговцев всяческих товаров, в изобилии пробегающих вдоль состава. Я видел только фигуры на доске, стремительно двигавшиеся старческие руки и стрелку часов, которая поднимала маленькие красные флажки около цифры 12. Я был злой на этого невесть откуда взявшегося деда. Но он держался молодцом... "Так... белыми играет "ц2 - ц4", английское начало... так..." - и я отвечал своей излюбленной схемой с блокированием центрального поля "д4". Новый попутчик грамотно разыгрывал начало, в середине партии немного излишне задумывался, и его не хватало на концовку. Черными он постоянно избирал староиндийскую защиту, на которую я отвечал своей коронной, досконально изученной системой Авербаха. Соседи по купе с восхищением, часто переходящим в изумление, наблюдали молниеносную игру двух профессионалов. Фигуры летали по доске со скоростью звука. На переключение часов уходили доли секунды. Старик осознал, что придется туго. Но отступать было уже поздно... Он стоически переносил поражения. Ничто, кроме чуть заметно подрагивающих пальцев, не выдавало его состояния. Куча его замусоленных бумажек редела. Он проигрывал в самом конце, когда только молниеносная реакция и сохранение нервного тонуса партии поддерживали равновесия в игре. Он уставал. Это было видно по капелькам пота, непрерывно стекающим вниз от его белоснежно - седых висков. Спустя три часа все было кончено. Я выиграл все его деньги, деньги замполита и средства, занятые у однополчан. Мои соседи, изредка тихонько переговариваясь между собой во время нашего сражения, замерли при виде этой кучи банкнот, которые я небрежно рассовывал по карманам спортивного костюма. Зарплата многих людей за несколько лет. Мне не жалко было старика в эти секунды. "Кто к нам с мечом придет - от меча и погибнет " - мелькнула в голове историческая фраза Александра Невского. Новый попутчик, ощупав в каком - то странном недоумении свои пустые карманы, поднялся из-за стола. - Спасибо, молодой человек за игру, - глухим голосом проговорил он. - Не за что, - саркастически улыбнулся я. - До свидания, господа! - опять старомодно проговорил нежданный попутчик, и медленно вышел из купе. Поезд замедлял ход. Мы подъехали к очередной большой станции. - Стоянка 10 минут! - зычно прокричала на весь вагон упитанная проводница. - Но может быть меньше. Опаздываем! - добавила она, проходя по коридору вагона. Мы вышли из купе и облокотились на поручень внизу окна. Старика не было видно. Поезд стоял у самого края широкой платформы, прилегающей к многочисленным выходам в город большого вокзала. - А здорово Вы играли! - задумчиво проговорил профессор. - Наверное, шахматами серьезно занимаетесь? - его глаза с интересом разглядывали меня. - Да так... - неопределенно отозвался я. - Интересуюсь вообще-то... - Нуууу… просто класс! Высший! - с восхищенными нотками в голосе придвинулся слева здоровяк. Поникший замполит тоже вышел из купе. И вдруг мы увидели нашего нежданного попутчика на перроне. Он медленно шел, шаркая ногами о привокзальный асфальт, сгорбившись, глядя вниз. Что-то, похожее на жалость, шевельнулось в моей душе. - Аааа... получил свое - старый козёл! - вдруг с ненавистью в голосе произнес замполит. - Так ему и надо! Тоже мне - возомнил себя! Хосе Рауль Капабланка ибн Глаупера! Как я ему проиграл? Не тянет же - везло как утопленнику со мной! А ты молодчик, студент! - и он фамильярно хлопнул меня по плечу. Я молчал. Какое-то неведомое раньше чувство жалости накатывалось на мою душу. Игрок-профи не имеет права жалеть противника. Кто бы он ни был. И я всегда следовал этому правилу. Но здесь... здесь что-то не так... Или что-то не то со мной? Поезд чуть заметно дернулся, и перрон медленно поплыл вправо. Наш вагон поравнялся с понуро бредущим стариком в запыленных ботинках. Я увидел, как он достал из кармана большой платок, приподнял вверх свою нелепую шляпу, и, сняв очки, вытер слезы на морщинистой коже возле глаз. Он был подавлен случившимся. Он был несчастен... - Ха! Пока, старый пердун! - замполит заорал на весь вагон и стукнул кулаком в стекло. Старик поднял на нас свои большие глаза и что-то неслышно прошептал... И я узнал его!! Как молниеносным током пронзило это узнавание все мое тело... Я вспомнил! Какой же я дурак! Какая же я сволочь! Я вспомнил, как он - этот великий игрок - приехал в наш небольшой городишко много лет назад. Как он рассказывал о своей шахматной карьере нам, - замирающим от восхищения пацанам, сидящим за длинным рядом сдвинутых в одну линию шахматных столов. Мы - ребята от 7 до 15 лет, занимающиеся в спортивной школе города, разинув рты, слушали рассказ о легендарном Александре Алехине, с которым ему приходилось скрещивать шахматные шпаги в разных городах Европы. Потом он давал нам сеанс одновременной игры, быстро переходя от столика к столику, и негромко комментируя нашу детскую игру. "Точно! ц2-ц4 ... Так он начинал почти все свои белые партии... Это он!!! Только тогда он был маленький полный живчик - а теперь похудевший измученный старик..." Я стремглав, в одних тапочках помчался к выходу. Поезд набирал скорость. - Куда Вы?? Вы что??- истерично закричала проводница, когда я резко сорвал пломбу стоп-крана. Состав оглушительно зашипел всеми тормозами, дернулся и встал. Я вылетел из вагона на перрон и помчался к гроссмейстеру... - Стойте, подождите, Леонид Михайлович! - крикнул я, приближаясь к сгорбленному старику. – Подождите! Он стоял и, сняв очки, смотрел мне в глаза. Губы его дрожали. В эту секунду на Земле для меня не было роднее, чем он, человека. - Подождите - выдохнул я, остановившись около бывшего попутчика... - простите меня ... вот - возьмите Ваши деньги… - Нет, они не мои, Вы их честно выиграли... - Нет, возьмите, Леонид Михайлович - я вспомнил Вас! - выкрикнул я. В эту секунду состав, опять дернувшись всем своим длинным телом, медленно поехал мимо нас. Леонид Михайлович повернулся и пошел от меня. Времени на раздумья не оставалось. Я догнал старика, сорвал с него шляпу, и, лихорадочно опустошив почти все карманы, набил её банкнотами. - Простите меня - мне всегда нравились Ваши партии! Особенно та, знаменитая, в Ноттингеме! Против Алехина! - крикнул я на прощание своему детскому кумиру, и, прыгнув на ступеньки одного из последних вагонов поезда, помахал ему рукой. Старик остановился, посмотрел сначала вниз на лежащую на асфальте шляпу, потом поднял свою седую голову и впервые за день слабо улыбнулся мне. Поезд набирал ход. Он стоял на перроне и смотрел вслед уходящему составу. Вот так и убегают от нас годы. Вот так и уходит незаметно наши силы. И ничего изменить мы пока не можем. Движение - не только жизнь. Движение - это и путь к слабости, путь к закату... Я молча зашел в купе, не слыша стенаний проводницы, восхищенных слов профессора, удивленных - здоровяка, и отрывисто - злобных комментарий отставника. Лег на свою верхнюю полку, закинул руки за голову. Задумался. «Неужели вот так, бывшие звезды спорта - частенько заканчивают свою жизнь? Наверное, так. Наши газеты часто пишут о "нравах Запада", где состарившиеся чемпионы вынуждены жить в домах престарелых... А у нас? Разве лучше? Нет... Вот - пример - наш попутчик..." Мои мысли прервал фамильярный толчок в плечо... - Слышь, студент! Зачем ты отдал ему выигранные деньги? - Так надо было. - Ну тогда... это... отдай и мне мои, а? Я ж к жене и тёще еду, а? - я повернулся и увидел краснокожее лицо бывшего вояки. Злость опять толчком ударила в мозг... - Пошел ты на*уй, замполит, без смыков, без смычков-с! - медленно и отчетливо произнес я, и, чтобы не видеть этих растерянно заморгавших белесых ресничек, отвернулся к стене. ***** ГРОССМЕЙСТЕР Стрелки шахматных часов гэдээровской фирмы «Гардэ» сближались, но я не делал очевидного хода. Мерный тик времени цейтнота, мчащегося со скоростью экспресса, не волновал меня. Краем глаза я смотрел на красный, изогнутый крестик пульсирующего секундомера, на медленно поднимающийся роковой флажок и не мог разжать скрещенные до боли пальцы рук, опущенные на колени. Я смотрел на свои застывшие в причудливом орнаменте шахматного боя черные фигуры, и вспоминал. Передо мною сидела Она, и я прекрасно знал, чувствовал её недоуменный немой вопрос: «Почему ты медлишь? Почему?? Стоит тебе протянуть руку, и сделать этот последний, 40-й ход перед контролем времени, как партия, самая важная в жизни, будет решена в твою пользу. Ну же... ну!! Что ты застыл? Я просто пошутила, быть может, только что, не понял разве?» Пятью минутами раньше она «пошутила». Придвинувшись животом вплотную к кожаному прямоугольнику шахматного столика, на который обычно игроки кладут локти, она, сбросив с легким стуком маленькую туфельку, неожиданно тронула меня своей ступней между широко расставленных ног. Я вздрогнул и поднял голову. Её глаза призывно искрились миллионами веселых, таких знакомых чертиков. Никто в зале не заметил происшедшего между нами — низ стола с обеих сторон был закрытым. Мурашки пробежали по моему телу. Неожиданно, как будто вырвавшись из небытия ушедших лет, нахлынули воспоминания забытых ощущений, прорывая, как плотину, — огромным потоком воды, мою, когда-то данную себе клятву — забыть её во что бы то ни стало. Забыть, не вспоминать, не ждать, не звать. Но судьба все же свела с ней, помимо всех желаний и клятв. Я слышал нарастающий шум недоуменного шепота восклицаний болельщиков и участников турнира, сопение тучного судьи рядом с моим ухом. Он держал в руке белый конверт, ожидая, когда я сделаю этот контрольный ход, с тем, чтобы тут же положить его перед ней, и потом, согласно правилам, забрать бланки с записью партии, её секретным ходом, сверить положение на доске и объявить время доигрывания. Но я медлил и вспоминал... Рита мне понравилась с первого взгляда. Мы сидели в небольшой аудитории, дожидаясь появления «папы», — нашего заведующего кафедрой, когда она вошла туда со своей неповторимой улыбкой, и, поискав взглядом свободный стул, присела в углу рядом со мною. Тонкий запах духов и еще какой-то неуловимый аромат донесся до меня в эту секунду. Не знаю почему, но тотчас я почувствовал прилив крови к вискам и неосознанное желание понравиться незнакомке. Я немного заерзал на стуле, поворачивая голову в сторону двери, в которую один за другим входили студенты нашей группы и незнакомое пополнение младшего курса. Каникулы закончились, все весело обменивались впечатлениями от прошедшего лета. Краешком глаза я украдкой разглядывал незнакомку. Густые, темные, немного вьющиеся волосы, большие голубые глаза, изящный вздернутый носик, придававший ей милое очарование; губы, чуть полноватые, красивыми линиями раздвигались в чарующей улыбке, обнажая ровные зубки с заметной щербинкой вверху, отчего я, мысленно засмеявшись, сразу дал про себя ей прозвище «зайчишка». В проеме двери появилась внушительная фигура заведующего кафедрой шахмат, и все студенты разом поднялись. Мы уважали, любили и немного побаивались Леонида Абрамовича, известного игрока и тренера одного из советских чемпионов мира. Между собой, кроме как «папа», мы его не называли. Он действительно был как отец для многих из нас, в 17-18 лет оторванных от дома на время учебы. — Садитесь! — после некоторой паузы, оглядев собравшихся, произнес «папа». Мы брякнулись на стулья, с любопытством ожидая начала вступительной речи. Леонид Абрамович был словоохотлив. Иногда он очень далеко отступал от темы очередной лекции, вдаваясь в воспоминания о своей насыщенной событиями жизни. Помню, как раз, начав нам показывать тонкости разменного варианта испанской партии, он закончил выступление громкими восклицаниями о ходе воздушного боя между его самолетом и двумя немецкими «фоккерами» в небе Украины. «Папа» был штурманом бомбардировщика, получил несколько ранений, и однажды, когда их самолет сбили немцы, семье была послана похоронка в Ленинград. Потом, вернувшись с войны, он положил этот листок к себе в паспорт и носил его там до конца жизни. — Так. Второй курс вроде весь собрался, — Абрамыч прошелся взглядом по головам. — И первый почти в полном составе. Правильно, Рита? — взгляд «папы» потеплел, устремившись в мою сторону. — Да, почти все здесь, только трое еще на турнире задержались, — мягкий голос незнакомки оттеняло необычное произношение буквы «с», звонкое и неповторимое. «Ага. Значит, ее зовут Рита. Маргарита... маргарит-ка...» — Хорошо, я в курсе! — «папа» по-прежнему смотрел в нашу сторону. — Вот, к нам поступила очень способная студентка, знаете, наверное, все её, а? — Да нет, не все знаем, — послышался чей-то голос сзади меня. — Как? Прессу не читаете, что ли? Это Маргарита Мальцева, только что выполнила норму мастера спорта на турнире в Ленинграде. Слышали? Я невольно вздрогнул. «Как? Это — она?» Я читал хвалебные отзывы двухнедельной давности об игре какой-то талантливой Мальцевой из Свердловска. Но в газете не было фотографий, и поэтому мы не знали её в лицо. — Конечно, слышали! — раздался голос сзади, и вся аудитория обернулась на «зайчишку». Та смущенно покраснела и, опустив руки вниз, поправила короткую юбку. Её ноги волнующе близко находились рядом с моим стулом, входящий народ вынудил многих потесниться, и теперь я почти касался незнакомки плечом. — Вот какие кадры приходят к нам! — довольно пробасил «папа», затем, достав журнал посещений, начал перекличку. Я напряженно думал, чем бы привлечь к себе внимание новенькой, и мучительно искал тему для разговора с нею. Наконец, не выдержав, полушепотом брякнул: — А о вас хорошие отзывы в прессе читал я на днях... Она повернула ко мне голову и, посмотрев в глаза, улыбнулась: — Спасибо, — тихо прошелестел её голос. — Да не за что, — продолжал я. — Значок мастера уже получили? — задал вопрос, на который ответ знал заранее. — Нет, — по-прежнему улыбаясь, ответила она. — Документы на рассмотрении еще находятся... это вас вызывают? — Рита легонько толкнула меня локтем. Я, очнувшись, повернул голову. «Папа» заинтересованно смотрел в мою сторону. — Что? Понравилась уже? — под смешок аудитории вопросил Абрамыч. — Фамилию его называю, а он — ноль внимания! Я немного сконфузился, но внешне не выдал своего состояния. Краем глаза я видел, что щека соседки заметно порозовела после слов заведующего кафедрой. Занятия шли своим чередом. Я встречался с Ритой лишь случайно, в коридорах института, и при этом вежливо кивал ей головой, как какой-то знакомой. Она улыбалась в ответ и проходила мимо. Останавливать и заговаривать с нею я не решался. Помог случай. Переполненный автобус уже отходил от станции метро, когда я, спеша в институт, на бегу запрыгнул в закрывающуюся дверь. С трудом протиснувшись на середину задней площадки, я перевел дух. Со всех сторон давила людская масса, и полезть в карман за мелочью не было никакой возможности. Так я проехал две остановки, когда чуть сзади и слева раздался шелестящий смешок: — А кто билет брать будет сегодня? Я резко обернулся. Рита стояла, улыбаясь, обнажая свою «зайчишкину» щербинку, веселые искорки мелькали в её красивых глазах. — А... привет, я вас и не заметил! — обрадовался я («она первая заговорила со мной!») — так я «зайцем» проеду, — пытался сострить я. — Ты лучше быстрее передай денежку! — сказала она, неожиданно перейдя на «ты». — А то вон контролер уже проверяет автобус. Я порылся в кармане и протянул тяжело пыхтящему справа от меня здоровяку медный пятак: — Передайте, пожалуйста. Тут автобус распахнул двери, и в него влетела новая волна студентов, опаздывающих на занятия. Меня сильно толкнули сзади и понесли на Риту. Изо всех сил упираясь, я старался не прижиматься к ней, но все равно людской вал был сильнее, и через несколько секунд я почувствовал, как её небольшая мягкая грудь прижалась к моей, а щека была совсем рядом с моим подбородком. Её кожаный портфель врезался мне в ноги, и я заметил, что и ей было неудобно при этом. — Дай мне его, я подержу, — шепнул я Рите на ухо. Она улыбнулась и отдала мне портфель. Наши глаза были близко-близко, и Рита, то поднимая, то опуская длинные ресницы, как будто заглядывала в душу, и, хотя женская интуиция её уже безошибочно определила всё, она раз за разом, пронзала меня профессиональным взглядом игрока, словно хотела прочесть все мои мысли. Сзади снова толкнули, я еще сильнее прижался к ней, коленями дотронулся до её ног, и мне стало невыносимо жарко. Я чувствовал, как пылают кончики ушей, и покрылся испариной лоб. Мы стояли так близко, как бывает при объятиях влюбленных, только наши руки были опущены вниз. Это была самая замечательная поездка в моей жизни, и, хотя она продолжалась всего пятнадцать минут, все мельчайшие подробности её я помнил много лет. Вьющиеся волосы девушки приятно щекотали мою щеку и я, внезапно для себя, прошептал ей на ухо: — Ты очень красивая, Рита... Она удивленно-радостно взметнула вверх большие ресницы: — И давно ты это заметил? — её щербинка сводила меня с ума. — Как только увидел тебя в первый раз... тогда, 1-го сентября. — Аааа... — протянула она и, озорно блеснув синими лучами глаз, поставила меня в небольшой тупик. — С первого взгляда, значит? — Нет, с третьего только, — нашелся я, наконец, после некоторой паузы. — С третьего? — её брови изогнулись удивленной дугой. — А почему только с третьего? — Потому что два первых взгляда были направлены не в твои прекрасные глаза. Она тихо засмеялась и спросила: — А куда же были направлены? — Ну... сама понимаешь, на что обычно бывает направлен мужской взгляд. — И на что же? — На то, на что я сейчас никак не могу посмотреть. Она покраснела и чуть опустила голову. Я вдыхал изумительный аромат её волос, и все мое существо было наполнено немыслимым блаженством. «Так близко она, так рядом, вот если бы... — и сердце мое замирало от смелых мыслей, молниеносно про-несшихся в голове. — Если бы она стала моей, наверное, не было бы человека в мире, счастливее меня». Внезапно я ощутил, как спрессованная людская масса ослабила свое давление, и можно было уже свободно сделать шаг назад. Но мне так не хотелось делать этого, и по взгляду, брошенному Ритой через мое плечо, я увидел, что она заметила вакуум за моей спиной. — Подъезжаем уже, — рука девушки легла на мою грудь и слегка нажала на сердце. Я поднял правую ладонь, положил её сверху на тонкие пальцы Риты. — Пусти, — она отодвинулась немного назад и отняла свою руку. — Дай мне портфель, пожалуйста. — На, держи... — я вложил кожаную ручку в её правую кисть и, сделав шаг назад, повернулся к Рите боком. — Спасибо, — прошелестело рядом, — уже приехали. Она вздохнула, и мне показалось, что я услышал нотки сожаления в её голосе. Я помог ей сойти со ступенек автобуса, и мы быстро зашагали к входу в институт. Когда до двери оставалось несколько метров, я, холодея от собственной смелости, спросил: — Рита, давай сегодня вечером пойдем с тобой в кино? Она улыбнулась, и, немного помолчав, ответила: — Хорошо, во сколько встретимся? Я, ошалев от радости, выпалил: — Во сколько тебе удобнее, во столько и встретимся. — Даже, если это будет не совсем удобно тебе? — она испытующе посмотрела мне в глаза. — Да, даже и в таком случае! — опрометчиво ответил я. — Хорошо, тогда давай без десяти восемь вечера у входа в «Октябрь». — Договорились! — радостно воскликнул я. Она, легко повернувшись на тонких каблучках маленьких туфель, заспешила в сторону легкоатлетического манежа, где по расписанию проходила первая пара занятий её курса. Я влюбился. Всё мое существо было занято мыслями только о ней. Мой друг несколько раз толкал меня локтем в бок, когда я на лекции по истории, с мечтательно-глупой улыбкой вспоминал утреннюю дорогу в институт. — Ты что? — с некоторым изумлением шепотом спрашивал меня Игорь. — Что с тобой сегодня? Ты сам на себя не похож! Тебя преподаватель спрашивает, а ты как будто его не слышишь, ноль внимания. — Да так, задумался, — отвечал я, улыбаясь. — Ну, ты даешь! О чем, интересно? — Ладно. Может, потом узнаешь, — отшутился я. Через несколько дней за моей спиной шушукался весь курс. Я каждое утро ждал её на остановке около метро, и друзья сразу заметили это. — Поехали, Ромео, а то опоздаешь! — шутливо кричали они из дверей, когда очередной номер 239 отчаливал от Преображенской площади. Мы встречались намного реже, чем хотелось того мне. Рита часто уезжала на соревнования, и были периоды, когда я больше месяца не виделся с возлюбленной. Во время наших встреч она строго держала меня на «пионерском» расстоянии. Я чувствовал, что интересен ей, но не настолько сильно, как бы того хотелось. Первый раз Рита позволила поцеловать себя на своем дне рождения, когда мы танцевали в полумраке и её глаза блестели тем очаровательным светом, что бывает у женщин после пары выпитых фужеров шампанского. Я слушал её веселую болтовню ни о чем и терпеливо выжидал момент, когда её сестра с другом удалятся в другую комнату. Наконец он настал, и я внезапно для Риты остановил поток слов, прижавшись губами к уголку её рта. Она замерла и остановила свой танец. — Ты что? — прошептала Рита. — Я тебя люблю... — и от этих собственных слов меня пронзил озноб. — Так быстро? — с некоторой иронией произнесла она. — Ты же меня совсем не знаешь. — Почему? — глуповато ответил я. — Знаю. — Я не такая, какой ты меня нарисовал в своем воображении! — её глаза были расширены и отдельные слова быстрого шепота летели мимо меня, не задер-живаясь в сознании, которое болью кричало внутри меня: «Она безразлична ко мне! Она нисколько не влюблена в меня!» — Ты такая! Ты самая лучшая в мире... ты самая нежная... самая родная и милая... самая красивая... — с каждой паузой между словами я целовал её мягкие губы и чувствовал, как они отвечают взаимностью. Её губы, такие желанные в моих ночных мечтаниях; и рука моя обнимала тонкую талию Риты, все сильнее прижимая её к себе. Дыхание девушки участилось, я снова, как когда-то в автобусе, ощутил бугорки её груди. — Не надо, сейчас они вернутся в комнату, я не хочу, чтобы сестра видела, — тихо проговорила Рита, убирая мою руку и отстраняясь. — Тогда еще потанцуем? Мне так нравится это делать с тобой! — ничуть не обидевшись, весело воскликнул я. — Хорошо, — согласилась она, и мы снова медленно задвигались в такт популярной в те годы итальянской мелодии. Запах волос Риты сводил меня с ума. Домой, в общежитие я вернулся вне себя от счастья. Я поцеловал её! Риту! К ней со всех сторон «подбивали клинья» симпатичные парни нашего института. Она тоже отвечала мне поцелуями. Её губы. Ах, какие сладкие! А фигура, красивая, стройная; мое воображение уже рисовало возбуждающие картинки предстоящих свиданий наедине с нею. Игореха, мой сосед по комнате, спросонья поднял свою голову и пробурчал: — Что это с тобой сегодня? Какой-то ты нервный и шумный. — Так, настроение очень хорошее! — отозвался я, в сотый раз ворочаясь с боку на бок на пружинящем матрасе железной кровати. — А.... — протянул друг, — понятно. Через несколько дней Рита опять уехала. Я с нетерпением ждал её возвращения в Москву. Но её турнирные гастроли затягивались, и лишь полтора месяца спустя она вернулась в институт. За день до этого меня остановил в перерыве между лекциями Вовка Глузман со старшего курса и, дружески хлопнув по плечу, выпалил: — Ты знаешь новость про Ритку твою? — Нет. А с чего ты взял, что она моя? — Да ладно, не скромничай. Она в Германии выполнила норму гроссмейстера среди женщин. Так что возвращается на Родину, так сказать, в новом звании. — Да? Откуда ты знаешь? — Сеструхе звонила из Дортмунда. Вся такая радостная. Так что смотри. — Что смотреть-то? — я почувствовал, что сейчас Глузман скажет что-то неприятное. — Как бы не загордилась совсем наша красавица. За ней знаешь, кто уже ухлёстывает? — Ну и кто? — как можно небрежнее спросил я, а между тем внутри разливался неприятный холодок. — Так этот, рыжий Глеб, знаешь? Он тоже недавно гросса выполнил в Лондоне. И в Дортмунде он играл в главном турнире. — И это тоже сеструха сказала? — побледнел я. — Слухом земля полнится, — загадочно ответил Глузман, и тронул меня за рукав. — Ну, бывай, не расстраивайся только. Все они, бабы — одинаковые. Мрачные мысли одолевали меня весь день. Я задумчиво уносился в мыслях в далекий, неведомый мне Дортмунд, и воображение ревниво рисовало облик рыжего Глеба, молодого, но уже известного всем шахматистам страны игрока. Ночью никак долго не мог уснуть, ворочаясь с боку на бок с одной мыслью: «Скорее бы ... скорее бы она приехала, скорее». Рита вошла в аудиторию вместе с «папой» — сияющая, красивая, с улыбкой на губах, в новом костюме. Оба курса разом встали и разразились аплодисментами. Довольный Леонид Абрамович прошагал к своему месту, привычно прижимая пухлую коричневую папку к бедру. — Ну вот — молодцы! Правильно похлопали нашей героине. Все бы так играли, как Рита! — довольно басил «папа», усаживаясь на стул. — Тогда вам некого станет окликать на лекциях! — сострил наш известный хохмач Колян из Ялты. Аудитория дружно грохнула. «Папа» сначала строго посмотрел на остряка, но потом не выдержал и сам рассмеялся: — Я тебя и так редко вижу в последнее время, где пропадаешь? Опять на скачках, небось, на Беговой? И что, много заработал на лошадках? — Если бы много, Леонид Абрамович — здесь бы не сидел. — Ну-ну, — беззлобно посмеивался заведующий кафедрой, открывая журнал, — еще заработаешь. Я отодвинул стоящий у стенки заранее приготовленный стул и поставил его рядом с собой. Но Рита… она, даже не взглянув в мою сторону, быстро присела на свободное место рядом с двумя девушками своего курса. Холодок недоброго предчувствия пробежал у меня по спине. Я повернулся и посмотрел на любимую. Она тихим шепотом что-то оживленно обсуждала с подругами. Я знал, что Рита боковым зрением чувствует мой взгляд. Наконец, спустя минуту, которая длилась как вечность, она повернулась и посмотрела на меня. Её губы раздвинулись в знакомой улыбке с «зайчишкиной» щербинкой, глаза излучали тепло; она была удивительно красива в этот момент, и спустя пару секунд Рита едва заметно кивнула мне, здороваясь. Я с облегчением улыбнулся и хотел, было ответить ей, как Игорь, сидевший слева, толкнул локтем в бок. — Так, опять он меня не слышит, а? — пробурчал «папа», глядя на меня по-отечески ласково. — Засмотрелся на свою красавицу! Я почувствовал, как кровь резко бросилась в лицо, все повернулись в мою сторону. — А ты отстаешь, брат, от неё уже сильно. Так и будешь до конца учебы в кандидатах в мастера ходить? Я молчал, рассматривая на столе чей-то замысловатый узор, вычерченный шариковой ручкой. — А пора бы, пора мастером то становиться, способности у тебя есть, только характера немного не хватает, — продолжал «папа». — Ничего, может самолюбие проснется, и догонишь со временем нашу Риту! Вокруг тихонько посмеивались. Я бросил взгляд вправо — Рита тоже склонилась над столом и задумчиво водила ручкой в раскрытой толстой тетради по специализации. Я ничего не слышал, что говорил наш шеф дальше, он озвучил в присутствии всех то, о чем я думал постоянно и в чем боялся себе признаться. Рита изменилась. Внешне она оставалась прежней, но что-то неуловимое, новое появилось в её глазах. Я чувствовал это после каждой нашей встречи вне стен института. Мы ходили в кино, гуляли в парках, сидели в кафе, разговаривая обо всем и ни о чем одновременно, но и только. Редкие поцелуи в подъезде её дома были единственной наградой моему стонущему в нетерпении молодому организму. Игорь посмеивался надо мной, когда я, заметно расстроенный, приходил со свиданий. — Так и будешь с ней евнухом прозябать? — вопрошал он, довольно потягиваясь после тесного общения с какой-нибудь разбитной девахой из соседнего крыла общежития. — Тебе какое дело? — огрызался я. — Как какое? Я, что, не друг тебе? Вижу же, как грустишь и маешься. С этой Риткой у тебя вряд ли выйдет что серьёзное. — Почему это? — Она очень непроста. Очень. И чувствует себя птицей высокого полета. Так что сделай, как я тебе сейчас посоветую. — И что мне сделать? — А заведи себе какую-нибудь подругу другую. Вон Лизка с факультета соседнего неровно по тебе дышит. Точно говорю! — заверил меня друг, увидев, как я недоуменно уставился на него. — С какого факультета? — С такого. Не знаешь что ли? И Игорь продекламировал расхожее в институте название отделения технических видов спорта: — Авто-мото, вело-фото, гребля, е*ля и охота! Вспомнил её? — Что-то не припоминаю, — неуверенно ответил я. — Я тебя с ней познакомлю! Классная девка! Мне о ней одна подруга рассказывала. — Это та, которая приходит сюда, пока меня нет? — улыбнулся я. — Ну да... — Игорь как-то смешно хрюкнул и продолжил. — А Ритка узнает, заревнует, точно тебе говорю! Бабы — они такие! Когда за ними носишься, задирают нос, а как только меняешь их, как перчатки, тогда начинают ревновать и тебя уважать. — Да нет, не хочу я так. Мне нужна только она. Игорь засмеялся над моей наивностью: — Ну и лох тогда ты! Так и будешь страдать? Если бы она тебя хотела — давно бы у вас всё случилось. Я молча лег в кровать и отвернулся к стене. Прошел год. Ничего не менялось в наших отношениях с Ритой. Только все реже и реже появлялась она в институте, кривая её спортивных успехов резко шла в гору. Я же никак не мог сосредоточиться только на шахматах, и попутно увлекся вместе с другим приятелем Володей Соколовым и двумя его друзьями игрой на гитаре. Вечерами вчетвером собирались в пустующей институтской аудитории и разучивали популярные хиты того времени, раскатисто гремя по коридорам звуками электроаппаратуры. Примерно два или три раза в месяц по субботам в институте устраивались танцы, и мы с удовольствием обрушивали свои децибелы на головы танцующих девушек и парней. Рита никогда не приходила туда, хотя я несколько раз приглашал её оценить наши музыкальные успехи. Она весело отшучивалась: — Мне с детства медведь наступил на ухо, точнее на все уши сразу! И с некоторой ехидцей спрашивала: — Наверное, там у тебя куча поклонниц завелась, а? — Завелась, — вначале правильно реагировал я, и тут же делал «тактическую», как упорно доказывал мне Игорь, ошибку. — Ты же знаешь, что кроме тебя, мне никто не нужен. Рита улыбалась и загадочно молчала. Развязка наступила неожиданно. Во время очередных субботних танцев, когда я, разгоряченный шумным успехом у танцующей аудитории, потягивал за кулисами в перерыве холодное «Жигулевское», ко мне вихляющей походкой подскочил Вовка Глузман: — Слышь, Маккартни (так с некоторых пор звали меня ребята из-за моего пристрастия к четырехструнному музыкальному инструменту), отойдем — разговор есть. Я вышел с ним в коридор. — Ну? — Ты только не думай, что я хочу специально тебя расстроить, но... — Что? Рита? — Да. Я вчера видел, как она выходила из клуба на Гоголевском с Глебом под руку. Я посмотрел однокурснику в глаза. Он не выдержал взгляда и опустил голову. — Ладно. Спасибо за информацию, Володя. — Не за что… Рита нервно ходила по комнате и гневно сверкала глазами: — Ну и что? Мы с тобой разве муж и жена? Я встречаюсь с кем хочу! И когда хочу! — Я тебя люблю! Понимаешь ты? Очень люблю! И мне больно в последнее время от этого. Рита остановилась и подошла близко ко мне. Что-то дрогнуло в её лице, когда она спросила: — Почему тебе больно? Я в чем-то виновата? — Нет, ты не виновата. Это я придумал себе, что и ты испытываешь какие-то чувства ко мне. А это всё — мираж. Она молчала. Я собрал всю волю в кулак и обнял её за талию, легонько притянув к себе. — Не надо, — еле слышно прошептала она. — Рита... я давно тебе хотел сказать. Я люблю тебя. Выходи за меня замуж. — Ты серьезно? — глаза любимой прищурились, как бы по-новому взглянув на меня. — Вполне. И вдруг она засмеялась. Но не тем смехом, веселым, заливистым, к которому я привык, а едким, с нотками сарказма: — Ну и где мы жить после свадьбы будем, а? — пытливо заглянула она мне в глаза. — Снимем квартиру для начала или комнату. — Да? И на какие деньги мы будем жить? На наши стипендии? — Нет, я же скоро закончу учиться, и пойду работать. — Ага. Понимаю. Только знаешь, я привыкла жить в хороших условиях. — Я постараюсь создать их для тебя. Рита зло рассмеялась: — На что? На зарплату тренера? Это мило. Ты даже не сумел вырасти как игрок за эти годы. Хотя нет, на гитаре, говорят, здорово ты тренькаешь! — А если я стану сильным шахматистом? Она помолчала, и потом, как будто собравшись с духом, выпалила: — А вот тебе мое условие! Я буду твоей только тогда, когда ты станешь гроссмейстером! — последнее слово Рита произнесла медленно, по слогам, как будто издеваясь. — Для тебя это так важно? — насупился я. — Да. Важно. Будь хотя бы, как я. Ведь часто же произносят: «муж и жена одна сатана». — Или как Глеб? — не выдержал я. Глаза её потемнели: — Да! Да!! Хотя бы как Глеб! Он — молодец! Из-за кордона не вылезает, играет турнир за турниром, приличные деньги привозит и квартиру уже себе купил. — Хорошо. Условие принято! — отчеканил я. — Надеюсь, ты свое слово сдержишь обязательно? — Сдержу, не беспокойся. Только я сомневаюсь что-то в твоем успехе. — Время покажет. А пока — прощай! — последние слова дались мне с огромным трудом. Я вышел на улицу. Странная волна металась по моей груди. Она то наваливалась на сердце жестокой болью, то уходила куда-то ввысь, к звездам, недосягаемо мерцавшими над моей головой, и снова, как будто отразившись от них, возвращалась в сердце. Горло сжимала странная судорога, душа моя плакала. Я медленно шел по вечерней Москве, глядя себе под ноги и поминутно прижимая ладонь к левой стороне груди. Многим позже я понял, что в эти минуты умирала моя первая, настоящая любовь, рвалась из груди, растворяясь в небытие. Но какое-то шестое чувство подсказывало: мы еще встретимся с Ритой. Прошло время. Спустя год после разлуки с любимой я впервые пожал плоды моей сумасшедшей (иного слова не подобрать) работы над своим совершенствованием, став мастером. В шахматных газетах и журналах стала мелькать моя фамилия, иногда даже на одной странице с именем бывшей возлюбленной. Спустя еще год я, открыв очередной номер журнала «64», увидел фотографию цветущей гроссмейстерши, вместе с Глебом. Они поженились. Однако это обстоятельство, как ни странно, нисколько не повлияло на мой настрой. Я с упорством отчаянного альпиниста лез наверх по нелегкой дороге профессионала, выигрывая турнир за турниром. И вот мой час настал. Телефонный звонок в уютном номере подмосковной гостиницы прервал мои сны. Я снял трубку и сонно произнес: — Аллё, слушаю. — Маккартни, ты спишь? — радостно заверещал знакомый голос. — Ну, ... а кто? Вовка, ты, что ли? — начал просыпаться я. — Наконец узнал, дрыхнуть меньше надо, ага! У меня к тебе сразу несколько новостей. С какой начинать? — это голос Вовки Соколова, который стал спортивным функционером, сотрясал телефонную мембрану. — С плохой. — Заметано. В турнир, в котором ты завтра начинаешь играть, в последний момент включили женщину, так что норма гроссмейстера на пол-очка повысилась. — Тьфу ты! Теперь 12 из 15 надо набирать, — расстроился я. — А сейчас одни хорошие новости для тебя. — Говори, не томи! Володя немного помолчал, как будто желая придать своим словам больший эффект и выпалил: — Женщина эта — чемпионка Москвы этого года. И знаешь кто? — Кто? — задал я вопрос, уже предвидя на него ответ. Внутри всё всколыхнулось, умом я понимал, что это должно быть безразлично мне, но душа, она отказывалась верить. — Кто-кто... Рита наша, что — забыл уже? — Нет, хорошо помню. Спасибо за новость. — А это еще не все! — заорал Вован в трубку. — Что еще? — Она по слухам, развелась недавно с Глебом своим. Что-то у них не сложилось там. Поговаривают нехорошее... — голос друга приобрел оттенок таинственности. Я чертыхнулся. — Меня не интересуют сплетни. Когда завтра жеребьевка? — В пять вечера начало. Одежда парадная. Настроение оптимистичное. Договорились? — А что так торжественно? — Там будет высокое начальство из спорткомитета. Не подведи, а? — Не подведу. Я положил телефонную трубку на аппарат и подошел к окну. Вот мы и встретились. Завтра увидимся, интересно, как она сейчас выглядит? И помнит ли наше условие? Ведь здесь у меня есть шанс выполнить его. И тогда… Что-то похожее на волнение сдавило грудь. Однако, господин бывший гитарист — бросить сомнительные переживания прочь! Тебя ждет тяжелая двухнедельная работа! И если разные сентиментальные волнения будут отвлекать твой мозг, ничего хорошего не жди. Завтра... завтра ... да. Я уверенной походкой вошел в турнирный зал, по привычке опоздав на несколько минут. Это была моя давняя примета — чуть задержаться к открытию, игроки, знаете ли, люди суеверные. Окинув глазами собравшихся людей, быстро прошел к отдельному от зрителей ряду стульев на сцене, предназначенных для участников. Риты там не было. «Может, пошутил Вовка или что-то переиграли?», — я почувствовал, что если бы это случилось, острое разочарование было бы главным впечатлением первого дня турнира. На сцену к микрофону взгромоздился какой-то партийно-спортивный деятель и затянул скучную речь о торжественности данного момента. Я не слушал оратора, искоса поглядывая на вход. ...« — И, благодаря неустанной заботе нашей родной партии и правите...» Она вошла, и зрительный зал разразился аплодисментами. Оратор прервал свою речь, недовольно по-косился на Риту. Чемпионка Москвы была великолепна. Она изменилась, превратившись из девушки в красивую молодую женщину. Неторопливо пройдя мимо кресел зрительного зала, она поднялась на залитую ярким светом сцену. Великолепный костюм оранжевого цвета, как всегда, прекрасно сидел на её фигуре. Я старался сохранять невозмутимое выражение лица, но, как потом поведал мне Володя, внимательно наблюдавший за моими вазомоторными реакциями, — лицом заметно побледнел. — Женщине простительно опаздывать, тем более — такой привлекательной! — повернул к ней свое упитанное рыло партийный деятель. — Садитесь, мы вас чуть заждались. На сцене был лишь один свободный стул в самом конце ряда, и она прошла к нему, обдав по пути всех участников ароматом французских духов. Все, словно по команде, поворачивали головы ей вслед, лишь я один, как констатировал потом мой дружок, внимательно изучал контуры последнего ряда зрительного зала. — Начинаем жеребьевку! — громогласно провозгласил с небольшим акцентом судья из Вильнюса Владас Марюнас. Все зашевелились. — Первой приглашается Маргарита Мальцева, Москва! Она подошла к длинному столу и выбрала одну из шестнадцати больших матрешек, стоящих на нем. Судья открыл деревянное изделие, вытащил небольшую бумажку и провозгласил: — Номер два! Рита улыбнулась, и, покачивая небольшой дамской сумочкой, проследовала на свое место. Я внутренне напрягся в предчувствии чего-то неизбежного. «Только бы не номер четырнадцать мне... только бы не четырнадцатый...» — с этой мыслью через пару минут шагал я к столу выбирать свою матрешку. ...«Так... вот она... вот моя игрушечка, третья справа. Бог любит Троицу... только бы не четырнадцать...» — я взял расписную деревяшку и сам открыл её. Белый листок выпал оттуда и, немного покружившись в воздухе, упал на пол. Я посмотрел вниз. Главный судья, наклонившись, подобрал его у моих ног, и провозгласил: — Номер четырнадцать! Наши глаза встретились. Рита уже через секунду после судейского объявления тоже знала: она играет со мной в последнем, пятнадцатом туре. Мерный тик шахматных часов казалось, совпадал, со скоростью мыслей, непрерывно проносившихся в моей голове. Вот уже больше двух недель, отрешившись от внешнего мира, я шаг за шагом шел к своей цели. Это был пока главный турнир жизни, и я сумел как никогда, настроиться на гигантскую по объему работу мозга. С Ритой я не разговаривал. При встречах в турнирном зале, которые, естественно, были неизбежны, я лишь первым здоровался с ней, но и только. После каждой партии, вечером за Ритой приезжала машина и увозила её в столицу. Все остальные участники жили в гостинице в пяти минутах ходьбы от места игры. Рита выступала не очень удачно. Женщине трудно играть в мужских соревнованиях. Там все по-другому, все сложнее и самое главное — отсутствует непредсказуемая логика милых соз-даний. У меня получалось всё. Прекрасные атаки чередовались с длительными, технично разыгранными эндшпилями, по ходу турнира удалось применить давно лежавшие в багаже интересные дебютные новинки. К тому же «катил фарт» — так выражаются игроки, когда в игре с равными по силе соперниками сопутствует везение. В итоге перед последним, пятнадцатым туром я набрал 11 очков и мне оставался сделать только один шаг к гроссмейстерскому званию — выиграть черными фигурами. В последнем бою. С ней. Моей бывшей любимой. Сказать, что я нервничал перед последней игрой — это значит, — ничего не сказать. Всю ночь я не сомкнул глаз, часто вставая с постели, и кругами ходил по своему просторному номеру. Я два раза принимал горячую ванну, чтобы уснуть, но ничего не помогало. «Мне нужна только победа! Только... не думай о ней... нельзя... я физически ощущаю эту гору на плечах... ты сможешь... лучше бы с каким гроссом вместо неё играл... вот судьба... нарочно так не придумать... какая она... плюнь! Забудь... она — не твоя! Она оказалась в самом деле не той, какой я вообразил когда-то... неужели я люблю её до сих пор? Нет... не может быть этого! Завтра размажешь её, как будто по стенке, она играет интересно, но немного легковесно... ты же мужик... мать твою! Что она в дебюте избирает? Да какая сейчас подготовка к черту! Рита... Рита... Маргарита... Рита... Ритка... маргаритка... почему я так волнуюсь? Спать... да какой сон? Уже сегодня... через семь... нет через шесть часов сорок пять минут... мы начнем эту партию...» Рита, стоя, ждала меня за шахматным столиком. Я подошел и она, улыбнувшись, протянула мне свою узкую ладонь: — Ну, здравствуй... наконец. — Здравствуй, — я пожал её руку, кисть была холодной, как будто Рита только пришла с мороза. Она привычно поправила фигуры, длинными пальцами пробежавшись по ним с быстротой пианиста. Потом, немного подумав, двинула вперед на два поля королевскую пешку и переключила часы. Игра началась. Рита прекрасно вела партию. Она уже в дебюте захватила инициативу, в привычном для себя стиле пожертвовав пешку. Я часто погружался в длительные раздумья, а она, сделав ход, вставала из-за столика и медленно прогуливалась вдоль сцены около ряда демонстрационных досок. Зрителей было много, и среди них мелькали знакомые нам обоим лица. Моя позиция ухудшалась. Ценой невероятных усилий мне удавалось пока гасить грозную инициативу белых. Во время размышлений я кожей чувствовал её пристальный взгляд, — то со стороны, то прямо перед собой, когда она присаживалась на свой стул. ...«Так... спокойно... сейчас вроде полегче стало... а она — какая молодец! Играет с душой... еще не хватало мне сегодня пропереть... но впереди вроде намечается эндшпиль... а там женская логика нередко дает сбои... так... как приятно пахнет от неё духами... надо же... как будто специально задела мой ботинок под столом...» Я поднял голову, а Рита, улыбнувшись, змеёю выскользнула из-за столика. Я проводил взглядом ее обтянутую костюмом фигуру, тонкую талию, стройные ноги и внезапно вспыхнувшее желание заставило меня вздрогнуть. Усилием воли я подавил его, приказывая себе сосредоточиться на позиции. Через несколько ходов игра уравнялась, главные атакующие фигуры белых были разменяны, и партия катилась к ничейному, на первый взгляд, исходу. Рита задумалась. Теперь я пристально смотрел на её красивое лицо, на глаза, направленные вниз на доску, на губы, что-то неслышно нашептывающие во время размышлений. Игровое время подходило к концу. Вдруг Рита подняла руку и потянулась пальцами к своему королю. Я не поверил своим глазам! Она делает ход, который явно ошибочен!! Я сидел потрясенный, до тех пор, пока, Рита, переключив часы, не посмотрела на меня. Я всё понял. Она специально сделала ход в пропасть! Кровь мгновенно бросилась мне в лицо. На сленге игроков это называется «слив партии»! «Как? Она хочет... она хочет специально проиграть мне? Она?? Рита... Риточка... маргариточка...» ...Стрелки шахматных часов гэдээровской фирмы «Гардэ» сближались, но я не делал очевидного хода. Мерный тик времени цейтнота, мчащегося со скоростью экспресса, не волновал меня. Краем глаза я смотрел на красный, изогнутый крестик пульсирующего секундомера, на медленно поднимающийся роковой флажок и не мог разжать скрещенные до боли пальцы рук, опущенные на колени. Я смотрел на свои застывшие в причудливом орнаменте шахматного боя черные фигуры, и вспоминал... Передо мною сидела Она, и я прекрасно знал, чувствовал её недоуменный немой вопрос: «Ну что ты медлишь? Почему?? Стоит тебе протянуть руку, и сделать этот последний, 40-й ход перед контролем времени, как партия, самая важная в жизни, будет решена в твою пользу. Ну же... ну!! Что ты застыл? Я же пошутила, быть может, только что, не понял разве?» Пятью минутами раньше она «пошутила». Придвинувшись животом вплотную к кожаному прямоугольнику шахматного столика, на который обычно игроки кладут локти, она, сбросив с легким стуком маленькую туфельку, неожиданно тронула меня своей ступней между широко расставленных ног. Я вздрогнул и поднял голову. Её глаза призывно искрились миллионами веселых, таких знакомых чертиков. Никто в зале не заметил прошедшего между нами — низ стола с обеих сторон был закрытым. Мурашки пробежали по моему телу. Неожиданно, как будто вырвавшись из небытия ушедших лет, нахлынули воспоминания забытых ощущений, прорывая, как плотину, — огромным потоком воды, мою когда-то данную себе клятву — забыть Её во что бы то ни стало. Забыть, не вспоминать, не ждать. Не звать. Но судьба все же свела с Нею, помимо всех желаний и клятв. Я слышал нарастающий шум недоуменного шепота восклицаний болельщиков и участников турнира, сопение тучного судьи рядом с моим ухом. Он держал в руке белый конверт, ожидая, когда я сделаю этот контрольный ход, с тем, чтобы тут же положить его перед Ней, и потом, согласно правилам, забрать бланки с записью партии и Её секретным ходом, сверить положение на доске и объявить время доигрывания. Но я медлил и вспоминал... В зале кто-то не выдержав, крикнул: «Ход! Ход!!» Рита, не отрываясь, смотрела мне в лицо. Красный флажок угрожающе поднялся в почти горизонтальное положение. Я хорошо чувствовал время, и знал, что в такой позиции флага мне осталось секунд пятнадцать на размышление. Я поднял голову и встретился с умоляющими глазами Риты. Через несколько мгновений она всё поняла... рука потянулась сначала к бланку, лежащему на краю стола, потом вдруг её дрожащие пальцы оказались на моей левой кисти. В зале зашумели. Марюнас вышел к краю сцены и поднял обе руки вверх, призывая публику успокоиться. И в этот момент сопевший рядом судья выкрикнул: — Время!! Флажок на моих часах рухнул. У стоявшего за спиной Риты молодого парня демонстратора отвалилась челюсть, и он от неожиданности с оглушающим стуком выронил длинный кий, служащий для передвижения магнитных фигур на огромных досках в глубине сцены. Рита вздрогнула от резкого звука и выпрямилась. — Я сдаю партию! — заявила она судье. — Поздно, черные раньше просрочили время, — хладнокровно ответил тот. — Оформляйте бланки! Я расписался на своем и протянул его Рите. Тонкие пальцы её по-прежнему дрожали. — Не огорчайся за меня, Рита! — я, улыбаясь, взял её бланк и расписался. На секунду мой взгляд задержался на таком знакомом почерке, немного витиева-том, но строго сохранявшем свою точность на протяжении всей партии, что говорило о сильном характере его обладателя. Зал шумел. Я встал со стула и не спеша пошел к выходу. Темный цвет моей рубашки не мог скрыть влажных пятен пота, выступавших около подмышек и на спине. Сек-ретарь судейской коллегии догнал меня в дверях зала, напомнив: — Через три часа закрытие турнира и банкет! Не опаздывайте! — Хорошо, — ответил я и вышел на улицу. Четыре часа подряд я медленно ходил по улицам этого подмосковного городка, испытывая необычайное облегчение. Стемнело. Я подошел к большому зданию, где проходил турнир и заглянул в сверкающие окна банкетного зала. Участники, организаторы, журналисты, разные деятели стояли кучками, держа в руках бокалы с шампанским, и разговаривали. Мои глаза, немного привыкнув к ослепляющему свету, отыскали Риту. Рядом с ней находился Володя, что-то оживленно втолковывая моей бывшей любимой. Рита поминутно оглядывалась на вход, как будто ожидая кого-то. Я, постояв около окна минуты две, повернулся и направился в гостиницу. Войдя в номер, быстро принял ванну и лег в постель. Нервная система знакомо зудела беззвучными покалываниями миллионов невидимых иголочек. Огромное напряжение спадало, и организм властно требовал отдыха. Я потянулся, щелкнул тумблером настольной лампы и через пять минут крепко заснул. ...Странный звук вывел меня из состояния сонного блаженства. «Боже мой, что это? Неужели опять они — горничные с уборкой... так рано, мать их!» — Попозже! Сплю еще! — выкрикнул я, не размыкая глаз. За дверью стало тихо. Я повернулся на другой бок и уже снова задремал, как стук в дверь повторился. Я открыл глаза, посмотрел в окно и молниеносно сел на кровать. Внезапная догадка прошила меня насквозь. На улице было темно. «Значит, это не горничная, а...» Я вскочил и быстро оделся. Сердце мое выскакивало из груди, когда я лихорадочно поворачивал влево ключ, торчавший в замочной скважине. Я потянул дверь на себя, и она медленно открывала моему взгляду фигуру в красном платье, стоящую напротив — Рита... — теперь и мои пальцы задрожали, как несколько часов назад её. — Можно войти? — незнакомым голосом произнесла она. — Да... конечно... — я посторонился, и она прошла в комнату, легонько задев меня плечом. ...Я жадно целовал такие знакомые губы, и боль, что преследовала меня по пути домой в далекий памятный вечер, как будто возвращалась из небытия. Она расплывалась щемящей нежностью по всему телу, отзываясь какими-то неведомыми до этого звуками, ощущениями; то отпуская меня от себя, то вонзаясь клинком в самые глубины души, неизвестные до этих сладостных минут. Рита ласкала меня с жадностью женщины, потратившей много лет на что-то другое, ненужное, чуждое её организму, так долго ожидавшему Любви, а вместо неё заключенному в застенки казематов однообразных будней. Я целовал её между красивых ног, — она стонала, запрокинув голову и вонзаясь острыми ноготками рук в мои плечи. Сладкий вкус её естества будоражил мое сознание, и в эти минуты я любил её, забыв все годы горького ожидания, все внутренние клятвы, которые я давал себе, забыв все лишения, которые я был вынужден терпеть на пути к этому проклятому званию. Рита шептала мне на ухо слова раскаяния, одновременно она забавно комментировала наши любовные ласки, её «зайчишкина» щербинка постоянно открывалась мне в знакомой родной улыбке. Я трогал пальцами эту щербинку, объясняя, что только за нее когда-то давно полюбил такую недоступную девушку, а она смеялась, шепча мне, что какой же я негодяй, что не сделал сегодня победный ход в нашей партии. — Все равно ты выиграл... ты выиграл... я дурочка... мне надо было догадаться сразу, какой ты у меня гордый... — тихо говорила она, двигаясь в такт вместе со мною. Я целовал её красивую грудь, и Рита резко реагировала, когда мои губы бисеринками нежных прикосновений перемещались чуть выше набухших сосков, и гладила меня по голове нежными пальцами; крепко прижималась ко мне внизу, с расширенными глазами получая те неведомые мужчинам импульсы, когда кажется, что душа улетает куда-то далеко вверх и вот она, уже не в теле, а стремиться в бездонную высь. — Вот как это, значит, бывает... — тихо прошептала она, когда её тело, извивавшееся дугой в таком полете души, успокоилось и блаженно замерло в расслабленных объятиях. — А ты разве не испытывала это раньше? — ошеломленно спросил я, заглядывая Рите в глаза. — Нет... никогда, — прошептала она. — Это меня Бог наказал, наверное... за то, что я тебе тогда сказала, это ты, только ты — настоящий гроссмейстер... пусть не в этих дурацких шахматах... а здесь... со мною... здесь... в любви... Я целовал её в небольшие ямочки на щеках и нежно вытирал катящиеся из глаз слезы. Мы говорили, перебивая друг друга, и все слова как будто наполняли до краев один большой сосуд, название которому — нежность. Наступило утро. Солнце проникало через тяжелые шторы на окнах и веселыми зайчиками прыгало по паркетному полу. Я, опустошенный, лежал, закрыв глаза, и прислушивался к себе. Рита сладко сопела на соседней подушке, подложив локоть под голову. Странные ощущения испытывала моя душа в эти минуты. Я тщетно пытался возвратиться в то состояние, которое испытывал несколько лет назад, и — не мог. Что-то новое, неизбежное, неуловимо жестокое поселилось внутри меня и, как я не старался прогнать его вон, — не получалось. «Опустошение? Очень похоже. Ведь говорят так правильно: Цель — это ничто, движение — всё. И что теперь? Неужели я могу постичь что-то еще, более высокое и недостижимое мне? Не знаю... думаю — вряд ли. Такое повторить? Нет, это уже будет совсем не то, совсем по-другому». Рита зашевелилась и повернулась на другой бок. И в эту секунду я понял, что так мучает меня. Я с пронзительной отчетливостью ощутил, что тогда — в той пятнадцатиминутной поездке, а не сейчас — вместе с ней в постели, тогда — тесно прижавшись к куртке и вдыхая незнакомо-волнующий запах её волос, а не теперь — когда я могу гладить руками её голое тело; да... именно в автобусе я был по-настоящему счастлив той завораживающей неизвестностью наших будущих отношений, тогда я наслаждался блеском её глаз, с замиранием сердца; тогда я любил Риту всей силой своей наивной души, на которую она была только способна. И это чувство сгорело в пламени атак многочисленных шахматных баталий, когда я, образно выражаясь, — обдирая руки и душу до крови, лез наверх по этой высокой горе под названием — титул гроссмейстера. Я поднялся на вершину за минуту до своего добровольного поражения, и сам же теперь падаю вниз, потому что выше той Любви ничего не бывает. А она умерла. Мы пили кофе и разговаривали ни о чем, когда зазвонил телефон. Я снял трубку: — Да? Привет, Володя. Когда? А... минутку, я тебе скоро перезвоню. Рита с любопытством посмотрела на меня. — Друзья беспокоят? — Да, — ответил я, помешивая ложечкой сахар. Она помолчала и спросила: — Когда у тебя будет новый турнир? — Никогда. Глаза Риты расширились. — Как? Почему... ты что? — она начала догадываться о причинах некоторой моей холодности утром. Потом, еще помолчав, задала главный вопрос: — А как же... как же мы? Я не могу без... — она чуть не сказала «без тебя», но самообладание и гордость взяли верх: — Без шахмат, без игры, а ты всё... бросаешь? — каждое слово давалось ей с большим трудом. — Не знаю. Там видно будет, — спокойно ответил я. — А что ты сегодня будешь делать?- с некоторой надеждой спросила она. — Сейчас увидишь. Я набрал домашний номер Володьки Соколова и весело крикнул в трубку: — Вовк! Как там? Аппаратура настроена?? Отлично! Я еду! Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org