Автор : Адамс Браво Каридад Название книги: Хуан Дьявол (ЛП) Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/adams-bravo-karidad/xuan-dyavol-lp КАРИДАД БРАВО АДАМС ТРИЛОГИЯ «ДИКОЕ СЕРДЦЕ» КНИГА ТРЕТЬЯ «ХУАН ДЬЯВОЛ» ПЕРЕВОД С ИСПАНСКОГО СДЕЛАЛА ЛЮДМИЛА ДРОННИКОВА [Хуан Дьявол (ЛП) - _0.jpg] 1. «С формальным обетом одеть монашеское одеяние, постричься в Монастырь Божьих Рабынь Воплощенного Слова, так скоро, как разрешится аннулирование уз брака», - читал Ренато. И с удивлением спросил мать: - Но что это? Ты мне объяснишь, мама? - Это объяснится само по себе, Ренато. Я лишь хотела, чтобы ты успокоился. Моника считает, что таким путем она разрешит свои проблемы. Это копия прошения к Святому Отцу, и мы уже передали оригинал, подписанный должным образом, церковной власти, которая уполномочена отправить его в Ватикан. Раздраженный и дрожащий Ренато, на грани возмущения, судорожно смял копию того документа, который мать вручила ему, словно давая принять сильнодействующее лекарство для его больной души. Они были в просторной и неприбранной библиотеке, где Ренато заперся один на целый день. Рядом с ним на столе стояла бутылка с остатками коньяка, которую он пил в одиночестве, глоток за глотком, пытаясь разорвать досадный порочный круг, сжимавшийся с каждым мгновением все сильнее. Однако этот удар был последним; он сам удивился, удостоверяясь, до какой степени его это ранит, приводит в уныние, мучает. Но внезапно боль сменилась свирепой злобой, и он воскликнул: - Это была идея Айме, не так ли? - Насколько я знаю, это была идея Моники. - Нет, я не могу поверить в это! Ведь она окончательно отказалась от религиозного призвания. Я уверен, что сама она этого не делала. Кто-то приказал ей это сделать… снова искупительная жертва не совершенных грехов, и я прекрасно знаю, откуда это идет, знаю, кто сделал, и кто может пойти коротким путем… - Куда ты, Ренато? - Куда же мне идти, как не поговорить с ней? В этот момент, крадущаяся тень пересекла большой задний двор, прячась за деревьями. Она дошла до потаенной калитки, повернула ключ и улыбнулась, разглядев стройную фигуру, быстро приближавшуюся к ней, и жестом заставила его замолчать: - Ни слова! Рядом люди. Я не хочу сплетен от слуг. Она взяла его за руку, увлекая за собой по пустынной улице, и когда уже старые стены особняка остались позади, она подняла черную кружевную маску, многообещающе улыбнувшись бесстыдными губами: - Вы никогда не забудете последнюю ночь на Мартинике, лейтенант Бриттон. Я беру на себя смелость сделать ее незабываемой… - Я думаю, что живу во сне, обладая невозможным! Вы… Вы… Но что я сделал, чтобы заслужить…? - Иногда ничего не нужно делать. Удача сама приходит… Говорю вам, на случай, если вы решили, что вам повезло разделить со мной последние оставшиеся часы на мартиникской земле… - Я не нахожу слов, чтобы выразить вам благодарность. Мое волнение и удивление столь велики, что боюсь, они покажутся вам смешными. Я не нахожу слов, но если бы вы могли видеть мое сердце… - Я попытаюсь представить это, - пошутила Айме. – Вам не кажется, что мы должны найти хоть какую-нибудь повозку? Вы же не хотите, чтобы я задерживалась в этом возмутительном районе. - Я взял с собой повозку, она нас ждет на другой улице. Я не осмелился привезти ее сюда, боясь неосмотрительности… - Вы правильно сделали. Хорошо еще, что вы последовали здравому смыслу… - Не смейтесь надо мной… Разве смешно сказать о любви? - Пока еще рано… и скорее всего ошибочно, - кокетничала Айме. – Любовь состоит не только из слов… - Я докажу ее жертвой, которую хочу совершить. Ничто мне не кажется таким огромным, только если вы сами оцените и поймете то, что переполняет мою душу… Я уже себе не принадлежу, Айме. Я ваш… ваш телом и душой… Я люблю вас… люблю…! Он прижал ее, сразу нашел губы, одновременно прохладные и горячие, влажные и сладострастные, и она почувствовала, что в ней поднимается огонь от этого поцелуя, и все вокруг исчезает… - Черт побери! – воскликнула удовлетворенная Айме. – Вы целуетесь как знаток, а не новичок. Хорошо, что так… А то я начала бояться, что вы один из тех, кто много говорит… - Ана… Ана…! Айме! Айме! С выражением еле сдерживаемого гнева Ренато прошел в прихожую, переходящую в спальню Айме и яростно колотил в запертую на ключ дверь. Волна злобы окрасила в пурпур его бледные щеки; когда наконец высунулось среди занавесок пепельное от испуга лицо служанки, и та пробормотала: - Мой… хозяин… мой хозяин… - Где твоя сеньора? - А где ей быть, сеньор? – солгала Ана, мертвея от страха. – Там… там, в комнате… - Ты лжешь! – разъярился Ренато. И с силой стуча в дверь, вопил: - Айме! Айме! Это я! Открой немедленно! - Сеньора сказала, что ничего не хочет знать о вас, и чтобы ей никто не мешал, она закрыла дверь на два оборота и сидит там… И приказала мне сказать вам, что не откроет вам дверь, будь что будет… С большим усилием Ренато Д`Отремон наконец отреагировал. В тумане разума, в своей вспышке злобы до него дошел смысл этих слов и воспоминание последней сцены с Айме в библиотеке. Он пил весь вечер, но не опьянел. Сильнее алкоголя было брожение страстей, кипящих внутри него: ненависть, ярость, любовь, отчаянное желание женщины, от которой все отвернулись, и свирепая злоба к женщине, которой дал свое имя… злоба, которую он теперь сдерживает под влиянием угрызений совести… - Сеньора очень храбрая и поэтому сказала, что никому не будет отвечать… Вы же знаете, какая она… - Да, знаю. Я довольно хорошо об этом знаю, но это… это… Это идет от нее, и поэтому она должна немедленно дать мне объяснения. Айме! Айме! Открой немедленно! - Ренато, прошу тебя… - пробовала увещевать София, приближаясь к сыну. - Это я должен просить меня сейчас оставить, мама! Это дело личное между мной и женой! - К сожалению, в этом доме уже нет личных дел. Позабыта даже тень приличия, крики и вопли перед слугами, и все эти грязные следы на добром имени дома… София гневно посмотрела на занавески, где только что, пользуясь случаем, скрылась Ана. Затем, смягчившись, подошла и взяла его за руку: - Ренато, оставь Айме. Не думаю, что она могла принимать участие в прошении сестры. Прошу, послушай меня. Нужно прекратить скандал… Каталина со мной согласна. Когда мы пришли поговорить с Моникой, мы были приятно удивлены, что она добровольно подписала это прошение. Думаю, это лучшее, что могло случиться. Разорвать эти путы бесчестного брака, принять постриг, и мы попытаемся позабыть о существовании этого бандита, которого зовут Хуан Дьявол… - Я не забуду и не позволю, чтобы Моника снова стала жертвой. Несправедливо, что все ее подталкивают, все упорно стремятся очистить преступление, которого она не совершала. Ты говоришь, что она добровольно приняла это прошение? Я не верю, мама. Я вижу в этом руку Айме. Я начал понимать, что она притворщица и интриганка… - Она твоя жена и будет матерью твоему сыну. Если ты уже не можешь любить и уважать ее, то по крайней мере не настаивай на разговоре в таком состоянии, как сейчас. Уверяю тебя, Моника согласна. Если не веришь, поговори с Каталиной… Я оставила ее в своей спальне. Спросишь ее и убедишься, что никто не пытается принести ее в жертву. Пойдем к Каталине… Я постараюсь, чтобы Айме мне открыла, и не буду препятствовать тебе поговорить с ней, когда ты успокоишься. Иди… Прошу тебя, Ренато… Ренато отошел по властной просьбе матери. Теперь она была одна в прихожей, и перед дрожащей служанкой, которая вышла из-за занавесок, София убрала маску сурового достоинства, ее губы скривились от охватившей злобы, а глаза засверкали, уверенно говоря: - Твоей хозяйки нет дома, не так ли? - Как это нет? Она там… - Не лги больше! Перед моим сыном нужно притворяться, но не передо мной. Она вышла в твоей одежде… Ее видели и подумали, что это ты… Понимаешь? Мне сказали, что ты вышла, но увидев тебя, я поняла правду. Это была она… она… а ты отвратительная сообщница…! - Ай! – пожаловалась служанка. – Я ни в чем не виновата… - Тогда ты за это заплатишь! Завтра ты уйдешь из Кампо Реаль, и Баутиста тебя рассчитает! - Нет! Нет, сеньора! – воскликнула испуганная Ана. – Я ничего не сделала… Я не виновата… Мне приказывала хозяйка, и если бы я не слушалась ее, она тоже бы сказала, что выгонит меня из Кампо Реаль… - Это меня ты должна слушаться. Я твоя хозяйка… в моем доме ты родилась рабыней, и ела хлеб Д`Отремон в течение всех лет. Ты служила только мне! - Вы мне приказали служить сеньоре Айме, приказали быть ее служанкой… Не выгоняйте меня из Кампо Реаль… Я сделаю все, что вы просите… - Иди и найди ее! Как можно раньше… Через час, два… Войди также, как и вышла, чтобы мой сын обнаружил ее в спальне, когда откроется дверь. Поторопись! Сделай это, Ана. Чтобы Ренато не узнал об этом, или ты пожалеешь о том, что родилась! Поняла? Не теряй ни минуты! Беги! Уходи! Пусть она будет в этой спальне через час, или ты за все заплатишь! В нижней богатой и густонаселенной части города Сен-Пьер, там, где располагался глубокий поворот к бухте, простирался район маленьких домов и узких улочек, доходящих до отрогов, взбиравшихся почти по склону горы Мон Пеле. Район таверн и моряков, притонов и гулящих женщин… беспокойный район праздников и скандалов, где сильное и горькое похмелье нарушало сердцебиение города. Там пылал карнавал алкоголя, хриплые взрывы смеха, дикие шутки… карнавал, на котором часто лились вместе ром и кровь. Теперь завсегдатаи одного их тех низкопробных заведений образовали круг багровых лиц, сладострастных глаз, с трудом сдерживающихся жадных рук, а в центре круга, под глухие и древние звуки африканского барабана танцевала женщина один из непристойных местных танцев со змеиными движениями и завываниями волка. Она танцевала… танцевала… пока лился пот, делая эбонитовую плоть блестящей… Опираясь на руку лейтенанта Бриттона, Айме де Мольнар улыбалась, была странно очарована ритмом танца, и понизив голос, сказала выразительно: - Тебе нравится, Чарльз? Это танец ведьм. Первый раз, когда видишь этот танец, можно загадать три желания. Говорят, все три всегда сбудутся. Но нужно опустить два пальца в кровь. Теперь они перережут горло ягненку. Хочешь попробовать? Хочешь реализовать свое главное желание, Чарльз? - Да. Хочу, чтобы эта ночь никогда не кончалась! Пусть она длится всю жизнь, и пройдет с тобой; но… - Подожди… Подожди… Уже перерезали горло, несут кровь в этих чашках. Они предлагают всем, кто хочет. Быстро! У тебя есть монетка? Брось ее на дно и смочи пальцы… - Это нелепо. Как представление оно может происходить, но… - Быстро! – Айме вытащила из сумочки золотую монету, швырнула ее на дно чашки, наполненной красной вязкой жидкостью. Затем резко взяв руку лейтенанта, погрузила его руку туда, поторапливая: - Проси… проси за меня… Попроси три раза одно и то же… Пусть сбудется то, что я сейчас прошу. Думай со мной… со всей силой… со всем желанием… Второй, третий раз она заставила окунуть руку офицера в кровь ягненка, которую в чашке предлагал африканский юноша. Затем, пока он вытирал с отвращением руку платком, она отошла в сторону калитки, которая была чем-то вроде террасы, и вздохнула алчно соленый воздух, доносившийся с моря… - Айме, что с тобой? Что такое? - Ничего… Дышу… Не думаю, что есть что-то особенное в этом… Озадаченный, ощупывая на запястье следы, оставленные ногтями Айме, заставившей обмакнуть его руку в кровь, лейтенант Бриттон приблизился к этой женщине, с каждым разом все более непонятной для него, и стоял некоторое время в тишине, пока не тряхнул головой, словно испугавшись химер, желая вернуться к реальности… - Айме, почему ты делаешь это? Почему ты здесь со мной? Это отчаяние? Ревность? - Какая тебе разница? Недостаточно просто это делать? О чем ты думаешь? - Не знаю… У тебя такие странные предпочтения… Это место, эти люди… - Типичный уголок. Куда бы ты хотел, чтобы я привела тебя на карнавал? На бал к губернатору? В зал моей обожаемой свекрови? - Я не имел в виду ничего такого; но на самом деле, не знаю, что со мной. Чем больше я пытаюсь понять, тем меньше понимаю. Мы побывали по крайней мере в десяти тавернах. Ты ищешь кого-то в них? - Как ты думаешь? Разве ты не понимаешь, что женщина задыхается в стенах дома Д`Отремон, и захотела ненадолго отвлечься? - Я не могу судить тебя, Айме. Бесполезно понять тебя. Тебя не вдохновляет любовь мужа и Хуана. Добровольно ты одарила меня своим присутствием, своим обществом. Не думаю, что я вдохновил в тебе эту любовь… Почему ты делаешь это? Чего добиваешься? - Хватит! – оборвала Айме мрачно. – Я начинаю думать, что ты совершенный дурачок… - Да, где-то здесь… Оставь меня, идиот… Голос, произнесший эти слова, дошел до нее, заставив подпрыгнуть, словно ее укусила рептилия. Быстро она надела маску. Дрожа, отступая, она схватила руку лейтенанта Бриттона, и вонзила глаза на дверь, откуда появился Хуан Дьявол в сопровождении старого нотариуса… Она дошла до центра естественной террасы, которую образовывали два ровных каменных крыла над песчаным пляжем, недалеко от места, где море усеивалось звездами, и повернулась, чтобы взглянуть на Ноэля. Только теперь она осознала присутствие этого неподвижного и выжидательного партнера… Айме завернулась в цветастую перкаль своего местного платья, представляясь служанкой. Лейтенант Бриттон, немного бледный, но совершенно спокойный, сделал шаг к нему, позволяя луне осветить его с ног до головы, и поприветствовал: - Добрый вечер, Хуан… - Лейтенант Бриттон, - удивился Хуан. – Это настоящий сюрприз видеть вас на этих окраинах. Я думал, вас уже нет на Мартинике… - Я полностью в вашем распоряжении, если могу вам чем-либо служить. - Благодарю, но у вас другое занятие. Занятие более приятное, как кажется. Я уже вижу, у вас хорошая компания… Тем не менее, если хотите, мы можем выпить рюмку… Его орлиный взгляд пробежал с ног до головы ту женскую фигуру, в которой, несмотря на наряд, выделил что-то знакомое, тревожное… Напрасно он пытался увидеть ее руки и волосы… - Я буду там рядом, где хорошо играют, и где также подают напитки. Можно поставить деньги на кон, есть бакара, рулетка… Вам бы хотелось попытать судьбу? Моя удача абсолютна. Если следовать за мной, то карманы всегда будут набиты. Что скажете, красавица? Полагаю, лейтенант взял на себя труд сопровождать вас… - Премного благодарен, Хуан, но мы уже уходим. Уже поздно для нее… Мы как раз собирались уходить, и… - Ваша подруга нема, лейтенант, или ее голос слишком легко распознать? Лицо выглядит плохо за черным кружевом… - Осторожнее, Хуан Дьявол! – предупредил офицер зловещим тоном. - Не волнуйтесь, лейтенант. Для меня было бы очень легко стащить эту маску, но раз вы возражаете, я не буду этого делать. Для чего? Здесь вы, здесь она… О, ваш платок! – Хуан быстро наклонился, поймав раньше лейтенанта кружевной платок, выпавший из рук Айме, и вздохнул глоток парфюма, который тот испускал, засмеявшись с сарказмом: - Аромат нард… Знакомый запах, слишком знакомый, хотя я знаю только одну женщину с этим запахом… Чудесно… Чудесно, лейтенант! Хуан сделал шаг, приблизившись к Айме, смотря свирепо черными глазами сквозь отверстия в маске, покрывавшей лицо, и проговорил иронично: - Какая легкая и ужасная месть для Хуана Дьявола, не так ли? - Хватит… хватит! – прервал британский офицер. – Прошу вас следовать своей дорогой… Вы не имеете права… - А какое имеет значение право? У меня есть средства на расстоянии вытянутой руки. То, что вы делаете – не более, чем усугубление ситуации, даете волю скандалу. Вы отдаете себе отчет? Мне достаточно сорвать черную тряпку, чтобы завтра утром весь Сен-Пьер взрывался от хохота над кабальеро Д`Отремон… Понятно, это вам будет стоить жизни, мой дорогой друг, и вы заплатите очень дорого, ужасно дорого за удовольствие, которое вы думали получить бесплатно… - Хватит… У тебя нет права…! – взорвалась Айме, не в силах сдерживаться. - Ты заговорила! Как быстро ты нарушила запрет! – проговорил Хуан насмешливо. - Этого не должно быть! – бросил вызов лейтенант. – Уйдите отсюда, сеньора. Уходите немедленно… Я беру на себя этого человека… Быстро… Уходите…! - Думаю, лучше бы вам не вмешиваться, - посоветовал усмехающийся и невозмутимый Хуан. – Это выйдет плохо с любой точки зрения. - Вам придется убить меня, прежде чем вы проявите неуважение к даме в моем присутствии! - Не теряйте времени на бесполезные жесты. Эта дама не заслуживает уважения… - Хватит уже! Мы заканчиваем все это. Вас не должно интересовать то, кто моя подруга… Мы немедленно уйдем отсюда. - Подождите, Чарльз…! – вмешалась Айме. - Вы не видите, что она не хочет идти с вами? Ей нравится здесь, - иронично отозвался Хуан. – Хотя это может показаться ложью, но это ее среда… Она ошиблась, променяв это на золото Д`Отремон. Теперь ее раздражает и вызывает отвращение все, за что она продала свою жизнь: серебряная посуда, бриллиантовые браслеты и жемчужные ожерелья… - Рядом со мной я не позволю вам говорить так, - запротестовал лейтенант, но уже без прежнего воодушевления. - Не будьте ребенком, лейтенант. Ваше положение невыгодное. Разве вы не понимаете? Вы играете всем… Зачем? Ради кого? - Ты позволишь ему говорить это, Чарльз? – разъярилась Айме. - И что же вы сделаете, чтобы предотвратить это? Поразмышляйте немного, вы должны подумать об этом. Вы служите игрушкой, соломенной куклой женщине без совести. Полагаю, вы знаете, что недалеки от позора кабальеро… Что ты скажешь? Что ты будешь с ним делать? До какого предела ты дойдешь, вовлекая его в свои интриги? Ты не думаешь, что причинила уже достаточно вреда? - Возможно другим я причинила вред. Тебе я ничего не сделала, и если ты сейчас на свободе, то кому ты обязан этим? Но ты единственный из мужчин, который самый неблагодарный и развращенный! - Ты преувеличиваешь. Я предостерегаю лейтенанта Бриттона, заставляю его понять, что ты делаешь, а если он захочет продолжать, то по крайней мере, он не будет слеп… Ренато Д`Отремон ищет, кого бы убить, отомстить за обиды, которые предвидит, и чувствует, что они плавают вокруг него, и которым ловко манипулирует жена… Будете ли вы продолжать игру с этой прекрасной гадюкой? Я честен с вами за ваше заявление на суде, лейтенант, за то, что вы протянули мне руку друга сквозь решетки тюрьмы. Поэтому я спрашиваю: Вы согласитесь, чтобы она использовала вас по своей прихоти во благо ее темным и окольным интересам? - Не продолжай дальше! Не слушай его, Чарльз, не слушай! Чарльз! Чарльз! Стройная фигура молодого лейтенанта Бриттона затерялась на краю темной улочки; Айме, проследовавшая за ним до двери грязной таверны, как озлобленная хищница, вернулась к Хуану: - Ах, мерзавец… негодяй! Ты заслуживаешь виселицы, тюрьмы…! Я не знаю, чего ты заслуживаешь! - На чьей ты стороне? Кого ты убеждаешь? Ты сеньора Д`Отремон, и если хочешь идти за ним, то иди, но не увлекай в грязь, которая тебе нравится… - Это уже не твоя забота! - Уж знаю. Дай Бог – никогда. От тебя я вылечился совершенно… - А от кого нет? От кого нет? – спросила Айме с внезапной тревогой. – Только не говори, что влюблен в нее, что она тебя интересует! - А если и так? - Прежде, чем позволить это, я убью вас обоих! Я предпочту, чтобы небо и земля соединились! Ты не отдашь ей любовь, которая принадлежит мне! - И все это ты утверждаешь, когда я только что видел тебя рядом с лейтенантом Бриттоном. – улыбнулся Хуан саркастично и язвительно. – У тебя сердце очень просторное и гибкое. - Какое значение имеет для меня Бриттон, Ренато, весь мир? Мне важен ты и я. А все остальное пусть потонет во вселенной! - Теперь ты сказала искренне… Тебя интересует только твоя персона… - Ну ладно, да. Мне важна своя персона; но в моем эгоизме больше величия, чем великодушия в другой. Мне важна я сама, поэтому я защищаю то, чем ты был для меня, чем снова будешь для меня… Потому что ты единственная любовь моей жизни! Я боролась за нее всеми силами… боролась против Ренато, поэтому я освободила тебя от всех обвинений. А Ренато я ненавижу, ненавижу! - Ты? Почему? - За все! За то, что он такой, какой есть… Теперь, кроме того, он любит Монику, и из-за нее он унижает и презирает меня. – Она закусила губу, чтобы не закричать, сжала кулаки, ее черные глаза зажглись; но медленно сдержалась, и уже без тормозов Айме выливала поток страстей: - Такой безумный из-за нее, его сдерживает лишь мысль, что я рожу ему сына, наследника его имени, его земель… Из-за этого сына донья София Д`Отремон выносит мои оскорбления, и она лучший сообщник, чтобы сдерживать его… - Ты родишь ему сына? - Нет, Хуан, это неправда. Этого сына не существует! И тем не менее, я должна его иметь, предложить его Ренато, иначе не смогу оставаться ни часу под крышей Д`Отремон. Если бы ты был способен прийти ко мне, ответить взаимностью… Но ты еще более неблагодарен и отвратителен, чем Ренато Д`Отремон… И тогда… тогда я должна была воспользоваться первой же возможностью, схватить за руку первую же куклу, появившуюся в моей досягаемости… Этот лейтенант, которого ты заставил сбежать испуганным, и ты навредил только потому, что тебе это нравится… - Так это было это… это…! – саркастически смеялся Хуан. - Можешь уничтожить меня, отомстить разом! Можешь бежать и сообщить Ренато! Я даю тебе оружие, чтобы ты мог использовать его против меня. Иногда мне бы хотелось покончить со всем разом, чтобы земля полыхнула огнем, чтобы нас поглотило море… - Если бы Сатана был женщиной, то у него было бы твое лицо, слова и твой голос… - Тем не менее, ты меня любил… Возможно еще любишь… Послушай меня, Хуан… Если сейчас ты повторишь то, что сказал мне однажды в Кампо Реаль, если возьмешь меня за руку, как тогда, чтобы приказать мне следовать за тобой, если скажешь, что твой корабль рядом, я пойду с тобой, куда пожелаешь… Оставлю все… все… - Потому что ты в тупике… Потому что запуталась в своих собственных сетях… Потому что хочешь избежать ада, который сама создала… - Спаси меня, Хуан! Увези меня подальше… Если ты этого не сделаешь, то тогда можешь назвать меня Сатаной. Если меня загонят в угол, то я буду защищаться руками и зубами, я отомщу тебе, Ренато, ей… Ей, да… До настоящего момента я не хотела причинять ей вред. Зло произошло из-за обстоятельств. Но если ты в последний раз меня оттолкнешь, то я буду жестокой. Если не спасешь меня, то потопишь; но я потоплю всех, кто меня окружает. Ты спасешь меня или бросишь, Хуан? Отвечай! Отвечай! Говорила обезумевшая, ослепшая, отчаянная Айме, схватив за руку Хуана, который неподвижно смотрел на нее с улыбкой такой горькой, что она была похожей на гримасу, и отверг с еле сдерживаемым гневом: - Ты оставишь меня в покое? Когда ты вышла за другого, пока я рисковал жизнью, чтобы вернуться к тебе, ты должна была понять, что у нас все закончилось навсегда. - Возможно, но тогда тем более ты не думал об этом. Ты не скрещивал руки, не смотрел на меня так оскорбительно, как сейчас. Возможно тебе лучше узнать, что Моника решает вопрос по расторжению вашего брака. - Ты лжешь! Это неправда… - Она не обвиняла тебя перед судом, потому что боялась; но в тех секретных документах, которые должны быть уже на пути в Рим, нет низости, которая бы тебе не приписывалась. Ее отдаленность от Ренато была ложной. Они были заодно, хотя и делали вид, что наоборот. И если у них что-то выйдет плохо, не важно, они немедленно найдут что-то другое. Ты им мешаешь, но они знают, как тебя устранить. Я тоже им мешаю, их останавливает только рождение ребенка, который должен родиться… который возможно бы и родился, если бы ты по глупости не встал на моем пути. Ренато меня отверг, но Бриттон… - И от Бриттона ты ждала…? - От Бриттона я ждала, чтобы он привез меня в место, где я могла бы столкнуться с тобой! - На чем мы остановились? Почему никак не договоришь до конца? - Ты моя единственная надежда, Хуан. Довольно причин, чтобы сказать, что я в тупике. Иногда я не знаю, что говорю, ослепшая от ревности и отчаяния. Моника, эта святая, которой ты добиваешься, моя черная тень… Она положила глаз на Ренато, отравила сначала мою любовь к нему, затем мою любовь к тебе… а теперь… теперь… Клянусь тебе, она твоя худшая недоброжелательница! Она мягкий воск в руках Ренато. Они пытаются лишь навредить тебе, но не при свете дня… Произойдет то, что они тебе уготовили… - Не верю ни единому твоему слову. Из твоего рта никогда не исходит правда! Не приближайся ко мне, или пожалеешь! - Это ты пожалеешь о том, что… - пригрозила Айме; но ее прервала служанка-метиска, которая приблизилась и воскликнула: - Ай, сеньора… наконец я вас нашла! Сеньора София приказала вас найти. Сказала, что вы должны быть в комнате, когда сеньор Ренато вернется… - Замолчи, идиотка! – прервала ее Айме. - Почему ты оскорбляешь такую полезную служанку? – спросил саркастично Хуан. – Думаю, ты несправедлива. Видно, она бежала, чтобы спасать тебя… Так платит дьявол тем, кто ему служит. - На самом деле, так платит Хуан Дьявол тем, кто был достаточно глупым, чтобы вытащить его из тюрьмы, и эта дура во второй раз его ищет. – заметила исполненная гневом Айме. И повернувшись к Ане, приказала: - Идем уже! На чем ты добралась? Думаю, ты не искала меня пешком. - Ай, нет, что вы! Мы уже три часа кружимся. Мы приехали на маленькой повозке, с моим другом Эстебаном, сеньора, и он будет молчать, будь что будет… ни он, ни я не скажем никому о сеньоре Хуане, потому что тогда Сан-Педро полыхнет в огне… - Замолчи! – вышла из себя Айме. И садясь в повозку, приказала: - Поезжай медленно, Эстебан, как можно медленней… - Откуда ты пришла? - Для чего тебе знать об этом? Тебя Донья София поставила для охраны? Айме сделала усилие, чтобы говорить капризно, с беззаботным выражением, пожав плечами на упрекающий скорбный взгляд, с каким смотрела на нее Каталина де Мольнар. Она тихо подошла к своей спальне на верхнем этаже… Никто ее не видел, она ни с кем не пересеклась в коридоре, на лестницах… На миг присутствие матери взволновало ее, но она сдержалась; затем поискала ключи и открыла спокойно дверь в спальню, сообщающуюся с залом... - Это была правда! Все было правдой! Я должна была увидеть своими собственными глазами, чтобы удостовериться, - воскликнула Каталина тоном безутешной грусти. - Тебе не кажется, что момент не для церемоний? – Айме теряла терпение. – Я достаточно наслушалась неблагодарных вещей этим вечером. - Тебя видел Ренато? – встревожилась Каталина. - Нет… Конечно же нет… Он не видел меня, и не думаю, что знает, что я выходила, если это ты имеешь в виду. Иными словами, нет риска. Донья София не скажет ничего, не думаю, что Янина осмелится не подчиниться ей… В конце концов, я не сделала ничего плохого. Я вышла подышать, посмотреть на карнавал, отвлечься… Никогда не думала, что замужество с Ренато Д`Отремон будет таким скучным и глупым… Сначала его ревность, теперь пренебрежение, презрение… - Во всем этом твоя вина, Айме, хотя я признаю свою часть вины, что ты такая, какая есть… Я была слабой матерью, слишком хорошей для мятежной дочери… Тебе нужна была другая… Я знаю, что теперь мои упреки и советы бесполезны… Я не буду говорить за себя, а от имени Софии… - Ты много тратишь времени, говоря о ней! Она превратила тебя в свою тень. - На самом деле, я не более, чем тень… Этот грех теперь пытаюсь смыть: я была ничем, не существовала на самом деле в сердцах дочерей… Они были слишком далеки от меня, обе для меня такие странные… Одна великодушная, возвышенная; другая эгоистичная, порочная… Мои губы кровоточат, когда я должна так говорить, но это правда: ты живешь злом и обманом… - Ты оставишь меня в покое? – отвергла Айме с раздражением. - Оставляю… Только это я и хотела сказать… Я ухожу, бедная тень исчезнет, и если ты еще способна слушать последнюю просьбу матери, прошу тебя уехать сегодня же в Кампо Реаль. Это желание Софии. Она хочет вернуться, и чтобы ты ее сопровождала… - Я? А разве слуги не для этого? - Она в отчаянии, и я ей пообещала убедить тебя. Она хочет забрать тебя в Кампо Реаль и позаботиться о наследнике – ее единственной надежде и мечте… - Вот как! Уже обнаружилось! - Это и желание Ренато. С ним ты спасешь то единственное, что можешь спасти: положение в доме, будущее ребенка, который родится… - А если не родится? – повернулась Айме, превращаясь в фурию. - Что ты говоришь, дочка? – встревожилась Каталина, теперь по-настоящему испугавшись. – Я не хочу думать, что ты лжешь, что способна… Айме, дочка…! Что ты пытаешься мне сказать? - Ничего, мама, успокойся, - засмеялась горько Айме. – Я хотела пошутить, чтобы ответить на тарабарское нравоучение, которое в четыре утра не пойдет на пользу… - Я знаю, что у тебя нет сердца, но не думаю, что ты сделаешь это. Тем не менее, ты сказала… Айме… Айме, будь хоть раз честна! Айме поджала чувственные губы, прищурила веки, долго стояла неподвижно, словно глубоко раздумывала, словно придумывала новый план своим дьявольским умом… Затем почти насмешливо улыбнулась: - Я буду делать наконец то, что тебе понравится… - Правда? – понадеялась Каталина. - Потому что ты просишь, мама. Вижу, свекровь боится за меня… И то хорошо… Я ожидала встретить ее вместо тебя, как ящик Пандоры, с важным голосом и зловещим внешним видом. Если бы она пришла именно так, то приказала бы ехать. Но она послала тебя в качестве посланца, ты плачешь, и, хотя я порочная дочь, извращенная, дочь без сердца, я доставлю тебе удовольствие. Я не хочу быть меньше божественной дочери, которая, как я понимаю, примет обет. Нет? - Да, это так, действительно. Моника сказала, что примет все и подпишет прошение, которое мы ей принесли. Когда ее брак аннулируют, она примет обет. Это грустно, но по крайней мере она спасется от скандала, злобы мира и этого человека… - Ты можешь обещать, что ничего не вернется на прежние места? - Конечно. Конечно же, могу пообещать. Моника не лжет. - Ну тогда заручимся словом Святой Моники… Хуан и Ренато умрут за нее, не так ли? - Поэтому она не выйдет из монастыря, словно она умерла. - А еще ты можешь гарантировать, что донья София не будет лезть в мои дела в Кампо Реаль? Что отстанет от меня, и я буду ходить и делать, что мне хочется? - Пока ты не нанесешь вред здоровью… - Без ограничений. Я знаю, как позаботиться о себе. Если она оставит меня в покое, скажи ей, что этим же вечером я отправлюсь с ней в Кампо Реаль… А теперь, дай мне поспать, мне нужно выспаться… Она повернулась спиной, вошла в спальню; на чувственных губах была вечная усмешка и сатанинский блеск в черных глазах… 2. - Я не убираю ставку… ставлю… тридцать унций на бубновую даму! На зеленой скатерти были четыре колоды карт и горка монет, которые Хуан Дьявол только что выиграл, в девятый раз блестяще выбрасывая карту победителя… Постепенно его соперники уходили прочь, и теперь два последних оставались в тишине. Почти никто уже не играл в этой дыре; те, кто еще не ушел, сгруппировались вокруг стола, с удивленными глазами наблюдая за человеком, который так печально улыбался своей удаче… - Думаю, ты сорвал банк, Хуан, - заметил Ноэль. – Почему бы тебе не забрать свои унции, и нам не уйти? Человек остановился в дверях хижины и медленно вошел туда. Головы повернулись, разглядывая одежду кабальеро, орлиный профиль, напряженное выражение, делавшее лицо жестким, металлический блеск ясных глаз, остановившихся на лице Хуана. Постепенно он приблизился к столу, Педро Ноэль первым разглядел его и встал, встревоженно схватив за руку капитана Люцифера, пытаясь расшевелить его, и заторопил: - Пойдем отсюда, Хуан, пойдем немедленно. Уже поздно, пять по крайней мере… Забирай деньги и пойдем! Ты не видишь, что все уже ушли? - Нет ни одного игрока? – спросил Хуан, повысив голос. – Нет никого, кто бы ответил на ставку? Никто не хочет испытать судьбу с Хуаном Дьяволом? - Я! – согласился Ренато приблизившись. – И удваиваю ставку! - Правда? - Разве ты не просил предоставить тебе соперника? Вот он! Что с тобой? У тебя недостаточно денег? - Тридцать унций на бубновую даму! - Шестьдесят на короля пик! Сдавай карты, крупье! Ты не слышал? Сдавай карты! - Бруно смутило появление кабальеро вашего класса. Поэтому он так смотрит. – заметил Хуан, пытаясь погасить злобу в глазах, которая распаляла его. – И не отвечает, потому что немой. Но это он слышал очень хорошо. Сдавай карты, Бруно, не бойся… я принимаю противника. Твой новый клиент имеет очень много денег, неважно, что он не вынимает унции из кармана. Он заплатит все до последнего сентаво, что проиграет, а это случится скоро. Хотя он и родился, чтобы выигрывать, теперь он потеряет… - Пожалуйста, хватит говорить глупости! – испуганно вмешался Ноэль, запинаясь. – Мы с Хуаном сейчас уходим, Ренато. Это место закрывается на рассвете, а он уже наступил. Думаю, после того, что произошло… - После того, что произошло, вы не должны осмеливаться говорить мне хоть слово, Ноэль, - высокомерно упрекнул Ренато. – Минуту назад этот человек бросил вызов всем присутствующим сразиться с его судьбой. Никто не ответил, кроме меня. Я сказал шестьдесят унций, вот они. Ты ждешь, чтобы измерить их, идиот? Ловкими пальцами Бруно быстро раздал карты. Последние игроки с других столов исчезли. Только два или три остались вокруг стола, с любопытством наблюдая странную битву. Хуан казался спокойным, пока Ренато трясся от злобы, а Ноэль покорно опустил голову. Падали карты одна за другой в сгустившейся тишине сдерживаемых дыханий, пока… - Король пик! – объявил Ренато. И довольный, не в силах скрыть резкость, заметил: - Невозможно изменить судьбу Хуана Дьявола! Ты потерял все одним махом! - Нет! Одним махом будет все, что у меня есть. Все, что есть против этих девяноста унций! – Свирепо Хуан погрузил руки в карманы, извлекая горсти монет, смятые купюры… Там были деньги всех стран: маленькие и крупные фунты стерлингов, бледное золото Венесуэлы рядом со смятыми бумажками в сто франков и голландские флорины. – Здесь есть девяноста унций, чуть больше, чуть меньше. Все против твоего, если только ты не откажешь мне отыграться! - Я тебе не отказываю. И если хочешь дальше играть, я тебе разрешу, пока не доберусь до твоего грязного корабля! Карты, крупье! Одна за другой падали карты в тишине, накаленной присутствующими, а напряженный от эмоций голос Ноэля перечислял: - Бубновая двойка… тройка пик… пятерка треф… четверка червей… Бубновая дама! - Я выиграл! – указал Хуан со смесью гордости и радости. - Не трогай. Двести унций против этого! – предложил Ренато. И с выделенной иронией заметил: - Если только ты откажешь мне отыграться… - Я никогда не отказываю! – гордо пришел в ярость Хуан. – Карты, крупье! - Ай, моя хозяйка… хозяйка! Мы в самом деле едем в Кампо Реаль? Ана, казалось, была неспособна двигаться: мясистые губы подрагивали, а смуглые щеки от страха стали пепельными. Она стояла перед Айме, которая нахмурившись заставляла мозг быстро сочинять план, чья первая идея была подсказана матерью: - Я злая… живу обманом, разве ты не слышала? Моя собственная мать так думает… Ее две дочери так далеки от ее сердца, одна возвышенная… возвышенная – это Моника… злая… злая я, конечно же. Нет низости, на которую я была бы неспособна, потому что у меня нет сердца… Д`Отремон меня купили… купили меня своей уважаемой фамилией. Я их собственность, ты понимаешь? Понимаешь? - Я понимаю то, куда мы должны ехать. Вы не знаете, как там обстоят дела, какими они стали, когда сеньор Ренато уехал. Сеньора позволила делать Баутисте все, что ему взбредет… Когда сеньора София распоряжалась в Кампо Реаль… - Я уже знаю… но очень скоро не она будет приказывать, а я, поняла? Это единственное, что я могу забрать, и заберу. - Но я числюсь у Баутисты в черном списке! – пожаловалась испуганная Ана. - Ты на моей стороне. Пока ты служишь хорошо, тебе нечего бояться… Послушай, Ана, до того, как сеньора Д`Отремон отдала тебя мне, ты жила в высокой части имения, да? - Да, хозяйка, я работала на плантации кофе. Как это было плохо! Нужно было загружать корзину вот такого размера сюда на голову, и срывать каждое зернышко по одному. А когда одна корзина переполнится, тогда можно было начинать есть… И в хижинах спали все вместе, как собаки. - Не все живут так… Есть танцы, иногда праздники… И чуть выше ущелья живет одна женщина, которую все уважают. - Ах, да! Там живет Чала, колдунья. Все называют ее Карабоссе. Ее всегда зовут для умерших, чтобы она одела их в саван, а еще когда кто-то родился. Она продает мази от заболеваний, амулеты для привлечения любви, шелковые куклы, которые служат для мести… потому что то, что делают с куклой, будет происходить с тем человеком, которому мстят… - Говоришь, ее зовут, когда рождается ребенок? - Да, моя хозяйка, почти все женщины кофейной плантации зовут ее для этого. Когда хотят, чтобы ребенок родился, или не хотят, чтобы родился. Она исцелила многих людей от всяких болезней, но я боюсь ее… - Пойдем увидимся с ней. Ты не должна никому говорить. Мы сделаем так, чтобы никто не узнал, но эта женщина мне поможет. Я дам ей больше денег, чем она видела когда-либо, и она сделает то, что я прикажу… - Ренато, наконец ты пришел! Я умираю от беспокойства, сынок! - Не стоит, мама. Солнечный свет омывал блеском центральный двор старого жилища Д`Отремон. Ренато, избегая мать, прошел в библиотеку. Но похудевшая и дрожащая ладонь Софии взяла его за руку, с затаенным упреком останавливая: - Ты провел ночь не дома, Ренато… - Действительно, - подтвердил Ренато с неподдельным дурным настроением. – Я был на улице, но… - Ты не смог бы уделить мне несколько минут, сынок? Я возвращаюсь в Кампо Реаль и забираю Айме. Разве не этого ты желал? Разве не ты просил меня это сделать? - Я уже несколько дней просил тебя об этом… - А теперь ты не хочешь, чтобы мы уезжали? Тебе неважно? Тебе все равно? Вижу, ты очень огорчен… И я чувствую себя больной… Не зашел бы ты ко мне… Ренато тихо позволил себя увести, и беспокойные глаза матери читали на его лице следы ужасной бури, что опустошила его душу. Она привела его в самую большую спальню с большими окнами, занавешенными шелковыми занавесками, через которые едва проникал дневной свет, ранивший ясные глаза Ренато. В свежем воздухе, отдающим ароматом лаванды, в приятном тусклом свете этой знакомой атмосферы, он почувствовал, что расслабляются натянутые нервы. Будто он снова вернулся в детство и искал в материнской нежности защиту от всех зол… - Ради Бога, садись, сынок. Вижу, ты тоже болен. Хочешь, я попрошу принести тебе чего-нибудь освежающего, немного чая? - Нет, мама, я ничего не хочу… Я слушаю тебя, потому что ты хочешь этого, а потом… - Потом я оставлю тебя в покое, я знаю. Позволить тебе это в моих силах, и я сделаю это. Если Бог хочет, чтобы ты был в покое… Если покой твоей души можно достигнуть любой ценой… Если мы снова начнем друг друга понимать, сын мой, то я согласна… если ты позволишь мне немного присмотреть за твоим счастьем… - Моим счастьем? Никто не счастлив, мама. - Я знаю… Но есть тысяча способов жить, не чувствуя себя несчастным… Если ты сделаешь усилие, примешь свершившееся, вернешься на старый путь, позабыв обо всем и исправишь жизнь… - Я не могу уехать, покинув женщину, которую люблю… Я не могу уехать, пока соперник оскорбительно и дерзко бросает мне вызов… Теперь я сам дал ему сильное оружие: деньги. Я играл и проиграл… Много… много денег... Я знаю, это не важно, знаю, что мы богаты... Мы можем бросать на ветер деньги, а руки все равно будут полными. Я бросил пригоршню, а он поднял ее… Если бы ты видела, как он смеялся, погружая руки в монеты! - О ком ты говоришь? Ты лишился рассудка, Ренато! - Хуан Дьявол уже не нищий! Он получил свое наследство! София Д`Отремон покраснела так, словно ее голова вот-вот взорвется. Потрясенная и ошеломленная она упала от того, что услышала… - Ты сделал это? Ты искал его? - Я не искал его. Я вошел, как помешанный… Я не хотел ссориться с Айме, не хотел ломать в щепки дверь… Я слишком сильно ее ненавидел в тот момент… Когда я увидел бумаги, когда понял, что это была ее идея, когда связал все со словами, что она мне сказала, выходя из суда, я свирепо ее возненавидел… Это она хотела, чтобы Моника приняла постриг… Она ревнует к моему уважению, моим чувствам… - На это у нее были все причины на свете, - сурово подтвердила София. - Меня не волнует, что имеет причину, а что не имеет… Чтобы не позволить себе совершить это безумие, я вышел из дома, ходил по улицам до самого рассвета, слушал колокола монастыря и подошел к церкви… Я хотел увидеть Монику хотя бы издалека… Я не видел ее, она не появилась… Я шел дальше, как лунатик, пока не дошел до пристани… Воздух, наполненный селитрой, ударил в лицо, словно дал пощечину… И снова я ослеп от ненависти и ревности… Она была на Люцифере, «единственная собственность Хуана без фамилии» … Мне показалось, что я снова услышал эти слова в суде, что увидел проклятое дерзкое лицо и лицо Моники, смотревшее на него… Любит ли она его? Теперь она любит его? - Сынок, ради Бога… - скорбно взывала София. - У меня было дикое желание встретиться с ним наедине, лицом к лицу, и я побежал в сторону грязного квартала, где нашел его однажды… Я прошел таверну, дошел до последней хижины, и там оказался он, глупо удовлетворенный… Он играл и выигрывал… У него была удачная полоса… Девять раз выигрывала его бубновая дама… И у меня начались ужасные ассоциации каждый раз, когда он кричал «Бубновая дама» … это было, словно он выплевывал ее имя. С глупым хвастовством он бросил вызов всему миру: «Кто хочет попытать судьбу с Хуаном Дьяволом?» Это было для меня вызовом… Он притворился, что не видит меня, но я был уверен, что буду сражаться с ним там, в его гнусном мире… Он меня победил в моем, на суде его признали невиновным, а я хотел победить его в его мире… Тогда я бросил мешок денег на стол… Первая победа была моя, но он попросил реванш, швырнув на стол все, что было в его карманах. Он обезумел от злобы потерять все, а я хотел выиграть все… все… вплоть до его мерзкого корабля, куда он осмелился однажды посадить ее со всеми правами, которые в помешательстве я дал ему. Я хотел выиграть все… даже ценой жизни… последней карты… и играл, как сумасшедший, теряя… теряя… Я потерял больше того, что у меня было. Затем подписал бумаги… Потом я хотел броситься на него, но меня задержали, схватили, выволокли оттуда… Грязные псы осмелились сделать это, пока он смеялся, загребая руками деньги! Если бы ты видела, как он был ужасно похож на моего отца в тот момент! - Сынок! Что ты говоришь? – воскликнула София с ужасом, отразившемся на бледном лице. - Поэтому меня вышвырнули… Я не мог ничего сделать против него… И уже в дверях, он крикнул мне, как безумный: «Благодарю тебя, Ренато. Это часть моего наследства.» - О! О…! – шептала София, задыхаясь, и упала без сознания. - Мама! Мама! Что с тобой? – забеспокоился Ренато. - Сеньор Ренато…! – воскликнула Янина, поспешно подойдя, словно выросла из-под земли. – Это несчастный случай… Нужно положить ее на кровать… - Я отнесу… Подготовьте быстро сердечные капли… Эфир… Мама! Мама! Ренато мягко положил слабое тело матери на широкое старинное ложе из красного дерева, пока Янина усердно расставляла рядом с собой флаконы из соли, эфира, и побежала готовить сердечные капли… - Мама, мама…! Я глупец… Я не должен был говорить тебе этого… Я плохо сделал, очень плохо… - Ренато, сынок… - шептала София с усилием, едва открыв глаза. - Вот капли, - предложила Янина, любезно приближаясь. – Выпейте это… - Да… да… выпей это, мама, ты сразу же почувствуешь себя лучше… Пожалуйста, выпей все… Закрой глаза и успокойся… Успокойся… Я буду рядом… София закрыла глаза и оставалась неподвижной. Ренато удалился на несколько шагов, пошатываясь, как пьяный, пока за ним следил горящий взгляд Янины, а когда закрылась дверь, она пошла за ним… - Сеньор Ренато… Я прикажу послать за доктором… Доктор сказал, что с сеньорой может случится один из припадков, расстройство для нее то же самое, что вонзить в нее кинжал, и возможно, было бы уместным, чтобы вы знали, что у вас неприятности в последнее время… - Сожалею всей душой, что заставил ее перенести это… - Простите, сеньор, я говорила не про вас. Кое-кто, кажется, готовит неприятности для сеньоры, позволяя себе умышленно использовать их… Не хочу, чтобы сеньор заставлял меня называть имя, не думаю, что это необходимо. Нужно немного подумать, чтобы понять источник отравы в этом доме… С вашего разрешения, сеньор… Она ушла, словно рассеялась в тумане. Глубоко озабоченный, Ренато сделал несколько шагов без направления. Он дошел до комнаты, отягощенной полками, набитыми до отказа пыльными книгами, и упал в кресло, опустив голову в ладони, бормоча: - Твое наследство, Хуан… Да… Ты получишь все свое наследство! - Разве это не фантастическое количество денег, Ноэль? - Да, сынок, это как сон. Какая полоса удачи, какая умопомрачительная удача! Никогда не думал, что может происходить такое. Тут по крайней мере сто тысяч франков, целое состояние, ты понимаешь? С этим ты можешь открыть любое дело, какое хочешь… построить дом на Мысе Дьявола… Если бы я был на твоем месте, то помылся бы немедленно, сбрил эту пиратскую бороду, оделся как порядочный человек и направился к Монастырю Воплощенного Слова… - Зачем? Для чего? - Не задавай вопросов в таком тоне. Для чего же еще? Чтобы сказать ей, что ты не хотел вести ее в таверну, что можешь предложить ей уже достойный и приличный очаг; жизнь начинается, или может начаться в любой момент, ты начнешь новую жизнь в свои двадцать шесть лет для нее, ради нее… потому что она твоя жена, и потому что ты ее любишь… Хуан Дьявол встал, отодвинув в сторону маленький стол в комнате, где царил беспорядок и где были свалены в кучу монеты и банкноты. Эта была одна из трущоб, которыми изобилуют улочки этого района, каморка с комнатами внутри… - Почему вы пытаетесь превратить меня в того, кем я никогда не буду? Если бы я думал, что эти грязные банкноты, выигранные одним махом судьбы, были способны изменить чувства Моники, то я тут же подумал бы, что это того не стоит… - Сынок, это не из-за денег. Пойми… Это то, с чем ты можешь полностью изменить жизнь и поведение… Кто тебя уверил, что Моника не любит тебя? - Ноэль, мой дорогой Ноэль, не настаивайте, - посоветовал Хуан печально. – Я знаю прекрасно и уважаю это… Несмотря ни на что, она любит его… Я совершенно уверен… - Ну хорошо, если ты так уверен, - заметил Ноэль гневно. – Почему же не дашь ей свободу и не уедешь далеко? - Я не привязываю и не порабощаю. Не сказав ни слова, она ушла в монастырь и оттуда просит расторжения нашего брака… - Не верю! - Почему не верите? Та, которая сказала это, очень уверена… - Уверена… Значит, это была женщина… Это была она, не так ли? – не в силах сдерживаться Ноэль взорвался: - Дьявол пришел с ней! И после этого ты не хочешь, чтобы я называл тебя ребенком, когда ты ведешь себя так? Как ты можешь верить тому, что выходит из этого рта? - Не думайте, что я такой ребенок, Ноэль. Этот рот обманывает, плетет интриги, лжет, создает миры по своим дьявольским капризам, но об этом он не лгал. Я прекрасно знаю, что чувствует Моника… На миг я мог обмануться, но не более. Пока она моя жена, ее долг быть со мной, и это будет законно во всех отношениях. Добросовестность послушницы пугает ее, заставляет думать, что она грешит мечтами… Не будучи моей женой, она сможет мечтать, не упрекая совесть, не мучаясь сомнениями… - Если бы было так, как ты говоришь. Замужем или нет, это невозможно для нее. - И что? Она может мечтать, как захочет… Мечтая, что ее жизнь проходит с ним… Мечтая о нем, она будет хотеть смерти! А он… - он прервался на секунду и продолжал яростно отвергать: - Нет… О нем будут ее мечты… А он уже на пределе и не остановится ни перед чем… Он с ног до головы Д`Отремон… - А ты разве нет? - Я…? Может быть… Но я не хотел бы им быть… Я хотел бы быть, по правде говоря, ничьим сыном и не знать о том, какая кровь бежит по венам. Клянусь, что мог бы вздохнуть свободней, если б не знал этого… Но рядом с этим именем возвращается весь ужас моего детства: лачуга Бертолоци, жестокость человека, который мстил моей невинной плоти всей болью обид… Я даже не могу вызвать в памяти единственный образ, который мог бы смягчить все это: образ матери, представление о том, что видел ее хотя бы раз. Вы видели ее, Ноэль? Можете рассказать мне, какой она была? - Я видел ее, да… Но для чего нам говорить об этом? – пробормотал взволнованный старик, пытаясь успокоиться. – Незачем творить ужасное настоящее, вороша прошлое. Твоя мать была несчастной и красивой. Еще могу сказать: в ней не было корысти, она не искала выгоды… Она согрешила из-за любви и заплатила за грех слезами и кровью… Я видел ее несколько раз и не могу сказать, какой была ее улыбка, но какими были ее слезы, я видел… - В таком случае, я ненавижу его еще больше… этого Франсиско Д`Отремон, который дал мне жизнь! - Он тоже любил ее. Любил глубоко и искренне. Хотя ты и не веришь, но за его огромной и безмерной гордыней билось сердце… Поэтому я хочу обуздать твою. Гордыня была первым грехом на свете. Не впадай в нее… - Мой бедный Ноэль, не говорите глупостей. Если бы такой человек, как я, не имел гордости, то я был бы червяком, а я предпочитаю быть змеей, наполненной ядом, чтобы меня не раздавили ногой… - Червем ты родился, но теперь им не являешься. Потому что я знаю, что ты можешь летать, и я покажу тебе путь на небо. Почему бы тебе не встать, наступив на свою бесплодную гордость? Хочешь, чтобы я сходил в монастырь, поговорил с твоей женой…? - Нет, Ноэль… Моя жена! Это слово звучит насмешливо. Не говорите ничего. Я увижу ее, буду с ней говорить, хотя и считаю, что ничего не изменится… Я поговорю, а вам не нужно… Я должен спросить Монику де Мольнар, моя жизнь зависит от ее ответа… Очень медленно, легким шагом, едва касаясь ногами старых каменных лестниц, Моника спускалась вниз из своей кельи в большой внутренний двор сада Монастыря Рабынь Воплощенного Слова… Снова колокола созывали верующих, с мягким звучанием приглашая на вечернюю службу… Снова священники и послушницы входили в церковь тесной вереницей, но Моника шла в противоположном направлении. Она вышла из кельи, чувствуя, что задыхается в этих стенах, движимая инстинктом, она бежала ото всех… Единственное, чего она страстно желала было одиночество и тишина… Даже в монастыре ей казалось, что она находится рядом с миром. Она прошла через арки, ограничивавшие монастырь, желая добраться до угла, где только могла видеть деревья и небо, но что-то шевельнулось среди веток кустарника, когда она появилась… Круглая темная голова высунулась, на коже цвета эбонитового дерева блестели большие черные глаза, маленькое ловкое тело спрыгнуло и приблизилось к ней… - Ай, моя хозяйка! Хорошо, что вы появились. Я уж не знаю, сколько времени здесь вас жду, согнувшись, я снова собирался залезть на стену, чтобы уйти, но на самом деле мне не хочется уходить, не повидав вас… - Я же тебе сказала, чтобы ты не возвращался, Колибри. Это настоящее безрассудство. Это запрещено. Ты не понимаешь? - Я же не пришел делать что-то плохое, моя хозяйка. Вы знаете, что я прихожу повидать вас… Вы больше не хотите ничего иметь со мной? Вы больше меня не любите? - Конечно же я люблю тебя. Но когда уходишь за эти стены, то должен отказаться любить этот мир… Ты не можешь понять меня, бедняжка, но не страдай так из-за этого, не грусти. Разве ты не был счастлив до того, как узнал меня? - Счастлив? Что такое быть счастливым, хозяйка? Это быть довольным? - Ну… на самом деле… Ты не был доволен? Не был доволен твой капитан? - Он, не знаю… Он смеялся, и когда мы заходили в порт… он устраивал праздник. Когда он не спускался, женщины начинали искать его на пристани. Капитан всегда привозил им подарки, и они целовали его и говорили, что он еще роскошнее короля, и красивее, чем кто-либо… Потому что капитан… - Замолчи! – прервала его Моника, сжав губы. - Я вас рассердил, моя хозяйка? – наивно удивился маленький Колибри. - Нет. Как может меня волновать то, что ты сказал? Возвращайся к своему хозяину! Возвращайся на корабль Хуана, разделяй с ним его праздники! Уверена, он там, развлекается… - Нет, моя хозяйка, он не вернулся на корабль. Он пошел с сеньором Ноэлем… Но Сегундо сказал, что сегодня ночью он выиграл очень много денег, и теперь все изменится… Что хозяин превратится в кабальеро со всем остальным, с домом и лодками, которые будут ловить рыбу… И еще сказал, что хозяин придет к вам, и что вы снова будете с нами; не на корабле, а в доме, который он построит. Это правда? - Нет, это неправда. Он не придет в монастырь, и не желает, чтобы я отсюда выходила. Я уверена в этом. Ему хватит женщин, которые будут его ждать на пристани. Теперь они будут его любить сильнее, потому что он сможет делать им дорогие подарки… - Шшш! Идет монахиня, - тихо и испуганно сообщил Колибри. – Я спрячусь… - Моника… Моника, дочь моя… - позвала мать-настоятельница, подойдя к послушнице, и объяснила: - Я пришла в твою келью. Я искала тебя по всему монастырю. У тебя есть посетитель… - Хуан! – обрадовалась Моника, не в силах скрыть смятение. - Нет. Это сеньор Ренато Д`Отремон, дочь моя, он просит, умоляет, чтобы ты не отвергала его… Моника почувствовала, что кровь похолодела в венах. Ренато Д`Отремон… Каждая из этих букв пронзала стрелой скорби, одновременно с вторгавшимся горьким разочарованием, потому что это он, а не другой. Слова Колибри окрылили надеждой ее душу, которая, несмотря ни на что вызвала в ней безумную мечту. А теперь, словно вдруг захлопнулась приоткрытая дверь, словно разом погасла последняя звезда на мрачном небе… - Я осмелюсь просить тебя не отказывать ему, - продолжала настоятельница. – Он ждет уже долго. Он кажется таким печальным, таким неспокойным, и его настойчивость заставляет думать, что это действительно что-то важное, связанное с заявлением о расторжении брака, которое ты подписала, чтобы отправить его Святому Отцу. В конце концов, выслушав его, ты ничего не потеряешь… Моника посмотрела по сторонам… При появлении настоятельницы, Колибри исчез. Без сомнения, он прятался где-то близко, или воспользовался моментом, чтобы сбежать, унеся с собой тот последний глоток соленого воздуха, ту отчаянную тоску, которое вызывало одно только имя Хуана. Голос настоятельницы раздавался как будто издалека, заставляя вернуться к действительности: - Семья Д`Отремон равна тебе, они твои родственники… Они не могут желать тебе плохого. Идем, дочка… Идем… 3. - Вы войдете со мной, Ноэль. Я хотел сказать, если вы желаете… - Конечно же я желаю, и войду с тобой. Но не беспокойся, потому что я умею быть благоразумным. Когда несчастные браки оказываются перед третьими лицами, то они становятся излишне щепетильными и порядочными. Женщине нравится поддержка и господство мужчины… - Такие женщины, как она, крепки, как бриллиант. Она может казаться хрупкой, как кристалл, но это не так. Перед ней я не так силен… Но она меня не любит, Ноэль, не любит! - Возможно она тебя не любит, но сможет полюбить. Я считаю, что мужчина способен завоевать сердце, если еще не завоевал. Разве не тебя зовут пиратом? Разве не ты прославился тем, что укрощаешь волны и ветра? Разве сражение проигрывают, еще даже не начав? - К моему несчастью, да. Но не важно… Мы пойдем… Если она не откажется меня принять… - Успокойся… Дай мне поговорить с сестрой-привратницей… - Моника… Ты появилась… Наконец ты согласилась… - Не благодари меня, Ренато. Мое намерение и желание означало никого не видеть на какое-то время. Я пришла сюда, чтобы обрести покой… - Ладно, вам нужно поговорить, прийти к согласию, сгладить небольшие шероховатости, которые возникли в силу обстоятельств, а они не должны существовать между родственниками, - посоветовала настоятельница примирительным тоном. – По вашему желанию, сеньор Д`Отремон, я оставлю вас одних. Как вы просили согласиться на эту беседу, также и я прошу вас как можно меньше беспокоить душу Моники мирскими заботами. Монастыри должны быть плотиной между миром, тихой заводью, которая нужна измученной душе Моники. А теперь, с вашего разрешения… Мать-настоятельница попрощалась и мягкими неслышными шагами удалилась, оставив одних Монику и Ренато, которые находились в тишине некоторое время, пока холодный голос Моники не спросил: - Говори… Ты хотел поговорить… - Хотел, это правда. И если бы мы были в стенах моей библиотеки, сколько бы я сказал тебе, Моника… Есть доводы, которым нечего возразить, бессмысленно каждое слово, потому что это всего лишь бледное отражение чувств. – Дрожащий Ренато приблизился к ней, но Моника отступила и отвела в сторону взор от откровенного и лихорадочного блеска его глаз. – Если бы я мог свободно рассказать тебе о своих чувствах… - Есть чувства, которые не имеют права существовать, Ренато. - Я знаю, что за ошибки, которые совершил, я заплатил счастьем, и не стремлюсь быть счастливым. Я отказываюсь от него; но мне нужно что-то чтобы дальше жить и дышать. - У тебя есть жена, она родит тебе сына, и еще многих, Ренато… Сотни, тысячи существ зависят от тебя. Твое положение и богатство дают тебе право быть королем, но и иметь обязанности. Есть много вещей, который могут заполнить твою жизнь и позабыть о той, которая в монастыре, женщину, которую полюбить ты захотел слишком поздно… - Моника, я вижу твои причины, они взвешены и соразмерны; но оставь мне луч света, луч надежды… Не заключай себя в монастыре! Не возводи другую стену! Это единственное, о чем я тебя прошу. Когда расторгнут союз, связывающий тебя с Хуаном Дьяволом… Моника вздрогнула, словно это имя причиняло боль, словно один только намек затронул за живое; но она взяла себя в руки и сжала губы. Только устремила вверх голубые глаза и остановила их на Ренато, взгляд ее сверкнул стальным блеском: - Почему бы тебе на оставить все это? - К сожалению, я не могу. Позволь мне закончить… Когда расторгнут твой брак с Хуаном, ты будешь свободной и властной в своих действиях. Ты сможешь жить в мире при свете солнца… И есть тысячи вещей, которые смогут заполнить твою жизнь, пока ты ждешь… - Чего я жду? - Не знаю… Чуда, которым одарит Бог нас своей милостью, когда падут мои цепи, цепи, которые я заслужил носить… Я знаю, ты не скажешь ни слова, не обвинишь ее ни в чем. Ты настолько благородна, как она мелочна. Ты знаешь, что она предала мое сердце, обманула, уничтожила мои мечты, была со мной эгоистичной и жестокой, думая о себе. Я не могу сказать, что она предала меня как жена; но тем не менее, я привязан к ней, и из-за нее мне не хватает света твоих глаз… Долгое время Ренато Д`Отремон стоял неподвижно, опустив голову, отодвинувшись от нее, в то время как Моника, стоя посреди комнаты, спрашивала с ужасом свое сердце, почему эти слова любви звучат холодно и пусто; почему человек, которого она однажды полюбила, говорил эти фразы, которые она мечтала услышать раньше, и которые теперь ничего в ней не вызывают… Почему боль, которая казалась потухшей, поднялась в ее душе ответом в виде образа другого человека, и тогда в ней поднялась волна страдания к человеку, теперь страдавшему по ней… - Я умираю от боли, Моника! Почему ты не говоришь, что ты тоже безутешно страдала по мне? Почему моя боль, которая теперь является местью, не доставляет тебе удовольствие? - Я была бы глупой и жестокой… - Ты была бы жестокой, но надеялась бы утолить свою обиду… - Я не держу на тебя обиды… - Не это! – сетовал Ренато в бесконечной скорби. – Так мертва теперь твоя любовь ко мне? - Да, Ренато, так мертва… так непростительно мертва… Но почему ты хочешь, чтобы было иначе? - Потому что я не святой, Моника! Потому что я человек, который любит и страдает, и было бы утешением думать, что, страдая одновременно с тобой, задевая раны друг друга, печалясь моей печалью, пока я терзаюсь часами тишины, произнося твое имя, а ты взываешь к моему, пока твои губы произносят молитву… Потому что из-за слепого эгоизма в любви было бы утешением знать, что мы умираем вместе. Ты понимаешь? Я не прошу тебя ни о чем, ни требую ничего… Только это, если оно есть в душе. Скажи мне, что ты страдаешь, плачешь из-за меня, и я клянусь тебе, что я сотру твои слезы поцелуями. Утешь меня, Моника! - Я не могу, Ренато, не могу! - Простите, если помешала, - извинилась мать-настоятельница, неожиданно прерывая. – Мои попытки убедить посетителя были бесполезны. Этот сеньор имеет законные права, и… - Хуан! – воскликнула Моника почти задохнувшись. - Хуан! – повторил Ренато гневно и удивленно. Действительно, Хуан показался за белыми одеждами настоятельницы. Никогда еще он не был таким суровым, надменным, исполненным саркастичным взглядом сумрачных глаз… Никогда еще не был таким высокомерным горький изгиб рта. Ренато шагнул к нему, побледневший от гнева, и Моника задрожала, чувствуя, что ей не хватает сил, что она вот-вот упадет в обморок, пока с пониманием и благочестием монахиня поспешила к ней, чтобы поддержать… Вся сила, что в ней осталась, была во взгляде, пронзая им Хуана, словно она пила его образ. Как же она желала в течение всех прошедших часов, увидеть его снова, быть рядом! Какое печальное утешение созерцать его, пусть даже из его уст выходят желчные слова! - Думаю, что пришел вовремя… по крайней мере для себя. Полагаю, для вас мой визит оказался сверх неприятным, но что же нам делать? Ты закончила совещание с кабальеро Д`Отремон, Моника? Можешь уделить минуту, чтобы выслушать человека, которому у подножья алтаря ты поклялась следовать и уважать? Ты выслушаешь меня? Это не будет слишком большой жертвой? Не будет требовать чрезмерных усилий? - Я думала, что все уже сказано, - ответила Моника слабым голосом. - По правде говоря, ты права. Я пришел по одному вопросу, но ответ почти пришел вместе с присутствием Ренато. Но в любом случае, я хочу его задать… - Присутствие Ренато ничего не значит, - живо отвергла Моника, - ты слишком плохо это истолковал… - Черт побери, как сурово это для него! – проговорил Хуан с откровенной иронией. – Впрочем, я не истолковывал… Я слишком хорошо знаю, на что рассчитывать… Я не заставляю тебя, я признаю твою прямоту и твердость. Ты не сдаешься… Можно или нельзя сделать так, чтобы нас оставили наедине? - Ты не подойдешь близко к Монике! – решительно отказал Ренато. – Если хочешь говорить, делай это в моем присутствии! - Я мог бы это сделать, но хотелось бы знать, какой религиозный и гражданский кодекс дает тебе право вмешиваться между теми, кого Бог соединил, согласно вам… Бог и люди, мог бы добавить я… Я помню, что подписывал бумаги перед нотариусом, и ты подписал, как свидетель события, это было отмечено в законных документах, с которых я приказал снять копию… Разве я нарушаю что-то, когда хочу поговорить со своей женой… - Ты мерзавец! – пришел в ярость Ренато. – Проклятый…! - Ради Бога! – воскликнула испуганная Моника. - Не пугайся, Моника, - насмешливо посоветовал Хуан. – Ничего не случится… по крайней мере здесь. Это одно из мест, которое вы уважаете; такие благопристойные, благородного происхождения, имеющие важные фамилии, знающие прекрасно, что комната для посещений не для споров подобного рода… Также я не думал, что подхожу под все типы посетителей… Я не виню тебя, Моника, но думал найти тебя в более уединенной обстановке. Ренато поджал губы, с усилием сдерживаясь; он нервно повернул голову к тому месту, где ожидал увидеть настоятельницу, но она уже исчезла за боковыми занавесками дверей, и дал волю сбежать злобе, которая душила его: - Ты не будешь более продолжать этот нелепый брак. Не будешь навязывать Монике свое присутствие. Она не хочет тебя видеть и слышать. Она уже достаточно тебя защищала. Благодаря ей, и только ей, ты на свободе, вместо того, чтобы заплатить за свои провинности. Тебе этого недостаточно, чтобы оставить ее в покое? Оставь ее уже! Она больна и на пределе сил! - Тем не менее, ей их хватило, чтобы подписать прошение о расторжении брака… Разве нет? - Кто тебе сказал…? – хотел узнать Ренато. - Тебя не касаются мои источники информации. Теперь я вижу, что они верные. - Выйди отсюда, оставь Монику в покое! Не я тебе приказываю, а она, которая молит тебя своим поведением, взглядом, потому что слов уже нет! - Нет, Ренато, - отвергла Моника, делая громадное усилие. – Нет… Ради Бога… Оставь меня наедине с Хуаном… Прошу тебя… - Премного благодарен, - поблагодарил Хуан с холодным безразличием. – Я всегда ждал, что ты будешь любезна… Хуан проследил ироничным взглядом за удалившейся фигурой. Затем посмотрел на бледную женщину, упавшую в широкое кожаное кресло… Моника и вправду была на пределе сил. Теперь она плакала, плакала, прикрыв платком лицо, и ее всхлипы попадали в сердце Хуана, как ядовитые стрелы… Некоторое время он молчал, глядя на нее, пытающуюся остановить безутешные слезы, превращая его высокомерие в беспомощное и унылое милосердие… - Хорошо, Моника… Я не хочу мучить тебя. Полагаю, ты плачешь по своей невозможной любви… Невозможной по образу твоих мыслей… Но по крайней мере, тебя уже утешили преданность и верность Ренато… - Хватит! – крикнула Моника гневно. – Если это все, что ты хочешь мне сказать… - О, нет! Совсем нет… Я думал все, что угодно, но только не то, чтобы встретиться здесь, в монастыре, с кабальеро Д`Отремон… В конце концов, иногда я так наивен, веря, что кабальеро и знатные искренне говорят об уважении и религии, положа руку на сердце… Ваши понятия так сложны, что я не могу их понять. Я как лягушка, которая квакает у пруда… - Почему тебе это пришло в голову, Хуан? - Просто так… Вещи, которые я пытаюсь объяснить себе самому… Странно я повернул разговор… Теперь я не помню, зачем пришел… - Ты смеешься надо мной? - Я бы хотел посмеяться над собой, Моника, - искренне уверил Хуан. – Я бы хотел взорваться от хохота, как смеялись надо мной женщины… Я бы хотел разом отдалить тебя, как всегда в жизни убирал в сторону приключение, которое мне мешало… Но разве тебе это важно? Кого волнует то, что есть в сердце Хуана Дьявола? Слезы Моники высохли, она подняла голову… Опираясь руками о подлокотники кресла, она смотрела на него… Снова она уловила что-то странное, снова ей показалось, что все исчезло, кроме глаз этого человека, кроме неосознанного очарования его присутствия… Она бы страстно хотела, чтобы это длилось часами, этот единственный свет в суматохе ее бескрайних чувств, сознания, обезумевшего от страданий и размышлений… и вновь горькая ирония расцвела на губах Хуана: - Понимаю влияние обряда венчания, но не могу оставаться совершенно в стороне, по крайней мере пока ты не дашь мне удовлетворительного ответа касательно аннулирования брака… Ты отправила его вчера? Эти вещи очень долгие, знаешь? - Кто тебе сказал об этом? Айме! Айме! – подтвердила Моника горестно, внезапно угадав. – Ты говорил с ней? Видел ее? - Я видел ее вчера вечером, и она принесла мне удачу… - Как? О чем ты говоришь? - Твой кабальеро Д`Отремон проиграл более сотни тысяч франков, а я их выиграл. Конечно же, речь идет о деньгах, а это не сильно на него влияет. У него их слишком много… - Ты играл с Ренато, и с вами была Айме? – добавила крайне изумленная Моника. - О, нет! Какая глупость! Они не пришли вместе в то место, где мы встретились. Оба они часто посещают игорные дома и таверны, но не вместе, это понятно. Это то, что называют корректностью, порядочностью… Я, конечно же, не знал этих вещей, но уже научился… - Нет, это невозможно, ничего из этого не произошло! Ты говоришь это, чтобы поиздеваться надо мной, чтобы выставить дураком Ренато, чтобы… - Неправда. Я могу показать тебе бумаги, если не веришь моему слову. Теперь у меня есть достаточно, чтобы начать быть тем, кого называют хорошим человеком. Нотариус Ноэль убедил меня, как можно продуктивно обладать небольшим количеством денег. Не важно, что деньги выиграны за игорным столом. Если у меня есть свой дом, если найду способ, чтобы остальные на меня работали, вместо того, чтобы делать это лично, я по крайней мере буду менее недостойным мужем для одной из де Мольнар… - Чего ты добиваешься, Хуан? - Это единственный вопрос, который на самом деле я должен задать тебе. Кабальеро Д`Отремон тоже старательно аннулирует свой брак? Он тоже порвет свои цепи? Ответь мне, Моника. Мне важен твой ответ! Дрожащая Моника вскочила, а Хуан подошел к ней, взяв ее за запястья в неудержимом порыве. Теперь решительный и жестокий, он хотел измерить глубину чувств через голубые глаза Моники. Вся его жизнь была в ожидании того слова, но Моника была слишком слепа, ее сердце оглохло от силы страдания, и до нее не дошло, она не ощущала отчаянный крик другого сердца, показавшегося в фальшиво-ироничных словах Хуана. Она была отравлена, чувствовала на губах горький привкус ревности, когда в свою очередь спросила: - Ты хочешь узнать, станет ли Айме свободна? Ведь она тебе интересна, не так ли? - Айме…? – презрительно отверг Хуан саркастическим смехом. - Почему ты смеешься? Почему притворяешься, что тебе не важно? Вчера вечером она тебя искала… еще вчера ты был с ней, из-за нее ты следишь и роешься в моей жизни. Ты ее любишь, всегда любил… Но мне не важно, можешь быть уверенным! - Из-за этого я здесь, Моника; я знаю, что тебя волнует он. - Меня никто не волнует… уже никто не волнует! - Не трудись. Со мной можешь быть честной. Я уже был однажды в другой обстановке, в месте, где ты могла говорить со мной прямо, где могла плакать криками и провозглашать о своих мучениях. Там ты была искренней, говорила о любви, признавалась в том, что теперь отвергаешь… - Ты тоже однажды был искренним; однажды обнажил душу. Ты уже не помнишь? Ты не говорил о любви, нет… ты никогда не говорил о любви. Ты говорил о мести, и твой взгляд ранил, как кинжал. Ты любил ее, любил отчаянно, хотя только оскорбления сыпались из твоих уст для нее, ты говорил о том, чтобы убить ее, пока мечтал о ее поцелуях, проклинал ее имя, пытался оттолкнуть ее силой, перепрыгивая через все, чтобы только заполучить ее… Не отрицай этого! Ты думаешь, я не знала, что твой корабль ждал ее на берегу, чтобы забрать ее? Ты осмелишься отрицать? - Я никогда не отрицал того, что делал! Да, это было. Я хотел ее забрать с собой из Кампо Реаль. Это была моя месть… но я уже не чувствовал любовь к ней! Я хотел увести ее, потому что обезумел, потому что думал только о том, что кровью смогу насытить свою жажду. Я хотел убить ее своими собственными руками! - Да… да… ты хотел ее убить, но когда твоя жизнь была в опасности, когда другой, а не ты захотел убить ее, ты предпочел опустить голову перед Ренато и согласиться на все… все! - Ты тоже согласилась на все из-за любви к нему! Ты будешь отрицать? Осмелишься отрицать? - Нет, не осмелюсь! Теперь мои чувства тебя не интересуют. Не сейчас и никогда не интересовали. Если Ренато расторгнет брак, мне не важно. Разве нет другого способа узнать, чем спрашивать у меня? Иди и поищи Ренато, чтобы в лицо задать ему этот вопрос. - Именно это я и сделаю! - Хуан! – остановила его Моника криком. – Нет… не иди к нему в таком состоянии… Не сталкивайся с ним… - Ты снова боишься. Опять ты соглашаешься на все, как тогда… - Как тогда, нет. Тогда я приняла все, а теперь отвергаю все, но не хочу, чтобы мои слова подтолкнули тебя искать его, не хочу, чтобы ты сходил с ума. Я говорила так, словно тоже сошла с ума. Я последняя падаль, последний червь, чьи страсти увлекают меня за собой и ослепляют. Поэтому Бог не имеет милосердия ко мне! Она снова упала, всхлипывая; Хуан смотрел на нее и в его огненных глазах затухали языки пламенной злобы, чувствуя, что гнев превращается в глубокую боль, которая тонко пробиралась к нему, и он грустно развел руками, будто ничего не мог поделать. - Успокойся, Моника, прошу тебя. На секунду я поддался злобе, но я не буду его искать, если он не будет, потому что есть что-то, что сам не мог бы обещать тебе: уважать его жизнь. Сотни раз я не мог сдерживаться перед ним, сотни раз хотел протянуть руки, поднять кулаки, думая, что я, в конце концов, отвергнутый и изгнанный; но та же кровь бежит по моим венам… Я тоже не хочу ее проливать, Моника. Есть что-то, что мне парализует, останавливает: я не хочу проливать кровь брата. И чтобы не пойти по этой дороге, пусть он не попадается мне навстречу, потому что он не увидит ничего, можешь мне поверить, не увидит ничего в следующий раз… Если хочешь, чтобы он жил, скажи ему, чтобы не ставил мне палки в колеса, чтобы забыл обо мне, как и я позабуду о нем! - Хуан… Хуан…! – Моника подняла голову, встала пошатываясь, но в этот раз Хуан не остановился. Он вышел из комнаты, прошел через монастырь, словно его уносил ураган, шел, словно молния, к высоким решеткам, которые запирали входные ворота, а Моника безуспешно звала: - Хуан… Хуан…! - Моника! Что с тобой? Что случилось? – спросил Ренато, приближаясь к ней. – Что он тебе сделал? Что осмелился сделать против тебя…? - Задержи его, Ренато, пусть он вернется! - Он уже вышел. Я видел, что он прошел, как молния. Он мерзавец, я не должен был оставлять вас наедине, но я найду его, где бы он ни был. Я поддался тебе, потому что ты попросила, потому что не имею никакого права, потому что моя любовь разбивается о твою враждебность; и, хотя ты меня и не любишь, хотя не простишь никогда, я всегда буду на твоей стороне… а он должен научиться уважению… - Он ничего мне не сделал. Ты что, не понимаешь? Он ничего не сделал. Он не хочет делать зло никому… Он благородный, великодушный, хороший… - Почему же он пришел тебя мучить? Не нужно мне говорить… настоящий виновник не он, а я. Поэтому ты прощаешь его, а меня презираешь. - Нет, нет, Ренато, я не презираю тебя. Я понимаю тебя больше, чем ты думаешь. Я знаю, что такое чувствовать себя помешанным и ослепшим от ревности. И хотя я понимаю тебя, хотя и простила всем сердцем, но ты сделал ему плохо. - Я уже знаю. Но есть что-то, в чем ты не можешь мне отказать, право, которое никто не может отвергать: сражаться, чтобы исцелить безумие, исправить зло, пусть даже прольется последняя капля крови, которая течет по моим венам… - Ни кровь, ни деньги, ничего не сможет повернуть время вспять, Ренато. Забудь обо мне, о нем… возвращайся в Кампо Реаль, живи своей жизнью. Если о чем-то я могу попросить тебя, если что-то может мне дать твоя любовь, то именно это… - Не проси меня о том, чего я не могу дать и что я не могу сделать. Моя жизнь не принадлежит мне, она твоя, хотя ты не хочешь ее. Моника хотела ответить, но ближайшие занавески приоткрылись и из них вышла в белых одеждах настоятельница. Очень медленно она подошла к Монике, пока в высокой башне церкви колокола звонили к вечерней службе. Тихо мать-настоятельница остановила красноречивый взгляд на бледном лице Ренато, который похоже пришел в себя, сдерживая безудержные чувства: - Простите меня, матушка; мой визит был слишком долгим и неудобным. Я должен немедленно уйти, что я и сделаю. Мне лишь остается просить тебя, Моника, не обрекать на то, чтобы не услышать меня снова. В моем доме, доме твоей матери, где пожелаешь… - Я сказала последнее слово, Ренато: забудь все это, возвращайся в Кампо Реаль. Если Святой Отец даст мне разрешение, я не выйду никогда из этого монастыря. Идемте, матушка, нас ждет церковь. Простите меня и помогите мне… 4. Хуан проходил широким шагом небольшой пологий сквер… Он шел вниз по улице, словно пересекал новый мир, и чуть убавил шаг, когда усталый голос единственного друга умоляюще попросил: - Ты хочешь меня убить? Я не могу так бежать! Ты непочтительный… Думаешь, у меня твои года и ноги? Я не могу так бежать! - Не идите тогда за мной и сбережете шаг… Ноэль, не оставите ли меня в покое? - В конце концов, думаю, именно это мне и нужно сделать. Тебя не волнует моя дружба, тебя раздражает иметь меня на своей стороне… Ты как слепой нищий, достаточно сумасшедший, чтобы выгнать палками пса, который служит тебе поводырем. - Я никакой не нищий! - А я никакой не пес! – негодовал старый нотариус. – Дьяволенок! Я говорю в переносном смысле… Но не беспокойся, и если действительно хочешь, чтобы я оставил тебя в покое, то я немедленно это сделаю. - Помолчите, - попросил Хуан сердечно и властно. – Не мучайте меня больше. Разве вы не понимаете? - Ты выбежал, как молния, прошел передо мной, будто не увидел… Полагаю, ты забыл, что пришел в монастырь со мной. Почему бы тебе не пригласить меня на кружку пива? Посмотри, какое хорошее место есть вон в том углу, чтобы мы освежились. Хуан опустил голову и посмотрел на древнее лицо, на круглую, почти облысевшую голову, на маленькие светлые глаза, одновременно хитрые и наивные, смиренный набор ума и доброты; вдруг он двинул рукой и положил ее на плечи нотариуса, извиняясь: - Да, Ноэль… Вы ни в чем не виноваты. Ваш совет был хорош, но ваша добрая воля и мой искренний порыв натолкнулись на бесконечную стену, о которую все это разбилось. Я никто для ее сердца, ничего для нее не значу… - Ты искренне сказал ей правду? - Я собирался это сделать, но она не дала мне даже времени. Она очень скупа на минуты, они нужны ей только чтобы страдать и плакать по нему. Она отвергает его, пока законно это невозможно для нее; но он упрямо вертится вокруг нее, борется всеми силами, чтобы отдалить ее от меня, и возможно, тоже хочет стать свободным… Не то, чтобы я знал это, но разве у них есть другой путь? - Ладно, мы с тобой знаем правду относительно его жены. Мы знаем то, что знает он… - Он бы убил ее, не из-за любви, так как он не любит ее, а потому что он кабальеро Д`Отремон и Валуа… А еще бы он искал меня… Если бы вы знали, как я хочу этого, какое удовольствие мне это доставит! - Ты спятил? - Я не боюсь. Этого не будет, если он не бросит мне вызов. Я это обещал Монике. Я обещал и отойду, уеду, я не могу выносить глаз, исполненных благодарных слез. Я отойду в сторону, чтобы не сойти с ума, чтобы не видеть в ее глазах образ другого мужчины и не чувствовать желание сжать ее шею… Все кончено, теперь со всем покончено. Этой ночью отплывает Люцифер, и на нем я уберусь отсюда навсегда… Но не будем больше говорить об этом. Вы еще хотите свою кружку пива? Войдем! - Скажи мне одно. Ты сказал, что должен был задать ей один вопрос, и от него зависит твоя дальнейшая жизнь… Ты сделал это? - Нет, Ноэль. Для чего? Все дало мне ответ… Я хотел пригласить ее в путешествие, забрать этой же ночью, увезти отсюда, вытащить из этой могилы, где умирает невозможная для нее любовь, смотреть в ее глаза при другом свете, под другим небом, вырвать с корнем идола в фальшивых одеждах, которым окутана душа, и снова почувствовать ее сердце в своих руках… Слушать его биение под звездами, и тогда, только тогда спросить ее, значит ли что-нибудь для нее любовь Хуана Дьявола… По-другому я не сделаю, пусть лучше умру… - Ты упрямый, Хуан… Ладно, выпьем эту кружку пива… - Колибри! Разве ты все еще здесь? - Я не хотел уходить, потому что вы сказали мне, что я не могу сюда вернуться. Поэтому я спрятался и остался ждать вас. Капитан сказал, что должен быть с вами, заботиться о вас, служить, но если вы меня выгоняете… Печально Моника подошла к негритенку, привлекая его к себе. Была уже почти ночь, сумеречные тени окутывали близлежащий сад рядом с высокими стенами, где Колибри ее ждал, скрываясь среди ветвей, чтобы увидеть ее еще раз. И с этим наивным мальчиком снова пришла волна другого мира, с которым она напрасно пыталась порвать. - Пусть Бог благословит тебя за то, что ждал меня, Колибри. Я думаю, это он внушил тебе мысль ждать меня. - Правда, моя хозяйка? Вы не рассердились, что я не послушался вас? Вы будете всегда со мной разговаривать, когда я буду перелазить через эту стену? - Я поговорю с тобой сейчас; и должна буду поблагодарить тебя за последнюю просьбу. Если бы ты не был ребенком, возможно я бы сказала тебе… Но это слишком для тебя. - А вы позволите мне быть с вами всегда? - Нет, Колибри, ты должен пойти. Твое место рядом с Хуаном, он должен быть тебе всем… то, что он сделал ради тебя и было бы неблагодарно забыть об этом. Ты вернешься к нему и передашь письмо. Этим вечером мы бурно разошлись. Я звала его, кричала, чтобы он остановился. Он не захотел меня слушать. Полагаю, это моя вина, потому что я вышла из себя, рассердилась, заставила его потерять терпение. На самом деле, у меня нет права заставлять его верить, открыть свое сердце. Он никогда не говорил, что его сердце было моим… Я говорю глупости. Я не стремлюсь, чтобы ты меня понял, Колибри, но должна сказать это, потому что чувства внутри начинают портится, когда они молчат и молчат. Поэтому я и говорю, и ты, должно быть, думаешь, что я схожу с ума… Подожди меня здесь. Я не слишком задержусь. Я спущусь немедленно… Только несколько строк… - Если это письмо для капитана, то я быстро его отнесу. Побегу со всех ног. - Передай его только тогда, когда будешь с ним наедине. Не важно, сколько дней и часов пройдет; не важно, где, на Люцифере в море или на земле Мартиники… А до тех пор, не передавай. Может быть, ему не важно, может быть, мое письмо заставит его смеяться или он выбросит его в море, как только прочтет; но я хочу, чтобы ты отнес его… Подожди меня… подожди… Сильно взволнованная, Моника прижала к сердцу негритенка и поцеловала в лоб; затем отодвинула от себя и быстро поднялась по лестнице… Нервные пальцы в третий раз порвали письмо, едва начатое, и вновь подрагивающим пером начала она трудную работу: говорить о том, что она его любит, но не говоря при этом о любви… Она мягко прошлась по тем сценам последнего свидания, пока ее страстное сердце сочилось желчью и огнем ревности… Слова, что она выписывала, были бальзамом для гнева, чувствуя, что ее мысли и чувства вращаются, как в вихре… Она подписалась вежливой холодной фразой, пока лились обжигающие слезы, словно отрицая каждое фальшивое слово спокойствия… И наконец, она покрыла поцелуями те холодные слова, только потому, что его глаза будут их читать… - Колибри, что ты здесь делаешь? Это не то место, и мне не нравится, что ты заходишь сюда! Я говорил тебе тысячу раз… Сверкающие глаза Колибри испуганно вращались, но он не отошел. Он стоял перед голым столом портовой забегаловки, где Хуан опустошал стакан за стаканом. Было больше полуночи, и в этом почти пустынном месте осталось несколько посетителей, стоявших рядом с фонографом, где раздавались последние ноты фривольного канкана, одни – поглощенные карточной игрой, а другие – своими стаканами полынной водки… Хуан тряхнул головой, пристально посмотрев на мальчика. Его глаза были мутными, разум погрузился в летаргический сон; но сквозь все это, он смотрел в его живые глаза, в смуглое лицо с умным выражением, на одновременно робкое и решительное поведение мальчика, и он пригрозил: - Если ты не умеешь слушаться, я отдам приказ Сегундо, чтобы тот не давал тебе спускаться со шхуны… А теперь… - Не сердитесь, капитан. Я должен был ждать вас одного. Поэтому я вошел… У меня есть письмо от хозяйки, она мне сказала, чтобы я передал его вам, когда никого не будет, и понятно, что здесь люди, но… - Дай мне это письмо! Хуан встал. Словно ветром смело тучи, и его ум прояснился. Широкая рука протянулась, схватив Колибри, заставляя приблизиться… Махом он забрал запечатанный конверт, где Моника написала его имя. Словно не понимая, он грубо разорвал и пробежал мутным взглядом по сжатым линиям изящного почерка, и его губы исказила гримаса, когда она прочел: - Сеньору Хуану Дьяволу, на борту Люцифера… Хорошо еще, что я не Хуан Бога для нее! – он алчно прочитывал и перечитывал каждое слово, читая и рассыпаясь в саркастических замечаниях: - Письмо такое красивое, такое правильное… Мой дорогой Хуан… Хорошо еще, что она меня ценит… Когда оно до тебя дойдет, ты уже будешь далеко… Ну нет, сеньорита Мольнар; я близко, очень близко. Думаю, передала его слишком поспешно в руки Колибри, чтобы прочесть его в безвозвратном путешествии… Я верю в твое обещание, что ты удалишься, и мы, безусловно, никогда не увидимся… Забавно, что ты уладила все по своему вкусу. Не могу отрицать, что ты умна… я благодарю тебя за великодушие, этот предоставленный уход… Ты слышишь, Колибри? Она благодарит за услугу, что не увидит меня. Суд меня оправдал, но она обрекает на вечное изгнание. Меня не слишком интересует этот проклятый остров, но я родился на нем, и у меня также есть право, как и у любого из Д`Отремон… - Хозяйка плакала, когда отдавала мне это письмо, капитан, - заметил Колибри. – Обняла меня и поцеловала много раз, хорошо говорила о вас, капитан… Она говорила, что вы хороший и великодушный… - Хороший и великодушный, а? Чудесно! – саркастично и язвительно издевался Хуан. – Даже Святая Моника практикует систему крайне раздражать великодушных и хороших. Она дала тебе его и сказала передать в море, когда мы будем уже далеко, да? - Она сказала, что когда вы будете одни, не важно, что это будет в поездке… Но вы бы закончили его читать, капитан… - Зачем? Я уже знаю прекрасно, о чем оно, от начала до конца… Прости меня, если вчера не смогла говорить спокойно, как хотела бы, и не сказала, насколько благодарна тебе… Благодарность! Какое отзывчивое слово! Прощай, Хуан… Пусть ты будешь счастлив, как я желаю тебе… Пусть на других землях ты встретишь счастье, которое заслуживаешь, и пусть тень грусти, которая есть в твоей жизни, уничтожится полностью, потому что скоро разорвутся соединяющие нас нити. Я никогда не забуду ту доброту, я в долгу перед тобой, прошу тебя забыть меня навсегда, не трудись сочувствовать мне… Какие красивые слова, чтобы избавить меня от удовольствия! С побагровевшим лицом и мутными глазами он подошел к дверям забегаловки, сжав в кулаке письмо, холодная вежливость которого жгла и мучила наихудшим оскорблением… У моря, над водами залива, слабо выглядывал розоватый блеск… Это был рассвет… Взволнованный Колибри последовал за ним, его пухлые губы полуоткрылись, и он спросил: - Капитан, что вы делаете? - Ничего! Оставь меня! Проваливай! Уходи! Подожди! Что это слышится? - О! Колокола монастыря. Уже утро, говорят, в церкви монастыря, встают рано… еще ночь, капитан… - Предрассветная месса… Для самых благочестивых, самых верующих… Непременно ее слушает Святая Моника. Там и увидим ее! Действительно, была первая месса дня в церкви Монастыря Рабынь Воплощенного Слова. Уже открыли боковую дверь, сверкали в алтаре белые одежды, и, как в каждый рассвет, пришло немного верующих: старые набожные женщины, люди в строгом трауре, кто-то, кто выполнял обет… Часть церкви, предназначенная для публики, была почти пустой; присоединенная часовня, где находились монахини, отделялась от прихожан решеткой; шли в мягком движении в белых одеждах послушницы, в черных – давшие обет… За ними шла женщина… Она была одета в черное, хотя не в одежды монахини, просторная вуаль окутывала голову, почти закрыв красивое лицо янтарного цвета… Это Моника… Издали Хуан узнал ее и смелым шагом направился к решетке. Не нужно было говорить и создавать даже малейший шум. Моника быстро повернула голову, словно тот огненный взгляд был осязаем… - Мне немедленно нужно поговорить с тобой, - заявил Хуан тихим, но решительным голосом. – Ты выйдешь или я войду? - Хуан! Ты сошел с ума? – Моника затрепетала. Стоявшие рядом послушницы удивились, повернули головы, и Моника, казалось, решилась… она прошла через маленькую дверь на пружинах, которая давала доступ к ограде; не глядя на Хуана, подошла к портику церкви. – Полагаю, ты потерял рассудок… - Ты думаешь? Учитывая то, кто ты, и кто я, ты должна думать, что только сумасшедший может требовать твоего присутствия так, как это сделал я. Но нет, я не спятил. В моем мире эти права берутся. И я имею право заставить тебя смотреть и слушать меня, потому что узы брака, так элегантно расписанные в твоем письме, еще не расторгнуты, я еще имею право звать тебя, и ты должна приходить, хотя и не хочешь… Но не беспокойся, не делай такое испуганное лицо… - Я чувствую не испуг. Тебе отдали письмо в неудачный момент, правда? Ты возвратился из шумного веселья… Игры, выпивка… возможно в объятиях какой-нибудь развратницы… - О чем ты говоришь? – в порыве гнева возразил Хуан. - Только так будет понятна твоя манера входить сюда так. Я знаю, что я твоя жена, и еще не расторгнуты узы брака; но даже эта связь не дает тебе право приближаться ко мне так, как делаешь ты. Я имею несчастье быть твоей женой, но ты не можешь разговаривать со мной так, как с какой-нибудь… Моника де Мольнар встала, подняла голову, убирая вуаль, открывая красивое лицо янтарного цвета; такое достойное, такое горестно спокойное, что Хуан отступил, сдерживая порыв разочарования от письма, которое распаляло его, чья холодная любезность обжигала хуже всех оскорблений. Словно из другого мира до них доходила музыка органа, шепот молитвы, литургический запах ладана… и глаза Хуана засверкали, разжигаемые пламенем алкоголя, и он словно обезумел: - Я ненавижу лицемерную вежливость… Я ненавижу ненужные объяснения… Ты написала, чтобы подчеркнуть то, что не нужно говорить два раза, что подтолкнуло твое поведение на нашей встрече. Тебе было страшно, что я этого не понял, да? - Я ничего не боюсь. Меня больно так резко говорить с тобой, когда ты великодушно никому не желал зла. Я думала, сумасшедшая, наивная, что ты был искренним, когда сказал, что уедешь навсегда, что не хочешь встречаться с братом и проливать его кровь, и что сделаешь со своей стороны это, чтобы уехать, сделав невозможной эту борьбу, которая мне внушает ужас… - Ужас для тебя… страх за него… Ты думаешь, как бы ему помочь и защитить… Так вот, я не уеду из Мартиники, не уеду из Сен-Пьера. Я останусь здесь, с таким же правом, как у него. Я буду бороться, как борются те, кто родился в черной пропасти, пока не поднимусь над всеми… Это не земля голубой крови, это не земли князей, а земли искателей приключений. Еще торжествует на них закон сильного… - Чего ты добиваешься? - Только одного: показать, что я более сильный, что не буду жить милостью твоих улыбок и благодарности, что возьму или оставлю то, что хочу взять или оставить. Прямо сейчас я мог бы забрать тебя против воли на мой корабль, который находится недалеко; что снова мог бы затащить тебя на Люцифер, как трофей вандала, сражаясь руками, и теперь не имел бы жалости к твоей боли и лихорадке. Ты бы стала моей, моей насильно, подчиняясь мне, как рабыня. - Ты хочешь сказать, что…? - Я уважал тебя, как идиот! Теперь было бы иначе! Но я этого не сделаю. А знаешь, почему? Потому что ты мне не важна, не интересна, потому что есть сотни женщин в порту, которые ждут Хуана Дьявола… - Сотни женщин! Вот и иди к ним! - Я мог бы взять тебя, хотя ты и не хочешь. - Сначала ты меня убьешь! Попробуй, подойди, тронь хоть палец, соверши эту низость прямо здесь, в дверях божьего дома… - Это было бы очень просто. Я мог бы сделать это, пусть эти башни хоть рухнут. Но как я сказал раньше… Я не хочу этого делать… От тебя я не хочу ничего… - Почему ты тогда пришел меня мучить? Чего хочешь от меня? Чего ждешь? Что плохого я сделала? - А откуда мне знать, что ты не виновна в том, что мне сделали? Жертва или сообщница, я не знаю, кто ты, и не хочу знать. Я пришел, чтобы сказать тебе, что не пытайся справиться со мной снова, я не буду тебе больше игрушкой, я останусь, чтобы бороться, сражаться против этой судьбы, которая меня узурпировала с рождения, отобрала один за одним все дары, что получил он. Скажи ему, чтобы был внимателен, защищался, чтобы приготовился, потому что Хуан без имени объявляет ему войну… - Но почему? Почему? - Потому что ты любишь его! Не говори, что не любишь его, дабы моя ненависть его не коснулась… - Ты его ненавидишь из-за этого? - Я ненавижу его с тех пор, как помню себя! Только одно скажу тебе: не выходи из монастыря, чтобы я не увидел тебя рядом с ним… В последний раз мы говорим… В таком случае, безусловно, что ты будешь выполнять свое слово, при условии, что брак будет расторгнут, такой нежеланный для тебя, но ты не будешь насмехаться надо мной снова. Возвращайся в свой монастырь, Святая Моника. Такой дикарь, как я, не держит тебя силой… - А если я захочу с тобой поехать? Моника вздрогнула, испугавшись своей смелости. Она взволнованно ждала, но Хуан отступил, вместо того, чтобы выйти вперед… - Я вижу, ты способна на все. У тебя есть та же отвага, что была у христиан, которые шли в логово зверя. Не надо так… Если однажды ты захочешь прийти ко мне, то это должно быть не под давлением угрозы, как сейчас… Если так, то это меня не волнует… Он резко повернулся, бросился бежать по улице, словно пожалел о том, что сказал больше, чем нужно, веря, что обнажил до самой глубины истерзанную душу. Возможно, он отошел, ожидая слова, жеста, что она произнесет его имя по-другому… но голос не последовал, и Хуан потерялся на улочках пристани… Два запыхавшихся прекрасных коня, покрытых пеной и потом, везли экипаж Д`Отремон к вершине ущелья. Преодолевая последнее препятствие, карета следовала легким ходом вниз по склону, спускаясь через лес кофейных плантаций, полей какао, риса, пряностей, проезжая перед группой работников, чтобы выйти наконец на ухоженную дорогу, которая вела прямо во дворец, особняк из камня и мрамора, дворец маленького королевства среди садов, и это заставило воскликнуть Софию Д`Отремон: - Кампо Реаль! Думала, мы никогда уже сюда не вернемся. - Ну так мы уже здесь… Ну вы и я по крайней мере; Ренато все еще в облаках… Усмехаясь, Айме взглянула украдкой на бледный профиль Ренато, его взгляд был отсутствующим. Сидя между дам, неподвижный и тихий уже несколько часов, он, казалось, не смотрел на свою родную долину, красивую, как никогда в полумраке сумерек. Перед хозяевами, обязанные сидеть рядом, Ана и Янина казались двумя самыми настоящими куклами: одна бронзовой, другая медной… - Посланный, которого мы предупредили прибудет вовремя? – спросила София. - Несомненно, крестная; безусловно нас ждут, - кивнула Янина. – И хотя нас не ждали, вы прекрасно знаете, что во главе с моим дядей, все следуют правилам, и в любом случае вовремя. - О, посмотрите, всадник! – указала Айме. – Думаю, это не больше и не меньше, чем Баутиста… А это что? Он едет на моей гнедой лошади? Это действительно моя лошадь, это ваш подарок мне на помолвку, донья София. Что произошло, вы снова отняли ее у меня? - Пожалуйста, Айме, - вмешался Ренато раздражительно. – Если это и твоя лошадь, то Баутиста отлично на ней сидит. И я уже говорил, что эта лошадь для тебя слишком буйная. Ты никогда не была хорошей наездницей и не должна садиться на нее… Баутиста спрыгнул на землю, отдав поводья парню, и поспешил открыть дверцу экипажа. Они были перед парадной лестницей, с двух сторон которой стояли два ряда слуг: экономка, служанки, лакеи, носильщики, повар с четырьмя помощниками и бесконечный ряд садовников и уборщиков. Кланяясь почти до земли своими седоватыми волосами, Баутиста поклонился донье Софии и поцеловал ее руку в знак уважения, покорно заявляя: - Пусть Бог благословит вас, моя сеньора. Кампо Реаль был грустным без вас… И пусть также благословит сеньора Ренато и сеньору Айме… - Со мной можешь оставить свои сальности, Баутиста, - отклонила Айме пренебрежительно. – И сделай одолжение не брать мою лошадь. Она моя, и никто, кроме меня, на нее не сядет. - Я же сказал тебе…! – начал раздраженный Ренато. Но мать вмешалась примирительно: - Она права, Ренато. Я подарила ее, она принадлежит ей, пусть держит ее у себя, если хочет. Настал день, когда мы не будем возражать тому, что будет делать твоя жена. - Благодарю вас, моя внимательная свекровь. Не представляете, какие у меня огромные желания. Пойдем, Ана, пошли… Обойдемся без поцелуев рук. - Это недопустимо! – яростно пожаловался Ренато. - Даже если и так, мы потерпим, - порекомендовала София. И понизила голос: - И это не спектакль для слуг, сынок. Иди с ней. - Не думаю, что стоит. Скорее всего, я вернусь этой ночью в Сен-Пьер. С твоего разрешения, мама. Янина и Баутиста усердно старались помочь, но сеньора Д`Отремон не приняла руку помощи, оставаясь высокомерной и холодной, продолжая смотреть на сына, удалявшегося в противоположном направлении от Айме. Затем торжественно стянула перчатку с правой руки и стала получать один за одним поцелуи покорности и приветствия, которые оставляли на ее руке смуглые слуги. - Двадцать лет вы не выходили из Кампо Реаль, сеньора! – заметил Баутиста. - Так было по крайней мере. Но спустя долгое время я вернулась, Баутиста. В Кампо Реаль родится мой внук, в Кампо Реаль я обучу его на свой лад. Он не поедет далеко, чтобы возвращаться другим. Он будет полностью моим! Ренато прошел широкий вестибюль и прислонился к резным деревянным перилам. Быстрым шагом он покинул главный вход дома: с жгучим нетерпением отодвинул от себя приветствия и традиционные церемонии; с нестерпимым желанием сбежать от всех и всего он дошел до глубины галереи, над которой находилась библиотека… Была ночь, в безоблачном небе медленно поднималась желтая луна. - Кофе, сеньор… - Благодарю… Оставь его там, где хочешь… Янина наклонилась, поставила фарфоровую чашку на маленький серебряный поднос поверх деревянных ограждений, но не ушла… Она оставалась неподвижной, глядя на Ренато, прочитывая в каждой черте лица, в каждой борозде его кожи бурную драму, кипящую в душе. Ренато Д`Отремон резко обернулся и спросил: - Ты еще здесь? Чего хочешь? - Сеньора София очень обеспокоена, сеньор, по моральным причинам… Крайне обеспокоена… А так как ее здоровье не очень хорошее… Она хотела бы знать, правда ли сеньор вернется этой ночью в Сен-Пьер. - Она велела спросить…? - Нет, сеньор. Я не хотела вам мешать. Но я знаю ее, и знаю, что она измучена этой мыслью. Если сеньор подождет несколько дней, чтобы остаться здесь на несколько дней, пару недель… - Хорошо… Скажи, что мне не нужна повозка этой ночью. Этого будет достаточно… - Благодарю вас, сеньор, благодарю вас от всей души. Сильное волнение сквозило в словах Янины, а Ренато посмотрел прямо на нее впервые, на секунду возвращаясь к реальности, будто пытаясь заглянуть в мир непредвиденных мыслей, которые пылали в черных глазах метиски… Возможно впервые он осмотрел ее с ног до головы… На самом деле это было странное создание: стройная, восковая статуя… Он не обнаружил роскошных форм, присущих женщинам ее расы; у нее не было чувственной грации, которая имела обыкновение расцветать под цветными платками женщин Мартиники. Бесстрастная, словно идол, фетиш; лишь глаза выдавали внутренний огонь, изящные приоткрытые губы, казалось, ревностно охраняли тайну, которая была на поверхности Кампо Реаль, та неуловимая тайна, которая, казалось, шла еще дальше, скрепленная волей в тонкую и липкую сеть тайных мыслей… Со все возрастающим беспокойством Ренато сделал несколько шагов, отдаляясь от нее… - Простите меня, если осмелюсь спросить, но сеньора раздражает смотреть на меня? - Меня? Почему? Иди успокой хозяйку. Скажи, что я не поеду… по крайней мере этой ночью. Скажи… Ладно, говори, что хочешь, но… - Но уходи, - закончила Янина его фразу. – Не это? - Уходи или оставь – для меня все едино, - разгорячился Ренато, почти уже взрываясь. – О чем ты думаешь? Твои намеки становятся уже нахальными! Когда я хочу побыть один, я желаю, чтобы меня оставили. – И изменившись в лице, с откровенной грубостью спросил: - Может скажешь, почему плачешь? - Простите… Я знаю, что и на это не имею права… Простите меня, сеньор… Я уже ухожу… - Подожди, - смягчился Ренато, совсем запутавшись. – На самом деле, я не знаю, что со мной. У тебя есть дар меня раздражать. Думаю, если бы ты сказала прямо, было бы лучше… Я ничего не имею против тебя… Ты служишь мне верно, или заставила меня поверить в это. К тому же, ты должна заботу и внимание отдать матери. Не думай, что я не понимаю, что ты самая лучшая ее служанка. Если с тобой что-то случилось, если чего-то хочешь, скажи наконец… - Я лишь хотела облегчить ваши мучения, сеньор… - Кто тебе сказал, что я мучаюсь? - Достаточно видеть вас, сеньор. И поскольку вы впервые согласились меня выслушать, я скажу вам, что если бы вы жили как остальные, как другие сеньоры, другие соседи, владельцы ближайших усадеб… Они не мучаются так, сеньор. У них есть, возможно, такие же неудобства, заботы: семья, жена, усадьба… но у них есть место, где они счастливы. - Что? Как? - Маленький дом, где все забывается, где нет шипов, а есть цветы, где хочется быть… Если бы сеньор тоже имел этот уголок, где мог бы забыть о своих печалях, то он чувствовал бы себя действительно любимым, о нем бы заботились и служили на коленях, ему бы отдали сердце на коврике, чтобы вы могли по нему ходить… - Янина…! – рассердился Ренато, поняв слова метиски. – Это уже предел! - Вы просили, чтобы я сказала ясно. Думаю, у меня есть дар раздражать сеньора, и мне это удалось… Ренато сдержался. Он торопливо проглотил чашку кофе, снова взглянул на нее, но другая фигура показалась за ней, приближаясь почтительно преклоняясь: - Простите, сеньор, я искал Янину. Я не знал, что она с вами, но… - Что это, Баутиста? – прервал его Ренато, услышав национальную музыку, с каждым разом все более и более приближавшуюся. - Ночное веселье работников, сеньор. Этой ночью у них есть право на праздники… специальное разрешение, празднуя ваше возвращение. Они собрались перед большими бараками, за плантациями, и сеньора приказала дать им бочонок рома и сладостей, что уже слишком… Им было бы достаточно рома. - Моя мать приказала дать им выпить? – удивился Ренато. - Это традиция, сеньор. Если у них не будет этого, они умрут от тоски или злости. Танцы – это единственное, что нравится этим людям. Сеньор Ренато никогда не видел, как они танцуют? - Нет. И нет желания прерывать праздник своим присутствием. - Вы не прервете, сеньор. Когда играют в барабан, только смерть остановит их ноги. Они дикари, мой хозяин. Разве вы не понимаете? К тому же, худшие пьяницы. Ром их всех укладывает на траву, заставляя забыть обо всем, обо всем! - И моя мать одобряет это? - Она не может препятствовать этому, сеньор, и не стоит этого делать. Вы можете удвоить работы, уменьшить плату, убить их, как угодно, но всегда они будут устраивать эти праздники. Все идут за этими барабанами… Я не знаю, что у них там, но они распаляют кровь, да? Ренато поджал губы, не ответив Баутисте, слушая глухой звук барабана, который словно призывал предков. Эта музыка проникала внутрь, будоража глубокое болото страстей, желаний, чувств… Почти не отдавая себе отчета, он пошел к лестнице и медленно спустился по широким каменным ступеням… Словно змея, растягивающаяся с каждым шагом, удалялся караван негров, и Ренато Д`Отремон, с шевелящимися от ветра светлыми волосами, пошел следом за ним… - Подойдите и посмотрите… Подойдите… Неужели не подойдете, хозяйка? Как же здорово! Мои ноги шагают в такт этой музыке… Ах, черт! Конечно же, это хорошо… Подойдите, моя хозяйка… Подойдите… - Ты оставишь меня в покое, Ана? - Подойдите… Подойдите, если хотите увидеть, как сеньор Ренато идет вслед за ними… Бегите, а то не увидите. Благословенны и всехвальны Священные Дары! Вы должны посмотреть, чтобы поверить… Айме подбежала к окну, и едва могла поверить глазам. В свете уличных фонарей и факелов удалялся караван, в неясно отражавшемся свете убывающей луны она могла видеть со всей ясностью, что Ренато Д`Отремон, единственный белый человек, был в темной толпе, следовал охрипшим ритмам африканских барабанов, словно эта музыка ритмов тащила его за собой… - А Янина, моя хозяйка, посмотрите на Янину, - указала Ана. – Она, которая столько говорила, столько хвасталась, что не ходит на эти праздники… Посмотрите на нее… посмотрите… Она идет за обнаженными… А еще говорит, что белее всех белых… Понятно, что хозяин белее всех, и идет там… - Скорее всего, Ренато выпил более, чем нужно. Но Янина идет позади него… - Либо ему нравится идти пешком, и этой ночью праздник будет большим. Уверена, пешком он встретит у них рассвет… - Эта ночь… Эта ночь… - раздумывая бормотала Айме. – Возможно я должна воспользоваться временем и сделать все как можно скорее… До того, как Ренато скажет, что немедленно возвращается в Сен-Пьер. Тем не менее… - Так мне сказали, но вы же… - Замолчи! Этой ночью мы пойдем, куда должны, чтобы исправить все как можно раньше… Ренато лучше остаться здесь… Я должна сделать это немедленно, утром, если смогу… - Ай, моя хозяйка! Что вы будете делать? - Освобожусь от груза; приготовь дверь, чтобы сбежать, нельзя, чтобы меня поймали открыто… Быстро, Ана! Этой ночью мы можем выйти спокойно; никто не хватится нас, никто не поймет. Охранники будут, наверное, на празднике, и если все тайно вышли, никто не удивится, увидев двух женщин, более-менее закрывших лицо, направляющихся к плантации… - Мы тоже пойдем на танцы? – вдохновилась служанка. - Не будь идиоткой! О чем я тебе говорила вчера? Мы должны увидеть ту женщину, что живет наверху. - Колдунью? Знахарку? – ужаснулась метиска. - Конечно… Она вытащит нас из затруднительного положения… Я уверена, она не пошла танцевать… Знаешь, где она живет? Знаешь дорогу? - Да, моя хозяйка, но мне страшно… Мне очень страшно… Говорят, когда идут повидать колдунью ночью при убывающей луне и когда идут обнаженные, выделяется красное пятно на воде и льется кровь. Да, хозяйка, льется кровь… Кто-то умрет и оставит огромную лужу крови… - Замолчи, не болтай чушь! Никто не умрет… Дай мне накидку, вуаль, возьми с собой маленький фонарь и идем. Ренато Д`Отремон пошел на праздник, ночь рома и танцев. Пусть сияет Кампо Реаль, пусть будет весело… Сегодня музыка, завтра будет плач; по крайней мере плач моей идиотки свекрови. Конец наследникам Д`Отремон! Выйдем из этого фарса навеселе, в конце я буду смеяться над всеми, смеяться громче всех… Идем, Ана, идем…! По тропе вверх Айме подталкивала испуганную служанку, которая с трудом поднималась; но поднимаясь все выше на холм, среди столбов красного дерева и перца, которые давали тень на плантации, блестели красные языки костра, и очарованные, они остановились… - Ай, моя хозяйка, посмотрите… посмотрите туда! Как все это хорошо проходит! Хриплые звуки примитивных инструментов разрывались под сводом ночи негритянского праздника. Уже начали танцевать, уже причудливо одетые тела подрагивали, освещенные языками пламени, словно это они были живыми горящими факелами. Подрагивали тела, как в приступе эпилепсии, а руки схватили цветные платки, имитируя в воздухе бешеный вихрь. На миг глаза Айме смотрели на все это, словно одурманенные ослепительным спектаклем. Затем она вцепилась в руку Аны, волоча ее вверх по горе, разорвав цепь, которая и ее держала: - Иди… иди! Потом останешься здесь, если хочешь. А теперь иди… 5. Как лунатик шел Ренато к месту, где находились четыре больших хижины, центру ничтожного города, чьим усиленным потом, нищетой жил состоятельный дом из мрамора, окруженный садами. Он дошел до того места, остановившись у края костра как можно ближе, но никто не смотрел на него, никто не замечал… Он уже не был хозяином, а был лишь белой тенью в черном безумии местных танцев, бесцветный мазок, где бронзовая и эбонитовая плоть двигалась в судорогах танца, выразительного и конвульсивного, словно вздрагивала сама земля… Он никогда не приближался к тем местам, никогда не рассматривал своими голубыми глазами это темное великолепие. Странно быть чужеземцем на землях, принадлежащих тебе, на земле, где ты родился. Впервые все это, казалось, проникало в него очень глубоко, пробуждая в нем, спящие столько лет голоса, как у зверей чувства, ощущая, что ненависть и любовь как никогда загорались в груди, и впервые без отвращения посмотрел на маленькую медную ладонь в своей белой ладони… - Вам нравится, хозяин Ренато? Вы впервые пришли на праздник на территорию хижин, не так ли? - Полагаю, ты тоже, Янина. Не думаю, что моя мать давала тебе разрешение когда-либо… - Нет… естественно. Донья София никогда не смогла бы простить и понять это. И тем не менее, она прощала другие вещи, старалась понять то, что не понимала… Сеньора Айме приходила сюда много раз… Вы не знали этого, хозяин? - Айме? Возможно, она проходила как-то рядом… Возможно, из-за любопытства, приблизилась, но… - Сеньора Айме приходила сюда много раз, и как-то танцевала перед хижинами. - Зачем ты говоришь эту нелепость? Откуда ты это взяла? Ты лживая и дура! Моя жена не могла прийти сюда… Ты не понимаешь? - Здесь никто не смотрит ни на кого, разве не видно? Их занимает только танец и выпивка… Когда пьют столько, сколько пьют они, звучит музыка и совершаются движения… Ренато гневно повернулся, посмотрев туда, куда указала Янина. На грубом столе стоял бочонок рома, и со стола брали закуски… Старый негр, с шевелюрой белее снега, выливал из бочонка содержимое в чашку, и все нетерпеливые вокруг собрались в кучу, приближая стаканы и сосуды к деревянному крану, открытому для всех… - Если бы вы выпили глоток этого, то позабыли бы даже свое имя, сеньор, и стали бы счастливы на несколько часов. Не хотите? Сеньора Айме однажды пила… - Может ты больше не будешь лгать? Чего ты добиваешься, идиотка? – разъярился Ренато. - Я уже сказала раньше. Вы меня не понимаете и не хотите понять, но если бы посмотрели в мои глаза… Янина встала на цыпочки, устремляя взор затаенных черных глаз в голубые глаза Ренато. Но он отодвинул ее в сторону недовольным жестом. - Оставь меня. Будет лучше для тебя, если я тебя не пойму. Думаю, это тебе нужно принять глоток этого яда. Подойди, выпей, пока не свалишься и не прекратишь следить за моей женой и создавать ложные обвинения против нее. Не первый раз я приказываю тебе оставить меня в покое, и ты не делаешь этого… Раз и навсегда… пойми: я не хочу слушать твои сплетни и интриги. Он удалился быстрым шагом, резко отодвинув ее в сторону, а руки Янины судорожно сцепились друг с другом, и она пробормотала угрозу: - Возможно завтра я тебе причиню боль, как ты причиняешь мне! Через двери полуразрушенной хижины проникал скудный красноватый свет огня, горевший изнутри. Айме с Аной смотрели сначала любопытными глазами, затем в напряженной панике на фигуру высокой и костистой женщины, кожа которой была чернее угля, которая приблизилась к Айме, с горящими в тени, как карбункулы, глазами, налитыми кровью… Черными были ее одежды и платок, накрученный на голове… Они увидели, что на ее запястьях висели длинные разноцветные бусы, был красноватый блеск зрачков и сверкающие белые зубы, когда она начала говорить, зашевелив мясистыми губами: - Кто ты? Я спрашиваю тебя… Отвечай… Кто пришел в дом Кумы, чтобы посмеяться над ней, тот заплатит очень дорого, потому что у Кумы есть могучие тайны… На губах Айме появилась легкая улыбка. На мгновение ей показалось, что она стоит перед сумасшедшей, ее угроза, алчная форма рассматривать с ног до головы, раздевая ее, хоть и завернутую в накидку, угадывая настоящее положение, что открывало дорогу другому мнению, и совершенно спокойно она ответила ей: - Тот, кто пришел, пришел не смеяться. Я искала тебя, потому что мне нужно, и я заплачу тебе хорошо… Я дам тебе много денег, если ты мне поможешь, если у тебя получится удовлетворить меня на целый год; но ты должна быть верной. Я тоже имею власть, хотя и не имею столько секретов, и если ты меня предашь, то заплатишь так дорого, что для твоего же блага я советую тебе даже не пытаться. - Кто ты, что осмеливаешься говорить, что сильнее Кумы? Кто? - Ай, моя хозяйка, пойдемте…! – приглушенно умоляла перепуганная Ана. - Выйди и жди меня за дверью. Слышала? И ни шагу больше. Иди! – властно приказала Айме. - Ты говоришь хозяйским голосом, и твоя кожа белая… - Да… моя кожа белая. Ты хочешь увидеть цвет моих денег? Вот они; они золотые, Кума. Забирай их… Оцени… Резким движением Кума зажгла факел от огня, где грелся котелок, пригвожденный к тростниковым полым стенам, и красная вспышка пламени сразу осветила пристанище: низкий потолок и почерневшие стены, закрытые талисманами и связками трав, грубыми табуретками, флаконами настойки, стоящих в ряд на полке в стене, и две женщины смотрели друг на друга почти с одинаковым любопытством… Одна белая, другая черная. Рука Айме высунулась из шелковой накидки, указывая на три монеты, блестевшие на земляном полу, и Кума неспешно наклонилась, подняв их, и держала так, словно ласкала пальцами, шепча: - Чего ты желаешь, моя хозяйка? Чем прикажешь служить тебе? Кума довольна. Она даст тебе способ, чтобы сделать твою соперницу некрасивой, порошок, который справится с самыми непокорными мужчинами, капли, которые сделают их рабами, как ты пожелаешь, стоит лишь добавить их в чашку кофе… Кума может приготовить тебе мешочек трав, подвесив который на талии, он может принести тебе сына, которого ты так страстно желаешь, но не имеешь. Это? - Дай Бог, чтобы у тебя было столько силы, Кума! - Ты сомневаешься в моей власти? – возмутилась волшебница в настоящем гневе. – Тогда, за чем ты пришла? - За тем, что гораздо более удобно для тебя. Если бы я вправду думала, что ты можешь все это сделать, то никаким золотом на свете нельзя было бы расплатиться с твоей наукой. Я пришла просить не этого… Будет достаточным послушаться меня. Я знаю, ты помогаешь местным женщинам, когда приходит время рожать; но я лишь хочу, чтобы ты послужила мне свидетелем, чтобы сказала эти слова, сказала всем и хозяевам, что позаботилась обо мне после несчастного случая… Прежде чем продолжить, я хочу сказать одно: если все выйдет хорошо, я дам тебе еще десять таких же монет; если попытаешься предать, я прогоню тебя палками с земли Д`Отремон, не позволив даже открыть рот. Поклянись, что скажешь лишь то, что я прикажу, смотри хорошенько, чтобы ты не солгала. Я жена хозяина, хозяйка Кампо Реаль… Смотри хорошенько, и подумай перед тем, как согласиться! Пока Кума покачивала головой, Айме резким движением сбросила вуаль, скрывавшую лицо, накидку, повязанную вокруг головы, и в свете красноватого факела сияющим блеском блеснула красота ее белого лица. Темные зрачки колдуньи, казалось, увеличились, и еще сильнее заполыхал красноватый блеск в глазах, наполненных кровью. В течение долгой минуты она, казалось, не решалась; затем спрятала три золотые монеты в кошелек, подвешенный на юбке, и наконец ответила: - Я сделаю, что прикажешь… Как? Когда? - Это должно быть очень скоро. Я и так потеряла много времени… Завтра, если возможно… Я должна приготовиться, сделать все хорошо. На этот раз мы не можем ошибиться… Айме подошла к двери. Кума последовала за ней, поглощая каждый жест, каждое движение, словно училась, словно прикладывала усилия угадать своим прозорливым и живым сознанием ложь и обман. Наконец, проницательное выражение очеловечило ее негритянское лицо: - Ты сеньора Айме. Я видела тебя в день свадьбы. Я не вошла в церковь, но видела тебя издалека, и тоже скажу тебе кое-что… Говорят, ты родишь наследника хозяину Ренато. - Так говорят… Если твоя мудрость не зашла слишком далеко… Тебе больше ничего не говорят твои тайны? Снова Кума замолчала ненадолго. Снова она осмотрела с ног до головы прекрасную женщину, гордо стоявшую перед ней, пока насмешливая улыбка не заиграла на ее губах. - Кума видит правду в огне, в ветре и в дыме горящего котелка, - подтвердила она. – Кума видит твоего наследника, красивого и сильного… Кума видит наследника дома Д`Отремон… - Нет… - решительно отрицала Айме. – Ни Кума, никто ничего не видит, понимаешь? Наследник Ренато Д`Отремон не существует и никогда не существовал, но нужно, чтобы все поверили, что это был несчастный случай, который не позволил ему родиться. Это случится недалеко от твоей хижины, и следует отблагодарить твои заботы. Ты хорошо поняла? - У костра очень высокое пламя. Хочешь, чтобы Кума перепрыгнула через костер, который обожжет ее ноги? Кума многим рискует. Если ты сможешь меня выгнать палками из Кампо Реаль, то хозяин Ренато может гораздо больше. Возможно, он должен будет отослать меня очень далеко… и десять монет из золота – не слишком большие деньги. - Я дам тебе двадцать! Дам тебе сотню! - Я помогу тебе. Помогу со всем риском. Скажи, что я должна делать. - Подожди! – указала Айме. И подойдя к двери, теряя терпение, позвала: - Ана… Ана! По узкой тропе бегом поднималась длинная и худая фигура, которая подойдя к Айме воскликнула весело: - Ай, моя хозяйка, как здорово на танцах! Внизу все танцуют, кроме хозяина Ренато, который уже ушел… - Ренато уже ушел? Вернулся домой? Нужно, чтобы ты тоже вернулась. Я еще должна поговорить с этой женщиной. Если Ренато вернется в спальню и никого не застанет, он пойдет нас искать, и кто знает! Нужно, чтобы ты ушла отсюда, была внимательной, чтобы сказать что-нибудь, что оправдало бы мое отсутствие. Если он спросит, где я, можешь сказать, что вышла в сад освежиться… И если прикажет искать меня, то ты дойдешь до беседки и будешь там ждать. Иди… лети…! С неохотой пошла Ана вниз по узкой тропинке, а Айме медленно возвратилась в почти развалившуюся лачугу… В ее хитром дьявольском сознании мелькала неясная мысль, обретая форму, четкие очертания… Один за другим они готовились в ее сознании, каждая деталь этого фарса, и она толкнула наконец ветхую дверцу нетерпеливой рукой и объяснила: - Кума… я уже знаю, что мы сделаем. Шаг за шагом, я знаю, что мы должны сделать… - Ренато… сынок… - А…? Зачем ты поднялась, мама? Сейчас поздно, очень поздно. Не думаю, что ты должна злоупотреблять здоровьем и силами. Ты должна отдыхать и… - Дорогой сын, моя усталость не от тела. Рядом с каменной лестницей, где был проход к затененному и удобному вестибюлю состоятельного дома, Ренато столкнулся с той, с которой менее всего желал встретиться. Изучающие и беспокойные глаза матери пронзали его, в них была такая болезненная и нежная мольба, что себе вопреки он вздрогнул. - Не хочу показаться назойливой, спрашивая, откуда ты пришел. Полагаю, раз не просил коня, значит не отправишься этой ночью, как ты грозился… - Нет, мама, конечно же я не уеду этой ночью. Я приказал Янине, чтобы она тебе сообщила, но вижу, она забыла мое распоряжение. - Это странно… Уверяю тебя, она впервые так себя повела. - Да, это весьма странно… Все странно в ней… Но я предпочитаю не говорить об этом… Я не хочу расстраивать тебя, мама… - Сказанного тобой уже достаточно, чтобы серьезно обеспокоить меня. Не думаешь, что лучше всего рассказать наконец? - Конечно. Я знаю, ты сильно привязана к этой девушке… но, как я сказал раньше: я сказал достаточно, чтобы замолчать теперь. Янина – человек, которого ты должна отстранить от себя. В мягкой форме и под любым предлогом, но… - Ты так воспринимаешь ее из-за Айме. Полагаю, это внушение твоей жены. Айме ненавидит бедную Янину и… - Это Янина ненавидит ее. Из-за спокойствия этого дома, из-за покоя, которого ты сама же и желаешь, я хочу попросить тебя отдалить Янину, как только представится случай, потому что я его найду… Если мы живем в Кампо Реаль, так должно быть, мама. - Хорошо. Нужно согласиться с твоим желанием… Ты прекрасно знаешь, что для меня это большая жертва, но матери рождены, чтобы идти на жертвы. Но по крайней мере, могу ли я узнать, что произошло этой ночью с Яниной? - Дело не в этой ночи, это всегда. Оставим эту тему, мама, прошу тебя. С моей стороны, мое прошение – это просьба, и больше не спрашивай меня. - Если не хочешь говорить, пусть она сообщит мне. Ты проявляешь к ней откровенную антипатию… Что мы можем поделать! Она будет еще одной жертвой, но по крайней мере я покажу тебе всю любовь, покорность и уважение, которое Янина испытывает ко мне. – И повысив голос, позвала: - Янина… Янина! - Не зови ее, мама, потому что она не придет. Ее нет в доме, и нужно, чтобы ты узнала правду. Она вышла этой ночью, как и другие, полагая, что их не заподозрят. Она там наверху, на территории хижин… Я чувствую разочарование относительно нее, но это не то, что ты думаешь. Ты хотела вытащить ее из среды, окружавшей ее, и не думай, что тебе это не удалось. Хорошо еще, что она, по сути, такая же, как и остальные. Будет достаточным дать ей свободу, чтобы она проявила себя, без маски лицемерия, которым она очаровала тебя… - Ренато, проводи меня в спальню. Я позову Янину. Увидишь, когда она придет, то развеется эта клевета, которую ты высказал о ней. Она не способна пойти на этот праздник. Она на этой стороне. С детских лет я занималась ее образованием. Она… - Она там наверху, мама, я видел ее своими глазами. - Ты? Ты хочешь сказать, что тоже был там? - Это не самое худшее… но не будем больше говорить об этой ночи… думаю, я вне себя, и должен сказать тебе самое важное: правду моего сердца… - Не говори сейчас. Правда твоего сердца мне известна, не повторяй ее… Подожди, подожди несколько месяцев… Идем, идем в спальню. Я снова вижу тебя таким растерянным, обманутым, как в детстве. Я хочу освободить тебя от этого… Она взяла его за руку и мягко повела за собой, с тем же болезненным беспокойством защитить его детство, спасти от всевозможных и невозможных опасностей… Они вошли в спальню, и сели спиной к окнам. На мгновение она посмотрела через них на красное пятно костра, горевшего вдали, в просвете кофейных плантаций… Воздух, подувший с той стороны, казалось, принес чувственный ритм музыки, раскаленный запах костров, что лизали склоны горы. И воздух словно заполнился темными предзнаменованиями, словно мрачные приметы воцарились над рождением Ренато Д`Отремон, вновь ожили над его белокурой головой… - Я должна тебя защитить от самого себя, Ренато. Своего злейшего врага ты носишь внутри… Это твое сердце, безрассудное сердце, всегда заинтересованное в том, чтобы причинить себе как можно больший вред. Сначала дружба этого негодяя, которого ненавидишь… Теперь любовь запретной по человеческим и божественным законам женщины… - Нет закона, который запрещает сердцу чувства. Разум думает, а сердце чувствует… - Разве не существует сознательного греха? Ты думаешь, нет греха в том, чтобы развлекать себя запретными мыслями? Не достаточно иметь наше имя и родиться Ренато Д`Отремон, нужно знать об этом, нужно принимать обязанности общественного положения, судьбы, власти… Ты родился влиятельным, богатым, со всеми почестями и преимуществами. Ты должен защищать то, что другие делали ради тебя… - Думаю, ты превзошла упреки, мама. Хотя я не сделал ничего недостойного. - Я верю, что Бог поможет тебе не делать этого. Еще есть время, но ты должен проявить волю. Не возвращайся в Сен-Пьер… Останься здесь, подожди по крайней мере рождения сына… Ты не чувствуешь, что с этим созданием, которое родится, покажется надежда на новую жизнь? Ренато опустил голову. Долгое время он пытался ответить, словно копаясь в своей совести, словно спустился в глубь себя. Затем он поднял глаза, вперив взор в Софию, и отверг: - Я живу лишь раз, мама. Я хочу жить своей жизнью… Я понимаю твою точку зрения, но речь идет о моей. Я хочу свою жизнь, чтобы она кипела в моих венах, не ту, которую, как ты хорошо сказала, другие делали для меня… Для тебя достаточно не делать ничего недостойного или пытаться не делать… Думаешь, я недостаточно намучился? Поздно вышла правда из моего сердца. Почему я был так слеп? - И почему бы тебе не принять последствия своей ошибки, поскольку ты уже совершил ее? - Потому что не могу, мама! Я не могу довольствоваться этой легкомысленной и ограниченной жизнью, которую ты предлагаешь. Я не могу быть рабом куска земли, букв своей фамилии… Я бы пытался, пусть даже не желая… Не хватит моего слова, чтобы ты могла вырвать меня из этого, не хватит моих клятв, если поклянусь в том, чего не смогу выполнить. Не мучай меня больше, мама… Это бесполезно… пусть свершится моя судьба… - Ну почему твоей судьбе нужно лететь в пропасть? - Потому что таковы все Д`Отремон, мама: жить ради наших страстей, и умирать ради наших страстей… София сделала жест, чтобы остановить резко удаляющегося сына, но не остановила. С бесконечным отчаянием в глазах она смотрела, как тот уходит, а затем упала в кресло и зарыдала. Дверь спальни открылась, и Баутиста извинился: - Простите, что так вошел… - Где Янина? - Я не нашел никого, кого можно было отправить на ее поиски, ни служанку, которая бы могла спросить у вас разрешения войти. Поэтому я так вошел… Все вышли; но с разрешения сеньоры, завтра я преподам им урок. Похоже демон вселился во всех. Никогда еще в Кампо Реаль не случалось такого… Но Янина немедленно вернется, сеньора. Уверен, она должна была сделать какой-то пустяк… - Янина тоже наверху… Я видела своего сына, и поняла, что нет серьезных причин увольнять ее… - Если сеньор Ренато считает, что должен уволить всех, то в первую очередь сеньору Айме. - Что ты говоришь? - Нет света с той стороны дома… - Она отдыхает и спит. Не тебе ее судить… Ты понял? Я требую от всех большого уважения и большого почтения для жены сына. По крайней мере, на данный момент… - Теперь и в будущем, я буду делать в этом доме то, что вы говорите, донья София. Вы единственная хозяйка, которую мы признаем законной и старинной… За вас мы умрем… Это чувствую я, и моя племянница тоже. Конечно же, сеньор упорно стремится выгнать ее отсюда… - Поищи ее сам, Баутиста, найди ее… Мне ничего не нужно… - Сеньору тоже ничего не нужно… Он в столовой и сам себя обслуживает… Он пьет, как в худшие дни: один, и рюмку за рюмкой… В этом есть судьба хозяина дона Франсиско… Выпивка была для него лучшей компанией… Моя сеньора, на праздниках, с друзьями, со всем, что есть у важного господина. Пусть даже его грехи были в этом, но он был великим… - Замолчи, Баутиста, делай то, что я сказала. Приведи Янину… - Я уверен, что сеньора ошибается в Янине. Если сеньор и видел ее наверху, то только на секунду. Лишь маленькое любопытство. Руку отдам, что ее там нет, и сеньора сама это увидит… С вашего разрешения… Нет… Янины не было на территории хижин, где проходит негритянский праздник, где потные тела крутились в местных танцах, где, как пламя костра, трепетали желания, соединяясь в обнаженной любви и смерти… Вслед за долгим болезненным оцепенением, она продолжала идти, сначала без направления, затем словно подталкиваемая мыслью… Она двигалась сначала очень медленно; затем быстрее… Она шла, пока не обнаружила скрытый неровный путь, который взбирался в гору через скалы к самой высокой точке долины, рядом с изгибом ущелья, туда, где скрывался и прятался среди большого утеса полуразрушенный шалаш колдуньи Кумы… Она сошла с пути, скрывшись среди зарослей, пока какая-то тень не прошла рядом с ней и не исчезла… Долгое время она смотрела, пытаясь разглядеть ее в полумраке… Подозрение заставило почувствовать страстное желание пойти за ней, но она не сделала этого, и когда все стихло, она подошла к хижине знахарки… - Кума! Кто вышел отсюда? Я видела, я столкнулась с ней на дороге… Почти могу поклясться… Кума, скажи мне…! - Оставь меня! Мне нечего тебе сказать… - волшебница резко освободилась от руки, которая сжала запястье, и мрачно взглянула в искаженное лицо Янины… Затем с торжественным спокойствием, присущим ее движениям, открыла кипящий котелок и погрузила туда горсть сухих трав в его темное и зловонное содержимое. - Кума, ответь на мой вопрос… Клянусь, что для тебя это ничего не будет значить… Я твоя подруга, ты знаешь, что я твоя подруга… - Кума никому не подруга и не враг. Я служу тем, кто приходит сюда, и молчать об имени – моя первая задача… Скажи, зачем пришла. Поговорить о своем горе? Если хочешь, я тебя выслушаю… Если хочешь лекарство, Кума знает, как найти его, хотя будет очень трудно. Если же пришла не для этого, то можешь уходить… Она скрестила руки, стоя перед Яниной, которая снова затихла, стала сдержанной, и долгое время они были неподвижны, пока медленно Янина вытаскивала серебряную монету из своего кармана и положила ее на засаленные доски стола: - Я пришла оплатить свой последний визит, хотя и не должна, потому что ты ничем мне не послужила. Твой совет был плохим; талисман – бесполезным; молитвы, что ты мне сказала, не имеют силы… - Ты положила в кофе хозяина лекарство? - Нет… я боюсь… Он может заболеть, может умереть… - Возможно, заболеет, но эта болезнь ослабеет с твоими усилиями, он почувствует себя несчастным, и это будет моментом, когда он посмотрит на тебя. Разве не этого ты просила у Кумы? - Я просила, чтобы он полюбил меня, чтобы его глаза смотрели на меня по-другому… Я просила улыбку, только улыбку… После этого можно было и бы умереть… - Несчастная дура! Почему ты должна смотреть так высоко? - Если моя мать добилась любви хозяина на час, на день… почему я не могу добиться? - Времена меняются, все стало другим… Когда долина была дикой сельвой и хозяева жили в хижинах, когда пили ром и вешали гамаки на пальмах, все было другим… Белые женщины были далеко, ни одной не было… - То, что было когда-то, может появиться снова, - настаивала Янина со страстным упрямством. – Только одно важно для меня… Ты знаешь… Ты говоришь, что у тебя есть сила, чтобы добиться всего… - Я уже дала тебе лекарство. Не наливай все сразу, если не хватает мужества. Добавляй каплю за каплей каждый день. Постепенно все покажется другим… Он может тебя увидеть красивой, белой, как… - Как кто! Не смейся, Кума! - Я должна смеяться. Видишь жука на солнце? Как будто это ты, которая пытается, чтобы он забыл ее ради тебя. Бедная Янина! - Тебе незачем сострадать мне! – яростно взбунтовалась Янина. - Даже если она снаружи солнца, как ты говоришь, и я жук, она плохая, вредная… Она отравляет его… ненавидит… но когда ты говоришь, что видела ее… - Да, - согласилась волшебница с напускным безразличием. – Все однажды видели ее издалека в день свадьбы. Даже Кума, проклятая, была в свадебной свите хозяина Ренато… - Ты лжешь! Ты ее видела позже и гораздо ближе. Ты только что ее видела, потому что это она вышла отсюда… Бесполезно лгать… Хотя ты и отрицаешь, я уверена. Она пришла искать тебя… Зачем? Чего она хотела? Отвечай! Я дам тебе серебро, когда другие дают тебе медяки! - Другие дают мне золото… Кума раскрыла ладонь, показывая три золотые монеты, блестевшие при свете почти потухшего огня, и Янина яростно разбушевалась, теперь уже совершенно уверенная: - Она… она…! Я знала… Я знала…! Это она вышла отсюда, и заплатила тебе золотом. Что она у тебя купила? Скажи мне! Скажи мне! Не пытайся смеяться надо мной, потому что я худший враг! - Кума не боится ни скорпиона, ни паука, ни муравья… Ты как пресмыкающаяся гадюка… Ты хочешь добраться до самой высокой ветки, но не можешь… Ты должна ждать луча, который спустится с облаков и дойдет до ветки, а ветка затем спустится к тебе… Хотя ты и не заслуживаешь, я дам тебе дружеский совет: не добирайся до хозяина, подожди, пока он спустится к тебе. Я дала тебе средство… используй его постепенно… А теперь иди… Янина уронила руки побежденным жестом, словно охваченная безымянной болью, а волшебница медленно повернулась к глиняной печи, где кипел котелок, и застыла на долгое время. Затем она затряслась, словно ее охватил лихорадочный озноб, и подняла крышку кипящего котелка. Большими черными пальцами она делала странные знаки, поглощенная созерцанием спиралей дыма, затем накрыла его, и резко обернулась, спрашивая: - Ты еще здесь? Уходи! - Я не могу вот так уйти! Скажи мне, что ты видела в огне? Скажи! - Кровь… Огонь… Руины… Слезы дома Д`Отремон, кровь на всех ступеньках ущелья… столько же крови, когда убился хозяин дон Франсиско. А затем развалины… огонь… Я видела, как тонет дом Д`Отремон, и кипит море… - Кума… Кума…! Этого не может быть! Ты говоришь это, чтобы напугать, поиздеваться надо мной! Ты видела не это! Не это! Кума! Кума! Неподвижная, захолодевшая, с неподвижным взором, волшебница цвета эбонита казалась погруженной в грядущие ужасы, струившиеся с губ… Руки Янины трогали ее, окоченевшую, напрасно трясли ее, отчаянно пытались разбудить, и наконец, побежденные, оторвались от колдуньи с выражением суеверного страха… Не взглянув на Куму, Янина подошла к дверям хижины, прошла через порог спиной к дороге… Свежий воздух ночи казалось разбудил ее, хлеща по лицу… Тогда она, объятая внезапным ужасом, бросилась бежать к дальнему свету дома… Задыхаясь от ударов сильно бьющегося сердца, все еще бледная и дрожащая от испуга, который вызвали в ней слова Кумы, Янина оперлась о стену, а Баутиста подошел к ней с выражением свирепого гнева: - Где ты была? Откуда идешь? - Я… я… - бормотала Янина. – Я иду из… из ниоткуда. Я выходила… выходила… - Не выдумывай, не лги! Тебя видели наверху. Тебя видел сам хозяин Ренато. Он пришел рассказать об этом донье Софии. Ты хоть знаешь, как он ополчился против тебя? Хозяин взбешен, он просил тебя уволить! Что ты сделала хозяину? Что ты сказала ему? - Я… я… О, дядя Баутиста! – умоляюще хныкала метиска. - Я больше не разрешу тебе звать меня так! Ты слишком хорошо знаешь, что я тебе помогал, когда сестра умоляла меня у смертного одра, что она из-за жалости подобрала тебя. Но я не позволю тебе делать зло здесь… Если по твоей вине хозяйка поссорится со мной, я расскажу всему миру правду: ты не что иное, как отбросы сточной канавы, и туда вернешься, если хозяйка тебя уволит. Завтра я накажу всех этих бандитов, которые были на празднике, и будет плохо, если не сможешь добиться прощения от доньи Софии… - Делай со мной, что хочешь! Меня это не волнует! – отчаялась метиска, заливаясь слезами. - Что значит, не волнует? Это мы еще увидим. Моя вина в том, что я обращался с тобой слишком хорошо, говоря, что ты моя племянница. Вытри слезы, иди к хозяйке и на коленях проси у ней прощения… - У хозяйки Софии…? - И у другой, хозяйки Айме… Уверен, это она настроила своего мужа против тебя. Попроси у всех прощения, до того, как наступит завтрашний день, или ты будешь иметь дело со мной. Баутиста ушел твердым шагом. Несколько минут спустя Янина была неподвижной, погрузив лицо в ладони, задыхаясь от рыданий, сотрясавших ее, пока жар щек не иссушил слезы. Тогда она медленно поднялась, войдя, как сомнамбула, в узкую спальню, и дрожащей рукой открыла шкаф, встроенный в толстую стену, который служил комодом и аптечкой. Из глубины она вытащила грубый глиняный флакон. Это был отвратительный напиток, которая дала ей Кума, лекарство, чтобы подавить мятежную волю Ренато. Волнуясь, она сжала его пальцами, пока душа сражалась в ужасной битве… - Он ненавидит меня… Ренато ненавидит меня, и ненавидит из-за нее… Проклятая… Красноватая вспышка сверкнула в зрачках, высушив остатки слез, возвращая потерянные силы. Ее лицо снова озлобилось, исказившись от досады, снова забилось в тревожном ритме сердце, и зловещим тоном она решила: - Да… да, я сделаю то, что сказала Кума! 6. - Ай, сеньора, наконец! - Что-то случилось? Кто-то обо мне спрашивал, Ана? - Спрашивать, никто не спрашивал, но Баутиста сорок раз проходил прямо здесь, подходил к дверям, приклеивал ухо, и опять ушел… - Ладно, помолчи… Мне нужно подумать, поразмышлять. Столько дел. Я не могу ошибиться, совершить глупость и сделать неверный шаг, потому что тогда я пропала. Выйди осторожно. Пройдись по всем коридорам и скажи, где Ренато и что сейчас делает. - Хозяин Ренато? - Да. У меня будет с ним последнее свидание. Я хочу выстрелить последнюю пулю, хочу сделать последнее усилие, чтобы все были счастливы… Если нет, я сделаю так, как заготовила, и да поможет мне дьявол, или пусть утонет со мной! Послушавшись приказа Айме, в своей миссии шпионить, Ана тихо подошла к широкой галерее арок, которая вела в огромный особняк, и казалось, удлиняла каждую комнату в проветренной, деревенской и безыскусной пристройке, обнаружила Ренато с бутылкой коньяка в руке, дававшего последние окончательные указания покорному и услужливому Баутисте… После того, как внимательно рассмотрела ситуацию, всегда напуганная Ана вернулась в спальню хозяйки и передала новости своих наблюдений: - Сеньор Ренато один. Он уже выпил последний глоточек, оставшийся в бутылке, и я слышала, что он приказал Баутисте приготовить ванную, одежду, коня, чтобы немедленно уехать … - Я должна остановить его… Я сделаю это, пока он здесь… Помоги мне привести себя в порядок… Дай мне те французские духи, что я купила однажды в Сен-Пьере, кружевную накидку и немного губной помады… Когда закончишь, иди на кухню и принеси шампанское и ананасовый сок… Я приглашу его выпить со мной бокал и будет хуже для него, если он заставит меня пойти до конца… Кошачьими шагами, знающая чувственную силу своей персоны, Айме решительно подошла к просторной галерее, где находился Ренато, и жизнерадостно поприветствовала: - Добрый вечер, Ренато, или добрый день… На самом деле, не знаю, как сказать; в такие часы это трудно… Еще не рассвело, но уже начинает… - В эти часы ты должна спать. - До настоящего момента я спала, но чувствовала себя такой одинокой в этой комнате, обустроенной для двоих… Ужасно чувствовать себя брошенной в такой спальне… Там все еще пахнет медовым месяцем: медовым месяцем, который, к сожалению, мы не прожили. Иногда я спрашиваю себя, не был ли сном мой брак с тобой, и если его часы или дни были кошмаром, то наконец я проснулась… Ренато встал, глядя прямо на Айме. Несмотря на то, сколько он выпил, ему не удалось притупить алкоголем разум и чувства. Наоборот, у него была болезненно острая чувствительность, своего рода тонкая проницательность, которая заставляла его смотреть на нее, пытаясь найти настоящий смысл этого неожиданного поведения. От него не скрылось то, как она тщательно привела себя в порядок, оделась, надушилась самыми чувственными духами; и с бледными щеками, с глубокими кругами под глазами, она внезапно показалась ему более красивой, поразительно похожей на Монику, и это заставило его вздрогнуть, проклиная глубоко в душе самого себя… - Мой дорогой Ренато, ты задумывался на секунду, какая нелепость пришла в нашу жизнь? Я слышала, что ты не останешься в Кампо Реаль… - Нет. Я возвращаюсь в Сен-Пьер. Полагаю, тебе все равно, так что ты не будешь осуждать меня. - Нет… я не осуждаю тебя… Какое счастье родиться мужчиной! Вы имеете все преимущества мира: ухаживать за женщинами, выбирать, просить руку и сердце или делать глупости, какие придется… - Нет ничего более хрупкого, чем мечта, Айме. Если наша жизнь превратилась в осколки, то в этом не только моя вина. - По крайней мере ты признаешь свою часть вины. - Я признаю всю, если хочешь, и не буду больше обсуждать это. - Конечно… Тебе будет достаточно сделать то, что будет выигрышнее. Какое удобное поведение! - Хорошо, Айме. Я вижу, ты хочешь меня послушать. Не моя вина, что я сказал тебе то, что тебя ранило и опечалило. Ты нашла меня в час, когда я не способен лгать… - Тогда меня это очень радует… Я тоже могу сказать горькие истины, Ренато Д`Отремон, во-первых, я не расположена страдать от твоего публичного презрения, твоего пренебрежения в глазах мира, дерзкого ухаживания за другой женщиной, что еще больший стыд и оскорбление для меня, в которой течет моя кровь… - К великому нашему несчастью, Айме. Именно своей родственнице ты была способна сделать то, что отдалило меня от тебя. Почему ты притворялась со мной прежде, чем вступить в брак? Почему ты представилась мне, как влюбленная, чистая и робкая девочка? Почему ты прятала за ангельскими улыбками амбиции и желания? Не обманывает тот, кто любит… Ты никогда меня не любила! - С чего ты это взял? Как ты осмеливаешься такое говорить? - С моих глаз упала повязка… Она меня любила… Ты искусно играла в игру, чтобы сбить меня с пути, а она была достаточно благородной, чтобы не бороться твоим оружием… Поэтому ты победила. Я видел ее холодной, спокойной, отдалившейся от меня, думающей об учебе, затем о религии; а ты, наоборот, нежная и мягкая, как девочка. Ты меня одурманила, я потерял разум, был тупым и слепым, но я не виноват… Ты расставила мне ловушку, а я попался в нее… Вы обе играли со мной… Или лучше сказать, играла ты нами двумя… Ее великодушием и благородством; моей неопытностью жизни, манипулируя нами, как хотела… А теперь я спрашиваю тебя: Зачем? Для чего? - Твои слова такие жестокие, Ренато. Я не знаю… - А я знаю! Потому что на этот вопрос я сам отвечу. Ты хотела положение, имя и богатство. Любовь, нет, ввиду того, что не любила меня. Так вот, теперь у тебя есть положение, богатство и мое имя. Ты хозяйка Кампо Реаль, будешь матерью моего сына, но мое сердце и мысли не будут тебе принадлежать. Они для нее, с запоздалой любовью, которая как ядовитое растение, но ради которой я отдам жизнь! - Ты хочешь сказать, что вышвырнешь меня из своей жизни? - Я хочу сказать, что мы идем разными путями. Я хочу свободу чувствовать себя несчастным, право не притворяться. Я не хочу лживых слов, принудительных улыбок, бесполезных любезностей… - Ренато, что ты говоришь! Ты подталкиваешь меня потерять рассудок! - Не думаю. В любом случае, нет причин для беспокойства; никакое из твоих безумств не будет против тебя… ты достаточно эгоистична. - Ты меня оскорбляешь! Ты самый последний из всех подлецов! - Тогда будет лучше, если ты освободишься от меня! Доброй ночи… - Нет… ты не уйдешь вот так! - Я уйду; делай, что хочешь, говори, что хочешь. Ты меня больше не интересуешь, Айме. Понимаешь? Мне до тебя нет дела. Ты не будешь больше мне мешать. А теперь, с твоего разрешения, я попрощаюсь со своей матерью. – И отойдя, повысил немного голос: - Баутиста! Баутиста…! - Вы звали, сеньор? – спросил слуга, приближаясь к Ренато. - Пусть подготовят мне лошадь у подножья веранды! Ренато отдал распоряжения властным тоном, а затем удалился быстрыми шагами, оставив в замешательстве Баутисту, который вышел из задумчивости, когда позвала Айме: - Баутиста… Баутиста…! Уже два часа, как я кричу! Мою лошадь, немедленно! - Вашу лошадь… вашу лошадь? – пробормотал Баутиста глубоко удивленный. – Сеньора хочет сказать…? - Я хочу сказать, чтобы ты немедленно оседлал мою лошадь; на которую вчера осмелился сесть без моего разрешения. Пусть ее немедленно оседлают. Я хочу, чтобы она стояла у подножья веранды до того, как Ренато уедет. - Боже мой… Боже мой… Что здесь стряслось? – пожаловался Баутиста, удаляясь, чтобы выполнить полученные приказы. - Ана… Ана…! Беги в комнату доньи Софии и скажи ей, что я поехала на лошади… что поехала проводить мужа, потому что имею полное право ехать за ним. - А если она спит? - Разбуди ее, кричи, устрой скандал, если сможешь. Она не спит, потому что там Ренато… - Хозяин Ренато? И перед хозяином Ренато я скажу…? – удивилась метиска, полная растерянности. - Пусть тебя услышит он, этого я и хочу! Скажи, что я сказала, что пойду с ним и меня не интересует, что я могу умереть… что могу потерять сына… Я хочу, чтобы все слышали, чтобы все обсуждали… Стучи сильно в дверь, и скажи это громко, поняла? Громко…! Беги уже…! Она резко подтолкнула ее, заставляя выйти. С быстротой, присущей гневу, Айме надела юбку поверх надетого платья, зашнуровала ботинки и, схватив хлыст побежала к веранде, оглянувшись с яростным выражением. Словно там еще был Ренато, которому она пригрозила: - Я еще могу сделать кое-что, что тебя выведет, Ренато Д`Отремон, я еще могу заставить тебя страдать! Ренато не мог сдержать выражения отвращения, которое вызвало у него присутствие Янины, когда он вошел в комнату матери. Почти не глядя на нее, он прошел в комнату, оставив позади прихожую с темной мебелью, и нетерпеливо стоял в роскошной старинной спальне… Словно тень проследовала за ним служанка, которая объяснила: - Сеньора вышла послушать рассветную мессу, которая каждый день в пять часов проходит в Скиту, там наверху, за душу хозяина дона Франсиско. Сеньора очень скрытная и много дел делает так… - Действительно, моя мать очень скрытная, но вижу, у нее нет от тебя секретов. - Я вас раздражаю, сеньор Ренато? Я знаю, что имела несчастье не понравиться вам и попросила сеньору уволить меня, но сеньора не пожелала этого сделать и не сделает. Сеньор очень жесток со мной… он ненавидит меня, словно я виновата в том, что с ним произошло. Я могла бы поклясться, отдать свою кровь, отдать жизнь за… Печальная, обиженная, раненая в самое больное, отступала Янина, прижав к груди флакон, который прятался в одеждах: дьявольское пойло, которым напрасно искала случай воспользоваться, последнее средство, которое Кума дала ей… Глаза Ренато загорелись вспышкой свирепой злобы: - Хватит… хватит! Я устал от тебя. Я не могу сделать в этом доме ни шага, чтобы не столкнуться с тобой. Не знаю никого более ненавистного, чем назойливую служанку, а ты даже хуже. Когда ты оставишь меня в покое? Когда прекратишь приставать? - Вы самый неблагодарный из всех мужчин! – взорвалась Янина, ломая все преграды самообладания. – Вы заслуживаете всего, что с вами происходит. - Что…? Что ты сказала? - То, что сказала! Тем хуже для вас, если вы не понимаете. Все на свете знают, но только не вы… Отпустите меня… дайте выйти! Теперь вы не хотите, чтобы я ушла? Тогда я сама уйду… уйду туда, где вы меня никогда не увидите! - Теперь ты не уйдешь, пока не договоришь. Заканчивай, говори, скажи все. Выпусти наконец яд, который у тебя внутри, выплюни желчь, которой ты сочишься… Скажи, что происходит такого, о чем знают все! Говори наконец или…! – В усиленной схватке упал на пол флакон, ревностно охраняемый Яниной у груди, и Ренато захотел узнать: - Что это? Что ты там прячешь? - Отпустите меня… оставьте! Ничего…! Лекарство…! - Ложь! Грязное пойло. Уверен, это настойка колдуньи. Только этого тебе не хватало, чтобы завершить все! Я был прав, когда сказал матери то, что сказал. Я всегда был прав насчет тебя, что мне показалась с первого же дня… Теперь ты не уйдешь, а вылетишь из этого дома навсегда, и знай, что ты обманывала мою бедную мать, но меня никогда не могла обмануть… - Нет! Вас обманывала только она! – выплюнула Янина бешено, уже вне себя. – Она… она, да. Но ей вы простите все, потому что она… - Боже мой… Боже мой…! – крича, ворвалась Ана. Увидела Ренато, и преувеличивая фарс, воскликнула: - Ай, сеньор Ренато! Где сеньора София? Сеньора Айме убьется…! Сеньора Айме убьет ребенка! Ренато резко выпустил запястья Янины и повернулся к туповатой служанке, которая жестикулировала и кричала. Секунду он глядел не понимая, напряженный от негодования и злобы, с усилием сдерживая порыв ударить ее кулаком, и освобожденная от удерживающих ее рук Янина воспользовалась моментом, чтобы сбежать. - Ай, сеньор Ренато, не позволяйте ей уезжать! – взывала Ана, притворяясь, что громко плачет. – Она сказала, что поедет с вами на лошади, что ее не волнует, что она убьется и потеряет ребенка. - Какую чушь ты несешь? - Она словно обезумела, мой хозяин. Она оделась, надела ботинки, шпоры, юбку и села верхом, приказав Баутисте оседлать ее лошадь, на которую сеньора София не хотела, чтобы она садилась, а теперь… Но она сказала, что ее не волнует умереть, что на это никто не обратит внимания, никто… а вы тем более, сеньор. Потому что она сказала, что вы ее обидели… И вы знаете, как будет плохо сеньоре Софии, если та потеряет ребенка… Потому что сеньора София… Ренато не стал больше слушать заученные причитания служанки, и быстрыми шагами вышел искать свою жену, крича: - Айме… Айме…! Айме слышала его, видела, но не ответила. Все это она предвидела и знала, больше летела, чем бежала, пока не добралась до заднего двора дома, перед которым стоял оседланный гнедой жеребец Ренато… Она запрыгнула на седло, овладев мимолетным ужасом, схватившись за гриву в то же самое время, когда вырвала поводья из рук Баутисты, который торопливо выкрикнул: - Сеньора Айме! Это конь сеньора! Минутку… - Отпусти! Отпусти, идиот…! - Схвати эту лошадь, Баутиста! – приказал Ренато, приближаясь поспешно. – Айме… Айме…! Ты сошла с ума? Ты же убьешься! Держи поводья! Не скачи так! Айме…! Быстро, другого коня! – крикнул Ренато. – Эта дура убьет себя! - Будет хуже, если вы последуете за ней, - заметил Баутиста. – Оставьте ее, сеньор! Если вы поедете на другом коне, позади жеребца, то он понесется! Ренато подбежал к другому жеребцу, который чуть не ускользнул из рук, которые пытались его оседлать; держась за гриву, он проворно прыгнул на голую спину… Яростно ударяя по животному, схватив узду, он заставлял лететь благородного жеребца за другим, который был только облаком пыли, различимом на пути в гору… В дверях того самого Скита, сооруженного по приказу четырнадцать лет назад, там, где разделялись суровые холмы, чтобы образовать ущелье, донья София остановилась, словно застигнутая мыслями врасплох. Закончилась месса, которую она слушала одна, отдавая последнюю дань сеньору де Кампо Реаль… Только старая соседка-богомолка и ответственный за чистоту мальчик-служка принимали участие в мессе вместе с бледной и суровой сеньорой… Теперь все ушли. Она осталась одна и непонятно почему вздрагивала, глядя на то, чего никак не могла понять, пока священник, прибывший в этот день, не подошел и спросил со странным выражением: - Донья София, что там происходит? - Я бы сама хотела знать. Падре… Бежит конь… Взбирается в гору… Видите то пыльное облако на дороге с плантаций? Он кажется бежит необузданно… - И наездник… наездник, клянусь, что… Да, действительно… Это дама… это женщина, которая взбирается на гору на коне… Вы не видите юбку, донья София? - Женщина? Но это невозможно! Если только Моника… - Моника в монастыре, донья София, - заметил падре Вивье. – Но эта юбка… Возможно, это ваша невестка… - Она должно быть обезумела… Моя невестка носит ребенка… - Лошадь кажется очень решительной. Будь это хоть кто, но это настоящее безумие… О, посмотрите, другой конь! Другой всадник… Там…! - Да… Кажется, он преследует ее… Это Ренато! Это мой сын! Он едет ей вслед! Посмотрите! Он выехал на поле! - Но она уклоняется от него… О, какое сумасшествие! Она едет по откосам скал… Но, что это? Она должна потерять рассудок, чтобы…! Они скакали туда, где скалы заканчивались вершиной, где была площадка над пропастью… Она была уже достаточно близко, чтобы ее могли видеть вытаращенные глаза Софии… - Айме…! Это Айме, да! Она выпустила поводья, падре! Посмотрите… посмотрите… Она не может справится с конем! Она схватила его за шею, ухватилась за гриву! – отчаянно крича, она воскликнула: - Догони ее, Ренато, схвати коня, останови его…! Не беги, а отрежь ей путь… отрежь путь…! – настоящий вой ужаса исторгся из ее горла, замечая: - Он едет рядом с пропастью…! О…! Ренато… Ренато…! У края скал, чудом задержавшись, грубо рванув поводья, удвоив вчетверо усилия, Ренато остановил жеребца, спрыгнув на землю в порыве ужаса, и дрожа, выглянул в глубину пропасти… Издали казалось, что вся долина Кампо Реаль кипит. Отовсюду, со всех дорог возникли темные лица, поднялись потрясенные головы, пришли в движение потные тела, бежали торопливые шаги… Все глаза пытались увидеть, все были у того места: голого ущелья, каменной стены, срезанной почти до пика, у края тех острых, как кинжал, камней, перед краем которого, словно сам был из камня, неподвижно стоял Ренато Д`Отремон… - Ренато… Ренато…! – позвала донья София, подходя к нему в сопровождении священника. - Не смотри, мама, не смотри! Ренато схватил донью Софию, подталкивая ее в руки священника, который поддержал ее, и снова наклонился с ужасом, отразившемся на бледном лице… Обломанные ветки, полувыдернутые кусты, камни, упавшие при падении двух тел, скатившихся туда, а в страшной глубине, напротив недоступного края, кровавая неподвижная масса… - Баутиста… Баутиста…! – отчаянно позвала София. – Найди веревки… лестницы. Позови людей. Нужно спуститься туда… она может быть еще жива… - Нет, мама, это невозможно, она не смогла бы выжить… Никто не смог бы там выжить…! - В любом случае нужно спуститься. Она Д`Отремон. Ее тело не может там оставаться… ее труп не может гнить там, как животное, в глубине этих скал. Она должна была родить тебе сына, Ренато, родить сына… У нее есть право на христианское погребение, по крайней мере! Нужно вызволить ее тело! - Ты права, мама. Я сам спущусь. Прошли долгие часы, пока он вытаскивал тело… С высоты ущелья выглянуло солнце, погружаясь в море, словно медный диск, сделанный из раскаленных углей. На носилках из ветвей несли холодные останки того, что было роскошной красотой, и в последнем милосердии руки Софии протянули траурную вуаль над искаженным и затвердевшим лицом… Теперь вершины были тихими; кишащий поток темных лиц и потрясенных голов, который взбирался на гору, шел тесно и бесшумно до роскошного каменного мраморного жилища; негритянская линия медленно продвигалась, заполняя сады, окружая роскошные веранды. Только одна женщина не шла позади всех, только одна дрожащая фигура снова выглянула в пропасть, и в нескольких шагах дверь развалившейся хижины, где другая женщина цвета эбонита, казалось, поджидала ее, неподвижная и застывшая за ветхой дверью. И перед ней у нее подогнулись колени, словно подчиняясь ритуалу, протянулись руки в жесте бесконечной мольбы: - Кума… Кума… Она умерла… Умерла, ты знаешь. Ты видела кровь на пути, кровь в доме Д`Отремон. Ты знаешь, можешь, у тебя есть сила, Кума, помоги мне… Спаси меня! Янина смотрела в лицо Кумы, черное, как тень; глаза загорелись в сиянии миража или безумия; толстые губы выставили на обозрение белоснежные зубы – единственный свет среди мрака, и она прошелестела: - Плохие предзнаменования для дома Д`Отремон… - Плохие, да, - покорно отозвалась Янина, объятая ужасом. – То, что ты им предсказала, уже свершилось… Разве ты не знаешь? Разве не понимаешь, что я говорю тебе? Она мертва! Ты сказала, что кто-то умрет, прольется кровь… - Кровь на скалах ущелья, как когда умер хозяин дон Франсиско… Но он не свалился туда; он остался на краю утесов… Мои глаза это видели… глаза, которые столько повидали… Я слышала от хозяина проклятия, брань, и затем мольбу ребенка. Он медленно умирал; как дерево, сломленное циклоном… Но это не одно и то же… Есть кровь на камнях ущелья… Началось выполнение того, что я видела в дрожащем дыму… Но это еще ничего… Будет еще больше… Больше… Я это видела отчетливо… Я видела Кампо Реаль в руинах, видела, как разверзлась земля, видела, как изрыгала огонь гора, видела, как море бурлило… Она бежала… бежала… насмехаясь, но встретила смерть… Она была отмечена роком, черным роком семьи Д`Отремон. Поэтому поскользнулись ноги коня, поэтому она скатилась в пропасть, в бездну, которая раскроется однажды, чтобы поглотить всех… Словно расколотая молнией раскроется гора, и выйдет из сердца земли черное смертоносное облако… - Хватит уже! Приди в себя; ты бредишь. Открой глаза, Кума, посмотри… посмотри! Кума… Кума, ты обезумела…! Отчаянная Янина подошла к темной пророчице и дрожащими руками трясла ее в грубом порыве тревоги, впиваясь ногтями в черную кожу, и наконец, странная женщина вздрогнула, словно очнулась, и с глаз исчезло ужасное видение. Снова старая знахарка, ловкий знаток всех горных трав, рабыня Д`Отремон, пришла в замешательство: - Янина, чего ты хочешь? Теперь она мертва… Погасло солнце, которое тебя затеняло… - Но хозяин Ренато не хочет больше меня видеть! Он меня презирает, ненавидит, и все из-за тебя, из-за тебя… из-за настойки, что ты дала мне, из-за пузырька, который разбился у его ног… Но у тебя есть сила, Кума, ты видела будущее… Потому я пришла к тебе, так как верю… Помоги мне, Кума, дай мне талисман, молитву для меня! Я должна вернуться… - Не возвращайся… Забудь о нем… не приближайся к нему, или разделишь свою негритянскую судьбу. Раньше ты говорила, что ты моя подруга и веришь мне. Если так, то последуй моему совету: немедленно уезжай из Кампо Реаль, и забудь о своем хозяине. Забудь о нем! - Легче было бы забыть о себе самой! Я предпочла бы высушить кровь в венах, содрать кожу, чтобы мои глаза не видели больше дневного света… Ты можешь сделать так, чтобы он полюбил меня… Раньше ты говорила: погасло солнце, которое тебя затеняло. Она встретила смерть… - Да, она встретила смерть… потому что играла, как ты, с судьбой… Она встретила смерть, потому что кто-то подтолкнул лошадь… В последний раз говорю тебе: отойди от Ренато Д`Отремон, его имя проклято… Медленно Ренато Д`Отремон поднял высокий лоб с ладоней… С тех пор, как вытащил тело Айме, он скрылся в глубине библиотеки, где четыре поколения Д`Отремон нагромождали ее книгами и бумагами… Словно животное в пещере, он погрузился в старое отцовское кресло, и оставался неподвижным, как будто искал в себе, на фоне ужасных событий, причину оправдать себя. На нем была грязная и разорванная одежда, в которой он спустился в глубину расщелины, разрывая руки об острые скалы, сделав для мертвой женщины то, чего не сделал бы для живой. И впервые он искал в глазах старого слуги поддержки и симпатии, хотя от его долгого молчания он терял терпение… - Чего ты хочешь, Баутиста? Что ты хочешь сказать? Если это послание моей матери, скажи, что не нашел меня. - Я пришел лишь узнать, хочет ли сеньор одеться и принять ванну. Начали приходить люди. Толчея бы вернулась в этот дом, если бы сеньора не сказала, что не хочет никого извещать. Она не хочет, чтобы приходили люди из Сен-Пьера, высказывали мнение и рассказывали, как и почему произошел несчастный случай. - Да… Моя мать везде и во всем. Полагаю, я должен быть ей чрезвычайно благодарен, ценить ее за то, что она ни в чем не упрекнула меня. - Дела таковы, как их описывают, и я со своей стороны могу успокоить сеньора. Из моего рта не выйдет ни одного недолжного слова. Я верный, как пес… настал час, когда я могу это доказать. Д`Отремон могут рассчитывать на меня и на людей, которых я привел сюда… Момент печальный для сеньора, но мне не хотелось бы опустить то, что бедная Янина тоже верна этому дому, и будет верна всегда… Она сказала мне, что вы уволите ее окончательно, что она должна убраться отсюда… Напоминание, как искра, разгорелось в мучительном сознании Ренато. Он вспомнил последние слова Янины, жестокую сцену, где уволил ее на прерванной фразе: возможное разоблачение того преступления, о котором знали все, кроме него. С внезапным нетерпением он поднялся, взяв за руку Баутисту: - Приведи Янину. Найди ее… позови… Быстро, это нужно… Приведи мне ее, Баутиста! - Сеньор приказал позвать меня? Я уже пришла. Сеньор меня уволил и… Твердая изящная рука Ренато сжала худую руку… Его губы сжались в красную линию над чрезвычайно бледным лицом, в зелено-голубых глазах вспыхнула искра, которая, расследуя, проникала, словно угадывая. - Я распорядился позвать тебя, чтобы ты заговорила, Янина. В первый раз я готов выслушать то, чего никогда не хотел слышать от тебя! Скажи, что знаешь о ней… но скажи без колебаний, тени, сомнений и лжи. Не клевещи, потому что она уже расплатилась жизнью за свои возможные дела, потому что твоя жизнь сейчас на кону. Говори, Янина, говори! Ты сказала, что я ей прощал все… все… все…! Что я должен был ей простить? Почему Янина дрожала? Почему под давлением суровых и изящных пальцев вздрагивала ее плоть, как будто в непередаваемом мучении? Как же она страстно желала быть здесь, рядом с ним, очень близко, под огнем его глаз! Сколько раз она кусала до крови губы, чтобы не крикнуть Ренато Д`Отремон, что знает об Айме, что видела и слышала собственными глазами и ушами! Но теперь она дрожала до боли в коленях, и голос в горле прошептал: - Но… она мертва, сеньор… Я не должна говорить… - Я приказываю тебе говорить, Янина, - разъярился Ренато. - Теперь я не могу, сеньор, - протестовала Янина трясущимся голосом. – Теперь она там, покрыта чистым покрывалом на своей кровати невесты… Она закаменевшая, холодная… Ее тело, падая, было истерзано камнями… Ее прекрасное белое тело… - Да… да… - вышел из себя Ренато. – Я знаю, что она там… Знаю, что она смотрит с ужасом… Разве ты не понимаешь, что мне по крайней мере нужно знать? Не понимаешь, что я думаю, что я тоже мог умереть? Разве ты не видела? Не слышала? Намеки, подозрительные взгляды… Разве ты не видела, как падре Вивье избегает меня, моя собственная мать уклоняется от меня, и даже слуги отдалились от меня? Это была моя вина…? Теперь все говорят об этом вполголоса; скоро, возможно, они будут кричать, а я должен буду слушать. Но я хочу, чтобы по крайней мере в моей совести не раздавался этот крик… Я хочу знать, кто был плохим, кто был предателем, неверным… - Это было, сеньор, было! - Ты уверена? Ты это хорошо знаешь? – настаивал Ренато, загоняя в угол метиску вопросами. – Почему не говоришь? О чем все шептались, согласно тебе? Что знают все, кроме меня? - Ренато… сынок…! – позвала София, которая отыскав его, подошла, поначалу удивленная, и затем посуровевшая, и воскликнула: - О! Что ты делаешь здесь, Янина? Разве в доме нечем заняться? Я дала тебе задание, чтобы ты выполнила… Делай то, что я тебе приказала. Иди немедленно! - Я приказал ее позвать, мама, - вступился Ренато. – Мне нужно поговорить с ней… Подожди…! - Ты не будешь ждать… Иди! – приказала София властно. И смягчившись, подошла к сыну, объясняя: - Если тебе и нужно поговорить с кем-то, сынок, то со мной… - Ты не понимаешь, мама? – сокрушался Ренато. – Мне нужно знать… - Ты узнаешь, но не из уст Янины. Это недостойно тебя. Ты узнаешь, когда у тебя будут силы; узнаешь, когда у тебя будет мужество и необходимое тебе спокойствие, чтобы ты высоко поднял голову, когда клевета захотела бы ранить тебя или, когда тебе бросят в лицо то, что ты сделал… - Что? Я не хотел… - Я знаю, что не хотел; знаю, что пытался остановить ее, предотвратить несчастный случай, который она умышленно искала, который готовила и придумала… Ты хотел преградить ей путь… Тропинку по полю, по которой ты бежал, пытаясь преградить ей путь, и тогда она отпустила поводья, схватившись за гриву, потеряв голову, а обезумевший зверь понес ее в то опасное место, где она нашла смерть… - Мама, ты меня обвиняешь…! - Я говорю тебе то, что говорят другие… то, что говорит тебе совесть… И еще говорит то, что ты хочешь услышать: она не была достойной тебя… - О! В таком случае, ты знаешь, ты знала…? - Я знаю, что она была корыстная, амбициозная, жадная… Я знаю, что она вышла за тебя замуж по расчету, что никогда не любила тебя; что не медлила ни перед какой клеветой или интригой, чтобы защитить себя… Она была черствой, нахальной, ветреной… - Еще и ветреной? – Ренато был взбудоражен от гнева. – Почему ты не сказала, когда она была жива? Почему? - Потому что верила, что она родит тебе сына, и только поэтому мы могли простить ей все. - Верила ей? Верила? Ты хочешь сказать… Договаривай, мама! Скажи наконец! Этот сын… этот сын, от кого был он? - Ни от кого, Ренато… этого сына не существовало… Она придумала его, чтобы обеспечить себе положение в доме, чтобы я защищала ее против тебя. Несомненно, она верила, что ее ложь превратится в правду. Чтобы достичь этого, она безуспешно искала тебя… - Но как ты узнала? Кто сказал тебе…? - Доктор, который пришел, чтобы зафиксировать смерть… Я попросила его проверить… Я требовала. Я хотела узнать правду, это было нужно… Я не могла смотреть снова на тебя, не могла приблизиться к тебе с сомнением, что в той пропасти угасла еще та скрытая жизнь, которая была моей последней мечтой. Я хотела быть уверенной и не оговорить тебя… По крайней мере Бог этого не хотел; он имел ко мне милосердие… Мгновение София стояла в нерешительности, словно вдруг ей не хватило сил. Ее напряженные руки схватились за край стола, нагруженный бумагами и книгами, рыдание вырвалось из горла, а Ренато смотрел на нее спокойно и мрачно, укрепляясь в мнении: - Я лишь хотел знать правду, мама… Есть что-то еще, я уверен. Ты сказала, что она ветреная… Почему ты так сказала? При желании я бы не убил ее; но я хочу знать, требую, имел ли право убить ее. Если ты не знаешь, то я спрошу тех, кто знал, заставлю заговорить тех, кто молчал: Янину, Ану… - Хватит, Ренато. Теперь ты не можешь ничего сделать… Теперь нас ждут обязанности, которые ты должен выполнять, и мы их выполним. Идем со мной… 7. На гладком покрывале ложа невесты, одетая в платье из белого шантильского кружева, которое София Д`Отремон выписала из Франции, лежала скрестив руки на груди в последнем выражении благочестия Айме де Мольнар, казавшаяся спящей… Странное спокойствие лежало на холодном лице. Искусные руки Янины уложили черные волосы, скрывая ужасную рану, которая была на щеке; постепенно, со всех углов долины несли самые красивые для нее цветы. В салоне стояли большие серебряные канделябры, на величественном катафалке, гробе, обитом парчой, стояли большие восковые свечи… Весь дом наполнился запахом ладана, воска и лаванды, которые убивал языческий запах роз и запах нард, которым было пропитано ее платье… Янине казалось, что она одна в комнате… Одна перед телом женщины, которую так сильно ненавидела… Но другая тень шевельнулась в углу, другая темная голова, подрагивающая в приступе глухих рыданий; на нее смотрели безжалостные и прозорливые глаза Баутисты, спросившего тихим и злонамеренным голосом: - Это Ана, нет? Ей нужно плакать горючими слезами… Она будет тосковать по сеньоре, которая ее защищала… - Оставь ее, дядя, - почти умоляла Янина. – Что вы собираетесь с ней делать? - Не я… а хозяин… Я слышал разговор хозяина с сеньорой Софией, и не будет никакого проку от этой проклятой. Теперь идем со мной… Ты нужна в столовой… Дрожащая Ана подняла черную голову… Из угла, где она скрывалась, она видела, слышала… Не поднимаясь, как животное, она доползла до дверей; расширенными от испуга глазами она смотрела на удалявшиеся тени Баутисты и Янины, и задыхающимся от ужаса голосом пробормотала про себя: - Они убьют меня… Они убьют и меня! Ее кудрявые волосы встали дыбом, а щеки окрасились в пепельный цвет… Никого не было в коридоре и на веранде… Из салона доносились приглушенные звуки, слышался шум повозок, увязших на дороге из сада… Сдерживая дыхание, Ана достигла ближайшей лестницы; плотно встав к стене, подавляя рукой рыдание, готовое вот-вот вырваться, она скрылась из вида, дошла до первого густого куста, остановившись на несколько секунд, пока сердце выпрыгивало из груди, и побежала наконец, обезумевшая, движимая инстинктом. - Я ждал вас, София. Я жду уже несколько часов. Я начал было думать, что вы позабыли обо мне… Благородная фигура священника, идущего навстречу, заставила вздрогнуть Софию Д`Отремон ознобом новой тревоги. Уже несколько часов она его избегала… Она почти позабыла о нем, или по крайней мере думала, что его легко избежать… Но было достаточно находиться перед пронзительным и сильным взглядом, теперь сдержанным и суровым, чтобы побороть себя, и она приблизилась, пытаясь извиниться: - Простите меня, падре Вивье… Я должна была отдать столько распоряжений, решить столько маленьких проблем… - Есть проблемы более серьезные, которые должны занимать сейчас все ваше внимание, София, а я мог бы помочь вам. Зачем вы напрасно задержали меня в этих четырех стенах? Если бы вы дали мне отлучиться на некоторое время, то семья Мольнар была бы уже здесь… Почему вы откладываете неизбежное? - А вы, падре, для чего хотите усилить мучение моего сына? - Когда дела неотложные, лучше взглянуть им в лицо как можно раньше, и самое больше мучение, которое возможно есть у Ренато Д`Отремон – это его совесть. Его неосторожность, если в самом деле неосторожность была истинным преступлением… А если что-то еще… Ревность, гордыня, гнев, смертные грехи, сеньора… Несчастна душа, которая мечется среди этого, несчастно сердце, которое ищет гордость, как прикрытие… - Умоляю вас, сделайте милость провести церемонию сейчас, падре. Я в отчаянии… - Понимаю… Я знаю, что сердце матери может страдать, но еще знаю, что путь долга кажется узким, а это единственный путь, которому вы можете следовать… Где Ренато? - Не говорите с ним сейчас, прошу вас. Он не может больше… Он чувствует, что помешался. Вы правы, когда говорили, что самое большое мучение, от которого можно страдать – это мучение совести. Пожалейте его, падре, нужно помочь ему в эти моменты… Как вы думаете он может чувствовать себя после того, как спустился в глубину того ущелья, откуда вытащил тело своей жены? Присутствие Мольнар будет для него ужасно… - Они ведь не задержатся, правда? В каком часу вы послали им сообщение? - Падре Вивье, думаю достаточно того, что они получат извещение завтра, - с трудом объяснила София, теряя терпение. – Присутствие их здесь… - Вы что, смеетесь надо мной, София? Вы задержали меня фальшивыми обещаниями, чтобы сказать мне подобное? Что бы вы подумали о том, если бы мертв был ваш сын, а кто-то препятствовал вам приблизиться к его телу, чтобы отдать ему последнее целование? Именно это вы и делаете, на что не имеете права… Даже если хотите защитить своего сына… - О… Ренато… - удивилась София, увидев приближающегося сына. И обращаясь к священнику, умоляла скорбно: - Прошу вас… - Я отчетливо слышал последние слова падре Вивье, мама, - изложил невозмутимый и кажущийся спокойным Ренато. – И думаю, что даже не услышав предыдущих слов, я угадал то, что вы хотели сказать… Вы связались с Мольнар, да? И вы правы… Им нужно приехать, нужно приехать как можно раньше… Я распоряжусь, чтобы им немедленно сообщили! - Вы хотите сказать, что еще не сделали этого? – изумился священник. – Это предел, София! Уверяю вас, что с этого же мгновения я сам… - Этого не нужно, - перебил Ренато. – Падре Вивье прав, мама. Они имеют право быть здесь. – И немного удаляясь, повысив голос, позвал. – Баутиста… Баутиста! Подойди! Отправь немедленно самого доверенного человека, которого найдешь, на лучшем коне, чтобы передать сообщение Каталине де Мольнар обо всем, что случилось здесь… - Нет необходимости, - отклонил падре Вивье. – Я могу поехать сам. Если бы ваша мать не задержала меня здесь, я бы уже выехал. Но я прямо сейчас… - Мое извещение будет более быстрым, - уверил Ренато. – Но делайте то, что сочтете нужным, падре… с вашего разрешения… - Ренато… Ренато…! – прошептала София. И попросила священника: - Поезжайте с ним, падре… Успокойте, приободрите его… Вы не понимаете, как он страдает? - Да… Теперь да… - согласился падре Вивье, уже смягчившись: - Я поеду с ним, София… Изящная и белая рука оперлась о плечо мажордома, пока ее глаза смотрели на удалявшегося падре Вивье, который вышел вслед за Ренато, и словно облегчение, поддержку оказывала ей твердая верная рука, которая была жестокой для остальных… - Отправить сообщения на лучшем коне дома? - Потому что нет другого выбора, отправь его… - Хорошо, сеньора. – И взорвался с внезапным гневом: - Я знаю хорошо, что эта женщина заслуживает тысячи смертей! Если сеньора даст мне разрешение… - Что ты будешь делать, Баутиста? - Буду защищать хозяина от правды, сеньора. Найду доказательства, свидетелей… Мне не давали указание найти Ану, которая знает о сеньоре! Если бы я заставил ее говорить, то сеньор подумал, что был прав, что убил сеньору, и это бы успокоило его. - Он не хотел ее убивать! Не повторяй этого! Найди Ану и приведи сюда… Думаю, ты дал нужное оружие… Да, Баутиста, защити моего сына, защити его от себя. Отправь Сирило к Мольнар, найди Ану… Я жду тебя здесь… Я поговорю с ней, заставлю говорить… - Если вы мне позволите, я хорошо знаю, как развязать язык этой негодяйки… Она возможно спряталась… Когда совесть нечиста… - Что ты хочешь сказать? Ты думаешь, что Ана сбежала? - Она была бы права… Но не беспокойтесь, сеньора… Я знаю, как найти ее. В Кампо Реаль легче войти, чем выйти, и нет пяди на земле в долине, куда бы не достала рука Баутисты… Не сообщая слугам, заранее предвкушая удовольствие своей вседозволенности, дав наконец волю жестокости, Баутиста проследовал к последней хижине конюшни, где на ночь были заперты все сторожевые псы… - Леон, сюда…! Тихо, Верный! Спокойнее, Сторож! Внимательно он выбирал их. Два были самыми сильными, натренированными, чтобы искать беглых рабов. Не важно, что постановление сделало свободными чернокожих слуг Кампо Реаль. Обычаи не меняются, привычки остаются… Быстро он связал вместе трех псов, нашел увесистый кнут, среди тех, что висели вдоль стены, и бережно зажег трубку… - Дядя Баутиста! Что вы будете делать? – спросила Янина, обеспокоенно приближаясь. – Вы же не будете искать Ану с собаками! О, это ужасно! Они ее покусают, разорвут на части! - Ты стала очень отзывчивой, Янина, - лукаво проигнорировал Баутиста. – Возвращайся к своим обязанностям, и не вмешивайся… У меня есть разрешение делать что угодно, чтобы привести ее. Я пообещал, что найду ее, приведу ее, знаешь? Я приведу ее, живой или мертвой! Ударом руки Баутиста убрал с дороги Янину… он вышел, держа в руке кнут, и резко выпустив собак, побежал с ними до конца сада… Они уже были в деревне… На поводке вздрагивали и прыгали от нетерпения три кровожадные зверюги… Над ними властвовал Баутиста, давая им нюхать предметы одежды Аны… Как стрелы во всех направлениях побежали собаки, прыгая как черти, обнюхивая воздух, травы, кусты… Наконец, одна из них, похоже, нашла желаемый след… - Молодец, Леон! Сюда, Верный… Сторож…! Смирно… Смирно…! Мужчина чернее ночи возник за Баутистой… Одетый в одежду из грубого полотна для охранников долины, в высокие ботинки, скрывавшие ступни, патронташ, пересекавший грудь гиганта, и могучими руками сжимавший ружье… Свирепый и послушный, как сторожевой пес, он двинулся, повинуясь приказу Баутисты: - Франсиско, иди за мной! Ана ввалилась в самую середину ветхой хижины, вцепившись в одежды знахарки, которой едва удалось закрыть за ней дверь… - Спрячь меня, Кума, меня ищут, идут за мной! Закрой дверь, окно… закрой щели, погаси свет! Пусть меня не найдут… пусть меня не отыщут! – умоляла напуганная Ана, мертвея от страха. - Ты сошла с ума? Почему ты пришла так? Что случилось? Кто ты? – допрашивала растерянная Кума. - Баутиста ищет меня с собаками… Я слышала их лай, да. Их отвязали… отвязали там внизу, и я вышла на плантации, где большие хижины. Я знала… знала, что меня хотят убить… Поэтому я не хотела приходить сюда. Ай, Господи! Не успела умереть сеньора Айме, а он уже за мной… Ай, ай, ай…! - Не кричи! Не кричи! Сеньора Айме говоришь, ты служанка хозяйки Айме, это ты была с ней, когда та пришла сюда, да? Я же говорила, что знаю тебя! - Да… да… я была у дверей, пока хозяйка говорила с тобой… Я не знаю, что она сказала тебе, но она дала тебе денег. И если ты меня схватят собаки, я скажу, что хозяйка дала тебе денег, и ты должна была ей помочь… Ай, Боже мой! Баутиста меня убьет и тебя убьет… тебя они тоже убьют…! Вздрагивая, Кума подошла к двери и наблюдала через узкую щель. Затем с неудовольствием уверенно повернулась к Ане: - Никто не идет за тобой! Ты, наверное, спятила! Не кричи! - Я ничего не сделала. Но Баутиста поклялся, а теперь убьет меня и тебя! У тебя есть сила… да, теперь я согласна… Хозяйка сказала, что у тебя есть сила. Прикажи духу, чтобы он покончил с собаками! Сделай сглаз, Кума, околдуй Баутисту… Пусть он ноги сломает… пусть его глаза вылезут из орбит… пусть его настигнет смерть на полпути… пусть псы покусают его…! - Замолчи, я сказала! Если ты еще раз крикнешь, я тебе сделаю сглаз: превращу тебя в жабу, в камень, в ящерицу…! - Преврати меня во что угодно, но чтобы Баутиста не нашел меня! – И с внезапной радостью воскликнула: - Преврати его в жабу! У тебя есть сила, Кума… Говорят, что однажды ты это сделала, превратила человека в жабу… Преврати его в жабу! - Баутиста белый, это будет труднее, - отказалась волшебница. – К тому же, у тебя есть талисман с большей силой, чем мой. Но я дам тебе другой талисман, лучший, что есть. Когда он будет в твоих руках, можешь выходить спокойно, бежать без опаски… Ничего не случится. Я тебя защищу, я смогу… Ты всегда это слышала, да? Кума имеет силу. Подожди, подожди… Я тебе дам выйти, сбежать, но ты должна делать то, что я скажу. Подожди… подожди… Дрожащая Кума подошла к дверям. На лице цвета агата вращались перепуганные глаза, пока изворотливый разум взвешивал опасность, прикидывал со сноровкой старой обманщицы доверчивость этой несчастной, которая тряслась, стоя на коленях посреди хижины. - Ты должна выйти. Если тебя обнаружат здесь, мы тогда пропали. Есть путь, который я тебе укажу, и вот талисман… вот. Она взяла наугад охапку трав, первое, что попалось под руку, и прижала ее к груди Аны… Затем она потащила ее к узкой двери, которая была с другой стороны хижины, и приказала отчаянной Ане: - Не бойся… выходи сюда… и не сходи с дороги. Взбирайся по скалам, а затем спустись вниз к ущелью… Там есть водопад… Войди в воду и выйди с другой стороны… Ты должна войти в воду каждый раз, когда ее увидишь, чтобы талисман тебе помогал. Спустись на дно ущелья, среди камней есть дорога; держись за ветки, когда будешь спускаться вниз, к заводи реки. Войди и туда в воду… - А если меня унесет река? - Будет хуже, если ты попадешь на зубы псов! Но тебя не поймают. На той стороне не глубоко… Следуй по ней весь путь, сколько сможешь, а когда выйдешь, то будешь на другом берегу. И тогда беги, беги, пока не дойдешь до дороги. Там есть мост, возле камня… там заканчивается Кампо Реаль. Если дойдешь до того места, ты будешь спасена, будешь свободна… Иди… уходи…! С плохо сдерживаемым грубым порывом и нетерпением, Кума заставила Ану выйти через узкую дверь, скрытую между плохо соединенными досками хижины; затем закрыла ее, задвинув грубую задвижку из дерева, и съежилась за печкой, молясь дрожащим голосом: - Пусть твоя божественная персона защитит меня, Бог трех сил! Ради воды и огня, ради неба и земли! - Где-то здесь она вошла! Я уверен! – послышался голос Баутисты. - Поддержи меня, Бог трех сил! – просила Кума с каждым разом все более пугаясь. – Поддержи меня с первым из твоих даров, которым укрощал зверей! Защити меня против когтей и клыков! - Вот здесь! – сообщил Баутиста. И приказал: - Франсиско, снеси эту дверь прикладом, быстро! Держи собак! Одним прыжком Кума прыгнула на стол, чудом избежав нападения свирепых животных. Баутиста держал за ошейник самого свирепого пса, пока другие рыскали по хижине, яростно обнюхивая, царапая когтями земляной пол близко к дверям, откуда сбежала Ана… - Она была здесь, да? – заметил Баутиста. – Не отрицай. Посмотри, как нюхают псы! Несчастная ты, если спрятала ее! Отдавай ее! - Я никого не прятала! Клянусь… клянусь! – протестовала перепуганная Кума. – Сюда приходит и заходит много людей… я не знаю, о ком ты говоришь… - Знаешь! Знаешь, потому что она сбежала. Это служанка большого дома. Если ты ее скрываешь, то заплатишь за нее! - Не бей меня… не бей! – пожаловалась перепуганная волшебница. – То, что ты говоришь… Служанка большого дома, да… Но она не входила… она проследовала к хижинам… - Ты лжешь! Не может быть! Там мы были! Что это? А, платок! Он был на ее голове! Она была здесь, и это ее платок. Отвечай! Что это? - Это? Ничего… Дверь… - Действительно! – подтвердил Баутиста, отпирая ее сильнейшим пинком. – Франсиско, иди позади собак. А ты, проклятая обманщица получишь по заслугам! Кума с усилием поднялась; спотыкаясь, она дошла до калитки, которую почти вышибли грубым ударом… На вершине горы шли по следу нюхавшие псы, преследователи Аны. С болезненным жестом она подняла темную руку, на которой кнут Баутисты оставил кровавый след, и сжала кулаки в выражении неповиновения, африканской ненависти, дикой и насыщенной: - Проклятый! Проклятый с ног до головы! Будь ты проклят и твой хозяин, которому служишь! Будь проклят Ренато Д`Отремон! Будь прокляты твое имя, раса, твоя земля! Пусть огонь сожжет твой дом, а ветер унесет деньги! Пусть упадут твои деревья, пусть усохнут твои посевы, пусть у тебя не будет сына твоей крови, и пусть бастард отберет твое наследство! - Ай, ай, ай, сеньор Хуан… сеньор Хуан Дьявол! Благословен Бог, что я вас встретила! Какое несчастье, какое огромное несчастье! - Какое несчастье? Ты скажешь наконец? Упав посреди вестибюля, который являлся одновременно прихожей, кабинетом и библиотекой в скромном доме нотариуса Ноэля, Ана напрасно пыталась объясниться перед двумя мужчинами, смотревшими на нее так, будто сомневались в разуме дрожащей, жестикулирующей, лохматой, в порванном мокром платье женщины; испачканной, сильно уставшей, чтобы стоять на ногах, слишком напуганной, чтобы изъясняться здраво… - Ай, мой сеньор дон Хуан Дьявол! Ай, мой сеньор дон Педро Ноэль! Я не могу больше… умираю… - Ты расскажешь, что с тобой случилось, девушка? – спросил Ноэль. – Столько причитаний без объяснений, столько неясного… - Ай, моя сеньора Айме… такая красивая и такая хорошая! Она не хотела, чтобы так вышло… она не хотела делать этого… Какое несчастье и какая несправедливость! И все потому, что хозяин Ренато ехал за ней… - Ренато? – удивился Хуан, не понимая, что пытается сказать метиска. - Да… да… Для чего ему нужно было за ней бежать так? Она хотела упасть медленно, мягко; хотела сама упасть с коня перед домом Кумы, но тот не позволил ей… Он ехал за ней, гнался, пока не понесся, не поскользнулся конь… и бац! Там они и были… - Ана прервалась на секунду, и вскоре начала отчаянно плакать. – Поэтому… поэтому они сделали мне то, что сделали, потому что она была мертва… - Кто мертва? – спросил Хуан. - А кто же еще? Моя сеньора Айме… Красивая, как девственница, в белом платье и вуали…! - Мертва Айме? – прошептал ошеломленный Хуан. – Ты сказала, что умерла Айме? - Я начинаю понимать, - утверждал Ноэль. – Конечно же случился несчастный случай, несчастье, в котором Айме стала жертвой… - Да… да… На лошади, и все свалились в глубину ущелья, - объяснила расстроенная Ана. – Я больше не хотела видеть! Я бежала и бежала…! Я знала, что должна исчезнуть, и собрала вещи, потому что Баутиста, проклятый Баутиста… и вы уже видите… вы уже видите, что он мне сделал! - Что он тебе сделал? – расспрашивал нотариус. - Он бежал за мной… отвязал собак, как будто я животное! - Отвязал собак? – удивился Хуан. – Вы слышали, Ноэль? - Это печальный способ, который, к сожалению, еще используется, хотя и запрещен законами, - грустно согласился Ноэль. – Но ответь, девочка, почему ты убежала? - Потому что меня тоже хотят убить! - Почему ты говоришь «тоже»? – заметил Хуан. – Неужели Ренато…? - Это по его вине сеньора Айме свалились в обрыв! Он бежал за ней, как сумасшедший… он бежал за ней до тех пор, пока она не могла бежать, и, понятно, что она свалилась вниз. И затем, когда я тихо молилась, я услышала, что Баутиста сказал Янине… Что хозяин Ренато приказал меня схватить… Меня будут бить до смерти палками, чтобы я им рассказала… - Что ты им рассказала? – спросил Хуан. - То, что вы знаете, сеньор Хуан, то, что знаете! Сеньор Ренато будет бить меня палками, чтобы я рассказала ему, и затем окончательно прикончит, чтобы я никому не рассказала… Спрячьте меня, вы хороший, вы не боитесь хозяина Ренато! Меня чуть не убили проклятые псы! Не дайте им меня настигнуть… не дайте им меня схватить! Я буду молчать обо всем, что знаю… всем, всем, чтобы вы меня защитили. Спрячьте меня, пусть даже на корабль! Возьмите меня с собой! Я не хочу, чтобы меня убили… не хочу! Она упала ничком на пол, безутешно рыдая. Два мужчины молчаливо смотрели на нее. Хуан побледнел, и немного дрожали руки Ноэля; из груди Аны вырвался стон: - Не дайте им меня убить, сеньор Хуан! Если меня поймают, меня сразу убьют… Спрячьте меня здесь. Здесь меня не будет искать ни Баутиста с псами, ни хозяин Ренато… - Возможно они мстят, Ана, но не тебе, - предвещал Хуан. – Успокойся… Поднимись… Найди Колибри, и оставайся с ним. Не высовывайся, если услышишь странных людей. - Сынок, что ты предлагаешь? – добавил Ноэль. - Ничего. Дать ей убежище, потому что она боится. Если кабальеро Д`Отремон способен преследовать людей с собаками, как зверей; если они заставят ее заплатить жизнью за преступление, что она знает о том, о чем мы все знаем, думаю по-человечески защитить ее. Его неотвязная идея преследовать меня не изменилась… - Что ты хочешь сказать? - Разве вы не понимаете? Скоро Ренато и я встанем лицом к лицу. Бесполезно избегать судьбы… Он будет меня искать, а я буду делать так, чтобы он меня нашел! Хуан выпрямился своим обычным высокомерным и решительным жестом. Он сжал губы, его глаза сверкнули, сильные кулаки сжались, все в нем внезапно было готово к борьбе, от которой он думал отказаться, и пока глаза Ноэля восхищенно рассматривали его, проговаривая: - Но тебе предлагали… - Какое значение имеют предложения? Разве вы не видите тот путь, который мне указывает моя звезда? Друг против друга с детских лет… Разве вы не понимаете, что за его существование заплатил я, родившись, как будто это было преступление? Чтобы он спал в колыбели из золота, чтобы носил шелковые одежды, чтобы никакая тень боли не упала на его жизнь, пока моя жизнь была адом… Чтобы защитить его детство, ненависть Софии Д`Отремон накрыла меня своим черным облаком, и когда я любил женщину… - Это была случайность, несчастье той, которую ты любил. Которая заплатила жизнью за свои безумства, единственная, на кого ты можешь возложить ответственность… - Она любила меня… Ветреная, неверная, лицемерная, обманщица, была тем, кем была, но любила меня. Но он меня лишил ее… лишил, не зная об этом. Почему? Из-за богатства, могущества, из-за того, что он кабальеро Ренато Д`Отремон, потому что наша судьба так распорядилась, женщина стала его, когда на самом деле была моей… - Не думаю, что ты что-то потерял. К тому же, он хотел быть твоим другом… - Моим другом? Ложь! Его дружба была обманом, она никогда не шла от сердца… Среди драгоценностей и богатств нашего отца, он унаследовал лишь угрызения совести. Чтобы освободиться от этого, он хотел помочь мне, но он презирал меня, презирал так, что только мысль о том, что меня была способна полюбить женщина, он презирал еще и Монику де Мольнар. Это уже не было невинностью; вот там упала его маска… Мольнар, влюбленная в Хуана Дьявола заслуживала тысячи смертей; заслуживала принадлежать мне, как будто это самое худшее наказание, и это навязал он. Он швырнул ее мне в руки, как будто кинул падаль собаке. Он распоряжался моей жизнью, как всегда. Он мог распоряжаться, потому что имел все; даже любовь Моники. И из-за этой любви она приняла жертву… упала в мои руки, как жемчужина в уличную грязь, оторванная от короны. Если бы она любила меня… Был час, Ноэль, день, секунда, когда наш долг был погашен. Знаете, где это было? На острове Доминика, когда в голубых глазах Моники дрогнула мечта счастья. Это была звезда, которая блестела в глубине колодца, луч света, осветивший мою мглу, цветок, раскрывшийся рядом с решетками моей тюрьмы… Это была награда, моя награда, но он снова вырвал ее… Она продолжала любить его, светловолосого и радостного Ренато Д`Отремон, достаточно непостоянного, чтобы истинно любить ее, когда обстоятельства были невозможными… - Она была тебе верна, Хуан, не забывай об этом. - Она была верна себе, потому что в ней не совмещаются низкие или подлые действия… Но из-за него она заперлась в монастыре; из-за него позволила увядать красоте в этих стенах, чтобы спасти, защитить его, сложив руки и умоляя меня, чтобы я не нападал на него, не ранил его; чтобы принять мучительную жизнь, как будто она решила умереть в тишине, чтобы Ренато Д`Отремон жил счастливо. И теперь вы и хотите, чтобы не было брожения ненависти, которая во мне поднимается, когда я только произношу его имя? Вы утверждаете, что можно понять и простить? - Я лишь хотел тебе посоветовать, чтобы ты повернулся спиной ко всему этому. К прошлому, чтобы стереть его, Хуан. Оно уже прошло, его не существует… - Прошлое – единственное, что мы имеем. Мы сами оставляем следы в нашем прошлом, наши мысли, чувства… Кто я, как не тот несчастливый ребенок, которого Бертолоци питал желчью и ядом, ради грядущего наказания врага или победителя, чтобы отомстить жизнью за свое оскорбление? Боль, унижения, все, от чего мог страдать ребенок душой и телом, от всего этого страдал я… Вы верите, что все уже прошло? Правда так думаете? Скажите мне это, смотря в глаза, Ноэль… Педро Ноэль опустил голову. Затем проследил взглядом за Хуаном, который подошел к внутренней двери дома, и повернулся к ней решительным жестом… - Хуан, куда ты? - Не беспокойтесь, Ноэль. Просто удовлетворить любопытство. Я хочу знать, что думает, что считает, что чувствует Моника де Мольнар. Я хочу знать насколько сильна ее любовь, несмотря на кровь сестры, брызнувшей сегодня на Ренато, которая могла бы покончить с ним… Я хочу увидеть и услышать! - Каталина… Моя бедная Каталина… - Где моя дочь? Где моя дочь? Я хочу видеть ее, живую или мертвую! - Ты увидишь… Увидишь ее немедленно… Дай себе минуту, чтобы перевести дыхание… Заливаясь рыданиями в платок, Каталина де Мольнар задержалась, словно чтобы удержаться на ногах ей нужны были все силы, а взгляд Софии пристально смотрел в пустоту повозки, и ее душа казалось вздохнула, когда она проговорила: - Моника не приехала? Ты одна, моя бедная подруга? Я вижу, сообщение дошло быстро. Я приказала ему не останавливаться по пути… Тем не менее, я не могла думать, что ты так скоро прибудешь… Что это за повозка? Сирило приказано служить тебе… В какой час он приехал? - Он не приехал, я никого не видела, не от тебя я получила новость! Ты не могла считаться со мной… не могла! Ты должна была защищать своего сына! Я знаю, что это был Ренато! - Ты потеряла рассудок? Не повторяй этого! - Она обманула, посмеялась над ним, солгала ему! Ты знаешь… знаешь! Возможно ты думаешь, что твой сын был прав! Я не спорю, не ищу причины… Я только хочу видеть ее! Моя Айме… моя девочка…! Где она? Где она? - Каталина, подожди…! Каталина…! Софии удалось догнать ее. Как помешанная, Каталина бежала через просторные комнаты, прекрасные коридоры, пустынные входы, весь дом был безмолвен и нем, руки и голос Софии догнал и задержал ее, когда вскоре с ненавистью и ужасом она обвинила: - Ты… ты…! Убийца! - Не слушай ее, Ренато! – умоляла София, приближаясь в сильном волнении. – Останови ее! Пусть ее никто не услышит! Она потеряла рассудок… она помешалась! Она не знает, что говорит! - Где моя дочь? Где? - Уже покоится… - прошептал Ренато с бесконечной печалью. - В земле? Навсегда? – кричала Каталина со страхом, отразившемся на белом лице. – Не позволив мне на нее посмотреть, не отдать ей последнее прощание! Ты убил ее! Ты заставил ее умереть, Ренато! Возможно, ты был прав… Возможно, ты имел право… но я была ее матерью, и я проклинаю тебя! Ренато отошел, такой бледный, словно в его венах остановилась кровь, а София подошла к перилам и с беспокойством посмотрела на друзей, пришедших в церковь, затем повернулась к помешавшейся Каталине: - Не кричи так! Пришли незнакомые люди! Ради имени твоей дочери…! - Какая разница! Все знают, что она умерла, и что Ренато… Ренато…! – упорствовала плачущая Каталина. – Моя Айме… моя дочь…! - Пришли люди! – предупредила отчаянная София. – Нужно увести ее отсюда, Ренато, нужно… - Мама! Моя дорогая мама! Моника успела поддержать на руках полуобморочное тело матери, и на секунду смешались всхлипывания и слезы, и за Моникой шел такой же бледный и искаженный в лице, как она сама, падре Вивье присоединившийся к остальным… - В земле… в земле… чтобы я не смогла снова взглянуть на нее! – протестовала Каталина в глубоком отчаянии. - Что? Что? – спросила Моника ужасно возмущенная. - И это Ренато виноват, он зачинщик! – настаивала Каталина. – Это был Ренато… Ренато! - Это неправда! – отвергала София с душевной болью. – Я не могу позволить, чтобы эту нелепость повторяли! Вы свидетель, падре Вивье…! Скажите… Скажите…! - Ренато заставил ее умереть! – твердила Каталина. – Ее загнали в угол, ее убили, а затем скрыли тело! Я знаю… знаю…! - Ты умышленно лжешь! – кричала София уже вне себя. – Не слушай ее, Моника, она ничего не знает. Боль свела ее с ума, но необходимо, чтобы на улице не слышали! Я взываю к вашему разуму, падре Вивье. Вы на моей стороне… вы знаете… - Каталина, дочь моя… Успокойся… успокойся, - советовал священник. - Уже все прибыли! – подтвердила София. – Ренато… Ренато, иди… иди…! Ее рука впилась, как лапа, в руку страдающего сына, заставляя его пойти с ней, волоча к лестнице, куда поднимались друзья попрощаться, пока Моника почти подняла мать и увела ее во внутренние комнаты, гордо проговорив: - Наша боль – наша, мама, только наша… Пойдем… Помогите мне, падре Вивье… Дверь закрылась за Моникой и Каталиной, в отчаянном голосе Софии прозвучал акцент, чтобы встряхнуть Ренато, заставляя вернуться к действительности: - Ренато, я объясняю друзьям, что бедная Каталина потеряла рассудок… Это не менее… Это совершенно естественно… Нужно быть матерью, чтобы понять… - Действительно, друзья мои… Я должен поблагодарить и умолять всех, чтобы приняли скромное угощение перед тем, как уйти… Ренато удалось говорить вежливо, делая нечеловеческое усилие, и София отошла, давая ему пройти… Только теперь она чувствовала, что тоже без сил, но верная рука ее поддержала; рука для других жестокая и грубая, но ее поддерживала с твердостью и уважением… - Отведи меня в спальню, Баутиста. Я не могу больше! 8. - Что? Вы говорите, что она уехала? - Это естественно! Речь идет о ее сестре, Хуан. Кроме того, ее искали, послали кого-то из Кампо Реаль с новостью… - Кто вам сказал об этом, Ноэль? - Сестра-привратница, едва мы вошли… Я предупредил мать-настоятельницу, что ты придешь. Уверен, уходя, Моника оставила ей поручения… - Уехала… уехала! – взбудоражился в гневе Хуан. – Конечно же это он приказал ее найти! - Он или другой, не все ли равно. Что могло случиться до этой новости, которую ей принесли? Нужно быть разумным… Хуан сжал губы, не в силах сдержать волну жестокого негодования, которое им овладело… Не в силах успокоиться, он прохаживался вверх-вниз по широким коридорам, образующим главный монастырь, вонзая каждый шаг твердых и сильных ног, а сердце словно выпрыгивало из груди от быстрых ударов, и он резко обернулся к старому нотариусу, смущенно смотревшему на него: - Пойдем, Ноэль! Я не хочу слушать истории, хочу увидеть Монику лицом к лицу! Я спрошу ее, почему она так ушла, не побеспокоившись о том, чтобы прежде поговорить со мной. Она еще моя жена, и я оставил ее здесь, а не в другом месте. Ей будет хуже, заставляя меня искать ее! - Искать ее? Искать в Кампо Реаль? Полагаю, ты пытаешься… - А почему бы и нет? Я заберу ее откуда угодно, и если это будет ад, то все равно… - Ну наконец она отдыхает! Успокоительные возымели свое милосердное действие, по крайней мере на некоторое время… Моника молча согласилась со словами падре Вивье… Бледная, как никогда, с поджатыми губами, можно сказать, она представляла собой живой образ скорби и печали. Она стояла рядом с окном, освещавшим ее красивую фигуру последними вечерними лучами, и к ней подошел священник, опустив занавески кровати, где неподвижно лежала без сознания Каталина де Мольнар. - Ужасно, что ты должна была ехать одна в этой поездке, дочка… - Так пожелала она, падре. Она не известила, не позвала меня, даже не передала новость. Она воспользовалась первой же соседней благословенной повозкой, бывшей в вашем распоряжении, и выехала, как безумная, никого не предупредив. - Человек, который известил вас – посланный Софии Д`Отремон, которому она приказала предупредить вас… - Он пришел в наш дом, и никого там не обнаружив, пришел в монастырь. Он лишь сказал мне, что моя мать выехала в Кампо Реаль. Моя мать не сумасшедшая, не безумная. Боль заставила ее бредить, но она не безумная. Тем не менее, вы меня уверяете… - Я лишь могу заверить в том, что видели мои глаза. Я был с доньей Софией. Если бы я мог поклясться, что никто не подтолкнул твою сестру в пропасть, ничья рука в физической оболочке. Мы видели, как проносился конь, как обезумевшее животное избегало преследования… Ренато… Наконец, мы увидели, что лошадь, никем не управляемая бежала в пропасть и разбилась… Он ехал позади нее, не могу отрицать. Если была причина, чтобы желать ее смерти, или если он бежал за ней, чтобы задержать и спасти ее, то кто может доказать это, дочка? Это на совести Ренато. Иногда движут человеческие страсти, плещущие через край… Но Ренато ненавидел свою жену? Ненавидел ее? - О, замолчите, падре, помолчите! Теперь не спрашивайте… Сжальтесь! Моника отступала, пряча лицо в руках, и ее изящная фигура подрагивала, подчиняясь невыносимому мучению ужасного сомнения… - Успокойся… Я как духовник спрашиваю тебя. Я бы хотел услышать признание, дочка… твои слова могли бы дать мне немного света… - Кровь из моих вен я бы могла отдать, чтобы узнать правду! Разве вы не понимаете, что моя душа тоже противится? Не понимаете, что я умираю от отчаяния? - Я понимаю твое мучение; но если дело не касается тебя… - Что не касается меня? Умоляю вас на коленях не заставлять меня говорить! - Прости меня… Я понимаю, что ты чувствуешь себя лишенной рассудка… Я должен оставить тебя наедине и посоветовать тебе помолиться, чтобы успокоить душу… Я бы хотел знать больше, быть более уверенным в битве, которая меня ждет… София Д`Отремон надеется меня. Она рассчитывает на мое свидетельство, чтобы защитить сына… - Его обвиняют? Ренато в самом деле обвиняет кто-то, кроме моей матери? - Его обвиняет много злобных глаз, много уст, которые молчат… Но больше всего его обвиняет безумная страсть в глазах, когда он смотрит на тебя… Поэтому я хочу добраться до правды. Сплетни, обвинения – это почти ничего не значит, по крайней мере для меня. Моя задача – не в защите тел, а в спасении душ, принести раскаяние в сердца виновных и спасти из ада, от боли греха… Он напряженно смотрел на нее, стремясь проникнуть в глубину мрачного и гордого сердца, чистого и измученного, но глаза Моники страдальчески блуждали по комнате, и священник вздохнул, наклонившись: - Пусть Бог даст тебе то, что мои бедные слова не могут тебе дать: свет и мужество, дочь моя… Падре Вивье удалился, Моника тоже оставила сумрачную огромную спальню… Рядом с Каталиной осталась темная тень служанки, и Моника вышла, вновь мучаясь тем страстным желанием сбежать, которое столько раз нападало на нее под крышей роскошного особняка… Она никуда не шла по своей воле, но ноги привели ее на тропу за белой церковью, ведущей к каменным стенам кладбища Д`Отремон… решетке, оставшейся открытой… Никто не побеспокоился прикрыть ее после скоропалительного захоронения, совершенного несколько часов назад, и Моника вошла туда, идя по оставшимся следам… Букет цветов, торопливо брошенный на вскопанную землю – единственное, что отмечало могилу, охранявшую драгоценный деревянный гроб, обитый парчой, последнюю шкатулку ядовитого цветка, каким была Айме де Мольнар… Слезы выступили на глазах Моники… Губы высохли, легкое всхлипывание вырвалось из горла, и с жалостью она шептала, как в мольбе: - Айме… Моя бедная Айме… Что ты наделала, чтобы найти свою смерть? До какого предела дошла? Пусть Бог просит тебя, как я тебя простила всей душой! - Моника… Моника…! Я искал тебя, как безумный… Я должен поговорить с тобой…! Ренато подошел, дрожащий от переполнявших эмоций, сжав ее руки и запястья так, что Моника не могла даже отойти, не давая ей времени оправиться от удивления, вызванного неожиданным его появлением, резким возвращением в настоящее из такого далекого прошлого, которое изобиловало ее нежностью… - Ради Бога, Ренато, оставь меня! Отпусти меня… нас могут увидеть! – она освободилась от схвативших ее рук, избегая их, а они безумно тянулись к ней, и ее гордый взгляд остановился на Ренато: - По какому праву ты приближаешься ко мне таким образом? - Это правда… ты права… Ты всегда права насчет меня… Я заслуживаю твои упреки… Заслуживаю, чтобы ты ненавидела и отвергала меня, но не презирай меня, Моника… Не презирай меня, потому что есть во мне правда, которая сглаживает все: я люблю тебя! - Мне не поможет твоя любовь! Меня она не волнует! Теперь это правда, больше, чем когда-либо. И эта могила… - Я не копал эту могилу! – в порыве вскрикнул Ренато. – Я не хотел, чтобы она нашла смерть… Я не ненавидел ее… Я ненавидел лишь час, мгновение, когда еще любил ее, когда ясно еще не смотрел в глубину души… Я ненавидел час, когда уверовал в ее предательство, и в тот момент я бы убил ее… Но прошла минута, она избежала удара… Все было против тебя, все во мне ополчилось против тебя, ненависть была более свирепой и жестокой, меня разжигала мысль, что она, будучи моей женой, обманула меня… - Что ты говоришь? - Правду… Правду, в которой я сам себе хотел признаться, правду, которую никогда не произносил до этого момента…Если я и взял на себя права, если и ослеп от ярости, вручая тебя Хуану Дьяволу в страстном желании наказать тебя, это было именно потому, что я сам того не зная, любил тебя… Разве ты не понимаешь? Я не понимал тогда… Я чувствовал, как сгораю, терзаюсь изнутри… Я любил тебя, не зная об этом, любил тебя с детства… Ты, более сознательная, знала, что любишь меня, но молчала… - Не возвращайся к этому: не вороши прошлое. То был сон… - То было любовью, от которой я отказался. Я знаю, понимаю… Айме сблизилась со мной, заняла твое место, и ты ушла. Если ты ушла к другой любви, ревность заставила меня очнуться; но ты осталась одна, ты вернулась холодной и далекой… - Все случилось так, как должно было… Все теперь так, как сейчас с Айме: мертво, закопано в землю. Не о прошлом мы должны говорить. Если ты и должен мне что сказать, так то, что я хочу знать. Как она умерла? Почему тебя обвиняют в том, что ты подтолкнул ее к смерти? Только в твоей совести есть правда; не увиливай, говоря о прошлом, которое мне уже не важно… - Для меня важно. Из-за этого прошлого я потерял тебя; из-за него ты отвергаешь меня… Во мне нет вины, из-за чего ты должна избегать меня. Клянусь тебе! Она сама приготовила себе ловушку, упала в собственные сети, шла на поводу своих безумств… Она жила среди лжи, обмана, даже сын, которого она должна была мне родить, не был правдой… - О чем ты говоришь? - Моя мать может доказать. Айме никогда не любила меня, в ее сердце нет ничего, что можно было бы оправдать. Она имела безумие быть извращенной, и нельзя, чтобы наши жизни разошлись из-за призрака вины, которую я не совершал, никогда даже не думал совершать… Я не убивал ее, мне не за что было ее убивать. Или ты думаешь, как сказала твоя мать в безумии, что есть причина, по которой я мог бы убить ее? Последние часы я ищу правду… Была виновата Айме в чем-то еще, кроме неосознанности и фривольности? Она запятнала мою честь? Унизила мое имя? Эти обвиняющие взгляды словно провозглашают это, а если это правда, то мне нужно знать. Не из-за нее, которая уже в земле, а из-за человека, который еще жив, человека, который, возможно, смеется надо моей доверчивостью, но который заплатит жизнью, если это правда… Со свирепой решимостью говорил Ренато, изменившийся в лице, и именно в этом странном месте, перед недавно закопанной могилой, где еще не увяли все цветы с ее похорон, где кажется еще носился запах тех лепестков, сильный запах той женщины… В этом месте слова имели странное звучание, смешанные с только что произнесенными словами любви, воспоминаний, неудержимого пыла любви в Монике. Теперь в его душе адски смешивались разные страсти, переходившие одна в другую в огненном вихре, пока Моника отступала назад, словно он душил ее в этой буре обнаруженных чувств, которые вспыхнули в сердце… В одно мгновение ожило все: от детской разбитой мечты, до той минуты, когда она остановилась у могилы сестры… Но был страх сильнее всех, страх, заставивший ее протестовать и кричать: - Ты не можешь сделать этого, Ренато! Расследовать, будоражить, выискивать, бросить грязь на имя той, которая уже умерла, заплатила жизнью за свои ошибки и недостатки… В сотни раз больше я страдала из-за нее, чем ты, но я смогла простить ее всей душой… - Я простил ее; но его… - Если ты любишь меня, как сказал, не должна быть в твоем сердце эта ненависть и жажда встретиться с так называемым соперником… Если ты любишь меня, как клянешься, неужели тебе настолько важно то, что Айме могла сделать… - Мне важно из-за того, что это значит, из-за чего меня очерняют, унижают и пятнают позором твои глаза… Женщина может любить мужчину, который убил другую, чтобы наказать за предательство кровью… Не думаю, что можно любить и ценить того, кто глубоко оскорблен и обижен, кто забыл обиды и простил обман… Есть что-то в нас, что мы не можем позволить уничтожить и отстаиваем любой ценой, любя и ненавидя, и мое сердце… - Это не твое сердце говорит. Это твоя гордыня кричит, а этот голос я не хочу слушать, Ренато. Это… - Я вижу, ты дрожишь… И вздрагивая, твоя скорбь подтверждает подозрение, которое свернулось клубком в моей душе… Соперник, которого мне придется найти, чтобы отомстить за оскорбление Айме, это тот самый человек, которому я кинул тебя в момент безумия, с кем безуспешно борюсь, чтобы вырвать тебя из его рук… Это моя тень, мой вечный соперник, враг природы и общества, которого я получил с самого рождения, лицом к лицу: Хуан Дьявол! - Нет! Нет! – опровергла встревоженная Моника. - Да! Да! Твой голос, цвет, взгляд изменились… Чего ты боишься? Ты дрожишь из-за него или из-за меня? Ты думаешь, он сможет победить меня, стоя лицом к лицу? Ты думаешь, как и моя мать, что я не сильнее его? - Я ничего не думаю, кроме того, что ты потерял рассудок. Хуан Дьявол ничего не сделал тебе. Ничего, потому что это не волнует его… Разве Хуан Дьявол оставил бы меня в монастыре, если бы любил? Он принял, не протестуя, прошение о расторжении брака, чтобы разлучиться навсегда. Он повернулся к нам спиной, ему ничего от нас не надо… С деньгами, что он выиграл у тебя ночью, он готовит дело, чтобы добиться успеха. Он покупает лодки для рыбной ловли и возводит дом на Мысе Дьявола… - Он все это делает? А ты откуда знаешь? Откуда тебе известны такие подробности? Почему тебя это так интересует? - О! Иисус! – воскликнула напуганная Моника. - Что? Хуан Дьявол! Они резко разъединились, удивление Моники превратилось в ужас. Хуан явился, словно на заклинание своего имени, с покрасневшим лицом при быстром беге, заставляя скакать лошадь, со взъерошенными волосами, обнаженной широкой грудью, с неряшливым и неопрятным видом в наихудшие свои дни… Его взгляд молнией осветил Монику и Ренато. Можно сказать, он измерял, оценивал бледных и траурных, и презирая с плебейским видом двух одинаковых сеньоров, иронично проговорил: - Я вижу, привычки аристократов не изменились. Когда умирает родственник, даже если нам кажется великолепным то, что наконец-то он умер и похоронен, одевается траур, благоразумно вытираются слезы, и начинаются молитвы перед могилой, покрытой цветами… Как же красиво все это! Как романтично! Мне было ужасно любопытно узнать, по-прежнему ли так происходит в высших кругах. Любопытство настолько огромное, что ради него я совершил это путешествие, и не ошибся. Стоило гнать лошадей… Сцена трогательная… С другой стороны ограды это трогает душу… Это может служить темой для художника запечатлеть свое лучшее полотно… - Хуан… Хуан…! – упрекнула Моника, сгорая от стыда. - Они думают о том, что нужно выписать на надгробии? «Для Айме, совершенной и обожаемой сестре» … - Хватит! – пришел в ярость Ренато. – Глупец… Простолюдин…! - Нет… нет… нет! Не здесь! Моника вскочила и встала между двух мужчин, расставив руки, бросившись с отчаянным жестом и, прикоснувшись к ее холодной и белой руке, Хуан, казалось, затих, чтобы снова бросить желчь сарказма: - Это место не подходящее, Святая Моника права. Но достаточно сделать несколько шагов, Ренато, чтобы отойти куда угодно. Тебе так не кажется? - Если ты вооружен… Я не буду драться, как батрак! - Конечно… Ты будешь бороться мечом, но с кабальеро твоего клана… Со мной ты не будешь драться, ни как кабальеро, ни как батрак. Какая удобная позиция! Ты должен пережить все обиды и все поношения… - Негодяй! Я буду раньше часа в месте, которое ты назначишь! Жди меня со всем оружием, что сможешь унести. Защищайся, как хочешь, зубами и когтями, потому что я готов убить тебя! - Один или с кем-то? – прокомментировал Хуан насмешливо. – Сколько слуг ты думаешь привести, чтобы они тебя прикрыли? - Я убью тебя сам! - Нет… Нет! Пойдем, Хуан! – умоляла Моника, бросаясь в объятия Хуана, и заставляя Ренато остановиться и отступить, умоляя: - Не приближайся к нему, не сражайся с ним, потому что ты сначала убьешь меня! Увези меня, Хуан, увези! Я твоя жена, я имею право требовать у тебя этого! - Моника…! – сетовал вышедший из себя Ренато перед ее поведением. - Не приближайся, Ренато, потому что клянусь, я уничтожу тебя, - пригрозил Хуан зловеще. – Идем, Моника! Напрасно Ренато искал чего-нибудь… У него ничего не было, его кулаки были бесполезны для Хуана. Взгляд кружился по сторонам, пока наконец Ренато не побежал за ними, как сумасшедший; но более сильный и быстрый, Хуан уже подбежал к экипажу, заставляя уйти Монику, и одного мгновения было достаточно, чтобы взять поводья и тронуться с места, пока отчаявшийся Ренато кричал безумно: - Не убегай, не сбегай! Иди! Даже кулаками я убью тебя, проклятый ублюдок… грязный пес…! - Поезжай, поезжай, Хуан! – торопила возбужденная Моника. – Не останавливайся, не слушай, не останавливайся, не слушай, не оборачивайся… Я выброшусь из повозки, убью себя! Поезжай, Хуан! Медленно руки Хуана ослабили натянутые поводья, давая отдохнуть усталым лошадям… Еще было далеко ехать по старой дороге, соединявшей две долины, а уже опустилась ночь… Только молчание и одиночество по шероховатой дороге в гору… И тяжело дышали уставшие кони, и из груди рядом сидящей с ним женщины послышался стон, словно свалившейся на маленькое сиденье и спрятавшей лицо между ладоней… - Теперь слезы, а? Ладно, полагаю, это естественный сброс напряжения для самого сложного создания: женщины… Разве это неправда? – И несмотря на это, умолял ее, смягчая свою горечь: - Пожалуйста, успокойся! В конце концов, ничего не случилось… К чему столько слез? Как всегда, ты достигла своей цели. Ты управляешь мной по своей воле… - Я…? – пробормотала Моника с удивлением. - Ты прекрасно умеешь это, Моника де Мольнар. Иногда я думаю, что ты знаешь достаточно в своем искусстве играть сердцами мужчин… Еще раз ты заставила меня отойти, отступить, дать свободу… - Но ты же увез меня с собой! – заметила Моника горделиво. - О, конечно! Что-то нужно отдать варвару… Триумф, соответствующий Хуану Дьяволу… Не плачь больше… Не говори слов. Я прекрасно знаю, что ты теперь со мной, на моей стороне, и по этой же причине ты выбросилась бы из кареты на ходу, играя жизнью: чтобы защитить Ренато… Ладно; едем в Сен-Пьер? - Как пожелаешь, Хуан. На самом деле… я не знаю, для чего ты пришел… - Я искал тебя! – высокомерно отозвался Хуан. – Кампо Реаль для тебя не место; по крайней мере, пока ты моя жена. Потому что пока не расторгнут наш союз, ты не будешь спать под крышей Ренато Д`Отремон. Это единственное право, от которого я не откажусь! Моника резко поднялась, ее слезы высохли от дуновения негодования, которое зажгло щеки, и сверкающими глазами она пронзила Хуана, глядя прямо на него: - Ты говоришь, словно я какая-то! - Если бы я думал, что ты какая-то, я бы не гнал так коней, чтобы найти тебя. Впрочем, я не сделал ничего, чтобы доставить тебе удовольствие, когда ты потребовала с правами жены увезти тебя… - О, Хуан! Моя мать осталась в Кампо Реаль! – вспомнила Моника вскоре. – Падре Вивье с ней, но этот удар свел ее с ума, уничтожил… - Я уже слышал, что она сошла с ума… Что могут сказать Д`Отремон, чтобы оправдаться? Ренато с избытком хватит причин, чтобы иметь предлог сделать то, что он сделал… - Он ничего не сделал! – воскликнула Моника. Непроизвольным рывком натянув поводья, Хуан снова остановил экипаж, который уже взобрался на большую часть горы. Оттуда, на изгибе дороги, разделялись две долины: Кампо Реаль, потонувшая в тени; и поменьше, освещаемая луной, выглянувшей из-за моря… - Почему ты так уверена? Ты потребовала у него отчета? - А может быть он не делал этого? Разве речь не идет о моей сестре? Разве не она для меня необходимая уверенность, что подозрения, падающие на него ложные? - И эту уверенность он дал тебе, сказав одно только слово? - Естественно, он дал его! Почему ты говоришь в таком ненавистном тоне? Почему ты сочишься желчью каждый раз, когда говоришь мне? - Возможно потому, что желчь меня питает, Святая Моника. Меня воодушевляют желчь и уксус, как Христа на кресте… А именно пирогами и медом питается этот Ренато Д`Отремон, которого ты так защищаешь… - Этот Ренато Д`Отремон твой брат! - Ты сказала это ему? Ты привыкла подтверждать это перед доньей Софией? – проговорил Хуан тем же ироничным тоном. – Берегись, потому что они могут обвинить тебя в клевете перед судом… Ты знаешь, что я ублюдок? Прошло несколько дней, разбирая макулатуру нотариуса Ноэля, я понял, что все родившиеся, подобно мне, хуже, чем ублюдки… Дети измен, проклятые и вычеркнутые, без имен отца и матери, выкидыши земли… И этот отброс, говоришь ты, брат кабальеро Д`Отремон, сеньора де Кампо Реаль… Это вызывает ужас и отвращение к жизни, Моника… - Но жизнь состоит не только из этого, Хуан. Это часть жизни… Жизнь другая… Жизнь такая, какой мы ее создаем… Какая вина тех, кто родился, как родился? Но нужно жить, чтобы жить, Хуан! Только по действиям я сужу каждого, кто… И до сих пор ты был для меня человеком с честью… - Очень любезны эти слова из твоих уст, - мягко пошутил Хуан. - Я не хочу быть любезной! – отвергла Моника раздраженно. – Я не пытаюсь говорить приятные вещи, я говорю о своих чувствах, правду о том, что думаю, то, что есть в душе! С рассеянным выражением Хуан снова взял поводья, и мгновение смотрел на дорогу, спускавшуюся перед ними, извивающуюся между камней, освещаемых ясной луной… Если бы он повернулся и посмотрел в глаза Моники, остановившиеся на нем, расширенные от желания, отражавшие душу, то все бы изменилось… Если бы сердце, слепое и глухое в этот миг, ощутило бы биение сердца женщины, которое так близко стучит, то он бы поверил, что среди ночи рассвело, почувствовал бы, что наконец насытилась та безмерная жажда любви и счастья, что переполняла его с детских лет… Но он не повернул голову… Возможно, он боялся посмотреть в лицо Моники, обнаружив его суровым и холодным, или даже хуже: увидеть в ее глазах образ другого мужчины. Поэтому, не глядя на ее лицо, он тронул нервную спину лошадей кончиком кнута, и была глубокая грусть, когда он мягко уступил ей: - В конце концов, ты всегда меня обезоруживаешь… На самом деле, тебя не в чем упрекнуть, Моника. Ты чистая и откровенная, наивная и человечная, до мозга костей самоотверженная и жертвенная… - Не хотелось бы быть только этим, Хуан… - Конечно… Мы все хотим место под солнцем, право на счастье, но некоторым из нас отказано в этом по судьбе, как будто проклятие осудило нас на вечную мглу… - На вечную, Хуан? Ты считаешь, что никогда не будет света в наших сердцах и жизнях? Думаешь, что никогда не рассветет в наших душах? - Ты делаешь плохо, объединяя «нас» в множественное число. Наши души идут разными путями, Моника, и для меня нет надежды, но не могу сказать, что ее нет для тебя. - Почему жизнь так жестока, Хуан? Почему мы родились страдать, пресмыкаться перед болью и грехами? - Теперь ты говоришь то, чего не должна говорить. Не думаю, что мы родились, чтобы пресмыкаться. Мы должны встать на ноги во что бы то ни стало. Ты, возможно для того, чтобы быть счастливой. Мне достаточно того, что я поддерживаю существование, сурово шагаю по миру, зная, что он негостеприимный и скорбный… - Вскоре Хуан остановился, и глядя на свою жену встревожился: - Моника, что с тобой? Ты дрожишь… - Ничего… Немного холодно… Немного холодно, ничего более… Слезы Моники предательски задрожали в голосе, и правая рука Хуан протянулась, чтобы стереть их, холодные и дрожащие, утешая своей жизненной силой, касанием, одновременно восхитительным и грубым, и ее веки прикрылись, словно во сне… Снова двинулся экипаж… Позади осталась придорожная гостиница, где они остановились на некоторое перекусить, и средство передвижения, маленькое и легкое, без усилий везла великолепная упряжка коней, поводья были сжаты в руках капитана Люцифера с той же уверенностью, с какой сжимали корабельный штурвал… Резкий толчок остановившейся повозки заставил открыть сонные глаза Моники… Рассветало, и они находились в самом центре Сен-Пьера… Был неясный свет, но достаточно было поднять голову, чтобы узнать место, а если увидеть его было невозможно, то звук колоколов, зовущих на рассветную мессу был достаточно знаком для нее, рассеивая малейшее сомнение, где она находится. С насмешливой галантностью Хуан соскочил с кoзел и протянул руку, помогая ей: - Вот твой монастырь. Разве не здесь ты желала быть, теперь и навсегда? - Конечно. И так как жизнь принадлежит мне, несмотря на грубый фарс женитьбы, что нас удерживает… - Не слишком ли сурова эта фраза, Моника? – заметил Хуан, не оставляя насмешливого тона. - Этому я научилась от тебя! Ты так это называл, как и то, что именно ты возвращаешь меня во второй раз в монастырь! - Полагаю, это то, что может тебя обрадовать… - Ты полагаешь очень хорошо. Для меня монастырь, а для тебя полная свобода: пристани, притоны, таверны порта… - Это моя жизнь, Моника, как это – твоя жизнь. Я не осуждаю ее, а ты не должна судить мою. Идем… - Следуй своим путем! Не нужно беспокоиться… Я никогда не нуждалась в охране… Удачи, Хуан Дьявол! 9. - Баутиста! Баутиста! Коня, немедленно! Ты спишь, идиот? Со сверкающими глазами, сжатыми кулаками, возбужденными вспышкой ярости в душе и теле, проходил Ренато просторную галерею старинного господского дома, направляясь в библиотеку, где был кабинет его отца, и за ним шел Баутиста, удивленный и униженный… - Сеньор Ренато, я уже несколько часов вас ищу, сеньора приказала искать вас… - Скажи ей, что не нашел меня! - Дело в том, что ждут сеньоры из Анс д`Арле… Думаю, это городской судья и секретарь… От имени местных властей, похоже, они хотят составить протокол. Сеньора желает, чтобы вы… О, сеньор Ренато! Осторожнее! – встревожился старый Баутиста. – Это дуэльные пистолеты дона Франсиско, и… - Я прекрасно знаю, что это и чему служит! Беги и приготовь мне коня! – отбрасывая футляр из полированного дерева, Ренато взял те два одинаковых пистолета, что вынул из ящика, и после того, как рассмотрел их, опустил в карманы. – Это единственное, что должно тебя занимать! Ты думаешь, я и так не потерял много времени? Исчезни! И сделай так, чтобы привел мне их без шума, по лестнице с этой стороны! Ни слова больше, Баутиста! - Как прикажет сеньор… В одиночестве Ренато мерил нервными шагами широкую библиотеку, теперь в полумраке, и порылся в книжной полке, пока не нашел там то, что почти позабыл… Снова и снова он наполнял маленький стакан жгучим выдержанным ромом, который сделал известным Кампо Реаль, и его жаждущие губы жадно впитывали, пробуждая еще большую жажду… его колотила свирепая ярость, сжигала, как пламя, мысль о Хуане… Он должен пойти ему навстречу, должен взыскать кровью за то унижение, что заставило его страдать… Каждая проходившая минута заставляла его измерять и считать превосходство, которое у того есть. Куда могут дойти Моника в своем безумии и Хуан в своей отваге? Пока он пил, до дна истощая бутылку, его нервы успокоились, ярость стала более глубокой и холодной, и в ней просматривались все более жестокие инстинкты, как острия копий… Его сердце переполняла злоба; уже больше, чем любовь к Монике, его притягивала месть Хуану… Дверь открылась, и на пороге показалась робкая фигура старого Баутисты… - Возблагодарю Сатану, что ты наконец явился, проклятый! - Минутку, сеньор. Сеньора… - Уйди в сторону, идиот! Грубым толчком Ренато отодвинул в сторону старого управляющего, и прыжком вскочил на подведенного жеребца… Он вонзил шпоры в бока необузданного животного, направляясь с усилием на неровный подъем… Он следовал к ущелью, срезая берега и поля… Он был уже близко к хижинам работников… Оттуда доносились могильные жалобы… Не было ни горящих костров, ни чувственных танцев… Два негритянских очертания бились в эпилептическом припадке, омрачаемом траурными звуками большого барабана. Это по хозяйке Айме… Они плакали по ней, молились за нее… или возможно, взывали к ней, чтобы предотвратить возможную месть, тень смерти над долиной… Ренато вонзил шпоры с еще большим ожесточением… Он хотел сбежать от всего этого, перепрыгнуть, пока обеспокоенная дрожь бежала по спине… Все осталось позади, но он все еще слышал. Яростно он наказывал коня, требуя от него все больших усилий, чьи ноги поскользнулись и проволокли всадника до самых дверей ветхой хижины… Он поднялся, не чувствуя боли от ушибов. Перед ним возникла темная тень, высокая и тощая; она отступала к двери хижины, пока не зашла туда. Не зная зачем, он пошел за ней… - Ты Кума, правда? Волшебница ответила неопределенным выражением… Она встала на колени… Ренато близко смотрел на черное лицо, блестевшие большие глаза выражали наивысший страх, и он почувствовал что-то вроде чудовищного удовольствия, видя, как несчастная потеет и дрожит… - Ты Кума, которая использует и эксплуатирует Кампо Реаль для своей бурды, мазей и всякой лжи… Ты помогаешь довести до скотского состояния и отравляешь идиотов батраков, и даже слуг моего дома… - Я не продаю яда, мой хозяин; я продаю хорошие лекарства из полевых трав… Я продаю средство для бедных, исправляю кости, смягчаю несварение желудка и помогаю освободиться от плохой тени покойников, которые имеют раскаяние в душе. – Она посмотрела на Ренато, рискуя всем в своей хитрой отваге. Она увидела, как тот побледнел, и поняла, что попала в мишень, подняла сложенные руки, бросая на кон все: - Если душа хозяйки Айме тебя преследует, если она появляется в снах, заставляя тебя напомнить о том, что ты сделал, если ты слышишь, что она говорит на ухо, и чувствуешь позади себя холодок… - Замолчи, идиотка, мошенница, обманщица! – кричал Ренато вне себя. – Меня не преследует никакой призрак и никакого голоса я не слышу! Тени Айме не за что меня упрекнуть, потому что не убивал ее! Я не виноват в том, что она убилась! Но тебя я убью! - Нет, мой хозяин. Не бейте меня больше…! – умоляла Кума испуганным криком. Ренато отступил, вздрогнул, словно очнулся, словно внезапно понял то, что делает. Впервые он плохо себя повел, впервые ударил женщину. Шатаясь от паров алкоголя и гнева, отступал, пока не нашел дверь… В этом момент появился спешащий Баутиста, и воскликнул, увидев его: - Сеньор Ренато! О, Слава Богу! Ваша лошадь вернулась в конюшню… Я вышел искать, опасаясь… благословен Бог, что ничего не случилось! Вам нужно было приехать сюда, сеньор? - Нет! Я еще еду… На любой лошади… На которой ты приехал… - он одним прыжком утвердился в стременах, взял поводья, заставил повернуть кругом лошадь, и указывая Баутисте на хижину Кумы, приказал: - Заставь ее уйти из долины! Выгони ее с моих земель! Пусть она покинет Кампо Реаль, и никогда не возвращается! - Хуан, сынок… Ты уехал, как безумец, а вернулся, как глупец. Я выбежал, когда Колибри сказал мне, что твои лошади в конюшне. Я искал тебя везде, где только мог представить, а в результате ты прямо здесь, находишься здесь, такой молчаливый и тихий, как будто тебя отгородили забором… Скрестив руки, сжав зубами трубку, Хуан оставался неподвижным, погруженный в мрачные размышления с тех пор, как вернулся из монастыря, передав коляску в руки Колибри, и показавшись в дверях скромного дома нотариуса Ноэля… - Ты расскажешь, что с тобой случилось? О чем ты думаешь, Хуан? - Я лишь думаю, что Моника скоро будет свободна; потому что Ренато уже свободен, похоронивши Айме; и она любит его, Ноэль, все еще любит… - Этот вывод ты сделал, совершив поездку? Она не хотела ехать с тобой, да? - Она поехала со мной. Я привез ее… - Силой; и конечно же, этот подвиг не мог доставить никакого удовольствия и удовлетворения для тебя… - Нет, Ноэль… Она поехала со мной, потому что хотела… Она попросила меня об этом, заставила. Понятно, что эта победа не моя. Был способ, который она нашла в критический момент, чтобы увезти меня, чтобы помешать возможному насилию к священной персоне Ренато… - Она сказала тебе, что любит его? - Конечно же не сказала. Вам нужно дать первую премию за ваше простодушие, Ноэль. Как она могла сказать? Он был мужем ее сестры… Она добровольно отвергла его, и на всю жизнь. Вся гордость, все достоинство Моники скрывают эту любовь, пряча ее внутри себя самой… Возможно даже она сама это отрицает… - Ладно, сынок, скорее всего не все золото, что блестит… - Не блестит, Ноэль… Оно скрыто, и это усердие, с которым она скрывает, дает мне справедливую оценку этого. Но какого черта! Нужно жить, нужно уничтожить призраков… Думаю, прямо сейчас я пойду посмотреть, как идут дела на Утесе Дьявола… Успокоенная и довольная, как будто ничего не случилось, вычеркнувшая из своего детского сознания недавно пережитые ужасы, Ана важничала в главной комнате скромного дома нотариуса, который, являлся залом, кабинетом и приемной, с дверью и двумя окнами, выходящими на улицу, со старыми полками, переполненными бумагами и книгами… - Почему ты не принес мне чего-нибудь поесть, Колибри? Сеньор Хуан сказал, что ты займешься мной, позаботишься обо мне… Я здесь, потому что он меня поддержал и дал то, что называют убежищем, он сказал, что я гостья… а ты… - Замолчи! – перебил Колибри, услышав приближающуюся лошадь. – Кажется, пришли посетители… Ты слышишь лошадь? - Ай, как страшно! Не открывай, Колибри, задвинь засов на двери, крикни, что хозяев нет… - Спятившая от испуга, Ана неосторожно подбежала к окну и распахнула его настежь. Увиденная фигура заставила похолодеть кровь в ее венах. – Это хозяин Ренато! Не открывай, Колибри! Но было уже поздно. Ренато Д`Отремон увидел ее через рамы окна, узнал и свирепым толчком распахнул дверь, через порог которой едва начал переступать Колибри… - Вот где ты, вот где прячешься! Теперь я понимаю…! А он где? Где он и она? - Моего капитана нет… Клянусь вас, сеньор Ренато… Его нет… Он только что ушел… Вы можете осмотреть весь дом, если хотите… Его нет здесь… Напуганный Колибри отступал, пытаясь добраться до двери, но Ренато Д`Отремон уже не смотрел на него. Его глаза прилипли к Ане, которая дрожа свалилась на колени… У нее не было сил, чтобы спрятаться, сбежать, и когда он подошел, она в испуге закричала: - Не убивайте меня, сеньор Ренато, не убивайте! Я скажу вам все, что вы хотите знать! Я расскажу, но не убивайте меня, мой хозяин! - Почему ты сбежала? Как сбежала? Говори… начинай говорить! Большая вина на тебе, раз так боишься… Ты была ее сообщницей, да? - Я ничего не сделала… я делала то, что мне приказывала сеньора… Мне всегда было страшно… У дома Кумы я стояла и дрожала… - Для чего ты пошла в дом Кумы? Для чего пошла она? - Чтобы та ей помогла. Сеньора Айме хотела сделать так, чтобы упасть с лошади, и тогда Кума должна была ее поднять и привести в своей дом, и сказать всем, что сеньора упала с лошади и поэтому потеряла ребенка… Ай, сеньор, не делайте такое лицо! Я этого не придумывала! - Это придумала она, да? Конечно же! Все было комедией, фарсом… Поэтому она вышла из дома так, как вышла! Но ты… ты… - Сеньора приказала сообщить вам, сказать с большим волнением, что она поехала на лошади… Она хотела, чтобы вы подумали, что по вашей вине она потеряла ребенка… чтобы вы полюбили ее… не ради плохого. И чтобы простили ее… и не слишком выясняли… - Выяснял что? Что она делала, пока я оставался один? – хотел знать Ренато. - Ничего, мой хозяин… Все вышло плохо у сеньоры Айме… Она хотела просто прогуляться, потому что какой-то красивый офицер должен был отправиться на корабле. По-моему, сеньор Хуан помешал ей... - Сеньор Хуан что? - Вы уже знаете… сеньора Айме сходила с ума по сеньору Хуану… Но она не поехала с ним… он не любил ее, поэтому она сходила с ума, безумно его искала, а он ничего… ничего… - Искала его? Айме искала Хуана? - Не сердитесь, мой хозяин… вы ничего не смогли бы поделать… Вначале он приехал в Кампо Реаль, чтобы забрать ее… - Забрать ее? В таком случает, это было из-за нее… из-за нее…? - Хозяйка боялась. Она бросила ему сеньору Монику, но потом плакала и плакала. Бедная сеньора Айме! Она всегда говорила: «Нет другого, кроме Хуана». Простите, мой хозяин, но так как вы хотели знать… - Да, я хочу знать! – гневно вопрошал Ренато. – Говори, говори, выплесни наконец весь яд, утопи меня до самого дна в этой луже, договаривай до конца, утопи меня в грязи. Айме любила Хуана, была его любовницей, правда? - Ай, нет, мой хозяин! По-моему, он не любил ее, после того, как вы поженились… Она любила его до того, как выйти за вас замуж… тогда же ее любил сеньор Хуан, и привозил ей подарки со всех поездок, и она ждала его на пляже, и говорила, что тогда была счастлива, очень счастлива, потому что сеньор Хуан сводит с ума женщин, мой хозяин… - Хватит! Замолчи или я не выдержу и раздавлю тебя! - Ай, мой хозяин! А я в чем виновата? Сеньора Айме… - Не произноси больше! Она уже мертва, мертва и похоронена… Это его я должен найти. Где он? - Я не знаю… Ай, мой хозяин, не сворачивайте мне так руку! Он вышел ради того дома, что строит… Не знаю, как называется это место… Дом Дьявола, Камень Дьявола, или что-то вроде этого… Но не уходите… не уходите… Сеньор Хуан сказал… Ай…! Ренато убежал, выпустив ее и бросив на землю. У дверей и плохо скрепленных оконных рам, ждал конь, взмыленный от пота и пены, и тот вскочил на него, не считаясь с тем, насколько устало животное, бежавшее из последних сил. Свирепо он вонзил шпоры в кровавые бока, и благородный грубиян бросился вниз по улице… - Колибри… Это в самом деле ты? - Да, моя хозяйка… я искал вас. Сначала я перелез через стену… выглядывал оттуда, но никого не было… Затем я вернулся и постучал в большую дверь… Эта старая монахиня выглянула через решетку, и я сказал ей, что мне нужно поговорить с вами, потому что то, что происходит, вы должны узнать… И вы должны сделать что-нибудь, моя хозяйка, потому что они убьют друг друга… - Что? Кто? Хуан, правда? Хуан и Ренато… Моника взволнованно спросила, и не было необходимости в вопросах и ответах: все можно было прочесть в испуганных глазах Колибри, в темных предчувствиях, охвативших ее душу… - Да, моя хозяйка. Словно сам дьявол вселился в сеньора Ренато. Я уже начал было задвигать засов на двери, но тот открыл ее пинками… Он явился, как тигр, ища хозяина Хуана, так как Хуана и сеньора дона Ноэля не было дома, то он схватил эту дурочку Ану, эту служанку сеньоры Айме, и тряс ее, как спаниеля, спрашивая… А она, понятно, рассказала ему все, что знала. Как молния, сеньор Ренато взобрался на коня и поехал туда… - Куда? - Туда, куда сказала Ана… там, где он строит дом… Капитан не хотел, чтобы вы знали, моя хозяйка, но он строит дом там, где жил маленьким, где иногда останавливался Люцифер, в месте, которое зовут Мыс Дьявола… - И туда поехал Ренато? - Туда. Когда он заскочил на коня, я видел раскрытую куртку, и на его поясе были заткнуты два пистолета… уверен, чтобы убить капитана. - Нет, он не сделает этого! Я должна поехать туда… должна предотвратить это! Не может пролиться кровь этих двух. Утес Дьявола… Утес Дьявола… - Внизу на площади есть повозки напрокат. Найдем одну, моя хозяйка? Вы поедете туда? - Да, Колибри, беги и привези повозку. Я еду немедленно и встану между ними, помешаю этой ужасной борьбе, любой ценой я должна предотвратить… Покорный, истощенный, уже не отвечая на жестокое давление шпор, совершенно уставший конь, везший Ренато, остановился в месте, где расходились пути. Одна дорога опускалась через скалы до деревни жалких хижин из пальм, простирающихся вдоль маленького рейда… Другая взбиралась на суровые скалы к той черной возвышенности, где мартиникская земля бросала вызов морю… голый утес, над которым возвышался дом в стадии строительства, и хижина в развалинах… то место дикой красоты, известное, как Мыс Дьявола… По второму пути Ренато и проследовал к запертой двери дома, и постучал в яростном порыве, одновременно угрожая: - Откройте быстро; откройте эту дверь или я вышибу ее! – В пустой дыре окна даже без створок, пересеченных поперечными деревянными балками, высунулось загорелое лицо Сегундо Дуэлоса, который изменился в цвете, узнав Ренато. И горячий кабальеро снова взбешенно приказал: - Открой эту дверь, идиот! Ты не слышишь, что я зову? Открывай и беги сообщи Хуану Дьяволу, что Ренато Д`Отремон пришел воздать по счетам, что если он в самом деле мужчина, пусть не прячется… пусть выйдет…! - Вы спятили, сеньор? Хозяина нет… Напрасно Сегундо задвинул засов. Удары Ренато заставили отпрыгнуть самодельный замок, и прокладывая себе дорогу, как смерч, перекосившись от злобы, он спрашивал: - Где Хуан? Где твой хозяин? Пусть выйдет… пусть выйдет…! - Клянусь вам, сеньор, он не приходил… - Он приходил, и приходил не один… женщина была с ним. Если это из-за нее ты молчишь, то прибереги усилия. Говори, где они находятся, или замолчишь на всю жизнь! Ренато двинул руку к пистолетам, которые взял с собой, и прицелился в грудь старшего помощника Люцифера, который озадаченно отступал, освобождая путь и решительно подтвердил: - Клянусь вам, что ничего не знаю, сеньор… Я не мог бы вам ничего рассказать, пусть вы меня и убьете… - Хуан… Хуан… не прячься больше…! Выгляни, трус…! Хуан…! – звал взбешенный Ренато, мечась, как метеорит по помещениям. - Сегундо, что происходит? Где Хуан? - Сеньора Моника… ради Бога! – приятно удивился Сегундо, хотя сразу же задрожал от испуга. – Капитан не знает, где вы; но сеньор Д`Отремон бродит, как безумный. Он сломал дверь, вытащил пистолет, чтобы убить меня. Думаю, он в самом деле помешался! Он настаивает, что вы с капитаном прячетесь в доме, и ищет вас… - Оставь меня с ним. Беги и задержи Хуана, сделай что угодно, только чтобы тот не вошел, когда выйдет Ренато. Ты понял? Иди… иди…! Моника заставила Сегундо выйти из помещения как раз в тот момент, когда Ренато вырос перед ней, и его слова прорвались почти воем: - Моника… ты с ним… это правда…! – он шел к ней, как молния, но холодное спокойствие Моники остановило его… в напряженной руке он сжимал готовое убить оружие. – Где Хуан? - Я не знаю, Ренато… - Ты лжешь… я знаю, что лжешь! Ты лжешь, как все, чтобы спасти его! Но теперь никто не спасет его! Я убью его по праву… Оставь меня! - Я не оставлю тебя! Если та любовь, в которой ты столько раз клялся, правда… - Ты не можешь сомневаться! Не продолжай, Моника, не останавливай меня этой уловкой. Ты знала все, и молчала… Как смешно ты выставляла меня сотни раз внутри себя! Каким смешным, каким ничтожным и жалким я был у этого мерзавца, доставляя ему удовольствие быть осмеянным… - Это над ним посмеялись, его обманули и предали… Он не знал, что Айме была помолвлена с тобой; он ничего не знал, потому что она ему не рассказывала… Айме клялась вам двоим, но предала Хуана Дьявола… - Она любила его… он ей нравился! – Ренато был до бешенства оскорблен. – До того, как выйти за меня замуж, она была его любовницей… Я знаю правду! Мне крикнул об этом кое-кто достаточно тупой, чтобы скрывать ее… я сорвал ее с тех губ, которые меня боятся, чтобы скрывать, утаивать что-либо… Айме была любовницей Хуана! - Это случилось до того, как она стала твоей женой, я тебе сказала, до вашей женитьбы. Она обманула его, он отправился в долгое путешествие, чтобы стать богатым, а когда вернулся счастливцем и победителем, он обнаружил, что та, кому он верил, стала твоей женой. - Откуда ты узнала эту историю? - К сожалению, она прошла перед моими глазами… Только когда было уже поздно, я поняла всю правду… Из-за кровного родства, из-за слез матери, я хотела защитить Айме, молчала, когда хотела кричать. Поэтому и приняла все жертвы, чтобы спасти ее… поэтому я позволила себе быть жертвой, чтобы унизиться, возможно умереть в руках Хуана. Поэтому я покорилась всему! Я заплатила, Ренато, заплатила за преступление молчания… Ты думаешь, я могу поклясться на ее неподвижном теле? Думаешь, могу богохульствовать, дать ложную клятву в память о своем отце? Всем этим клянусь тебе, Ренато. Он не виновен, на нем нет ответственности за это… - Но она его любила! Она любила его всегда, постоянно искала его…! Как ясно теперь я все вижу… как будто разом спали сотни вуалей из-за одного только слова…! Жесты, шампанское моей свадебной ночи…! Рука Ренато судорожно вцепилась в оружие; его голубые глаза налились кровью… Словно угадывая ужасную мысль, белые руки Моники вцепились в его плечи и возбужденно тряхнули: - Ренато… Ренато, приди в себя! Видя тебе таким, я должна думать, что только ее ты и любил… - Я любил ее в проклятый час, но это – не любовь. Неужели ты не понимаешь? Неужели ты не соизмеряешь всю насмешку, которая меня ранит и позорит? Я был человеком чести… Как могу я продолжать чувствовать это, если взгляд злодея – насмешка для такого простодушного мужа, как я? Как могу я позволить жить Хуану Дьяволу, думая, что в этой улыбке, которая корчила его губы, когда он знал, что я вел к алтарю жену, которая не была непорочна? Я не могу сдержаться, Моника, ни ради тебя, потому что ты презираешь меня в глубине души… - Нет… нет! Как могу я презирать, если ты… если ты откажешься от этой глупой и запоздалой несправедливой мести? - Несправедливой? Неужели ты не понимаешь, что даже не нужно знать того, что я знаю, чтобы узнать конец сражения? Кто тебя теперь поставил на мою сторону? Кто тебя привез сюда, насмехаясь над моей любовью и достоинством? И как не посмеяться? Он прав, имеет полное право… И это право я могу вырвать, только лишив его жизни… Смыть бесчестье кровью! Оторвав от себя руки Моники, Ренато подбежал к окну, закрытому поперечными балками, затем подошел к испорченной двери, чтобы с жадностью шпионить за вероятным приходом Хуана. Поскольку Моника была там, он думал, что тот не может быть далеко; но никакая фигура не появилась перед его жадными глазами. Резко он повернулся к Монике и заметил: - Я буду ждать Хуана сколько угодно! Он не может сильно задерживаться, чтобы не хотеть приблизиться к тебе. - А когда ты осуществишь месть, если сможешь, то не приблизишься ко мне, не будешь со мной говорить и смотреть на меня, Ренато. Думаешь, ты не сделал достаточно? Ты хочешь пролить кровь, чтобы силой разлучить нас? - Не говори, будто ждешь мою любовь, Моника! Эта хитрость, чтобы властвовать надо мной… Не отрицай, ты говоришь это, чтобы заставить меня отказаться от мести, которая является залогом моего достоинства, а от этого я не смогу отказаться… - Даже моей ценой? – бросила вызов отчаянная Моника. - О чем ты говоришь, Моника? Что ты обещаешь? – спросил Ренато, дрожащий, бледный, с разгоревшейся мечтой в голубых глазах. - Что могу я обещать? Неужели недостаточно для тебя, что кровь Хуана прольется до последнего следа на пути, который может сблизить нас? - Это просто угроза, Моника, больно, что с твоих губ исходит угроза, когда ты видишь, что я сразу же вздрагиваю, чувствуя малейшую надежду любви. Да, да, Моника, только твоей ценой, я мог бы быть способен… - Я не хочу говорить о том, что ты воображаешь. Еще хочу сказать, что ты не убьешь Хуана, не убив сначала меня. - Не говори этого, не защищай его так; слушая, как ты его любишь, я схожу с ума. Нет, нет, теперь больше, чем когда-либо я могу кричать: ты никогда не будешь принадлежать ему, я не отдам тебя в руки Хуана, буду драться, как зверь, и пусть этот ублюдок придет, если хочет… - Не кричи так… не говори так! - Только так ты можешь этого избежать; ты знаешь, какой ценой, и могу поклясться, что я предпочел бы, чтобы ты просила меня до последней капли моей крови. Но если ты не пообещаешь мне, если не поклянешься… - Я не могу ничего обещать… Я еще жена Хуана! - Поклянись, что будешь хранить себя, как сейчас; поклянись, что будешь ждать в монастыре постановления папства, когда к тебе вернется свобода; поклянись, что когда станешь свободна, то позволишь мне быть с тобой, и возместить силой любви и нежности весь ужас, несмотря на то, что ты мне не простишь… Поклянись, Моника… - Только одно я пообещаю тебе, и это равно клятве, Ренато: я буду хранить себя, как сейчас… И это не будет стоить большого труда. У тебя есть мое обещание. Уходи теперь. Выйди с другой стороны! Она тревожно подталкивала его, заставила выйти, наклонив голову, чтобы пройти под помостами. Затем подбежала и распахнула настежь дверь, позвав: - Колибри… Колибри…! - Уже идет капитан, моя хозяйка! – сообщил Колибри, приближаясь к Монике. – Вы хотите, чтобы я…? - Я хочу, чтобы ты молчал. Обо всем, что видел и слышал, не повторяй ни слова. Это для блага Хуана, Колибри, для его же блага. - Я знаю, моя хозяйка… ради его блага я сделаю все, что скажете. Но если капитан меня спросит… - Буду отвечать я, когда он спросит. Выйди с другой стороны, Колибри, посмотри, далеко ли сеньор Ренато и дай знать, но только когда я тебя попрошу… Иди! Она подтолкнула его, чтобы он удалился. Хуан был уже у порога перед главной дверью, и молча смотрел на нее долгим и загадочным взглядом… - Двойной сюрприз, Моника. Твой визит, такой же неожиданный, как и визит Ренато… Но где же он? Сегундо сказал, что он вызвал меня на дуэль, что вошел, сорвав дверь, произнося угрозы и оскорбления… - Тем не менее, он не захотел ждать тебя. Боюсь, Сегундо преувеличил историю, - отвергла Моника естественно и мягко. – Он ушел, как и пришел, получив нужное удовлетворение. Он оскорблен, Хуан. Ему все рассказали. Не скрыли ни одной постыдной и болезненной детали. - Меня тоже не избавили от подробностей: я их видел, трогал, и даже этого недостаточно. - Он не может сравнить. Ты пострадал от любви, а у него – собственное достоинство. Твоей раной было разрушение иллюзий; его раной – издевательство. Твое горе может вызвать слезы; а у него… у него жажду крови. Но не прольется эта кровь, пока я жива, Хуан! Хватит с Айме! - Действительно, хватит. Он подтолкнул ее к смерти, правда? - О, нет, нет… нет! Это был несчастный случай. Сам падре Вивье сказал. Они упорно стремятся его запятнать, обвинить… Он ничего не знал об Айме. Это была Ана, глупая сообщница моей бедной сестры… Он столкнулся с ней в доме, где искал тебя… и заставил говорить. Могу представить, что он услышал из ее уст… понимаю, что Ренато обезумел… - Ты всегда понимаешь Ренато. Всем его делам ты всегда находишь оправдание… Но не беспокойся, я не собираюсь судить его действия, оскорблять твои личные чувства и нежность к нему. Для тебя он не человек, а идол, полубог, а боги имеют права на все, не так ли? Горько сжала губы Моника, не ответив Хуану. Каким чужим и далеким казался он в эти мгновения, как было холодно его сердце, какими несправедливыми слова! Но ужасная битва была выиграна. Она могла вздохнуть, успокоиться. Ренато был далеко… он ушел, унося в душе тщетную надежду и обещание, которое внезапно показалось ей смешным капризом. Обороняться, беречь себя, но от кого? Глаза Хуана пробежали по ней, словно скользнули. Неподвижный посреди беспорядочной залы, он, казалось, ожидал, что она скажет ему «прощай», что удалится как можно скорее, как самозванка в его жизни и доме. Глухо униженная и опечаленная, Моника решила уйти и объяснила: - Меня привезла арендованная повозка, которой я приказала ждать меня. Он должна быть где-то рядом… - Ее заставили давно уехать, незадолго до того, как кабальеро Д`Отремон удалось чудесным образом вооружить силы солдат. Полагаю, он еще раз извлек пользу из своего богатства и звания… - О чем ты говоришь? Я не понимаю. - Сожалею, Моника, но не думаю, что ты сможешь уйти. - Этого не хочешь ты? - Не я… законы, которые защищают так называемого владельца земель, которые нас окружают: деревня, дорога, пляж, все принадлежит ему и все это закрыто для нас. Мы попали в ловушку. Сожалею, Моника, но этот дом еще не жилой. Снова ты будешь платить дань, которая не имеет к тебе отношения, из-за того, что ты женщина Хуана Дьявола… Слова Хуана с трудом проникли в сознание Моники, и ее взгляд охватил все, что ее окружало, словно она впервые осмотрелась, словно только теперь поняла всецело, что ее ноги ступали по знаменитому Мысу Дьявола, о котором она столько раз слышала от Хуана… Это привело ее к двери. В месте, где расходились две тропы, были солдаты, преградившие дорожный путь, отрезая пляж и Мыс Дьявола от всех возможных связей с Сен-Пьером… Повернувшись, чуть не запинаясь, Моника спросила Хуана: - В таком случае, нет возможности выйти? - Ни войти, ни выйти. Разве ты не понимаешь? Хозяин этих земель не дает нам разрешения ступать по ним, а так как нет другой дороги, он считает, что замучает нас голодом и усталостью… Борьба – это смерть, и я не жалуюсь. Я ее вызвал, я ее искал… - Борьба против кого? - Понимаю, что ты не знаешь о моих делах, да тебе и не нужно знать. Еще не нужно знать ничего об этой жалкой куче камней, которые дали мое имя. Ты позволишь показать тебе? Он взял ее за руку и вместе они пересекли порог… Резкое движение пробежало по длинной линии солдат, но Хуан успокаивающе улыбнулся Монике: - Не беспокойся, они ничего тебе не сделают, пока мы не перейдем эту белую полосу, которую вчера начертили судебные исполнители. Ее начертили до того места, где остальное законно принадлежит мне. Забавно, да? В конце концов, я не оказался плохим чертежником; Государство предоставило мне кусок земли… если эти камни можно назвать землей, то в конце концов, их признают принадлежащими Хуану Дьяволу. Нижняя полоса проходит через те острые камни, видишь? И доходит до той стороны. Следовательно, мне неожиданно принадлежит пляж и старая деревня, где я был попрошайкой… Он дошел до самого края обрыва, куда спускалась извилистая горная тропа и открывался маленький рейд, огороженный утесами так, что казался амфитеатром… В нескольких метрах от белого песка располагалась горстка жалких домишек, и перед ними группа темных мужчин и женщин подняли головы, озаренные надеждой глаза, издалека глядевшие на Хуана… - Что это значит? – спросила заинтригованная Моника. - Это значит, что деревня свободна. Есть человек, который несправедливо зарабатывает там, раскидывая сети, строя жалкие лачуги, приспосабливаясь к морю на этом пляже… Это было хорошее дело, которое завершится из-за моей смелости. Его ответным ударом было окружить, отгородить нас… Мы хозяева на этом клочке, но не можем пройти дальше, а он защищает свои права с оружием этих солдат, которые, конечно же, его поддержали. Теперь ты понимаешь? Вспышка восхищения зажглась в глазах Моники. Не отдавая себе отчета, она поддержала руку Хуана, и ее глаза смотрели на прекрасное мужественное лицо, закаленное солнцем и ветрами, а затем посмотрели на ту темную и жалкую группу… - Все это время ты это делал, Хуан? - Да… Я думал выкупить их, но я жалкий спаситель. Порвав цепь, я соорудил стену… Когда не могут больше, сдаются. Так сказал Ноэль… И нужно пройти через все, что вздумается этому собственнику, который будет очень жестоким. Понимаешь? - Ты хочешь сказать, что ты побежден? - Никогда, Моника! Я буду сражаться всеми силами… до конца… И если все будет потеряно, то, как старые капитаны, я утону вместе со своим кораблем… - Своим кораблем? – повторила Моника с отдаленной надеждой. - Это просто форма выражения… - Я знаю; но сказав это, ты заставил меня задуматься… Осталось море… В море ведь еще можно выйти, правда? - Мы могли, если бы рядом был корабль. Лодки этих людей довольно хрупкие, чтобы рискнуть выйти за пределы той возвышенности, а Люцифер снова конфискован… Но почему тебя это так заботит? Можно сказать, будто тебе важно… - Мне важно, Хуан, важно…! Словно противореча своим словам, она отошла от Хуана, сделала несколько шагов, удаляясь вдоль острых камней, и повернулась к глазам, остановившемся на ней; она смотрела на разбивающиеся о скалы волны… Она чувствовала его приближение, чувствовала страстное желание резко обернуться и просмотреть в его лицо, безумное, нелепое, безудержное желание кинуться на шею жаждущими руками… Но она повернулась очень медленно, лицо Хуана имело неопределенное выражение, его взгляд снова стал далеким и в Монике словно толчком, словно взрывом пронеслась нездоровая мысль, когда она спросила: - О чем ты думаешь, Хуан? Не о гроте ли на пляже? – и сдерживая гнев воскликнула: - Тогда я оставлю тебя со своей печалью! Она ушла таким быстрым шагом, что Хуану не удалось ее остановить, словно она летела, а не бежала по тем острым черным камням, каменным ножам, заточенным ударами моря и ветра; но менее острыми, чем его мысли; менее душераздирающие, чем его желания… 10. Ренато прошел до самого центра двора своего старинного дома в Сен-Пьере, очень удивленный, найдя его открытым и слез с коня, передав поводья в руки лакея цвета эбонита, который явился, почувствовав его прибытие… Но прежде чем спросить покорного слугу, небольшая медная фигура появилась под сводами, и приблизившись к нему, указала в качестве объяснения: - Сеньора послала меня приготовить дом… Мы только что прибыли… как мне кажется вовремя. Вы кажетесь очень уставшим, сеньор Ренато… Из-под полуопущенных век, темным взглядом Янина рассматривала кабальеро Д`Отремон, на котором действительно имелись следы продолжительных поездок. С трудом лакей вел истощенную лошадь, а глаза Янины поднимались от сапог, покрытых пылью и грязью, к влажному от пота лицу, озаренному вспышкой счастья… - Янина, прикажи приготовить мне ванную и ужин… - Да, сеньор… сию же минуту. А пока вы выпьете чего-нибудь? «Плантатор»? Я сама могу его приготовить… - Благодарю, Янина. А сейчас мне понадобятся твои руки для кое-каких дел. Знаю, они очень искусно делают букеты, не так ли? Срежь все розы, которые есть в саду, найди самую красивую вазу… самую красивую, что есть в доме… - Да, сеньор, - почтительно отозвалась удивленная Янина. – А потом…? - Вставь туда все розы, которые срежешь, и отправь несколько строк, которые я напишу… Янина мгновение смотрела на него, словно не могла оторвать глаз от красивого мужественного лица, которое медленно преображалось. Вот уже несколько долгих месяцев она не помнила подобного выражения на лице хозяина. Словно перед его глазами махала крыльями мечта и надежда. И печальными губами Янина спросила, с усилием сдерживая дрожь в голосе: - Куда следует послать цветы, сеньор? - В Монастырь Рабынь Воплощенного Слова. Ренато Д`Отремон пересек двор, направляясь к своему привычному убежищу, в ту старую библиотеку старинного дома в Сен-Пьере, загруженную книгами, которые никто никогда не читал. И глаза Янины проследили за ним, затуманенные яростью и печалью, вспыхнувшие ревностью и жгучим любопытством. Они вонзились в его спину, пока не исчезла его высокая и стройная фигура за тонко отделанными дверьми. Затем с ее губ сбежали эхом слова: - В Монастырь Рабынь Воплощенного Слова… - Колибри, подойди сюда! Не дав времени Колибри выслушать его приказ, Хуан сам пошел к нему… Он еще стоял на черных скалах, откуда виднелся дальний берег, деревенский пляж и широкое море, откуда Моника ушла со странным выражением, раненая горечью воспоминаний… - Почему ты дрожишь, Колибри? Что с тобой? Всю свою жизнь я ненавидел трусов и дурачков… - Я не отношусь к ним, капитан, - твердо возразил Колибри. - Потому что этим бы ты мне не понравился. Еще я думал, что ты мог быть верным… Но лучше бы мне ошибаться… - Ай, нет, капитан, не говорите так! Я верный, более, чем верный. Я… - Ты пошел предупредить Монику в монастырь, так? - Да, мой хозяин, я пошел сообщить ей. Она не приказывала мне этого, а вы приказали мне слушаться и служить ей, как никому… Я плохо сделал, мой хозяин? - Хорошо. – Хуан положил загорелую руку на кудрявую голову мальчика, и темные сомнения, казалось, исчезли в его больших сверкающих глазах. – Я только хотел знать, был ли это ты… - Это был я, капитан. Когда сеньор Ренато стал как зверь, он сказал, что пойдет искать вас, чтобы убить… - И ты поверил ему, мой бедный Колибри? Ты сильно изменился, с тех пор как ходишь среди юбок… Когда я тебя позвал, что с тобой случилось? Почему ты разволновался? - Мне нечего бояться, пока вы меня спрашиваете, капитан. Вы меня учили всегда говорить правду. Я бы не мог рассказать вам одно за другим, и… - Тебе велели рассказать мне одно за другим? - Мне повелели молчать, капитан. И когда спрашивают кого-то, и он молчит о том, что знает, это как будто сказать ложь, да? - Что-то вроде этого… Но кто повелел тебе молчать? - Единственная, кто может приказывать после вас, капитан. Ладно… я не знаю, кто важнее, и этот беспорядок у меня в голове: вы мой хозяин, и она моя хозяйка, и вы мне приказываете, что я должен слушаться ее прежде всего. А потом мне приказывает сделать кое-что она. Что я должен делать? - Если она тебе сказала молчать, значит молчи. - Дело в том, что я бы хотел, чтобы вы знали. И в то же время не могу ничего рассказать… потому что она сказала, что для вашего же блага лучше будет ничего не знать… Рука Хуана затвердела, сползая с головы к плечу мальчика. Мгновение они молчали, не двигались, но с твердым прикосновением той руки, мальчик ответил, словно не мог больше: - Из-за данного обещания хозяйке Монике я мучаюсь; но я должен сказать вам, что сказал ей сеньор Ренато, то, что она пообещала ему, в чем поклялась… я слышал из-за дверей, где следил за тем, когда вы придете, чтобы сообщить ей, потому что она так распорядилась. Она сказала ему, поклялась… - Замолчи… Клятвы любви – это глупость. Весь мир их дает, но только дураки думают провозглашать их. Вероятно, она поклялась в вечной любви… - Нет, мой хозяин, он сказал ей защищаться… остерегаться… - Защищаться? Остерегаться? – повторил Хуан, вопреки себе заинтересованный. - И то, что этим вечером она вернется в монастырь, чтобы ждать там, когда расторгнется не знаю какой союз… Хуан побледнел так, что стали казаться белыми загорелые щеки. На миг его темные глаза сверкнули, а затем погасли. Наконец, он повернулся спиной к мальчику, который сделал за ним несколько рассеянных шагов, спрашивая: - Капитан… Капитан… вы сердитесь? Вам и вправду неважно об этом знать…? - Мне ничего не важно. К тому же, ничего нового ты не сказал, Колибри. Только одну плохую вещь ты сделал: пошел ее искать. Мужские дела улаживаются мужчинами, Колибри, не забывай этого больше! Моника спускалась, обходя опасные места, почти непроходимые тропинки, идя по ним вслепую, когда ушла от Хуана, уклоняясь от любого возможного сопровождения. Как будто избегая опасности, она искала ее еще больше, спускаясь через скалы к морю, где был кусок пляжа, такой похожий на тот, который в нескольких лигах выше открывался рядом с ее домом. Только море было еще более буйным, волны более яростными… Оставался почти край, узкая полоса песка, и это концертное рычание гремело, когда она скрылась в той щели, где Хуан ребенком прятал свою лодку… Нет, ничем на самом деле не казался тот клочок дикой природы, закрытый мхом грота с мягким и белым полом… Тем не менее, почему она так одержима этим пейзажем? Почему в каждой разбивающейся волне звучит как эхо страсть к Хуану…? Любовь… страсть… безумие… Да… с безумием… так они любили… так продолжал любить он свое воспоминание… воспоминание более сильное, чем все море…! Она прислонилась к твердым скалам. Закрыла глаза и сквозь веки, через которые просвечивали последние лучи уходящего солнца, пронесся фантастический сон ее ревности, принимая жизненные очертания, изображения… Словно она почувствовала возрождение прошлого, которого никогда не помнила, словно безумно вспомнила сцену, которую никогда не видела, но тысячи раз представляла: Айме в объятиях Хуана! Большая волна ударилась рядом, омывая омраченную женщину, находящуюся в экстазе болезненного сна. Удар холодной воды заставил открыться глаза Моники, словно из ада она возвращалась на суровую землю, на которую лились такие горькие слезы, как воды этого окружающего моря… - Сеньора Моника… Сеньора Моника… Где вы? - Я здесь! Кто меня ищет? Чего хотят? Прыгая через острые камни с ловкостью моряка, Сегундо Дуэлос оказался рядом с Моникой и остановился, секунду глядя на нее, не говоря ни слова от удивления… Он опустился почти до самой глубины ужасного грота, туда, где, когда море было спокойно, он иногда причаливал. Теперь, гигантские ревущие волны приближались к каменному ущелью и, удар за ударом, пена полностью омыла его. Одежды Моники намокли, руки были ледяными, к лицу приклеились влажные волосы, и в тусклом свете фонаря, который держал в руках Сегундо, сверкали голубые глаза на бледном и перекошенном лице… - Черт побери! Вы меня так напугали! Капитан спросил о вас и послал за вами… Я обогнул все скалы здесь, а Колибри с другой стороны тоже вас искал… Но как мы могли подумать, что вы окажетесь в этой дыре? Никто бы не догадался спуститься сюда… Медленно Моника успокоилась, возвращаясь из своего драматичного внутреннего мира, стоя перед обветренным, грубом и наивном, лицом Сегундо Дуэлоса, и взглядом охватила окружавший их зловещий пейзаж… - Мы боялись, что вы прошли через солдат, и попали в их грубые руки… Ладно, не хочу даже думать. Вечером избили двух женщин в деревне. Они дикари, хозяйка. Скажу вам, что еще не сказали капитану, потому что когда он узнает… Я хорошо знаю и знаю, как он их… Идемте, хозяйка, идемте! Любая волна может унеси одного из нас… Вы совершенно вымокли и сделали себе плохо… Вы должны принять что-нибудь горячее и сменить одежду… Идем… Он протянул ей руку, но не осмелился коснуться, остановившись, когда Моника казалась погруженной в размышления в напряженной борьбе своих чувств… Резко она, казалось, решилась: - Сегундо, вы умеете грести и управлять лодкой, правда? - То, что делают в море другие мужчины, то умею делать и я. Это мое ремесло, хозяйка… - Вы не смогли бы увезти меня этой ночью в Сен-Пьер? - В Сен-Пьер на лодке? – крайне изумился Сегундо. – В такое море? В такое время? - Однажды вы высадились с Люцифера в маленькую лодку в такое же море, как сейчас. Я прекрасно помню… - Вы помните, что это был капитан… Он греб собственными руками… - Вы же сказали, что делаете все, что делает человек в море… - Ах, черт! Но не уточнил, что с капитаном это возможно. Он в море больше, чем человек. В море и на земле, хозяйка… и это вы должны знать лучше, чем кто-либо… - Возможно… Но не в этом случае… Речь идет о том, чтобы вы не рисковали, когда будете везти меня… - Нет, я не сумасшедший. Это было бы так, словно броситься очертя голову в омут. Простите меня, хозяйка, но прикажите другое. У нас есть приказ капитана слушаться вас всегда, но этого я не могу сделать… - И изменившись вскоре он воскликнул: - О… капитан! Он увидел его, держа фонарь. Тот был рядом, лишь в паре метров от них… У него не было ни фонаря, ни светильника, и он прогремел, как будто за штурвалом своей шхуны: - Выходите оттуда немедленно… Неужели не видно, что волна нарастает? Любая может унести… Быстро… Наверх…! Выбирайтесь оттуда! Это место достаточно опасное! - То же самое я говорил сеньоре, капитан… - Хуан оттащил Монику, не дав ей времени возразить, избежать железных ручищ, которые подняли ее, как перышко, взобрался с ней на камни, и донес до разрушенной лачуги, посадив на деревянную скамейку, почти единственную мебель, что была там. Она могла показаться каменной пещерой с небелеными стенами, и тщательно очищенным от земли полом. Два корабельных фонаря освещали золотым светом и горел веселый огонь в переносной печи, стоявшей рядом с дверью… Со скамейки Моника молчаливо смотрела на него. Он снова оделся в одежду моряка, ту одежду, которая была далека от того, чтобы делать его грубым… она делала его более гибким, стройным, придавая ему жар и пугающую привлекательность. Но в потрясающих итальянских глазах его гордыня проявлялась еще сильнее… Тем не менее, они горели странной страстью, когда посмотрели долго и напряженно на Монику … - Почему бы тебе не подойти к огню? Ты дрожишь, совершенно вымокла, и не думаю, что кто-то может дать тебе плохую одежду среди этих деревенских несчастных… - Нет необходимости… Так хорошо… Не беспокойся сильно обо мне… - Я не беспокоюсь, но предпочитаю не давать случая прекрасному Ренато говорить, что я убил тебя в пещере, на своем Утесе Дьявола… - Хуан, прошу тебя оставить эту тему… - С тобой я предпочитаю оставить все темы. Думаю, нам действительно не о чем говорить. Я напрасно пытаюсь… Ба…! Для чего продолжать? Он закусил губы в гневе, и Моника почувствовала странное облегчение перед этим глухим гневом… Она не знала, почему он чувствовал против нее агрессию и жестокость, но этот тон вызывал в ней нелепое и грубое утешение… Да, лучше так. Но почему он так раздражен на нее? Возможно он услышал то, о чем она попросила Сегундо Дуэлоса? Или сохранил злость за опасную прогулку? Голос Хуана словно отвечал на ее внутренние вопросы: - Я выйду, чтобы ты сняла одежду и попыталась обсохнуть у огня. Затем можешь прилечь на один из тех гамаков и попытаться уснуть. Ночи не длятся долго на Мысе Дьявола, а мы не знаем, сколько придется пробыть здесь. Я знаю, что ты сделаешь любую ерунду, чтобы только отдалиться от меня, но я не позволю тебе угодить в любую даже незначительную опасность. Я постараюсь разумными путями вытащить тебя из этой ловушки, если будет так продолжаться. Но пока я не располагаю этим, и ты должна смириться. Ты слышишь? - Прекрасно. Я не глухая… я могу слышать все, что ты говоришь. - Я надеюсь, мне подчиняются, когда я приказываю, потому что мы находимся почти в положении блокады, и все должно двигаться как на корабле в открытом море, по моему голосу. - Корабле в открытом море? – повторила Моника как-то насмешливо. - Да. Закончились ночные прогулки, волновые спуски и бессмысленные проекты, как ты это делала с Сегундо. - Вижу, ты нас подслушивал… - Я вас слышал, а это не то же самое. И чтобы отрезать корень зла, не выходи из этой хижины без моего разрешения… Я предпочитаю передать тебя в тюрьму, чем похоронить. Мы находимся в самом центре опасностей, которые ты можешь только себе представить… - Разве это не предлог, чтобы передать меня жандармам? - Твоим жандармом буду я сам. С тобой нельзя верить в хорошее… есть только потрясения и обманы. То же самое с Сегундо, Колибри, все всегда заканчивается тем, что они делают то, что приказываешь и говоришь ты. Я прикажу обустроить для тебя хижину, но мы должны будем поделить ее… Больше я тебя не напугаю, нет причин для беспокойства. Меньше места было в каюте Люцифера, поэтому я не приближусь к тебе. - Что значит не в монастыре? Она даже не прибыла в монастырь? Что ты говоришь, Янина? - Это то, что сказали Сирило. Он оставил цветы и письмо… Не знаю, сделал ли он хорошо. Он оставил их, потому что понял, что сеньора Моника не задержалась, говорит, что, выйдя, на самом углу он услышал о событиях на Мысе Дьявола… Кажется, кучер принес эту новость, нанятый кучер, который отвозил сеньору Монику туда… Этот человек рассказал… - Что рассказал? - Он был в бешенстве. Солдаты выгнали его оттуда, заставив его отказаться от обратной поездки и покинуть свое место. Кажется, хозяин поместья, где он должен был проехать, перекрыл путь. Не знаю правда это или нет, потому что я слышала, как Сирило сказал, что вы пришли из того места… и что никто не обратил внимания… - Мне дали пройти… Там были солдаты, но мне дали пройти… Теперь я вспомнил, да! В таком случае, Моника… Нет, это невозможно! Я поеду туда прямо сейчас… - Сирило заверили, что дело серьезное, что несколько рыбаков подняли восстание, и сам губернатор сказал… - Карету! Коня… немедленно! Я пойду за Моникой, вытащу ее оттуда… и никто мне не помешает! - Ренато… сынок…! Ренато Д`Отремон остановился, плохо владея недовольством и гневом, а София подошла к нему и положила руки ему на грудь… - Поговорим позже, мама… Пока это невозможно…! Ты не знаешь, что произошло! - Я знаю. Я только что говорила с Сирило… Поэтому я хочу поговорить с тобой, узнать, о чем думаешь, прежде, чем уйдешь… То, что происходит – серьезно, очень серьезно… - Чем серьезней, тем скорее нужно приехать… - Не делай ничего, что бесполезно. Солдатам приказано стрелять по всему, что приближается к линии. - Я уже пересек ее однажды и ничего не произошло. Не беспокойся, они не выстрелят в меня. - Прошло уже несколько часов… Теперь все иначе… Глаза всего Сен-Пьера устремлены на это несчастное дело. Янина сказала тебе, что губернатор отправился туда. - Еще одна причина, что у меня не возникнет препятствий… - Но разве ты не понимаешь, что твое поведение доведет до предела сплетни? - Какое это имеет значение, когда речь идет о Монике? Для меня она на Мысе Дьявола! Для меня она окружена врагами! И ты хочешь, чтобы я бросил ее, мама? - Я пытаюсь вразумить тебя, дабы избежать скандала, ради нее самой. Ты забыл, о чем думают люди, что вокруг тебя ходят подозрения? Не мне напоминать тебе, что кровь твоей жены еще свежа… - Пусть думают, что хотят, пусть говорят, что хотят! Я встретил Ану, допросил ее… Она сделала меня игрушкой своих капризов, насмехалась над нами, мама. А тебя сделала жертвой еще более жестокой насмешки. И несмотря на это, ты надеешься остановить меня, говоря, что ее кровь еще свежа? Несмотря на это ты думаешь, что человеческое уважение воспрепятствует мне пойти туда, куда меня зовет долг настоящей любви? Теперь никто не заставить меня молчать о том, что я люблю Монику! И она любит меня. Она дала мне понять, сказала мне, дала клятву и обещание… Я считаю ее своей невестой! София Д`Отремон подбежала к боковой двери, куда вышел спешащий Ренато… Она раскрыла окно, чтобы выглянуть на улицу, свет которого изменился, словно большое красноватое облако затмило ярким светом горящий полдень. Вскоре, против ее желания, удар грома, далекий и глухой, испугал ее… Она искала взглядом, кого бы спросить, но никого не увидела на тихой улице, самой старой и роскошной в этом районе Сен-Пьера… Слабый шум, казалось шел из-под земли, небо немного покраснело, а затем побледнело… Но София не смотрела в небо, не поднимала взгляда на суровую вершину Мон Пеле… спящий уже шестьдесят лет вулкан… Никто не боялся ужасного великана, у подножья которого бурлила многолюдная роскошная жизнь, амбициозная и лихорадочная, полная борьбы и страстей… Она лишь смотрела на роскошный экипаж, прошедший перед ней быстрым ходом, управляемый руками ее сына… Только огонь неукротимых страстей управлял им, и он приговаривал: - Я должен защитить ее… Я должен спасти ее сам! - Видел, Сегундо? Ты слышал три грома? - Да… видел и слышал… Оставь меня в покое… Сегундо Дуэлос, опираясь локтями в самое высокое окно, чтобы наблюдать за дорогой, смотрел долгим взглядом в подзорную трубу, как уходят и приходят униформы за линией, охраняемой солдатами, между режущим хребтом утесов и тесной зеленью заросшего поля… - Меня напугали эти залпы, которые идут не с неба. Я их чувствую, как будто они под камнями, как будто море ходит прямо здесь под ногами… И солнце сделалось некрасивым… - Некрасивым, но теперь оно снова прекрасно. Ты оставишь меня в покое, Колибри? - А ты не видишь этого вон там, на горе? Поверни трубу и посмотри, Сегундо. - Я должен смотреть на то, что приказал капитан, на солдат, которых нет как раз там наверху. - Но посмотри на секунду… Ты видел хоть раз черное облако, как чернила? Есть маленькое облако, черное-черное… Посмотри… другое! Это гора испускает их там сверху! Что это, Сегундо? Там есть люди? - Люди на Мон Пеле? Не говори глупостей. Разве не видно, что они не смогут туда подняться? Даже наполовину никто не поднимался. Мон Пеле был вулканом, но он потух, когда ни ты, ни я, ни наши матери еще не родились. Моя бабушка говорила, что видела, как она однажды горела, когда была молодой… - Ах вот как? Горела гора? И как горела? - Выпускала из жерла горящие камни и огненные реки, которые уничтожили там все поля. Говорят, земля дрожала, а дома падали… - Уже стерлось облако, Сегундо… исчезли оба! – указал Колибри с искренним восхищением. - Да… исчезли, а ты меня отвлек, - пожаловался раздосадованный Сегундо. – Куда ушли те повозки и солдаты, которые были на дороге? Капитан приказал мне смотреть, откуда и куда. Это куда важнее, чем чернильные облачка. Теперь, если он меня спросит, я должен ответить, что это из-за тебя… - Сегундо… Угорь… Мартин…! – прервал голос Хуана, властно подзывая. - Что случилось, капитан? – спросил Сегундо, приближаясь ко всем замолчавшим. Все побежали к двери, откуда доносился голос Хуана. По дороге на пляж поднимались и молодые рыбаки, держа в руках топоры, весла и ножи, как свое единственное доступное оружие… - Смотрите все… смотрите…! – указал возбужденный Хуан. – Губернатор только что уехал… пыльное облако – единственное, что он оставляет после себя. Он отказал в том, что просили, отказался слушать наши доводы; продолжают копать канавы и возводить заборы… Нам отказали в праве требовать справедливости! Но мы не допустим этого! Если они не хотят слушать, мы снесем этих солдат-ищеек и потребуем справедливости своей собственной рукой… - Капитан… вернулась повозка! – предупредил Колибри. - Прибыла повозка… да. Но это не губернатор… Это маленькая повозка, - объяснил Сегундо. - Его задержали! Нет… уже пропустили, но он не идет! Хуан продвинулся вперед, проскочив через острые камни. Он хотел узнать молодого человека, одетого в белое, который стоял на козлах своей повозки, и казалось, яростно спорил с солдатами полиции… За ним бежал Сегундо, который позвал: - Капитан… Капитан, куда вы? Что вы там увидели? - Этот человек – Ренато Д`Отремон! Я хочу знать, зачем он приехал сюда! - Хуан… Хуан…! – голос Моники ранил его, заставив остановиться на миг и повернуть голову, чтобы посмотреть, как она бежит к нему, крича: - Хуан! Нет… Не иди туда! Не приближайся к нему… не соглашайся! - Это он меня ищет! - Он не ищет тебя! - Хуже, если тебя, если он осмелился прийти за тобой в моем присутствии! Клянусь тебе, что…! Оставь меня, Моника! Он оторвал от себя руки Моники и, следуя к линии, где Ренато Д`Отремон соскочил с кoзел, дошел до границы, где его остановил офицер: - До этой линии, сеньор Д`Отремон… до этой! Ни шагу больше! - Я уполномочен губернатором войти, чтобы найти эту даму, которая должна вернуться в Сен-Пьер со мной! Вы не на моей стороне? Вы не слышали, что сказал мне губернатор? - Губернатор дал разрешение, чтобы эта дама вышла, а не чтобы вы зашли! - Вы…! – разъярился Ренато. - Осторожнее, сеньор Д`Отремон! Не заставляйте меня принимать худшие методы! – пригрозил офицер. – У меня есть приказ стрелять не глядя, погасить этот мятеж до появления крови! – и чуть отойдя, приказал: - Оружие к груди, стражи! Приготовиться, чтобы стрелять против этого сброда, если он спустится! Ренато смотрел на Монику… С гневом и досадой он видел, как та борется с Хуаном, насильно пытаясь остановить его, пока гневное стадо рыбаков тоже продвигалось вперед, следуя за людьми Люцифера, которые достали из-за пояса ножи. - Быстро… Быстро… Позовите эту сеньору и заберите ее оттуда! Вы не видите, что этот сброд подстрекает к восстанию? – торопил возбужденный офицер, приближаясь к Ренато. – Пусть пересечет линию только она! Стреляйте против любого, кто двинется дальше! - Моника, ты одна можешь стать свободна! Иди! Пройди через линию! Быстро! – кричал Ренато. - Что? Что? Что они говорят? Эта злоба, сильнее, чем слабые руки Моники, заставила остановиться Хуана всего в двадцати метрах от линии, охраняемой солдатами в два ряда. По приказу лейтенанта легли винтовки, устремленные на пеструю группу; но Хуан казалось, не заметил угрозу… он закрепил сверкающий взгляд на человеке, который, казалось, укрывался за солдатами полиции… - Иди, Моника! – звал Ренато. – Выходи немедленно! Потом тебе не позволят выйти! Иди, Моника, выходи прямо сейчас! - Почему бы тебе не поискать ее здесь? – яростно крикнул Хуан. – Трус! Негодяй! - Поднимитесь! Поднимитесь, Хуан Дьявол или я прикажу стрелять! – угрожал лейтенант. - Дай ей выйти! – настаивал Ренато. – Только она может перейти линию! Дай ей выйти! Если ты мужчина, позволь мне спасти ее…! - Мужчина ли я? Увидишь! – слепой от ярости, вне себя, Хуан сделал несколько шагов, идя в направлении к Ренато, почти пересекая линию, защищаемую солдатами, и в это мгновение прозвучал выстрел, и Хуан упал на землю… - Они ранили капитана! Они убили его! – крикнул взбешенный Сегундо, и подбивал толпу: - Негодяи… Убийцы…! Они! Они! - Огонь! Огонь! – приказал лейтенант, отчаянно крича. – Вторая линия вперед! Огонь! Мгновенно выскочил неистовый сброд, шум толпы, которая воодушевленно атаковала, можно было спутать с выстрелами и криками боли. И среди той суматохи приказов и криков, возвышался отчаянный голос Моники: - Хуан… Хуан, жизнь моя! 11. - Сеньора Д`Отремон… С вашего разрешения… Я видел и узнал ваш экипаж, мне сообщили, что вы ждали несколько часов, и я осмеливаюсь вам передать новости, которые вы, конечно же, ожидаете с нетерпением. Я могу говорить? София Д`Отремон поднесла к губам кружевной платок, возможно сдерживаясь перед старым изменником-слугой, возможно подавляя всхлипывания; взволнованная порывом благодарности, заставляя себя протянуть руку Педро Ноэлю, которую тот поспешил пожать… - Бедная сеньора! Понимаю, что вы чувствуете в этот момент… Самая роскошная карета дома Д`Отремон остановилась на обочине, между зарослей кустарников, окаймлявших неровную тропу, ведущую к Мысу Дьявола, хотя и достаточно далеко от места случившихся событий, которые захватили все внимание Сен-Пьера. Стражи, размещенные во всех возможных местах доступа к месту событий, заставили Софию оставаться там, пока солнце этого горького дня медленно погружалось в воды пока что спокойного моря… - Вы идете оттуда? – поинтересовалась София. – Я могу пройти? Мне позволят? - Я воспользовался старыми дружескими связями, древней хитростью и лодкой, достаточно старой и небезопасной. Но дело в том, что я пришел и ушел… - Вы видели моего сына? – беспокойно спросила София. - Видел прекрасно… Но сдвинуть его с места не получается. Ни лейтенант, ни капитан, прибывший с подкреплением, этого не добились. Он пользуется поддержкой устного разрешения губернатора, чтобы добраться до линии, там вы увидите его, застрявшего на границе и ожидающего возможности поговорить с Моникой. - Он до сих пор этого не добился? Разве она не понимает, что мой сын подвергается опасности, чтобы вытащить ее оттуда? - К сожалению, я не смог пробраться дальше Ренато. Охрана очень строгая, и переход по мысу невозможен на лодке даже в тихий день. Я тоже не смог увидеть Хуана… Я знаю, что Сегундо и Моника вытащили пулю и перевязали его рану… Знаю, что, учитывая его крепость, мы не ждем, что его жизни угрожает опасность… Солдаты ранены, кто-то даже тяжело, их заменили другими, пока рыбаки после того, как выиграли стычку и завладели некоторым оружием, отступили, увидев приближение подкрепления. Среди них есть раненые и боюсь, что кто-то умер… - Они отступили? – удивилась София. И с нескрываемой гневной критикой: - А солдаты отставили это так, спокойные после того, как позволили этим людям…? - Эти люди оказались более опасными, чем думали солдаты, - сообщил Ноэль насмешливым тоном. – И к тому же они правы. Понятно, что до настоящего момента ничего из этого не имеет юридической силы… - Вы, конечно же, на их стороне… Как бы то ни было, я очень вам благодарна, что вы передали мне новости о сыне, что он достаточно безумен и неблагодарен, и не думает, что я здесь переживаю и страдаю из-за него… - Если совет того, кто был вашим другом мог послужить вам, я осмелился бы посоветовать вам отдохнуть, донья София. Не думаю, что Ренато подвергается опасности, потому что Хуан тяжело ранен по вине вашего сына… - По вине моего сына? – принялась негодовать София. - Да… да… Хуан не вышел бы из себя, если бы все это не имело личный оттенок. Я увидел, что вы смягчились, и буду с вами честен. То, что происходит, ужасно, донья София… Вы подруга губернатора, и можете поговорить с ним… Нельзя, чтобы первые власти острова содействовали подобной несправедливости. Если вы на самом деле огорчены ущербом, причина которого – ваш сын… - Что вы говорите? Я огорчена ущербом, от которого страдает этот бандит? - Вы не изменились, донья София… Был момент, когда я был в преддверии того, чтобы посочувствовать вам… Но это было ошибкой… Вы должны страдать бесконечно больше, чем страдаете и будете страдать... Страдайте, и пусть никто не сжалится над вами, потому что не заслуживает жалости тот, кто не способен сочувствовать! - Ноэль… Ноэль…! Как вы осмеливаетесь…? – бормотала София в крайнем возмущении. – Вы наглец! Глупец! Ноэль удалился и не слышал последних оскорблений дамы, которая яростно повернулась к большому кучеру цвета эбонита, и приказала ему: - В дом, Эстебан! Мы немедленно возвращаемся в дом! Через прикрытые окна в полумрак хижины проникали последние лучи уходящего дня, едва высвечивая темно-коричневый точеный профиль неподвижного человека на импровизированном ложе из травы… Улыбаясь, он казался погруженным в самый глубокий мучительный сон, а рядом с ним, с переплетенными ладонями, с напряжением в голубых глазах, Моника с болью смотрела на чеканное лицо, чья жизнь висела на волоске. Легкий шум в маленькой двери заставил ее с внезапным испугом обернуться … - Я могу войти, хозяйка? - Входи, но не шуми. Ему нужно отдыхать, у него сильная лихорадка… Нам нужен доктор, Колибри… но, как…? Как…? - Не знаю, моя хозяйка. - Я знаю, что ты не знаешь, бедняжка… Для чего ищешь меня? Что ты хотел? - Сеньор Ренато там, - таинственно сообщил Колибри. – Он позвал меня, когда я подошел ближе, и приказал сообщить вам, что он не уйдет без вас… Возмущение было ответом Моники на слова Колибри, в то же время она повернулась к лицу спящего Хуана, лежащего на ложе, волнуясь, что тот мог услышать неосмотрительную фразу, что могло ускорить ритм сердца, его биение эхом раздавалось на ложе, словно оно стало настолько своим, что без него нельзя было прожить… Нервно она отодвинула Колибри от Хуана и увела к прикрытой двери строящегося дома… - Я не хочу уходить, моя хозяйка… Посмотрите туда… - маленькая смуглая ручка указала на неясные очертания, где начинались густые заросли. Отчетливо было видно длинную линию солдат, которые следили с оружием в руках, экипаж, брошенный на дороге, а еще ближе, рядом со заколоченными столбами, отмечающими границу, стояла изящная и гордая фигура последнего Д`Отремон и Валуа в своем непогрешимом белом льняном костюме, со смелой статью кабальеро, с неистовым упрямством страсти; провозглашенный законным сыном страстного и дикого острова, где все, казалось, кипело в том же ритме: суровые горы, густые леса, каменные берега, бурное море, потоки первых дождей, превращающиеся в ручьи, горячая кровь и исступленные сердца, яркие умы, в которых ужасающе часто вспыхивает искра безумия… Мартиника…! - Он сказал, что способен войти и прийти за вами, если вы не выйдете, моя хозяйка… - Ну так пусть осмелится…! - Ай, моя хозяйка… Посмотрите…! Если бы Сегундо или Угорь понимали, они бы получили орудия. И если бы у меня было ружье… Ренато приближался к возвышенности… Решительно он вывернул кошелек охране на линии, и они остались неподвижными, как будто не увидели его, а он твердым шагом поднимался по вражеской земле… - Моника… Прямо сейчас… Пойдем… Я не уйду без тебя… - Я не спущусь, это я говорю тебе, чтобы ты ушел, Ренато! Разве ты не понимаешь, что эти мужчины сошли с ума от боли и ярости? Ты глупо играешь жизнью! - Какое значение имеет жизнь, если тебя нет со мной? Моника, жизнь моя! - Пожалуйста, хватит! Я не пойду с тобой…! Ты еще не понял? Нет! Нет! Ренато! Оставь меня, отпусти меня, уйди уже! Зачем ты пришел? - А твое обещание? Наш договор? - Его уже не существует! Ты его расторгнул там внизу! Уйди и забудь…! - Забыть? Забыть причину моей жизни? Бросить тебя, зная, что ты в опасности, учитывая, кем ты являешься для меня? Ты хоть понимаешь, о чем просишь? Я не оставлю тебя, не говоря уже о том, что ты хочешь вернуть назад слово, данное мне! - Если я сдержу слово, ты уйдешь, Ренато? – с тревогой спросила Моника. - Послушай, Моника… Отсюда никто не выйдет живым… Все дошло до предела… Губернатор в ярости… У них в изобилии материальных средств, чтобы подавить восстание Хуана, трех или четырех десятков сумасшедших, которые следуют ему. Если они немедленно не сдадутся, не сдадут оружие, то прольется много крови. Я слышал, они готовы на все… Поэтому я не могу уйти отсюда. Ты отдаешь себе отчет? Понимаешь? Ты не можешь упустить последний шанс, который я предлагаю тебе! - Я не могу бросить Хуана! Я не сделаю этого, пусть даже это будет стоить мне жизни! Я на своем месте… Я дала тебе слово, дала его, но с одним условием: что ты немедленно уйдешь отсюда, вернешься в Сен-Пьер… - Ты обещала мне…! - Я обещала тебе встречаться в монастыре, а не здесь… туда я вернусь, когда смогу уехать отсюда точно также, как и приехала: одна и свободная… Отпусти меня! - А если не отпущу? Хочешь или нет, я уведу тебя с собой! - Отпусти меня или я позову на помощь! - Ты способна дойти до такого? – Ренато был оскорблен и возмущен. – Хорошо… Будет так, как ты хочешь… Но помни, я предупреждал тебя… По твоей вине я ускорю дела… Я говорил с губернатором, как друг. Он был готов пощадить этих глупцов… - И почти умоляющим тоном предложил: - Я сделаю это, если ты пойдешь со мной прямо сейчас, Моника. Мы пойдем к нему вместе, под предлогом, что Хуан ранен… - Хуан мне никогда этого не простит… Он будет презирать меня за то, что просила милосердия от его имени… Он не хотел бы получить жизнь такой ценой… и чтобы этого просил ты… Уходи, Ренато, уходи…! Моника отошла назад, и достигла отрогов черных скал… На дороге из пляжа показалась тень… два человека шевельнулись за окном строящегося дома. Чувствуя жар раздражения на щеках, Ренато вышел с земель Хуана Дьявола… - Почему ты не ушла, Моника? Лежа на импровизированном узком и твердом ложе, похожем на носилки, Хуан спрашивал, глядя в лицо Моники, которая приближалась к нему, чувствуя, что ее ноги подкашиваются. Словно неживые из-за худобы, казавшиеся белыми и холодными, были щеки Хуана, и виднелись промокшие от крови бинты, покрывавшие плечо и грудь, но интонация голоса прозвучала спокойно и твердо: - Наша ситуация критичная, Моника. Ты упустила шанс выйти… - Как ты узнал…? Колибри? - Колибри ничего не сказал. Несмотря на мои советы и нотации, в решающий час он был на твоей стороне, а не на моей. Полагаю, бедняжка – еще одна жертва твоего неминуемого влияния… Большую часть людей, которую я знаю, перестали убивать из-за тебя… - Дело в том, что я… - Я слышал, все, что сказал Колибри, когда зашел и позвал тебя… Затем я сделал усилие, выглянув в окно, и увидел вашу встречу… Конечно же, я решил, что ты не вернешься… - Неужели, Хуан? – опечалилась Моника. – Ты бы хотел…? - Меня раздражала мысль, что ты с ним; но в любом случае это был выход, и на этот раз кабальеро Д`Отремон вел себя искренне, как мужчина, не соглашаясь оставлять тебя в этом месте… - Это все, что тебе пришло в голову? - Если бы я понял, что кричал этот идиот, когда подошел к столбу… я бы дал тебе уйти… Моника приблизилась к нему и села у узкой кровати из досок, заставляя его склонить голову на подушку, очень близко глядя на него пламенным и пытливым взглядом, будто гналась за волнением, которое тот скрывал, будто подглядывала за чувством сквозь бронзовое лицо… - Ты на самом деле не понял, чего он хотел? - Возможно понял, но в тот момент я ослеп от гнева. Я бы предпочел убить его и тебя, прежде чем позволил… - Ты дошел бы до этого, Хуан? – спросила Моника, чувствуя какую-то радость. - Да! Какая глупость, да? В конце концов, я такой же до дурости высокомерный, как если бы был законным Д`Отремон. Иногда я сам испытываю отвращение и раздражение от приступа гордыни и самолюбия, которое мне уверенно передал дон Франсиско Д`Отремон, который по грустной случайности был моим отцом… Моника еще сильнее наклонилась к раненому, взяла белыми руками его большие, загорелые и суровые ладони… Она чувствовала, что душа наполняется пониманием и нежностью; и всеми своими силами пыталась сдержаться, чтобы не переполниться ими, не сдаться устало и побеждено; одновременно боясь, что его выдаст свет во взгляде, Хуан закрыл свои черные итальянские глаза… - Ты бы на самом деле хотел, чтобы я ушла, Хуан? Моника волновалась, ожидая ответа, чувствуя, что ускоряется биение пульса Хуана под ее красивыми пальцами, но вечная недоверчивость и ожесточенность охватили сердце мужчины, и вместо того, чтобы дать ответ, он спросил: - А почему ты не ушла? Какая причина, какой мотив есть у тебя, чтобы оставаться здесь? - Мне нравится платить по счетам, - заявила гордая Моника де Мольнар с легкой улыбкой на губах. – Я ничего не забываю… Я помню такую же кровать… Я помню, что была больна, лишена сил, уже безнадежная, ожидая смерти, а человек, которого я считала своим главным врагом, сидел у изголовья такой же кровати, состязаясь со смертью моей грустной жизни. Теперь мы поменялись ролями, и, хотя ситуация другая, мы можем их сравнивать… Ты загнан в угол и ранен, как я была больна и безнадежна. И, как ты меня не бросил тогда, я не брошу тебя, Хуан, не дам тебе умереть…! Моника говорила, пряча за теплой улыбкой волну нежности, которая затопляла душу, не полностью вверяя себя, защищаясь, но уже почти без сил отдаваясь чувству, которое наполняло ее жизнь, а Хуан смаковал каждое слово, словно горькую и желанную сладость… Хуан Дьявол, вечно недоверчивый, несогласный со своей участью и судьбой, ожесточенный против всего мира, не умевший протягивать руки, чтобы взять счастье… И пока он закрыл глаза, рука Моники прошлась по его лбу как нежнейшая ласка… Если бы он открыл глаза, то выдал бы взглядом все, что бурлило в его сердце… Человек, который не дрожал перед бурями, дрожал перед голубыми глазами, боясь найти их насмешливыми и холодными, и говорил, не глядя на нее, с упрямством ребенка: - Думаю, ты преувеличиваешь… Это не то же самое… Из-за того, что ты ухаживаешь немного за мной, я не смогу избежать опасности. - Это заражение… Моя лихорадка была заразная, и ты знаешь об этом… Ты видел, как я давала лекарства в хижинах… Чудом было то, что никто на Люцифере не заболел, кроме меня… Любой на твоем месте оставил бы меня в первом же порту… - На Мари Галант, да? С твоим доктором Фабером… Этого бы ты хотела. – упрекнул Хуан с неподдельным недовольством. - Возможно и ты хотел бы этой ночью освободиться от меня… Дрожа и сдерживаясь, Моника вновь ждала ответа, но Хуан еще оборонялся, искал неясное выражение, выход, чтобы не признаться: - Я говорю это не из-за себя… Я думаю лишь о том, что ты в опасности, это из-за тебя, ради тебя… - Ты никогда не говоришь прямо, Хуан? - Иногда, но не с тобой, - Хуан колебался. – Не думаешь, что достаточно вопросов для раненого? - Возможно… Но у тебя вид не слишком больной… Раньше я ошибалась… Ошибалась насчет тебя… Я думала, что ты без сознания, и тем не менее ты слышал все, до самого последнего слова, сказанного вполголоса… Я думала, у тебя нет сил открыть глаза, а ты подходил к окну… Я воображала, что ты нуждаешься в моих заботах, и вероятно, ты решительно отрицаешь случайность, которая привела меня сюда… - Я не отрицаю… - В таком случае, что с тобой? Говори…! - Просто ты подавляешь меня, Моника. Ты всегда берешь путь самый суровый, тернистый, самый трудный, и когда кто-то думает, что у тебя есть какая-то личная причина, чтобы делать это, как происходит на белом свете, и оказывается, что ты действуешь лишь в согласии со своей совестью, чтобы полностью исполнить долг. Понятно, почему ты хотела спрятаться в монастыре… Он такой совершенный для нашей печальной и грубой жизни… - Почему ты так говоришь? Твои похвалы знают только сарказм, Хуан Дьявол! - Вот ты и сказала: Хуан Дьявол… Сказанное тобой в такой форме, что мне приходится сожалеть об этом имени… - Если я скажу Хуан Бога, то ты ответишь то же самое… С тобой не угадаешь… Так или иначе, ты все равно протестуешь… - Почему ты должна говорить Бога или Дьявола? Зови меня Хуан и все… Тебя это будет мало утруждать… - И будет более точным. Думаю, ты прав… Ты не Бога и не Дьявола… Ты такой, какой есть… Суровый, закрытый, такой же эгоистичный, как эти скалы, которые неподвижно стоят под ударами моря тысячи лет… Ладно… Что мы будем делать? Полагаю, так лучше… - Куда ты, Моника? - Позвать Сегундо, чтобы остался с тобой… Что с тобой? Чего ты хочешь? - Не уходи так… Посиди еще… Я хочу сказать тебе кое-что, но… у меня нет слишком много сил, знаешь? - Полагаю, ты притворяешься слабым, чтобы снова посмеяться… Несмотря на свои слова, она заботливо подошла, потрогала его лоб, пульс; с беспокойством посмотрела на кровь, пропитавшую бинты, и заметила: - Нужно сменить повязки… Рана опять кровоточит… Конечно, если бы ты лежал тихо… Какая у тебя нужда приподниматься и выглядывать везде? Ты хуже ребенка… В сотни раз хуже… - Уже прошло… не беспокойся… На самом деле, я хочу, чтобы ты осталась… Ты не ответила мне, о чем я тебя спрашивал… - Не говори мне пока ничего… Думаю, ты на самом деле ослаб… - и отойдя немного, она открыла дверь и позвала: - Колибри… Колибри…! Поищи Сегундо… Скажи, чтобы принес горячей воды и повязки, которые я дала ему раньше, которые уже просохли… Иди. Беги… - она закрыла дверь и подойдя к кровати, предложила: - Вот немного вина… Выпей немного… это единственное, чем мы располагаем… Она поддержала темную голову на коленях, заставляя выпить немного вина из стакана, которое вновь окрасило загорелые щеки… Мягко она отодвинула влажные и вьющиеся волосы ото лба и вытерла пот своим платком, и неизведанное чувство, как огромное счастье, почти ослабило его: - Моника, я должен кое-что сказать тебе, хотя и не прошу никакого ответа… Мне необходимо сказать… О, Моника! Ты плачешь? - Плачу я? – пыталась отрицать Моника, скрывая нежность. – Какая глупость! Почему я должна плакать…? - Не знаю… Иногда я ничего не знаю… Я грешу невежественностью или перехитрил себя… - Будет лучше, если ты закроешь глаза и попытаешься поправиться… Если то, что ты мне должен сказать – это условные знаки скрытого сокровища на каком-то острове, подожди, когда старший помощник твоего корабля привезет их… Это классика, не так ли? Наследство пирата Хуана… Тебе так нравится больше? Ни Бога и ни Дьявола… - Моника, раньше я не отвечал тебе, как должен был… Иногда у меня есть ощущение, что я веду себя с тобой как дикарь… Я уже просил тебя, чтобы ты ничего не отвечала мне… Послушай только меня, слушай, и если тебе не нравится слушать, забудь об этом… Я буду тебе бесконечно благодарен в любом случае, лишь ты не уходила… Не говори ничего… Я хочу представлять, что сам отвечу на то, что хотел бы от тебя услышать… - Могу я узнать то, что ты хочешь, чтобы я ответила? – спросила Моника, не в силах сдерживать напряженное волнение. - Вот бинты и горячая вода… Капитану хуже? Сегундо посмотрел в глаза Моники, влажные от слез; затем посмотрел в землистое, бледное лицо Хуана… посмотрел на кровь, пропитавшую белую рубашку и, встревожившись, посоветовал: - Нужно сменить бинты, хозяйка, снова рана открылась…! И с мастерством солдата Сегундо принялся менять повязки, в то время как Моника приблизилась к распахнутому над морем окну и вдохнула свежий воздух, который, казалось вернул ее к жизни… - Сегундо, где Моника? – спросил Хуан слабым и тихим голосом. - Вон там, у окна, смотрит на море, капитан. Вы хотите ей что-то сказать…? - Нет… Не мешай ей… Послушай, Сегундо, если ты любишь женщину больше жизни и думаешь, что она любит другого и рядом с другим может быть счастлива, ты будешь удерживать ее? Ты бы последовал печальной судьбе, только бы видеть ее рядом, слушать ее, чувствовать, мечтать иногда, что она полюбит тебя? Ты бы это сделал, Сегундо? - Не знаю, как правильно ответить вам, капитан… Но я… Какое значение может иметь женщина, которая не любит? Не знаю, ответ ли это, но… - Это ответ, Сегундо… Ты ответил… Упавший духом Хуан закрыл измученные веки, будто отягощенный внезапной усталостью. Сегундо закончил работу и сделал несколько нерешительных шагов, пока с вопросительным выражением Моника приблизилась к нему, ничего не подозревающая… - Вот… Думаю, капитану нужно поспать… У него сильная лихорадка, и мне кажется, он бредит… Он должен бы… успокоиться... - Я останусь, Сегундо. Иди… Я буду с ним… Долгое время Моника ждала, а затем приблизилась к кровати. Издали она смотрела на него до тех пор, пока ритм дыхания не стал размеренным, пока тот не стал казаться спящим. Тогда она приблизилась шаг за шагом, сердечно глядя на него. Теперь она могла окружить его огромной волной нежности и невольно подумала, что под этим низким, жалким и треснувшим потолком, протекали очень горькие дни жизни этого человека, который не знал в детстве улыбок и ласк… Возможно он был много раз болен в этих суровых стенах, и лишь Провидение хранило его жизнь… Как же она хотела опуститься над темной головой, покрыть поцелуями его лоб, щеки, теперь бледные губы, убаюкать на руках, словно он снова стал ребенком… Она хотела быть рядом, дышать тем же воздухом, каким дышал он… Ее колени подогнулись, и она съежилась рядом с ним, у его обнаженной шеи, и прошептала: - Хуан… Если бы ты любил меня… Моника поднялась с жесткого пола, где была рядом с ложем Хуана, мгновенно провалившись в сон, уставшая и измученная… Дрожащая, она подошла к окну, открытому настежь… Маленькая смуглая тень шевелилась около камней, и Моника упрекнула его: - Что ты там делаешь, Колибри? Почему не спишь? Что с тобой? - Со мной ничего… Я здесь на случай, если вы меня позовете… Я не могу уснуть, потому что очень жарко… Нужно видеть эту жару… И небо опять стало другим, моя хозяйка. Вы заметили? Колибри приблизился к окну с другой стороны, и оперся о дверной оклад, в который вцепились руки Моники. Наивным взглядом огромных глаз он рассматривал небо, переполненное красноватыми облаками, густыми и пузатыми; небо висело так низко, что казалось огромной парусиной, протянутой над суровым пейзажем; таким туманным, что не видно было даже вершин гор… Моника не подняла головы. Ее глаза смотрели вдоль дорог, жадно искали по рядам солдат, и ее сердце замерло, не увидев экипажа Ренато… И с беспокойством она спросила у Колибри: - Сеньор Ренато уже уехал, да? - Да, моя хозяйка. Уехал, а охрана уже дважды сменилась… Там внизу рыбаки чинят большую лодку… - и понизив голос, начал объяснять таинственным голосом: - Они никому не хотят говорить… Они хотят выйти оттуда в море, а когда будут на другой стороне, то подложат бочку пороха между рифов, под лагерь, где находятся солдаты, и зажгут фитиль с длинным шнурком, чтобы все умерли… - Но это преступление, настоящее убийство, которое Хуан никогда бы не разрешил! - Они не хотят, чтобы хозяин узнал. Они вне себя, так как ранены, и один из четырех раненых вчера, брат Мартина, уже умирает… - Они добьются того, что нас всех убьют! Только этого они добьются! - Это же самое Сегундо сказал Мартину, а тот ответил, что ничего не имеет значения, если он отомстит за брата, потому что кровь – это самое важное на свете… А Сегундо ответил, что ему более всего важен капитан, чем вся его семья вместе взятые… что капитан больше, чем брат, больше, чем отец… И я сказал, что это правда, потому что капитан спас жизнь Сегундо, и еще мне, моя хозяйка… Но вы плачете? - Нет, Колибри, только размышляю… - О чем, моя хозяйка? Капитану плохо, поэтому? - Нет, Колибри, не думаю, что настолько плохо. Думаю, нет ничего чернее чудовищной ненависти, которая иногда проливает кровь между братьями, и хуже злобы, которая может подняться в наших близких по крови… Взволнованная, она повернулась и посмотрела на Хуана, и среди теней, окутавших мрачную хижину, она будто видела одни глаза, одни яркие губы, белые руки, неясные очертания, которые заполняли все, завладевая Хуаном, заставляя ее отступать назад, будто восстало непреодолимое прошлое, разделяющее ее с мужем, которого она любила, и в тишине бежали ее слезы… горючие слезы самоотречения, которые столько раз она проливала… 12. Каталина де Мольнар снова села на кровати, испуганно слушая глухой звук приближающегося барабана, который слушала всю ночь… В слабом свете лампады, милосердно поставленной у образа, господствующего в спальне, распространявшей по комнате теплый трепещущий свет, чей бледный отблеск, казалось, усиливал тоску, заполнявшую сердце матери… Она подошла к окну, выходящему на галерею. В течение нескончаемых часов этой ночи безуспешно она звала служанок, теребила шелковые кисточки, висевшие на кровати… Теперь, нечто вроде детского ужаса подпрыгнуло к горлу, на миг погасив свое мучение, и она позвала высоким голосом: - Петра… Хуана…! Никого нет что ли? Боже мой! Что это? Что происходит? Падре Вивье! Неподалеку проходившая тень заботливо приблизилась. Это был священник, вынужденный гость в роскошном доме Кампо Реаль, и его бледное похудевшее лицо казалось таким же беспокойным, как лицо Каталины де Мольнар, и он спросил: - Каталина, что с вами? Что происходит? Вы хотите чего-нибудь? - Нет; сначала эта тишина… а потом… потом этот шум, музыка… Недостойно для работников устраивать праздник, когда еще цветы не засохли на могиле моей дочери…! - Музыка, которую вы слышите, Каталина, не является праздником. Я хорошо знаком с песнями этих людей, и это не праздник… наоборот… В полумраке галереи Каталина де Мольнар приблизилась к священнику, и вместе они смотрели с каким-то непреодолимым страхом на странное хождение черных форм… - Это ритуал похорон; и в то же время… Слушайте, Каталина, слушайте хорошо: они говорят… Посмотрите… Да… Они говорят странные слова на африканском языке, но это означает одно… Это единственное, что я понимаю из всего, что они произносят. Это означает месть. Эти люди жаждут мести… И к тому же они несут что-то, похоже, это носилки с трупом… - Кого? Кого? - Не знаю… не могу разглядеть, дочь моя. Все это так странно… - Позовите кого-нибудь, падре. Служанки не отвечают, а дом полон слуг… - В доме никого нет. Мы совершенно одни, Каталина. - Совершенно одни? Что вы говорите, падре? Я знаю, что Моника уехала, но остальные… - Ренато сразу уехал, а сеньора Д`Отремон тоже не замедлила с отъездом, забрав Янину и самых доверенных слуг… - Мне страшно, падре! Мы должны вернуться в столицу… должны уехать… должны… - Я уже думал об этом, но нет никого, у кого можно было бы попросить экипаж. - А Баутиста? - Не знаю. Я видел, как он рано ушел с группой вооруженных работников, которых он называет охранниками. Боюсь, весь мир будет против него; если бы сеньора Д`Отремон послушала меня, она бы ограничила его беззаконие и жестокость. - Семья Д`Отремон… семья Д`Отремон…! – бормотала Каталина с болезненной яростью. – Из-за них умерла моя дочь… умерла моя Айме! Увезите меня отсюда, падре Вивье, я не хочу ступать по этой земле…! Я хочу уехать подальше от этого дома, чтобы не видеть и не слышать их больше! - Замолчите, Каталина! Вы слышите? Кричат там, рядом с хижинами… И идут туда с факелами… эти крики кажутся угрозами. Пойдемте отсюда… идем! Дойдем до церкви… Рядом с алтарем мы можем спрятаться… - Спрятаться? Вы думаете, они против нас? - Их крики требуют мести. Что-то заставило их возмутиться, взбунтоваться… Кажется, они преследуют кого-то на коне… Но идем, идем! Они спустились по лестнице, быстрым шагом прошли через боковые сады, а преследуемый всадник уже приблизился к дому, заставив остановиться их, парализованных от удивления. Рядом с ними упал конь, а всадник спрыгнул, чудом не раздавленный. Это Баутиста - мажордом Д`Отремон в разорванной одежде, с покрасневшим лицом, высокомерие теперь было побеждено страхом, заставлявшим его трепетать, поднялся к скорбной старухе и престарелому священнику, протягивая руки: - Защитите меня… помогите мне! Меня убьют, падре Вивье, меня убьют! - Что происходит? Что случилось? – спросил священник. - Меня ударили камнем и преследуют, как шакалы! Они нашли мертвой Куму на дороге… Они хотят отомстить, убить меня и всех, поджечь дом… Это демоны… они убьют меня! Они уже зашли…! Помогите мне…! Поговорите с ними, падре! - Баутиста… Баутиста…! Смерть… Смерть…! – слышался отдаленный голос. – Правосудие против Баутисты! Хозяйку! Хозяйку! - Они ищут сеньору Д`Отремон… Они не знают, что ее нет… Они требуют правосудия… правосудия для вас, Баутиста, - проговорил старый священник. - Они хотят повесить меня, забить камнями! – во власти паники хныкал Баутиста. – Посмотрите на мою кровь, падре Вивье, посмотрите! Они посмели действовать против меня, эти мерзавцы… Они убили двух охранников, которые пытались защитить меня… Остальные перешли к мерзавцам… - Иисус! Они идут с этой стороны! – заметила Каталина. - Меня убьют…! Спасите меня! – умолял Баутиста, ужасно перепуганный. - К несчастью, думаю, не в моей власти сделать это, - указал падре Вивье. И между криками, доносившимися уже ближе, торопил: - Быстро… в церковь! Идем…! Один из камней, брошенных наугад, попал в колено Баутисты, заставив упасть, а священник, соизмерив опасность взглядом, побежал к ближайшей церкви, ведя испуганную Каталину… - Смерть Баутисте…! Смерть хозяйке! – взывал оглушительный охрипший голос. – Там идет хозяйка…! И ей…! Смерть! Падре Вивье удалось закрыть трясущимися руками засов маленькой двери храма… Некоторые из старых служанок дома Д`Отремон укрылись там, тоже боявшиеся возможной расправы сумасшедшей и ослепшей толпы… Обезумевшие от испуга, они укрепляли дверь, волоча скамейки, в то время как священник напрасно пытался освободиться от рук Каталины, вцепившиеся в него, вне себя от испуга, которая умоляла: - Не отпускайте меня, падре! Меня приняли за Софию! Они убьют меня…! - Я вручил им Баутисту! Его самого они без промедления убьют! Они уже добрались до него! - Они здесь, падре! Пусть не открывают! – советовала Каталина, напуганная кровожадными криками мятежной толпы. – Нас всех убьют… всех! Высокое запечатанное стеклянное окно упало, разбитое метким ударом… Оставив на скамейке обморочное тело Каталины, падре Вивье подошел к главной двери, с усилием отодвинул задвижку створки, и медленно приоткрыл… Удаляясь, толпа пошла к дому, врываясь штурмом; как демоны они топтали цветущие сады, размахивали подожженными светильниками, разрушая на каждом шагу любое препятствие, волоча в качестве трофея растерзанное, уже безжизненное тело человека с белой кожей… Парализованный от волнения, священник лишь успел поднять дрожащую правую руку, его глаза расширились от представленного ужасного спектакля, и только молитва пришла ему на помощь: - Боже… имей милосердие к этой душе. - Вы дали разрешение, сеньор губернатор? - Конечно, Ренато. Проходите, проходите и присаживайтесь. Не могу отрицать, что речь пойдет о случившемся… - Полагаю, что час совершенно несвоевременный; но в память о старой дружбе, которая связывала вас с моим отцом… - Я уже попросил вас присесть. Сейчас принесут кофе для нас двоих. Сдерживая недовольство, скрывая плохое настроение под совершенной вежливостью, чувствуя себя обязанным, губернатор Мартиники сделал знак секретарю, чтобы тот оставил их наедине. Сидя напротив Ренато, и по мере того, как глаза светского человека рассматривали его с ног до головы, он хмурил брови, его рот сложился в недовольном выражении… Ведь обросшая борода, заляпанные грязью сапоги и костюм, делали вид Ренато Д`Отремон откровенно плачевным. Когда дверь закрылась, губернатор проговорил: - Простите, если сначала прерву вас. И я, позволив вам пройти, помню о старинной дружбе, связывающей меня с вашим отцом, но считаю, что предпочтительней не упоминать об этом перед третьими лицами, потому что я буду говорить с вами, Ренато как друг, а не как губернатор. - Вы со мной? - Вы желаете быть выслушанным, я знаю. Я даже могу сказать, почему вы пришли сюда, не вернувшись в свой дом, придя сюда, к сожалению, посреди ночи. Сеньора… скажем де Мольнар, потому что трудно назвать другим именем законную жену Хуана Дьявола… - Сеньор губернатор… - прервал Ренато со скрытым упреком в голосе. - Позвольте закончить, прошу вас. Я знаю, вы отказываетесь принимать условия, которые из уважения я предоставил вам. Знаю о печальном происшествии, которое повлекло за собой этот негатив, о пределе, которого достигли вещи, и с моей стороны не будет никакой любезности. У меня есть раненый офицер, несколько солдат с более или менее тяжелыми травмами… Я знаю, что среди этого сброда есть мертвые и ранен сам Хуан Дьявол. К сожалению, мятежники захватили некоторое оружие, и еще хуже, захвачена одна из бочек с порохом, предназначенная взорвать камни и сделать ров, чтобы их изолировать… Если теперь вы пытаетесь выступить в их защиту… - Напротив. Я пришел спросить, почему солдаты так задерживаются, чтобы взять Утес Дьявола… - Ах, черт! Вы думаете, это можно сделать так скоро? - Без сомнения, и именно об этом и речь. Я пришел просить вас позволить осуществить это мне. Почему не дан приказ атаковать? Почему бы не взять их между двух огней, приказав атаковать с моря, с береговой охраной, которая размещена в порту? - Вы хотите, чтобы все народы назвали нас дикарями? Чтобы газеты всех европейских столиц пестрели осуждающими лентами массовой резни, убийства, совершенного губернатором Мартиники, убийства группы рыбаков, которые требуют своих прав? Вы хотите сделать их героями и мучениками? До какой степени вы обезумели в своей злобе и ревности? - Что вы говорите? – негодовал Ренато. – Я запрещаю вам… - Успокойтесь, Ренато. Для меня вы мальчик. Мы одни и обоснованно вы ссылаетесь на мою дружбу, которая была не только с доном Франсиско, но и с доньей Софией, вашей бедной матерью, которую вы изводите… - Хватит, хватит! Теперь я понимаю ваше поведение: моя мать опередила меня своим посещением. - Это правда, Ренато; но сплетни начались гораздо раньше. - Сплетни? Сплетни тоже поднимаются по лестницам этого Дворца? Не думал, что вы… - Пожалуйста, помолчите! Не позволяйте себе так злиться, - прервал спокойно губернатор. – Я должен оскорбиться, но не стану. Понимаю ваше состояние и ограничусь тем, что дам вам совет: отступитесь от этого дела. Они сдадутся и дорого заплатят за мятеж в тюрьмах Крепости Сан-Онорато… - С двумя источниками питьевой воды и морем, которое обеспечивает продукты питания, могут пройти недели, месяца, даже год, пока они сдадутся! Порывисто Ренато встал на ноги. С откровенной невежливостью он повернулся спиной к представителю власти и подошел к окну, через стекла которого он смотрел, не видя, на город, который просыпался под первыми лучами рассвета. Голос губернатора донесся до него, заставив вздрогнуть: - Ваша жена мертва чуть больше недели… - Но я не имею ничего общего с ее смертью, ничего… ничего! Вы мне не верите? – снова разъярился Ренато. - Хочу верить, но вы ничего не хотите делать, чтобы прекратить это злословие. И версии несчастного случая, которые дошли до меня… - Они лгут, лгут! Я ничего не сделал ей. Наоборот… - Вы преследовали… - Только надежда остановить понесшую лошадь. Я не хотел ее смерти, я хотел, чтобы она была жива. Я верил, что она родит мне сына… Как я мог хотеть убить ее? Она хотела играть со мной, управлять мной, как куклой в том фарсе, который сама выдумала… Она не полагалась на Провидение и божье правосудие… И когда увидела, что я хочу остановить ее, когда почти достиг ее, шпора заставила встать на дыбы коня, и из моих рук выскользнули поводья, которые я почти схватил. Отчаянный, я вонзил шпоры и помчался вперед по дороге на возвышенность. Она повернула кругом, и конь, на котором она сидела, поднялся на копыта. Не знаю порвались ли поводья или она не смогла больше ими управлять. Как стрела, животное мчалось к ущелью. Погнав коня за ней, я чудом остановился у края пропасти, тогда как конь Айме, безудержно подталкиваемый, сделал прыжок в пропасть и свалился туда, отскакивая от скал и деревьев… Искренне впечатленный, губернатор встал, потрясенный драматичным рассказом… Но вошла служанка, тихо и своевременно неся на серебряном подносе кофе. По взгляду своего хозяина она удалилась и вышла… Пожилой глава города приблизился к молодому Д`Отремон и по-отечески положил руку ему на плечо: - Прекрасно… Остальную часть рассказа я уже слышал из уст вашей сеньоры матери. То, что вы с ней рассказали мне, лишь подтверждают мое мнение; откажитесь от этого скверного дела Мыса Дьявола, вернитесь в свой дом, подумайте, отдохните… - Я не могу думать и отдыхать… Я не могу сидеть сложа руки… - А вы не понимаете, что это публичная демонстрация интереса к вашей свояченице…? - Моника – женщина, которую я люблю! Я не оставлю ее, не оставлю ее в объятиях другого! Кровью и огнем, если нужно, я вытащу ее! Ваши советы бесполезны, сеньор губернатор… - Я уже вижу. Я прекрасно понимаю волнение вашей матери… Я не отрицаю вашей породы, Ренато… - Что вы хотите сказать? - Однажды я видел восторженного одной женщиной вашего отца, почти как вы сейчас, такой же восхитительной, как эта Моника де Мольнар, с которой не имел удовольствия познакомиться… Джина Бертолоци была прекрасна итальянской красотой… Простите, если ее имя напоминает вам что-то, о чем вы бы предпочли забыть. Человек, с которым вы хотите покончить кровью и огнем… - Я не забыл эту печальную главу жизни моего отца, - констатировал Ренато с гневом и презрением. – Но мне не важно, как и ему тогда было не важно… - Это не тоже самое, Ренато, - оспорил губернатор с суровым выражением. – Человек, которого ваш отец опозорил, не имел вашей крови. - Я никого не позорил. Моника никогда не была настоящей женой Хуана. Так называемый брак был только фарсом и очень скоро аннулирование брака будет в моих руках. Я лишь жду этого срока, чтобы сделать ее своей женой. Поэтому я прошу, требую вашей поддержки… Не поддержки: справедливости… строгой и простой справедливости… Пусть возьмут этого мятежника, пусть остановят его, пусть заставят дать свободу женщине, которую он бесправно держит похищенной, по меньшей мере. - Я так понимаю, что сеньора Мольнар заявляла несколько раз публично в пользу Хуана Дьявола… - Вы издеваетесь надо мной? - Нет, Ренато, я не способен на это. Лишь пытаюсь призвать вас к разуму… - Моим единственным разумом зовется Моника де Мольнар, и когда я так заявляю, то это значит, что у меня есть на это моральные права! - При наличии, к тому же, законных прав; когда по крайней мере у вас будет аннулирование этого брака, которое вы так ждете, вы сможете просить моей поддержки и солдат. - Я не буду столько ждать! Я начну действовать своими средствами! Вскоре послышались несколько отдаленных взрывов, как из пушки большого размера, и оба подбежали к балкону, распахивая настежь окна. Они нетерпеливо смотрели повсюду. Все было спокойно на Мысе Дьявола. К северо-западу красноватый туман покрыл небо и клуб удушливого жара прошелся по лицам, и губернатор проговорил: - Это ничего… Ничего не случилось… Простые выбросы Мон Пеле, как я уже сказал, не имеют ни малейшей важности… Возможно попортятся ближайшие засеянные поля рядом с вулканом, и пока не пойдет пепельный дождь, ничего не случится… - Вы так уверены… - Я придерживаюсь мнения доктора Ландес, человека с мировым именем, который совершенно успокоил меня по этому поводу. Впрочем, признаюсь вам, на некоторое время мне стало страшно… Я подумал, что эти нахалы дадут вам причину, сваляв дурака с захваченной бочкой пороха… - И тем не менее, вы будете ждать? - Конечно. И вам советую это сделать. Я думаю поехать в Фор-де-Франс на пару недель… Там у меня есть хороший дом для отдыха, где все эти дела покажутся незначительными и далекими… Вы бы хотели поехать со мной? - Премного благодарен, но с вашей помощью или без, я сделаю то, что должен… - Вы поступите очень плохо. Нет на земле женщины, которая бы стоила этого… - За исключением той, которая скоро станет моей женой! – отрезал Ренато сухо и раздражительно. – И я вам больше не помешаю… Желаю вам счастливых недель отдыха, хотя, когда вы вернетесь, Сен-Пьер сгорит от края до края… С вашего разрешения… Губернатор снова взглянул с балкона на черную и далекую точку Мыса Дьявола… Жестом господина он зажег сигарету, глядя туда… Внезапно он снова услышал глухой, долгий и отдаленный взрыв… Пугающий шум, казалось, шел теперь из-под земли, содрогая город… Другой клуб сажи, казалось, разорвался в воздухе. Испуганная стая птиц летела через море, а мелкий дождь мягко падал, как снежинки, на крыши и улицы… Губернатор Мартиники протянул ладонь, ощутив нечто вроде странного дождя, сухого и нежного, который осыпался на пальцах, и пренебрежительно проговорил: - Пепел… Испортит сады… Это настоящее несчастье… В конце концов, пройдут майские дожди… Он остановился на мгновение, посмотрел на город, такой же, как он, счастливый и доверчивый… - Хуан, ты поднялся? - Только на некоторое время, думаю, настал час… Ты прекрасно позаботилась о моем ранении, Моника… Медленно, с той скоростью, с какой он мог двигаться, шла рядом Моника, удивленно подошедшая к нему, увидев, как тот пытается пройти по дорогам, и его рука протянулась на мгновение, словно искала опору в скалах… Его лицо, менее загорелое, побледневшее, имело теперь печать сурового благородства. Его левая рука еще покоилась на шелковой повязке, и из-под белой рубашки выглядывали повязки… - Какое безрассудство! Я думала, ты побудешь некоторое время на солнце, а потом… - Нужно мое присутствие там внизу, Моника. Эти бедные люди страдают… Мне сказали о твоем визите, твоих продуктах… - Мне казалось несправедливым придерживать продукты, я одна имею печение и хлеб, когда у нас есть раненые… - В один день они съедают столько, сколько тебе бы хватило на неделю… - И что это дает? Я могу есть рыбу, как другие… - Знаю, твоя щедрость не имеет разума… Еще знаю, что ты лечила раненых… Брат Мартина, почти умерший, теперь без лихорадки… - У него лишь была заражена рана… ее завязали в грязные тряпки… Я думала, не будет лишним научить женщин деревни полезности горячей воды, и относительно стерилизованных бинтов… - Ты много сделала для всех. Твое имя благословляют все уста… - Я должна им, Хуан. Ты думаешь, я не знаю, что мое присутствие вызвало эту ситуацию среди вас? Этот несчастный случай, когда Ренато пришел за мной, спровоцировав раны этих людей. Хотя и косвенно, но я себя считаю ответственной… - Ладно… А ответственен в главной форме…? - Ты, Хуан, ты… но также по моей вине… - Почему не скажешь, что по вине твоего кабальеро Ренато? – гневно оспорил Хуан. - И он тоже… хотя его намерение не было плохим. Если бы не твое плохое настроение… Что могло так разозлить тебя, что ты позабыл, где находишься? Самолюбие? Нет, плохое настроение… - Я знаю, что ты поучала стадо рыбаков кротости и любви к своим ближних. Но к каким ближним? Этим презренным солдатам, которые превратились в палачей, чтобы защитить свои полные ростовщичьи сундуки? Они заслужили, чтобы их разорвали на куски! - Так это был твой план? Это была твоя идея? - Ты прекрасно знаешь, что нет… Но не потому, о чем ты думаешь… Я дал предлог губернатору уничтожить нас, взорвать пушечными выстрелами Утес Дьявола, деревню и пляж… - Такое бы могло произойти? - Конечно же могло. Иногда я спрашиваю себя, почему он этого еще не сделал… Разве что твой кабальеро Д`Отремон заступился, потому что ты здесь… Ты правда не знаешь о нем? Не получала ни известия, ни письма? - Почему ты думаешь, что я лгу, Хуан? Хуан приблизился к Монике и взял за руку… На миг сильные пальцы сжали ее в чем-то наподобие грубой ласки. Затем рука, лишенная духа, опустилась, в то время как Хуан отходил назад… - Моника, нужно, чтобы ты выбралась из этой ловушки… - Почему я? Что случилось? - Ничего не случилось, но… - пытался успокоить Хуан, делая усилие. И услышав издалека приближающиеся шорохи, приказал: - Возвращайся в хижину… - Почему я должна возвращаться? Что происходит? Кажется, будто плачут, сожалеют о чем-то… Я… - Нет, Моника, не иди…! Моника ускользнула от него, побежала к краю скал. Жители всей деревни столпились там, внизу, где спускались с высокой горы две заводи ручьев пресной воды… Но в этот миг бежала не вода… Густая грязь, сильный запах серы, которая катилась медленно вниз, оставляя на берегу мертвую рыбу и вулканические камни… Непонимающая Моника повернулась к Хуану, и спросила: - Что происходит? - Ты не понимаешь? Эти ручьи – наше единственное водоснабжение… И посмотри на море… на пляж… Они вместе прошли по почти непроходимому краю. Обеспокоенная Моника наклонилась, а единственная рука Хуана схватила ее с тревогой, предупреждая: - Осторожнее! Ты можешь поскользнуться… - Но… пляж полон рыбы… Некоторые еще прыгают… Другие… - Кто-то умирает; остальные уже погибли… Ты понимаешь? Они отравлены. Эта грязь, текущая из ручья, и которая, уверен, течет и в других ручьях… - Отравлены? Отравили ручьи? Но кто? Кто это был? - Это, Моника… Вулкан… Старый вулкан, который пробудился, чтобы выплюнуть свое проклятие над Мысом Дьявола! Трепеща от беспокойного любопытства, Моника вновь взглянула на высокий конус вулкана… Отсюда было даже лучше видно, чем из Сен-Пьера… Голые крутые склоны казались более зловещими… Из странного кратера сбегали маленькие клубы черного-пречерного дыма и была видна тонкая раскаленная линия, переполнявшая через край одну за другой стороны вулкана, пока они не погасли. Она повернулась с испуганным вопросом, обнаружив лицо Хуана спокойным и серьезным… - Что происходит, Хуан? - Ладно… Происходит… происходит только то, что ты видишь: Мон Пеле переполняет лавой ручьи, реки, и мы останемся без рыбы и питьевой воды… - И может наступить землетрясение, да? - Конечно, может случится… Это было не в первый и не в последний раз… - Я слышала ужасные истории относительно того, что может сделать вулкан… - Уверен, извержение вулкана вытащило Мартинику из глубин морей, а другое извержение может снова похоронить… - Почему ты так говоришь, Хуан? Словно тебя радует эта ужасная мысль… - Нет, Моника, меня это не радует… Хотя иногда, перед несправедливостью власть имущих, перед болью и страданиями вечных жертв, я начал думать, что природа имеет причину, чтобы смыть человека с поверхности земли… Посмотри на них, Моника… Оба опустили головы, чтобы посмотреть на скорбный спектакль той голой и жалкой группы… Мрачные мужчины сжимали кулаки, а напуганные женщины плакали или обнимали детей… наивные и отважные, что были постарше, трогали маленькими темными ручками мертвую рыбу, вздувшуюся от грязи… - Мы в двадцатом веке, в мире, который называют цивилизованным, и эти несчастные могут погибнуть от голода и жажды в маленьких портах города, потому что амбиции ростовщика так приказывают… - Умереть от голода и жажды? – поразилась Моника. – Но ты не можешь позволить этого! - Скажи лучше, что я не могу предотвратить это… - Нет, Хуан, нет! Ты ослеплен… Власти не могут быть таким бесчеловечными… Если мы признаем себя побежденными, если поднимем белый флаг… - Губернатор не захотел меня слушать… Он хочет сказать, что не признает почетную капитуляцию. Мы только сдаем оружия без условий. Ты знаешь, что это значит? Ты приближалась когда-нибудь к подземельям тюрьмы Крепости Сан-Педро? - Да… Однажды… Колющее воспоминание вернулось… К ней вернулось видение: нечто вроде подземной пещеры, сквозь мощные перекладины, перекрывавшие единственную отдушину, другая женщина в руках Хуана – Айме, ее родная сестра. Моника побледнела так сильно, что Хуан улыбнулся, заставляя себя шутить: - Не беспокойся так… Тебя не запрут… - Ты думаешь, что из-за этого? Как же ты далеко от моего сердца и мыслей, Хуан! - Действительно… Думаю, очень далеко, хотя сейчас мы сжимаем друг другу руки… Хуан сдавил своей рукой ладонь Моники, заставляя ее приблизиться, понимая, что ранит ее своими словами, но решил держать стену, возведенную между ними, считая, что это необходимо в этот суровый и горький час: - Лучше будет, если мы оставим все так, как есть, Моника. - Могу я узнать почему, Хуан? - Потому что начинаю узнавать тебя. Ты ищешь жертвы, отдаешь все силы с той же настойчивостью, с той же жаждой, с которой другие покупают удобства, уважение или богатство… Нет, Моника… Ты должна спастись… должна спастись… Ничего нет общего между тобой и… - Что ты хочешь сказать? Договаривай! Рань меня снова своей неблагодарностью, жестокими словами… Оттолкни меня с той же холодностью, жесткостью, с которой отвергаешь… - Нет, Моника, не говори так… Не заставляй меня падать духом! Это не твоя битва… Ты не должна страдать из-за нас… Твое звание, имя, твое общественное положение поставили тебя по другую сторону баррикады. По какой безумной случайности ты здесь? - Нужно сказать тебе это словами, Хуан? Хуан хотел угадать, сжать ее в объятиях, но огромным усилием сдержался, яростно кусая губы, разжигаемые жаждой поцелуя, который так и не дал ей, а напряженная от волнения Моника ждала слов, которые не последовали… Словно читая молитву, Хуан ответил: - Сейчас не время говорить о наших делах, Моника. Я не вправе это делать, потому что не принадлежу себе… У меня долг перед этими людьми, перед теми, кто поднял восстание, что само по себе никогда бы не случилось… Если этот человек, который нами управляет, выслушает нас, если ты поймешь, что я принимаю всю ответственность за всю вину, ошибки, и предложу себя, как единственного и настоящего виновника… - Хуан… Хуан… Дай мне минуту своей жизни, - просила Моника взволнованно. – Поговорим о наших делах на минуту, только на минуту… - Ну хорошо… Я… Его прервал звук выстрела на горизонте трех или четырех взрывов, затем гул голосов и криков ужаса. Со всех ног направлялся к ним задыхающийся Сегундо с новостью: - Они это сделали, капитан, сделали! - Бочку пороха? Они ее взорвали? – спросила сильно напуганная Моника. - Нет… Нет… Не это… Другие, негодяи… - поправил Сегундо. - Другие? – Хуан сомневался. И резко, услышав еще два или три взрыва, заторопил: - Ты договоришь наконец? - Послушайте… Посмотрите… Они взрывают камни, чтобы отрезать нас полностью, отрезать от всех возможных связей… Нас как будто заперли на острове, капитан! Хуан посмотрел глазами злобного презрения… В один миг он все ясно увидел… Взрывы, с каждым разом все более отдалявшиеся, были словно вулканическое огненное кольцо, стремящее подрезать Мыс Дьявола, оторвать берег, превратить его в остров. Открылась широкая брешь, куда уже подошло рокочущее море. Со всех сторон приближались ужаснувшиеся и взбешенные люди, и Сегундо посетовал: - Вы не понимаете, капитан? Не видите? Мы не допустим этого и дадим ответный удар! - Мы не будем отвечать… Они взорвали землю и отделили нас морем, - ответил Хуан со спокойствием, переполненным горестью. - Лучше умереть в сражении. По крайней мере, мы потратим патроны, которые остались у нас внизу… Огонь! Огонь! Ослепшие от ярости, несколько мужчин схватили оружия, чтобы выстрелить против удаляющихся в униформе; но Хуан выскочил перед всеми, преобразившись. Голосу Хуана послушались мужчины… Как раз вовремя они пошли искать убежище за камнями, потому что против них ударили ответные залпы укрывшихся солдат с другой стороны канавы… Медленно Хуан поднялся на вершину скал, и быстрым взглядом охватил панораму… Через широкий ров хлестало бушующее море, вокруг всего Мыса Дьявола кипела пена… Словно их бросили в лодке без возможности ориентирования… Мягкая рука легла на его руку, и Хуан обернулся, чтобы пронзить лицо Моники своими глазами, горящими, как раскаленные угли… - Ты должна спастись, Моника… Ты не можешь погибнуть здесь… - Я не буду спасаться одна, Хуан. Я последую судьбе остальных. Если ты можешь что-нибудь сделать для всех, делай… Но ничего более, Хуан, больше ничего. 13. Смущенная, негодующая, дрожащая, неспособная говорить, София Д`Отремон отчаянно схватилась за руку Ренато, после того, как услышала из уст падре Вивье историю ужасных событий восстания в Кампо Реаль. Она едва могла поверить своим ушам, едва могла вообразить услышанное, снова и снова поворачиваясь к сыну, который тоже слушал, холодный и неподвижный, словно превратился в мрамор… - К несчастью, я был свидетелем всему… - Но как? Когда? - Прошло пять дней… Три дня и три ночи длилось это всеобщее безумие, напавшее на этих несчастных… Три дня разрушений, пожара, уничтожения всего… убийства нескольких верных слуг, которые пытались помешать… и все это время не было возможности покинуть убежище в церкви. Мы ослабели, когда нам удалось сбежать и перейти пешком через поля, страдая от тысячи мучений, пока не добрели до ближайшей усадьбы… - А солдаты? А местные власти? – спрашивала возмущенная София. – Что делали власти Анс д`Арле, Сент-Анн, Дьяман? - Туда никто не пришел. Кампо Реаль – это отдельное королевство… Но что бы они смогли сделать? В каждом из этих населенных пунктов не более, чем одного или двух десятков солдат против несколько тысяч мужчин и женщин, поднявших мятеж в Кампо Реаль… - В таком случае, все было в руках этого сброда? - Только несчастная сеньора де Мольнар и три старых служанки, сбежавшие со мной, перешли через границы Кампо Реаль, которые я знал… - Боже мой…! Боже мой… Можно потерять рассудок…! - Успокойся, мама, успокойся, - советовал Ренато. - Успокоиться? Успокоиться? Ты осмеливаешься говорить мне, чтобы я была спокойна? Нужно просить полицию, солдат, кого-то, кто может уничтожить эту дрянь! Нужно немедленно туда выехать! - Это будет очень опасно… - указал священник. - Не важно! Правда не важно, Ренато? - Ты пойдешь искать смерть, мама! – объяснил Ренато. - Пойду? Пойду одна? Ты хочешь сказать, что ты не думаешь…? - Да, мама… Я поеду… Поеду, но не сейчас… Я должен ждать… Не знаю, сколько часов или дней, но буду ждать… Есть что-то, что важнее для меня, чем Кампо Реаль, важнее всего… Любой ценой, я должен спасти ее. Отчаянная София Д`Отремон подошла к сыну… Она едва могла поверить, слушая падре Вивье… Едва могла представить, что произошло в ее Кампо Реаль… Это было словно объявление, что весь мир затонул, закончился, взорвался… Как может говорить Ренато, что есть что-то важнее Кампо Реаль? Ее замешательство, ужас сменились свирепым гневом, беспредельным возмущением, которое внезапно поднялось из ее недр: - Ты не понимаешь? Негодяи в нашем доме, разрушают и отнимают наше, уничтожают Кампо Реаль, поджигают, убивают! Ты понимаешь то, что происходит? Ты представляешь себе этих псов, этот отвратительный сброд…? - Конечно же представляю… Не в первый раз эти вещи случаются в мире, мама. На Гаити, в Санто-Доминго, на Ямайке… - Единственную важность представляет для меня случившееся в Кампо Реаль! Это мое, твое, наше…! Это наши земли, наш дом! Что течет в твоих венах вместо крови? - Я уже сказал, что поеду тогда, когда это будет возможным… - Ну тогда я еду немедленно, хотя бы и искать смерть, как ты добиваешься! – и повысив голос, позвала громко: - Янина… Сирило… Эстебан…! Пусть немедленно запрягут повозку! Пусть подготовят другую, чтобы следовать за мной, доверенные слуги этого дома! Пусть запасутся провизией и оружием, которое найдут! - Тем не менее, Ренато прав, сеньора, - вмешался мягко падре Вивье. – Это настоящее безумие… - Мама… Мама… Подожди! – умолял Ренато. - Чего ждать? Если бы это случилось во времена твоего отца, если бы был жив твой отец, который был смелым, он бы подчинил их хлыстами! Но ты… ты…! - Что я, мама? - Ты больше, чем трус! Тряпичная кукла, которой женщины играют по своим капризам! Недостойно твоего имени и звания! - О, хватит! Клянусь тебе, что…! – вскинулся негодующий Ренато вне себя. - Не клянись ни в чем! Дай мне выйти! Дай пройти! Я буду… я… я буду той, кто…! – София остановилась, словно задыхаясь, и вскоре упала на пол. - Мама… Мама…! - Не приближайся… не трогай меня…! – отвергла яростно София. - Янина! – позвал Ренато с еле сдерживаемым гневом. И приближаясь к ней, властно приказал: - Позаботься о матери, отведи ее в ее спальню и пусть она не встает с кровати. Пусть не выходит, даже если придется запереть ее на ключ! - Ренато… Ренато… - Прошу вас, оставить меня в покое, падре. - Я не могу уйти, не договорив… Есть что-то, в чем права донья София… Нужно поехать в Кампо Реаль, попросить помощи у властей… Нужно пустить в ход все средства… То, что там творится – это ад, хаос… Понятно, что, используя только силу, это будет невозможно, но нужно найти средство… Возможно, эти люди уже насытились и будут слушать посредника. Я обещаю вам остаться рядом с доньей Софией и попытаюсь ее упокоить; но если бы вы прямо сейчас сходили в дом губернатора… - Нашего губернатора нет в Сен-Пьере, - проигнорировал Ренато гневно и саркастично. – Он нашел удобную форму решения всех проблем… Ему нужно было поехать в свой дом отдыха в Фор-де-Франс. - Это печально… Но остались власти: шеф полиции, комендант Крепости… Кто-то, у кого можно попросить необходимой помощи… - Я не буду делать ничего, падре Вивье, хотя вы и будете думать, как моя мать, что я трус… - Ради Бога! Вы принимаете во внимание эту мимолетную вспышку злобы… лучше сказать отчаяния? Потому что она… Холодный и режущий взгляд Ренато остановил последние слова священника… Слишком красноречивым это было лучше любых слов, и падре Вивье неподвижно встал, пока тот удалялся через двор… - Моника… посмотри туда! Подойди… скажи мне, что ты тоже это видишь, что это не только мои глаза, что я не сплю… Изумленная, взволнованная, Моника позволила увести себя, Хуан почти тащил ее за руку к краю острых вершин скалистого берега… Со своей кошачьей гибкостью, спустился он, помогая ей, поддерживая ее, словно для его крепчайших ног не существовало ни скользких мест, ни трудностей… И наконец, они продвинулись к тому обломку камня, который погружался в море, как деревенская площадка… - Посмотри… смотри, Моника! Не видишь? Не понимаешь? Возвышенность, цепь из камней, которая образует водоворот… - Возвышенность? – повторила Моника, сбитая с толку. И быстро поняв: - О, уже нет! Исчезло… скрылось! - Вон… вон! Это сделали взрывом, который открыл канаву. Нас отделили от земли, нас отрезали, превратив Мыс Дьявола в остров, но они не учли кое-чего… Разрушилась и помеха! Ты не помнишь, о чем мы говорили? Нужно пройти много миль, чтобы смочь пройти эти течения. Невозможно было осмелиться на лодке пройти этот кипящий клубок, который образовывала эта возвышенность. Теперь нет помех, видишь? Не сталкиваются волны, море спокойно… - Хуан, о чем ты думаешь? - Есть путь, чтобы сбежать. Твоя первая мысль была действительной: у нас остался путь на море и по этой дороге я спасу тебя… Моника повернулась к нему и посмотрела прямо в лицо. На мгновение ее глаза осветились. Это была словно волна благодарности к тому, чья жажда спасти ее сейчас была выражена как нельзя сильнее… Затем она отреагировала: - Почему ты говоришь спасти меня, а не нас? Разве я не говорила тебе…? - Ты будешь делать то, что я хочу, то, что собираюсь сделать, то, что ты должна делать… Разве ты не понимаешь? Мы воспользуемся одной лодкой, достаточно крепкой, чтобы сделать это путешествие с вероятным успехом… Воспользуемся самым спокойным моментом, темнотой ночи, думаю, мы сможем пройти, не будучи увиденными, в город. Мы будем в южной бухте, рядом с твоим старым домом. С небольшой долей удачи мы смогли бы это сделать. Кроме нас двоих в лодке будет и мальчик. Я возьму Колибри, оставлю его с тобой… Я смогу вернуться раньше рассвета… То, что случится потом, не имеет значения, потому что ты будешь в безопасности… - Что не имеет значения? - Я буду чувствовать себя спокойным после всего… - Я так тебе мешаю, Хуан? - Мешаешь мне? Неужели я не был благодарен тебе за то, что ты решила остаться со мной? Неужели…? О, нет, нет! - Продолжай, Хуан. Прошу тебя говори то, что ты сейчас думаешь. Что ты думаешь о такой женщине, как я, Хуан? - Я груб на похвалы… - Эти люди не заслуживают того, чтобы я приняла то, что ты намереваешься сделать. Нет, Хуан, я не приму этого. Мы выйдем все, рискнем все. Да, как ты говоришь, путь в море открыт, мы можем последовать туда, идя навстречу судьбе. У этих людей есть древесина, инструменты, маленькие лодки… Ты знаешь, как мы должны все это отремонтировать, починить, собрать все необходимое. Раньше они говорили о том, чтобы соорудить нечто вроде плота… - Который разобьется о камни. - Теперь нет. Ты сам только что сказал. - Только на одной лодке можно остаться незамеченным. Когда их несколько, то это не то же самое. В любом случае, мы постараемся, но только когда ты уже пройдешь этот ров. - Тогда это уже будет невозможным. Ты должен соединить всю волю в одно усилие… - Так не получится. Остальные должны ехать дальше. Ты можешь высадиться в любом месте… - Разве Люцифер не находится рядом с южной бухтой? Там раньше ты бросил якорь… Он не сможет послужить нам, чтобы сбежать? - Да, возможно… Это довольно тяжело для него… Хотя, на самом деле, мы не болваны… Только маленькая кучка больных и нищих… - Люцифер – это морской корабль, сильный… его трюмы просторные. Как я полагаю, они пусты… - Действительно. Туда могут спрятаться все, да… Понятно, он конфискован, но не думаю, что он занят какой-либо охраной. Будет достаточно отдалить его как можно дальше от пристани, чтобы бросить якорь с другого конца Мыса Дьявола… Им не придет в голову искать нас там… - Правда, не так ли? - Твоя идея великолепна, Моника; но гораздо опаснее, чем моя… - Какое имеет значение, что риска больше? Ты говорил, что готов на все, чтобы спасти всех… Ты хотел просить губернатора взять на себя ответственность за происходящее… Они должны быть очень важны для тебя, раз ты был готов к подобному. - Да, Моника, очень… Но есть кое-что, что в тысячу раз важнее для меня. Он снова странно посмотрел на нее, а она взволнованно ждала; но с его губ сорвался неожиданный вопрос: - Моника, ты думаешь, Ренато тебя бросил? Думаешь, что когда он начал свой труд мести, то это было против тебя? - Может быть… Когда он ушел, он говорил со мной угрожающим тоном, - вспомнила Моника нерешительно. – Но не думаю, Хуан. Наоборот… У меня есть убеждение, что если бы он смог избежать этого, то избежал бы… - Из-за любви к тебе? Как ты думаешь, чего больше в его сердце: любви к тебе или ненависти ко мне? - В нем любовь сильнее ненависти, Хуан. Думаю, он не был рожден для ненависти… В его душе злоба и ненависть временны… Порыв, вспышка, а потом все развеется… Всегда так было… не думаю, что внезапно он изменился… Его учили быть вежливым для жизни мягкой и простой… Но чего ты ждешь всеми этими вопросами? Чего ты ждешь от него и чего опасаешься? Моника с беспокойством посмотрела на него, и суровый, глубокий, полный грусти взгляд Хуана был ответом… - Думаю, что приму твой план, Моника. Я не должен принимать его, хотя это значит много риска для тебя; но в конце концов, все равно, потому что из большей опасности я не могу тебя освободить… потому что я сам не смог бы передать весла другому, когда повезу тебя… Я поговорю с остальными, дам им этот последний луч надежды… Это будет ради тебя, как тот хлеб, что ты разделила за моей спиной… Идем со мной… Я повезу тебя, как подарок… - Янина… Что происходит? Моя мать…? - Сеньоре уже немного лучше. У нее была сильный нервный припадок, а потом удар… Пришел доктор и почти силой влил в нее успокоительное… Но она уже спит, и рядом с ней Хосефа и Хуана… Ренато выпил еще рюмку, затем отодвинул поднос с выражением недовольства и досады. Он был в глубине библиотеки, чья пещера снова служила ему убежищем, пока он безуспешно искал в алкоголе спокойствие и безмятежность. Он провел там несколько часов, борясь с самим собой, жадно ожидая… Это был день, когда, по его подсчетам, должны прислать бумаги, которые он ждал… Это были бесконечно долгие часы, каждая минута которых превращалась в вечность… - Моя мать не говорила больше о возвращении в Кампо Реаль? - Нет, сеньор. Сеньора только плакала… Не хотела слушать падре Вивье… Да… я слышала все, что рассказали девушки на кухне. Как ужасно, сеньор, как все это ужасно! - Могу себе представить, как тебя тронуло больше всех то, что произошло с Баутистой… - Он должен был так закончить… Это ужасно, но это правда. Все его так ненавидели… Так сильно. И он поджег Куму… - Поджег ее? – Ренато был ошеломлен. - Сеньор не знает, как все началось? Нет, конечно же… Это все случилось потом. Баутиста поджег хижину Кумы, не дав ей выйти. Говорят, он смеялся, когда охранники бросали камни, когда она высовывалась… - Это неслыханно! О чем ты говоришь? - Когда наконец ей дали выйти, ужасно обгоревшей и полу задохнувшейся от дыма, ее поволокли к большой стене, и кинули в пропасть. Там ее оставили, как животное, и пригрозили ружьем, если попытается снова прийти… и там ее нашли мертвой те, кто вышли на повозке в то утро. Поэтому все поднялись против Баутисты, поэтому сожгли дом… - Об этом знает моя мать? – спросил Ренато, вскочив на ноги, совершенно бледный. - Да, сеньор, знает. Сам Баутиста это мне сказал, только не так ясно… и сказал, что все это по вашему приказу… - Моему приказу? Как мог приказать я подобную вещь? - Это я и осмелилась сказать. Что вы не могли приказать этого… Ни сеньора, ни он не позволили мне говорить… Теперь он заплатил свой долг… - А ты кажешься довольной, что он поплатился, - упрекнул Ренато неторопливым и спокойным тоном. – Тем не менее, Баутиста был твоим родственником, твоей кровью… - Он не был моей кровью… А Кума была моей подругой… - Кума… Это правда… Ренато поджал губы, вспоминая, глядя сверху вниз на странную девушку, которая преобразилась под его взглядом… Ее глаза горели, подрагивала смуглая плоть… - Ты купила у Кумы любовный напиток… Думаешь, эта бурда эффективна? - Кума имела силу, сеньор, и хорошо ее показывала: три человека, которые плохо с ней обошлись, уже умерли… - Но не из-за силы этой несчастной, Янина… - А почему нет, сеньор? Кума никогда никого не проклинает без причины и просто так… Сила любви и сила смерти имеют… - Сила любви… - повторил Ренато шепотом. Мысль пронеслась в его разуме, как вспышка, но он отверг ее немедленно: - Хватит глупостей… Принеси мне бутылку коньяка и следи, чтобы мне никто не мешал… Только... - Да, сеньор… Я помню указание… Только тот, кто принесет эти бумаги из Епархии, которые вы ждете… Ренато опрокинул еще рюмку и стал неподвижен, опустив голову и прикрыв глаза… Он пил, чтобы забыться, но не мог потушить горящую искру в сознании, ослабить жадность напряженного, бесконечного ожидания… Он допил то немногое, что оставалось в бутылке, и отбросил ее в сторону, встал, неуверенно стоя на ногах, услышав глухие взрывы, как гром… - О…! Что это? – и повысив голос, позвал: - Янина! Янина! - Вот коньяк, сеньор, - указала Янина, зайдя быстрым шагом. - Что это за шум? Эти взрывы? - Это длится уже несколько дней, сеньор. Не помните? Говорят, это вулкан… Небо стало красным и опять сыпется пепел, как прошлым вечером… Крыши и деревья стали уже белыми… Говорят, это похоже на снег… Ренато провел пальцами по подоконнику распахнутого окна, собирая тончайший пепел, который падал, густой и горячий, и проговорил пренебрежительно: - Снег? Ба! Горячий снег… Он почти горит, и трудно дышать… Поставь сюда бутылку и не возвращайся, пока не передашь мне бумаги, которые я жду… Ух…! Какая же сделалась проклятая адская жара! Он сделал глоток, еще и еще… Действительно, воздухом было трудно дышать… Огненные испарения проникали в открытое окно… Очень медленно, уходя прочь, Янина повернулась и с болью посмотрела на него… Ренато снова упал в кресло. В его сознании смешались образы… Библиотека заселилась несуществующими тенями… Одна из них отделилась от остальных: у нее были черные глаза и страстные губы… Она улыбалась… улыбалась, предлагая ему бокал шампанского, и он слышал, словно внутри него звучат пророческие слова, сказанные однажды Айме: «Ты будешь плакать… Плакать по ней, а я буду смеяться над твоими слезами… Я буду смеяться, видя тебя с каждым разом все более униженным… сильнее и сильнее, пока не опустишься до самого ада, где я буду тебя ждать…» - Это неправда… Неправда! – кричал Ренато, словно очнувшись. – Тебя нет здесь…! Не существуешь! Ты призрак… не более, чем призрак…! - Сеньор Ренато… Сеньор…! – испуганно ворвалась Янина в библиотеку. Ренато вздрогнул, возвращаясь в действительность… Перед ним Янина держала лампу, которая рассеяла всю тьму и призраков… За ней, одетый в белое платье слуга держал в руках широкий запечатанный конверт… - Подойди сюда… Можешь сказать, что вручил прямо в руки, - известила Янина слугу, вырывая конверт. И передала его Ренато. – Он попытался войти лично, чтобы вас увидеть… Ренато оторвал сургучную печать с епископским знаком Сен-Пьера, и с жадностью начал читать слова, мелькавшие перед глазами, налитыми алкоголем, в то время как Янина подталкивала в спину любопытного слугу: - Можешь идти… Я принесу тебе подписанный конверт… - Свободна! Свободна! Дали разрешение! Одобрено! Свободна! Моника уже не принадлежит Хуану Дьяволу! Вне себя, держа дрожащими руками желанные бумаги, почти не веря глазам, жадно глядя на то, за что боролся, Ренато Д`Отремон повторял, как одержимый слово, которое в эти минуты значило для него все: - Свободна! Свободна! Из-за дверей, пронзая огромными черными глазами белого человека, Янина смаковала печаль, болезненное отчаяние, с которым она жила рядом с объектом невозможной любви… Охваченный безмерной эмоцией, мрачный разум Ренато резко прояснился; пары алкоголя, пытки угрызений совести, черный мир теней, где покоились его мысли, все просочилось через серебряное решето, все зазвенело по-новому, как хрустальный колокол, и весело он проговорил: - Янина, тебе не кажется это чудесным? Такое ожидают долгие годы! - Да, сеньор… Такое случается редко, - медленно и грустно проговорила Янина. – Но так как Его Превосходительство – родственник сеньоры, следовательно, и ваш… И кроме того, он имеет хорошие связи в Ватикане… - Да, это учли. Но в любом случае… - Сеньор был уверен, что получит эти бумаги сегодня, не так ли? - Как я мог быть уверенным, Янина? Я был в отчаянии… Это был крайний срок, и я надеялся до последнего… Нельзя надеяться, что люди Мыса Дьявола еще продержатся. Они должны сдаться, покориться, и чтобы Моника не потонула с этими бандитами, нужно было расторгнуть этот проклятый союз, иметь на руках свидетельство моих слов. Я прекрасно знаю, что значит поездка губернатора в Фор-де-Франс… Он не хотел компрометировать себя, не хотел быть обязанным открыто идти против меня и законов. С этими бумагами я найду его… - Сейчас? Но сеньора… - Правда… Мама… Кампо Реаль… Да, я забыл об этом… Он поднял руки к вискам, сжимая там, где глухой и настойчивый удар молота казалось ударял в виски. Но алкогольному похмелью не удалось победить его энтузиазм… Его ноги подрагивали, взгляд не был ясным, но сердце билось победно, и лишь нетерпение было помехой, чтобы наконец добиться желаемого… - Завтра я поеду в Кампо Реаль… Или послезавтра… Так скоро, как смогу… Я поговорю с губернатором о двух вещах… Да… О двух вещах… скажи об этом моей матери, Янина, скажи, что я пошел искать губернатора и решил уладить дело с Кампо Реаль… Войди и скажи ей, успокой, постарайся ее успокоить… Скажи, что я… Не знаю, что сказать ей… - В таком случае, это правда, что сеньор прямо сейчас поедет в Фор-де-Франс? Но сначала вам нужно немного отдохнуть, сменить одежду, немного поесть… - Это было бы разумным, но время торопит… Я приму ванную, сменю одежду… Приготовь мне крепкий кофе… Что у тебя в руке? Что за конверт? - От тех бумаг, что вам принесли, сеньор. Он ожидает, что вы его подпишите… Этого требует посланник… - О, да, конечно! И я присоединю к этому слова благодарности. Я должен подписать письмо… Нет… На самом деле я должен прийти сам… Это меньшее, что я могу сделать… Его Превосходительство великолепно помог мне… Это самое лучшее лекарство… Я проведу некоторое время, прежде, чем поеду в Фор-де-Франс… Задержи посланника… Пусть дадут ему чаевые… Нужно все приготовить… Потом ты поговоришь с моей матерью… Предупреди также Сирило… - Вы поедете на коне, сеньор? Мне кажется… Простите, но мне кажется, что вы уже не можете больше… - Это правда, Янина… На коне быстрее, но я должен соизмерять силы. В экипаже я смогу отдохнуть… Скажи Сирило приготовить маленькую повозку на два сиденья… пусть запряжет лучших коней… - Для маленькой повозки? - Разве ты не поняла, что мне нужно лететь, а не бежать? Иди… иди… Служанка послушалась, дрожащая от боли рабской любви, в то время как трясущиеся руки Ренато сжимали на груди плотную бумагу с печатью, которая так много значила для него, и воскликнул ликующе: - Моя Моника, уже разорвана последняя нить, которая тебя соединяла! - В таком случае, этой ночью, Хуан? - Да… Думаю, что можно этой ночью, если выйдет луна и море будет спокойным… - А не будет опасным, что нас могут заметить при свете луны? - Да, конечно… Но не существует лодки, которая могла бы отчалить отсюда с таким морским волнением. Когда выходит луна, как правило, море стихает… А сейчас новолуние… Не слишком светит… а в таком сложном деле нельзя избежать всего… Нужно выбирать наименьшее зло… Хуан и Моника были одни в темной каменной смотровой площадке, там, где поднимались нараставшие волны… И в почти полной темноте той странной ночи находились едва заметные, в полумраке, словно две неясные фигуры, стоявшие рядом друг с другом, время от времени освещаемые красноватым дымом, который выпускал вулкан в небо… - Все уже готово, правда, Хуан? - Почти. Нужно действовать очень осторожно, потому что эти люди не прекращают шпионить. После того удара, что мы получили, они ждут, что мы, совершенно отчаявшиеся, сдадимся. Наше безмолвие может заставить их заподозрить, что мы нашли выход и замышляем что-то, и в этом случае… Лучше не думать, Святая Моника… В Фортах Сен-Пьер много пушек, которые выходят прямо на море… Но не надо думать о худшем… Не хочу видеть тебя обеспокоенной… Я назвал тебя Святой Моникой, чтобы рассердить и вернуть этим дух, а не чтобы обидеть. Ты начинаешь соглашаться, что в тебе больше святости, чем в других женщинах? Он ждал протеста, но его не последовало. Моника не ответила. Разве что в этих словах, сказанных с ложной насмешкой, подрагивала нежность; в тишине находились близко два страстно бьющихся сердца, и стучали, не признаваясь в этом, в том же ритме, с которым бурные волны разбивались о скалы… Вскоре Моника испуганно заметила: - Снова этот шум… Ты не слышал? - Нужно оглохнуть, чтобы не слышать… И посмотри, как разгорелся вулкан… Разливается река лавы… Долины с той стороны уже должно быть разрушены, сожжены огнем, и если лава выльется в большую реку, то унесет мельницы и фабрики… Было бы забавно… - Забавно? Как ты можешь такое говорить, Хуан? - Я не имею в виду, что это было бы великолепным, Моника. Если это случится, весь мир побежит на ту сторону. Может быть, наши охранники отвлекутся. На данный момент мы являемся главным предметом внимания всего города; но если на другой стороне будет катастрофа… - Не говори этого, Хуан. - Это жизнь, Моника. Катастрофа для других может стать спасением для нас; и редко бывает, что счастливый момент обходится без слез или крови… - Не говори так. Настоящее счастье – когда никого не ранят и никого не убивают. Мало стоит счастье, которое мы достигнем, мучая остальных… - Мы живем в мире мучений, Моника. Чтобы страдать, и никто не может освободить нас… - Почему ты всегда говоришь так горестно? - Потому что понимаю многое. Но еще я научился у других, Моника, и неважно, что кое-чему научился от тебя. Не имеет значения, что ты страдаешь, так как мы рождены страдать, при условии, что будем страдать достойно. Сохранять наши права мужчин, поднимать голову как все, как однажды я сказал тебе, оставаться всегда суровыми и быть на высоте, находясь на грубой и скорбной земле… Это единственное, что меня утешает, когда я веду на смерть этих людей… Возможно, они умрут из-за своего мятежа; но бунтуя они завоевывают свое право на жизнь… - Какой ужас! Ты слышал? – воскликнула Моника, когда прогремел самый сильный взрыв. - Да… Грохочет земля, но море спокойно, это путь, по которому мы смогли бы пройти… Если случится землетрясение, если этот город, нагроможденный золотом, сотрясется до самых недр, упадет все, и все вернется к прежнему. Иногда тот, кого вы зовете Богом, должен протянуть руку над миром и стереть все… - Ты полон ненависти, Хуан, - посетовала Моника с глубокой болью. - Не думаю… Раньше, да… Раньше корни моей ненависти были пропитаны желчью, даже когда я казался веселый моряком, готовым смеяться и напиваться в каждом порту… Теперь внутри меня что-то изменилось, и наверное в этом твоя вина, Святая Моника… Теперь моя ненависть – это возмущение против всей несправедливости и зла… Гнев против тех, кто топчет других, которые держат в руках хлыст на плантациях или в казарме, начиная с дворца губернатора или коня надсмотрщика… И с гневом, страстной жаждой устранить плохое, изменить его, свирепое желание установить справедливость… кулаками… Да, Моника, я полон чего-то, от чего бурлит кровь… Раньше была ненависть, злоба; теперь что-то более благородное: желание бороться, потому что на земле, где мы живем, станет лучше, надежда, что уже завтра… - Завтра что? - Ба! Безумия…! - Пусть безумия, расскажи мне о них, Хуан, чтобы я могла заглянуть в твою душу, чтобы знать, что ты там скрываешь, чего желаешь… - Ты будешь смеяться, если я скажу, что хочу иметь ребенка? Не одного… Больше… Детей… много детей, которые, когда вырастут, найдут лучший мир, достигнутый вот этими руками… - Ты самый лучший мужчина на земле, Хуан Дьявол! Белые пальцы Моники приласкали грубые загорелые руки, которые Хуан соединил в выражении силы и нежности; они проскользнули по шраму, который однажды поцеловали, след от кинжала Бертолоци, а затем они поднялись выше, чтобы приласкать взъерошенные волосы моряка, словно внезапно перестала в нем видеть сильного и сурового человека, поднявшегося против всех напастей, а лишь видела грустного беззащитного ребенка, с которым плохо обращались и ранили, как жертву темной мести. Снова, как в светлое утро в каюте Люцифера, ее глаза наполнились слезами… Это был решающий момент, охвативший две души, благословенный час, сотни раз ожидаемый, когда упали маски гордости, и с усилием Хуан как бы в последний раз защищался: - Вышла луна и море успокоилось… Сядем в лодку как можно раньше… Мы поставили на карту все… - Да, Хуан, все… Но перед тем, как отправится в это приключение, которое может стать последним, перед тем, как спуститься на пляж, откуда возможно мы увидим небо в последний раз… - Капитан… Капитан…! Капитан… Сеньора Моника…! Где они? - Здесь, Колибри! Беги быстрее! – позвал Хуан. И тихим голосом предупредил: - Что-то случилось, Моника… - Ай, капитан! Ай, моя хозяйка! – пожаловался Колибри, приближаясь, запыхавшись от поисков. – Уже час, как я вас ищу, и никак не найду… - Почему? Зачем? - Все люди столпились на пляже, там, где лодки, подготовленные для выхода в море… - Ладно и что? – удивился Хуан. – Там, где я им указал быть… - Да, знаю, мой хозяин. Но они стоят не потому, что вы приказали; наоборот… - Наоборот? Что ты хочешь сказать? – спросила Моника. - Они спорят, ругаются… Они хотят разделить все лодки, которые приказал капитан собрать, и скрыться на них… - Они что, сошли с ума? – изумилась Моника. - Как спятившие, моя хозяйка. Есть много напуганных, плачущих женщин, и… - Там нет Сегундо? – перебил Хуан. - Да… конечно же, что есть. Даже хуже, моя хозяйка. Сегундо среди тех, кто хочет разделить лодки… Он среди тех, кто не хотят ехать на Люцифере. Они говорят, что вместо того, чтобы ехать так далеко, они могут высадиться прямо вон там, чуть ниже, и попытаться взобраться в гору. - Но там солдаты! Их арестуют…! – предупредила изумленная Моника, не в силах понять. - Естественно! И говоришь, что Сегундо…? – спросил Хуан. - Сегундо сказал, что Люцифер утонет, когда вместит всех людей… Хуан вскочил, его глаза сверкали. Только секунду он колебался. Затем, взяв Монику за руку, предложил ей: - Пойдем… Посмотри… волны опустились. Это благоприятный момент и нужно им воспользоваться. Мы не можем терять ни минуты… - Но если они откажутся последовать за тобой, Хуан? - Последуют… будут те, кто достойны быть спасенными… Все больше убыстряя шаг, они втроем пришли на пляж, где кружились люди, и сильный и властный голос решительно приказал: - Всем в лодки! Настал час! Женщины и дети первыми! Мужчины, которые толкают лодки, запрыгивают потом! Чего вы ждете? Вы не слышали меня? Ты, Мартин, двигай людей к своей лодке! Ты, Угорь, со своими людьми в воду! Хулиан… готовы…! Как будто голос рассеял сомнение, как будто его присутствие имело дар воодушевлять мужество, и его голос подталкивал к воле одного за другим, и первые три лодки вошли в воду. Только Сегундо казался неподвижным, скрестив руки, словно его мучало жестокое сомнение, и рядом с ним стояло несколько рыбаков, которые должны были сесть в последнюю лодку, и они избегали взгляда Хуана… - Простите меня, капитан, но эту лодку мы предпочитаем оставить… - Оставить себе? Что? - Вы уже знаете, капитан. Вы думаете, я не видел, что Колибри побежал к вам, чтобы предупредить? - В таком случае, это правда… и именно ты, Сегундо… Ты… - Сожалею, капитан, но у меня есть семья, для которой моя смерть имеет значение… - Ты боишься, ты… ты…? – сомневался Хуан с нарастающим гневом. - Я не боюсь умереть, сражаясь, но вы хотите, чтобы мы упали в яму с головой. Я предпочитаю сдаться солдатам! За это нас не убьют… - Тебя прижали хуже, чем животное… - Из тюрьмы выходят, а из моря никто не выйдет. Если бы мы поехали одни… - Замолчи! Замолчи и сядь в лодку! - Мы не поедем, капитан! И если бы вы подумали… Я вам говорю, сеньора Моника… Если бы вы подумали, остались бы на нашей стороне, в конце концов, с вами ничего не случилось бы, вам незачем прятаться… и если вы примете надежность Сегундо Дуэлоса… - Я предпочитаю ненадежность, которую мне предлагает Хуан Дьявол, - ответила Моника мягко и иронично. – Идем, Хуан! - Один за одним отчаливаем, - приказал Хуан, повышая голос. – Гребем веслами сотню метров до берега, а там ждите, в первую очередь, мою лодку… Колибри, отдать концы! Сможешь? - Ясно. Теперь я второй на Люцифере, капитан, правда? Три лодки, соединенные длинными досками, защищенные плывущими бочками, вошли на гребень волны, и Хуан поднял на руках Монику, посадив ее в маленькую лодку, которую уже отвязывал Колибри. Он испытывал мучение в левом плече… Только теперь он вспомнил о ране, но мгновения было достаточно, чтобы войти в воду и взять весла… Как черная махина, Мыс Дьявола оставался позади. Моника была рядом, перед ним. Сначала слабый свет луны неясно освещал белую фигуру; затем темнота стала полной. Черная занавеска протянулась, заслоняя звезды, заставляя погаснуть линию серебряного пролива, и волны, минуту назад спокойные, запрыгали, как конь, вставший на дыбы… Вскоре темная ночь вновь осветилась пучком пламени засиявшем на вершине Мон Пеле, как гигантский факел, разорвавшись в воздухе, и, как фонтан жидкого огня, лава ручьем скатывалась по горе… 14. - Янина, что это было? Я видела из этого окна, как горел дом… - Это гора… Вулкан… Сеньора видела вспышки пламени… Он еще сверкает во дворе! Черное небо стало красным… - Но земля не дрожит… Не дрожит. Как будто был взрыв… - Нет, сеньора, это гора… Я вам не говорила, что это гора? София Д`Отремон встала с кровати, подбежала к двери спальни, выходящей во двор, и в просторной комнате, в густом полумраке, продолжала смотреть на ярко-красную реку лавы, скатывавшуюся с крутого холма, перепрыгивая каждый камень, каждое препятствие… Затем тревожно обернулась, спрашивая: - Где мой сын? Где Ренато? Он вышел, правда? Я слышала, как он позвал Сирило; а потом экипаж уехал, и я могу только предполагать, куда. У него нет ничего больше в жизни, а только крутиться вокруг этого проклятого Утеса Дьявола. - Теперь нет, сеньора. Сеньор Ренато получил бумаги из Епархии. Кажется, он получил желаемый ответ. - Аннулирование брака Моники? – удивилась София. – Не может быть! Не прошло достаточно времени для подобного! - Думаю, что Его Преосвященство очень помог, сеньор Ренато так ему благодарен, сказал, что отблагодарит его перед тем, как отправится в Фор-де-Франс, к губернатору… - Мой сын поехал в Фор-де-Франс? – спросила София с каждым разом все более недовольная и изумленная. – И ты так долго ждала, чтобы сказать мне об этом, дура? Ай, Боже мой, Боже мой! - Я, сеньора… Дело в том, что он не пришел к вам, чтобы сеньора не подумала… - Какое значение имеет, что я думаю! Ты не знаешь дорогу на Фор-де-Франс? Конечно, на юг; но сначала нужно обогнуть эту гору… - Эта новая дорога пересекает вершины Карбе… - А каким еще путем мог поехать мой сын, если уверенно выехал туда, где не навредит коням? Разве не так? - Да… Да, он приказал запрячь молодых жеребцов в повозку. Он сказал, что ему нужно не бежать, а лететь… Обе подошли к боковой двери. Оттуда беспокойные глаза следили за огненным маршрутом разливавшейся через край лавы; раздуваясь, а затем обрушиваясь, чтобы скатиться в глубину долины. - Огонь бежит вроде к заводу Клерк, - объяснила Янина. - Там наверняка есть путь на Карбе! Если бы у него было благоразумие…! - Он вышел, как безумный… он был вне себя и столько пил… столько…! - Христос! Что кричат эти люди? – хотела знать София, услышав обеспокоенные голоса на некотором расстоянии. – Беги за этим человеком, Янина, позови его… догони…! - Говорят, огненная река унесла завод Фернандо Клерка, очистительный завод, дома… снесла плантации сахарного тростника и бежит к Карбе, - объяснила Янина, возвращаясь к хозяйке. София Д`Отремон остановилась, вцепившись в дверной проем судорожными руками, задыхаясь, напрасно пытаясь дышать густым и раскаленным воздухом, который окутал город, опускаясь на него красноватым облаком с пика зловещего вулкана. С высоты в тысяча триста пятьдесят метров, Мон Пеле испускал раскаленную реку, которая, остывая, бледнела. Шум тысячи кричащих голосов, тысяч поспешно бежавших ног, сотен кружащих повозок, резко взбудоражил город, охваченный новостью катастрофы… - Уже более двадцати смертей, крестная… И раненые с ужасными ожогами… - Нужно ехать, искать Ренато, найти его… - Остались три лошади в конюшне и большая карета. Эстебан может взять меня… - Мы поедем вдвоем, Янина! Беги, беги и дай нужные приказы! Опираясь на стены, София Д`Отремон вошла в просторный двор дома и ее уставшее тело сползло на колени, сложив руки, шепча плачущим затихшим голосом: - Я унизила сына, отвергла его, и Бог меня ранит болью еще глубже, этим ужасающим страхом отнять его у меня… Стоя на козлах, изо всех сил сжав поводья вздыбившихся коней, самому надежному кучеру семьи Д`Отремон, Сирило, удалось увести в сторону маленькую и легкую повозку, отойти от склона, где разливались потоки ручьев огненной раскаленной лавы, обрушиваясь с апогея Мон Пеле до самого бассейна реки Бланко, распространяясь раскаленным саваном по склонам, дорогам и полям. Ренато встал на ноги и посмотрел расширенными от ужаса глазами на ужасную панораму: новая дорога на Карбе исчезла, процветающая сахарная фабрика Фернандо Клерка теперь была дымящимися развалинами. Ничего от очистительного завода, от домов колонистов… Но мощный стимул пронзил волю, подгоняя страстное желание ехать дальше… - Быстро! Поверни направо, Сирило. Если поторопишь коней, мы перейдем долину раньше, чем нас настигнет лава! - Перейти долину? Лошади перепуганы… они знают опасность, не будут тормозить… Посмотрите, мой хозяин! - Держи поводья, болван! Поворачивай направо, говорю! - Нельзя, сеньор! Нужно повернуть назад… назад…! - Нужно ехать в Фор-де-Франс любой ценой! Подай их сюда! Отпусти! Ты не больше, чем бесполезный груз! Возвращайся в Сен-Пьер, если хочешь! Ренато прыгнул на кoзлы и взял поводья, резко столкнув кучера на землю, и галопом погнал энергичных животных под дождем раскаленного пепла, выбрасываемого вулканом… Вдруг вспышка пламени короны Мон Пеле погасла. Лава бледнела, охлаждаясь, и резкое дуновение морского воздуха смело черные облака, освободив новую луну, блестевшую серебряным обручем… - Там город! Стоя в маленькой крепкой лодке, служившей проводником в путешествии, Хуан Дьявол протянул руку, указывая на огни Сен-Пьера, блиставшие на расстоянии у темного подножья высоких гор. Они были далеко, очень далеко от берега, совершенно отклонившиеся от курса, которому собирались следовать из-за ужасного морского волнения, которое их увлекло. Но ничего серьезного не случилось. За пятьдесят недостающих метров можно было увидеть три вновь соединенных парусника. Водяной вал разорвал доски и канаты, протянутые между ними, но никого не унесло на глубину, и на вновь спокойном море глаза Хуана определяли место… - Ты знаешь, где мы, Хуан? – спросила Моника. - Очень близко к дельте реки Карбе, на юге на пути к Сен-Пьеру. Видишь огоньки, те булавочные головки, что блестят в темноте? - Да. Я видела их на секунду, когда волны стихли. - Туда мы и направим курс, - объяснил Хуан. И повысив голос, приказал: - Зажги фонарь, Колибри. Теперь нет опасности. Зажги фонарь и подними его со стороны зеленого стекла. Это условный знак, по которому будут грести за нами. Какая была темная ночь и какими далекими точки света! Внезапно погасло красноватое пламя, освещавшее небосвод. Все следы огня, постепенно бледнея, исчезали, будто ужасный и старый вулкан опять погрузился в спячку, более глубоким и величественным казалось величие ночного одиночества, протянувшегося над небом и морем. Негритенок проворно послушался. Поддерживая руками весла, Хуан снова прислушался. Он едва смотрел на Монику, но как сильно он чувствовал ее пьянящее присутствие; какое ужасное и внезапное желание охватило его, как ему хотелось стать ближе к ее сердцу и показать ей свое! Он протянул руку и дотронулся до ее руки, влажной и холодной, и не мог отпустить ее. Он держал ее с беспокойной нежностью, которая медленно разжигала страсть, и мягко спросил: - Моника, ты боишься? - Почему я должна бояться? - Ты волнуешься, и можешь бояться. Возможно, я не должен был говорить тебе, что мы в опасности… - Я знаю, даже если ты и не скажешь, Хуан. Но я не волнуюсь. Я вздрогнула от холодного воздуха, но это скоро пройдет. - Да… Ушло черное облако… Оно почти окутало нас, и возможно это было бы концом… - Да… конечно… Что-то случилось в Сен-Пьере, не так ли? - Уверен, что случилось. Все еще сверкают эти огни города, которые виднеются со всех сторон горы. Тем не менее, что-то должно было случиться на реке Бланко. Возможно туда влилась лава и дошла до моря. Поэтому город спасся, мы были в преддверии гибели. Чудо, что большая волна унесла нас, убрала с дороги. Возможно, это та самая лава, спускавшаяся с горы… Ты знаешь то, что вы называете чудом, Моника? - Да, Хуан, это чудо. Этой ночью все, как чудо. Тень смерти, казалось, исчезла. Разве она не чувствовала в больших и горячих руках Хуана поток жизни, мощную опору, залог надежды? Разве она не рядом с тем, кого так отчаянно любит, не находя слов это выразить? Разве ей не показалось, что и он замолчал, потому что узел эмоций сжался в его груди? Разве не блестели в темноте его блестящие большие глаза, как два раскаленных от страсти угля, которые не признавались в этом? Разве она не чувствовала, как подрагивает мужская рука, соединяя в ее сердце биение его крови? - Теперь ты дрожишь, Хуан. - Возможно… но не от холода. Ты заставляешь меня дрожать, Моника. Твое присутствие в эту ночь, которая может быть последней в нашей жизни… - Не говори так, Хуан… Я… я… - бормотала взволнованная Моника. И вдруг изменившись, воскликнула: - Что это? Твоя рубашка пропитана кровью! Это твоя рана, она опять открылась. Это нелепо… Ты не можешь грести этой рукой… - Эта рука, хотя и в крови, сможет защитить и помочь тебе… - Дай мне минуту, чтобы сменить повязку… - Когда мы будем на Люцифере, ты это сделаешь. Опасно здесь задерживаться… Может прийти другая волна… И не беспокойся… Крови, которую я проливаю, мне хватит… Сама того не заметив, она уже сидела рядом с ним, и две белые руки поддерживали весло… - Хуан… Хуан…! Я помогу тебе… - Колибри может это сделать, если в самом деле нужно; но нет нужды. Мы идем очень медленно… Это более, чем благоразумно… Но не уходи… Так хорошо… - Да… так хорошо… Жизнь такая странная… Она была готова повторить эту фразу, которую он никогда не забывал, но сильное смущение заставило ее смолчать… Да, жизнь очень странная… такая странная, что она чувствовала себя безумно счастливой, такой глубоко и обжигающе счастливой, как будто ее сердце переливалось через край, как реки лавы, словно эта минута стоила всей жизни, словно этот темный час, маятником раскачивавшийся от жизни к смерти, имел силу вечности… - Хуан, твоя рана не болит? – спросила Моника, чувствуя волнение. – О чем ты думаешь? - О людях, оставшихся на той стороне… - Невероятно, что Сегундо сделал подобное. Но не мучься из-за этого… они были предателями… - Они страдают, Моника, а иногда, страдая много, они грешат тупостью и неверностью… Посмотри, огни виднеются уже ярче, но мы еще далеко… Пройдет около получаса, прежде чем мы пройдем около твоего дома… Как сильное морское волнение, поднялись воспоминания к горлу Моники; как морской вал, резко и горестно она внезапно отстранилась от Хуана, который удивленно спросил: - Что с тобой? О чем ты подумала? Скажи, о чем думаешь… - О Ренато… - Я должен был предположить. Тебя беспокоит то, что он может сказать и подумать… Неужели ты должна… - Замолчи! Не разрушай это очарование… - Что? Что ты говоришь? - Ничего… Хотелось бы как можно раньше подъехать к Люциферу… с любой стороны… Хуан не ответил. Лишь с силой погрузил весла в воду, и маленькая лодка, казалось, летела по мрачным волнам, пока кровь капала капля за каплей из плохо закрытой раны… - Что происходит? Почему мы не едем? - Думаю, не сможем, крестная. Путь перекрыт… Много людей… Им не дают пройти. – ответила Янина. И повысив голос, спросила в свою очередь: - Эстебан… Эстебан… Что произошло? Не ожидая ответа Эстебана, Янина выскочила из большой повозки, закрытой стеклянными окнами, на которой с многочисленными трудностями София Д`Отремон дошла до перекрестка дорог на Карбе. Солдаты в униформе остановили ее в этом месте, сдерживая лавину любопытных, пытавшихся подойти к месту катастрофы. Издали едва различались дымящиеся руины того, что осталось от завода; пепел, еще горячий, стерший пути и придавивший деревья, но по всем тропинкам, идущим в Сен-Пьер, катились к городу повозки и кареты, и люди шли пешком и верхом на коне, сбегая внезапно и неожиданно. Дрожа от нетерпения, София Д`Отремон тоже открыла дверцу повозки и спросила: - Что же в конце концов произошло? Что случилось? Эстебан… Янина…! - Мы не можем ехать, крестная. Здесь никому не разрешают идти, - объяснила Янина. - Но мой сын… - Возможно, он прошел раньше… Возможно, и он вернулся… Это вероятнее всего, крестная. Он не мог ехать, пока… Не мог проехать до этого… - А если он ехал в момент катастрофы? – беспокоилась София. - О, нет… нет, крестная! Эти люди говорят, что только работники завода, администратор и его родственники стали жертвами… Посчитали, что могло быть множество направлений, но здесь все сошлось. Говорят, раскаленная лава падала, как водопад, и унесла завод и дома… Затем она упала в реку и поэтому больше никого не сожгла… Говорят, курс сменился здесь, и поэтому на дороге никто не обжегся. Сеньор Ренато должен был немедленно ехать… Он был в таком отчаянии… - В отчаянии? - Да, крестная. Ему было нехорошо, очень нехорошо… Я уже сказала вам, что он много выпил… Он был как обезумевший, лишенный рассудка… Он говорил сам с собой, как сумасшедший, когда я вошла в библиотеку… Говорил один… или с призраком, крестная. Он произносил имя сеньоры Айме… Я слышала, как он называл ее… Янина очень медленно зашла в повозку, присаживаясь рядом с доньей Софией, и на мгновение две опустошенные женщины посмотрели друг на друга. Затем искра энергии, которая так яростно поддерживала волю Софии Д`Отремон, зажглась в ее ясных глазах, и она сказала: - Мы будем искать его везде. Я не вернусь в дом, пока не найду его! Как струя фейерверка, разбрасывая искры, переходили из уст в уста в Сен-Пьере неясные или преувеличенные рассказы о той предварительной катастрофе… По мере того, как повозка Д`Отремон ехала по улицам, толпа все более густела, заполняя ее… Земледельцы, работники и коммерсанты всей округи приехали в столицу, одни – в поисках новостей, другие – снова увидеть переполнявшуюся лаву, о которой уже сообщили… Кафе и рестораны были забиты, битком забиты людьми площади… Заставили пароходное агентство открыть свои офисы, и быстро распродавались билеты на суда, которые должны были отправится на следующий день… - Что происходит здесь? – хотела знать донья София. - Они читают указ мэра. Да, крестная… Это глашатаи Муниципалитета, - объяснила Янина. И обращаясь к кучеру, повысила голос: - Подойди ближе, Эстебан, ближе… Шум толпы мягко стих, и теперь только слышался голос выступающего, который произносил указ, как песенку: - Соседи Сен-Пьера… Гоните от себя страх и тревогу. То, что случится, уже случилось, и никакая опасность не угрожает городу. Рекомендовано эвакуироваться с полей и поселков, расположенных на склонах Мон Пеле, единственные, кто могут пострадать, и нужно сделать это как можно быстрее. В настоящий момент, согласно нашим подсчетам, в город прибыло уже более тысячи человек из окрестностей, и продолжают прибывать. Только люди ближайшего поселка Рыбаков остались отрезанными, но им оказали своевременную помощь. Спите спокойно, соседи Сен-Пьера, и начните свое утро со своих обычных дел. Если лава снова будет выходить, идите, как раньше на путь к морю. Нет никакой опасности для города. Подписано, Фуше, Мэр Муниципалитета города Сен-Пьер острова Мартиника, от шестого мая, тысяча девятьсот второго года… Повозка Д`Отремон возобновила ход, и вскоре, с огромным удивлением София воскликнула, указывая на кафе, которое они в этот момент проходили: - Сирило! Разве это не Сирило? - О, да! – подтвердила Янина весело. – К повозке, Эстебан… К повозке! Янина спрыгнула, не дожидаясь, что повозка остановится, и подбежала к расположенному на улице кафе, кишевшему людьми средь бела дня, пока не взяла за руку мужчину цвета эбонита, который был одет в непогрешимую ливрею из белого льна, типичную для слуг феодалов Д`Отремон… - Сирило… Сирило… Где хозяин? Где ты его оставил? Мы уже несколько часов с сеньорой отчаянно его ищем… Часов! Понимаешь? Где хозяин? - Его нет со мной… Он продолжил поездку… София Д`Отремон не могла больше ждать. Она тоже вышла из повозки, оставив ее посреди узкой улицы, перегородив дорогу, и подошла к все более смущавшемуся слуге, спрашивая: - Поехал дальше куда? Что случилось с моим сыном? - С сеньором Ренато, насколько мне известно, ничего не случилось. - Но где он? – настаивала Янина. - Уже должен добраться… Он разве не говорил, куда едет? - В Фор-де-Франс? – спросила София. - Да… да, сеньора, - подтвердил Сирило. – Я ехал с ним, но он забрал у меня поводья, потому что я не хотел гнать коней над горящей свечой. Он спихнул меня, и во весь дух помчался по старой дороге, которая поворачивает за Карбе… - Но с ним ничего не случилось? – пытливо допрашивала Янина. – Он не получил никакого вреда? - Отвечай, идиот! – крикнула София, не в силах сдерживать возмущение. - Как это ничего не случилось, моя хозяйка. Я видел, как он проезжал через все эти горящие тростники и как он снова появился на дороге… И мне ничего не оставалось, как пойти пешком… - А почему ты не вернулся в дом? Почему не рассказал мне это? – упрекала гневная София. – Ты развлекался, гулял по улицам, да? - Нет… нет, моя хозяйка. Дело в том, что я был напуган… Нужно было видеть, как ехал хозяин, и в результате ничего… Он бежал и бежал в Фор-де-Франс, к губернатору, который, говорят, уже едет сюда… Говорят, он приказал позвать мэра и тот сказал, что он уже едет сюда со своей сеньорой и со всеми этими докторами, они говорят, что они все знают и заверят всех, что ничего не случится. Люди словно помешались… Они скупают билеты, чтобы завтра уехать на всех кораблях, но говорят, что губернатор никому не позволит уехать и прикажет всем солдатам не давать пассажирам садиться на корабль… Там в другом квартале, в офисе Судоходной Компании Квебека, люди сломали все двери и стекла… Даже чтобы сесть на палубу этого корабля, который называется Рораима, скупили билеты… - Кто рассказал тебе все это? – спросила заинтригованная София. - Я видел своими глазами, моя хозяйка. И к тому же, сеньор Ноэль, нотариус… - Где этот человек? - Стоит прямо там, но вышел, сказав, что будет ждать губернатора в его доме, потому что в первую очередь должен поговорить с ним… - В первую очередь? – удивилась София, не понимая серьезности слов. - Он пошел с бумагами, подписанными большим количеством людей, и всем он говорит подписать их, потому что хочет, чтобы сеньор губернатор увидел, как много желающих простить Хуана Дьявола и рыбаков, оставшихся на той стороне, и чтобы кинули мост, чтобы те выбрались из этого места, где опаснее всего… - О чем ты говоришь, Сирило? Ты хорошо это понял? - Конечно, моя хозяйка. И эта большая стопка подписанных бумаг… По-моему, губернатор должен будет это сделать… - Замолчи и поднимайся! – приказала властно София. – Устраивайся рядом с Эстебаном… Немедленно едем во дворец… Посмотрим, кто первым будет говорить с губернатором! - Зажегся красный свет, Колибри… - Красный свет, капитан? Почему они остановились? Мы задержимся? - Они задержатся, чтобы дождаться меня… Торопись, Колибри! – Хуан погрузил весло в воду и поднял другое, чтобы повернуть лодку, такую послушную его рукам, направляя курс на ближайший берег… Они были близко к пригороду Сен-Пьера, в предгорье горы, известной, как Парнас, которая возвышалась на юге города. Маленький пляж среди камней простирался у ее подножья; веселые дома отдыха окружали гору, и в самой высокой части, наподобие смотровой площадки над городом и морем, возвышался старый монастырь, построенный много веков назад благочестивым богатым колонистом… - Почему мы изменили курс? Куда мы едем? – спросила удивленная Моника. Хуан не ответил… Он греб изо всех сил, сжав губы, пока лодка не дрогнула, занося киль в песок, и приказал: - Крепко держи весла, Колибри. Держи руль и внимательно следи за волнением моря… - Что происходит? – снова спросила обеспокоенная Моника. - Идем со мной… Хуан взял ее на руки; спрыгнул, погружаясь глубже в воду, и прошел твердым шагом, не намочив легкий груз, пока не опустил на землю… - Хуан… ты сошел с ума? Что ты делаешь? - Я не могу увлечь тебя на верную смерть, Моника. Прав был Сегундо, боясь, что Люцифер не выдержит груз. Из-за эгоизма я потащил тебя с собой… Мне не хватило мужества оторваться от тебя, вырвать тебя из моих рук… Я страдаю, борюсь всеми силами, чтобы оставаться тем, кто я. Безумно я мечтал быть другим, заставить изменить свою жизнь, чудом преодолеть расстояние, разделяющее нас… - Какое расстояние, Хуан? - Ты прекрасно знаешь. Пусть твое милосердие не лжет в этот решающий момент. - Я ничего не понимаю, - отчаялась смущенная Моника. – Ты хочешь оставить меня здесь? Бросить меня? - Рядом монастырь… Там ты можешь провести ночь, а потом, любым способом поехать в Сен-Пьер… - О чем ты говоришь? Что ты говоришь? Я не хочу оставлять тебя, Хуан! - А я не хочу тащить тебя на смерть. Зачем ты заставляешь меня говорить ужасную правду? Я уже пропал, Моника! - Не может быть! – отвергала Моника то, что говорил Хуан. - Уверен, в эти часы Сегундо и оставшиеся с ним уже арестованы. Их заставят говорить, они расскажут, где мы, найдут наше убежище… А я не сдамся, Моника. Я выйду в море, хотя и не смогу отъехать слишком далеко… - Но в таком случае ты лгал мне… Ты мне лгал! - Я молчал, борясь со своей совестью, но рассудок победил. Это не была ложь… - Это была ложь! И не только мне, и этим несчастным солгал… - Для них не было обмана. Они прекрасно знают свою судьбу. У них такая же судьба: несчастье или немного надежды. Надежды жалкой жизни, которая не для тебя, Моника да Мольнар… - А если я ее принимаю? - Не заставляй меня верить в несуществующий рай. Замолчи, Моника, замолчи, потому что если ты будешь дальше говорить, то у меня не будет сил сделать то, что нужно… потому что я люблю тебя так сильно… так сильно…! Он сжал ее в своих объятиях, прикоснувшись к ее губам огненным поцелуем; затем резко оторвал ее от себя, разрывая нежные узы и убежал к лодке, боровшейся с волнами, а Моника душераздирающим криком взывала и умоляла: - Хуан! Нет! Нет! Не бросай меня! Забери меня! Какое для меня имеет значение умереть? Крик Моники потерялся в ночи, потонул в темных водах, все более беспокойных, которые гребнем поднялись и обрызгивали каплями пены ее протянутые руки, глаза, которые смотрели не видя, губы, горевшие, как огонь, от следа этого неизгладимого поцелуя, который Хуан оставил им двоим, как бездна, разделявшая их: горький поцелуй, и одновременно наполненный бесконечной нежностью… Первый, единственный поцелуй любви, который Моника больше никогда не получит… Огромная волна залила всю ее, но она не двинулась… Она стояла, пригвожденная на этом пляже, ее сердце одновременно разбитое и ослепленное, будто на миг она увидела блеск звезд в своих руках и на них остался жар, который ее обжигал. И было лишь безумное желание сжать то, что только что было в ее пальцах… Высший дар, о котором она так мечтала, вырванный во второй раз из ее жизни… И не было печальней фразы, сбегавшей с человеческих губ, которая поднялась рвущимися рыданиями: - Хуан, почему ты меня бросил? Стоя на пляже, все еще глядя в горизонт, еще страстно сопротивляясь, она ждала света рождавшегося дня, чтобы увидеть полные паруса дерзкой морской шхуны, которая ушла со своим тяжелым грузом, что значит крах и крушение, с отвагой капитана, чьи последние пленительные и мучительные фразы еще звучали в ушах Моники… Хуан Бога… Хуан Дьявол… Тот, кто безумно появился в ее жизни, как луч света и огня, благоухавший и терзавший ее… тот, кто наконец дал сбежать тайне в жестоком прощании… тот, кому еще возражают с мягкой укоризной нежные губы бывшей послушницы: - Если бы я могла поехать с тобой… Если бы могла… Она беспокойно смотрела по сторонам, но ничего, что могло бы послужить ей, не было, и никого, кто мог бы помочь. За черными скалами, немыми свидетелями многочисленных давних катастроф, начинались зеленые склоны горы Парнас; цветущие усадьбы возвышались между разнообразных улочек, и с более высокой стороны стоял тот монастырь, который Хуан посчитал для нее убежищем. Жаждая увидеть больше, Моника взобралась по горной тропе, но оттуда тоже ничего не увидела, кроме бескрайнего моря… - Как найти тебя? Как добраться до тебя, Хуан? Оттуда был виден весь город. Она была почти в двух километрах от него. На миг, воображение Моники, казалось, вспыхнуло… В Сен-Пьере есть лодки, шлюпки, корабли… Возможно она найдет кого-нибудь, кто ее отвезет, но куда? Она находилась спиной к дороге и не видела полосу экипажей, приближавшихся к ней, транспортных средств, которые выезжали из города, направляясь к домам горы Парнас. Одна из них сбавила ход и остановилась рядом с ней. Дверца открылась, порывисто ее позвала некая изумленная персона: - Моника! Но это вы… действительно вы? Я не сплю? Вы одна? Что вы здесь делаете? Я была уверена, что мои глаза меня обманывают, а теперь, я могу дотронуться до вас… Разве вы не…? - Понимаю ваше удивление, матушка… - Кто с вами? - Никого. Успокойтесь. К моему несчастью, я совершенно одна, потому что на мне лежит обязанность спастись… Мать-настоятельница Рабынь Воплощенного Слова ощупывала дрожащими руками мокрую одежду Моники, смотрела расширившимися от удивления глазами на ближайший пляж и неспокойное море, и с усилием сдержала вопросы, срывавшиеся с губ, в то время как три экипажа, следуемые за ней, остановились и раздвинули занавески, чтобы показать под черными головными уборами удивленные лица. В их лицах было сочувствие и жалость… Очень бледное лицо, мокрые одежды, широко распахнутые глаза, скорбный взгляд сбившейся с пути бывшей послушницы; все это имело достаточную силу, чтобы заставить отреагировать настоятельницу: - Я вижу, вы больны, Моника, и вы только что сказали, что вы одна. Поднимайтесь в мой экипаж… Мы едем в Монастырь Доминики. Они пригласили нашу общину скрыться ввиду большой тревоги. - Тревоги? - Кажется, наступает конец мира, дочь моя, и сеньор Епископ сказал нам эвакуироваться из старого монастыря на Площади Виктора Гюго – проговорила мать-настоятельница почти жизнерадостно. – Многие говорят, что ничего не случится. Мэр ничего не сделал, а лишь издал указ, и призвал к спокойствию жителей Сен-Пьера, сказал, что едет губернатор, чтобы запретить выезд. Поэтому я решила поспешить с духовными дочерями и выполнить пожелание Его Высокопреосвященства… Теперь я считаю, это было Небо, ведь благодаря Ему я встретила вас. Едем, поднимайтесь в экипаж! - Нет, матушка, я не могу поехать с вами… Я должна сесть на корабль… я должна отыскать Хуана… - Отыскать Хуана? – изумилась настоятельница. И с искренним удовлетворением спросила: - Вы хотите сказать, что Хуан Дьявол смог сбежать? О, простите! Вы зовете его Хуан Бога, и на самом деле… - Он, говорит, что пропал… Он уверен в неизбежной смерти… Люцифер не может поехать со своим грузом… Боже мой… Боже мой…! - Дорогая дочь, боюсь, вы бредите… - Нет, матушка, нет. Хуан привез меня на этот пляж, оставил здесь и приказал спасаться, чтобы я была именно в этом монастыре, и что… - В таком случае, чего вы ждете? Разве не послушание ваш первый долг перед мужем? - Если он умрет, я не хочу жить, матушка! - Говорите тише, пожалуйста. Послушницы рядом, именно в этом экипаже, где они не подняли занавески. Идемте со мной, вы больны, и в данный момент ничего не можете сделать… - Если умрет Хуан, я сойду с ума, матушка… - Не отчаивайтесь. Не только Хуан, но и все сейчас в большой опасности. Наши доминиканские сестры стоят на молитве со вчерашнего дня, и это же мы сделаем, как только приедем. Никто не молится напрасно. Милосердие Божие не имеет границ. Я думаю, что было чудом обнаружить вас здесь. Мы будем молиться в честь этого безумно великодушного человека, за которым вы замужем. В эти последние дни почти ни о чем не говорят, а только о великой борьбе в защиту рыбаков. Многие нападают на них, но есть те, кто на их стороне: наш духовник среди них… Мягко она заставила подняться Монику в экипаж, и деликатным знаком снова указала следовать повозкам, ехавшим за ней… 15. - Пусть опустят главную… бизань-мачту! Поворачивайте направо, очень мягко. Угорь… Так… Теперь поднять кливер, чтобы ждать погоды! Первые лучи дневного света ворвались на голую мачту Люцифера, набитого до отказа, тяжело качавшимся на морских волнах. Рядом с ним, закрепленные канатами, делавшие ход корабля медленным и трудным, находились три рыбных лихтера, теперь пустых, похожих на ореховые скорлупки на бушующих водах. Мрачный, как никогда, сурово нахмуривший брови, сжавший губы, Хуан Дьявол руководил тонким маневром, а затем обернулся и жадно посмотрел на землю, что осталась вдали… Это Мартиника, которая возникла словно из тумана… Постепенно гасли точки света, служившие признаком далекого города… По левую сторону высился Мон Пеле своими роковыми очертаниями, широкими склонами, крутыми голыми откосами, а на высоте густого дыма, черного, как сажа, разлилась в небе этим утром гигантская чернильница… Но лишь секунду глаза Хуана смотрели туда… Жадный взгляд повернулся к горе Парнас… Она едва различалась среди зелени, осыпанная точками многочисленных садов и домов. Едва видимая, и тем не менее, с какой отчаянной силой забилось сердце Хуана! - Мы останемся здесь, мой хозяин? – спросил Колибри. – Не бросать якорь? - Здесь слишком глубоко, чтобы кинуть якорь… Ты должен это знать… - Знаю, капитан. Знаю, что вы не можете его кинуть, и поэтому мы будем ждать погоды… Сколько будем ждать, капитан? - Пока не увидим, что произойдет с этим проклятым вулканом… Почти наступил день… Над цветущей Антилией, отмеченной рукой трагической судьбы, появились первые вспышки дня 6 мая 1902 года… Город суетился в полдень большого праздника… Девять деревень, населенных жителями, расположенных у склона Мон Пеле были полностью опустошены; оттуда также ушли богатые колонисты, хозяева плантаций и заводов со своими работниками и близкими. Это было нервное и возбужденное массовое бегство со всего северо-запада острова. Территория в пределах диаметра более тридцати километров была закрыта; предгорье ужасной горы вытеснило последних обитателей, оправданно встревоженных странными сигналами… Адский жар носился по земле, многочисленные реки впадали в море, но вместо воды туда шла зловонная грязь, невыносимый запах серы… Морские птицы покинули негостеприимный район, у высоких скал, на узких пляжах были нагромождены миллионы уже мертвых и агонизирующих рыб, выброшенных морем… Город из двадцати пяти тысяч жителей сегодня был переполнен более сорока тысячами людей, но не было паники; наоборот… Души людей словно успокоились, обитателей Сен-Пьера словно заразил беззаботный оптимизм. Болтовня, пьянство и смех в разгар праздника, и нелепая уверенность все больше подтверждалась передаваемой из уст в уста последней новостью… - Губернатор только что прибыл… Эти люди так сказали, сеньора, - объяснила Янина хозяйке. – Кажется, он вошел через заднюю дверь, потому что на площади много народу, и он обращается к народу с балкона дворца. - Скажи, чтобы этот идиот Эстебан поторопил лошадей! – нажимала София Д`Отремон. - Дело в том, что он не может проехать, сеньора. На улице много людей… - Пусть даст звонок, пусть пройдет как угодно! Скажи, чтобы ехал по другой улице, пусть следует к дворцу, пусть даже через черный вход. Мне откроют! Едем! Наконец София Д`Отремон приехала на боковую улицу просторной и роскошной резиденции Генерала-Губернатора Мартиники, и опираясь на Янину, вышла из массивной кареты, которая с таким трудом добралась сюда. Было полно прохожих, толпа заполонила площадь перед балконом, где вещал лидер: - Дети мои, мое присутствие в Сен-Пьере – лучшее доказательство тому, что все тревоги напрасны. Я приехал со своей семьей. Также меня сопровождали два человека науки, чьи показания только что обжаловали, и чье авторитетное мнение для Сен-Пьера говорит о том, что не следует бояться Мон Пеле, как Неаполь не должен бояться Везувия. Наш старый вулкан рычит понемногу, но не кусает. Фейерверки и ручьи лавы, в конце концов, затухнут в море. Есть ли причина оставить самую цветущую французскую колонию на Антилиях? Рожденные у подножья Мон Пеле должны смеяться над этими тревожными глупостями, и я советую всем не переживать и смеяться, потому что я готов действовать, чтобы решительно усмирить распространение паники, предсказания паникеров и любую деятельность, провоцирующую беспорядки. Еще раз говорю соседям Сен-Пьера, пусть каждый возобновит обычную деятельность и пусть не упорствуют в злых пророчествах, чтобы не быть посаженными в тюрьму… Двухместная повозка только что остановилась на той же улице, и Ренато Д`Отремон, который ей управлял, откинул поводья, подошел быстрым шагом к желанному черному входу, когда его мать появилась перед ним: - Ренато! - Мама! Что ты тут делаешь? - Ты не думаешь, что я ищу тебя? Не думаешь, что я провела ночь, умирая от беспокойства, отыскивая в каждом уголке города твои следы? Ты даже не думаешь об этом, не так ли? Можешь думать лишь об этом звере в своей злобной страсти… - Пожалуйста, хватит! - Ты ушел, оставив меня больной, уехал от меня, не сказав ни слова… - Я хотел избежать подобных сцен, мама. Со мной и так случилось много неприятных вещей. Это нужно закончить, отрезать… - Я уже вижу. Ты избегаешь последствий безумия, но не отказываешься от своего собственного… - Моя любовь к Монике не безумие, пусть для тебя это так, потому что Моника свободна, и я знаю, что она любит меня. - Свободна…? - Свободна, да. Вот бумаги, что мне прислали из Епархии, с ними я буду требовать у губернатора дать необходимую мне поддержку, средства, которых мне не хватает, чтобы вытащить ее из рук этого человека… - А Кампо Реаль? Твой Кампо Реаль? - В свое время я займусь Кампо Реаль. Эти же самые люди, которых губернатор предоставит в мое распоряжение, покончат с этой толпой так скоро, как Моника будет освобождена. Я сделаю это, мама, сделаю это лично, потому что ты назвала меня трусом, но увидишь, как ты была несправедлива. И увидишь очень скоро! - Минутку, Ренато. Губернатор дал тебе солдат? - Еще нет, но мне не откажут. К несчастью, я еще не смог поговорить с ним. Мы разошлись. На пути по дороге к Карбе, я узнал, что губернатор возвращается в Сен-Пьер, а мои кони слишком устали, чтобы догнать его. Но вот я здесь, и возвращаюсь к нему с тем, что он просил: со всеми законными правами. Идем со мной, мама… - Конечно же я пойду. Но подожди… подожди. Ты же не прикажешь людям схватить Хуана Дьявола, правда? Только не это, сынок, не это… - А почему нет? Ты всегда хотела, чтобы его раздавили. Ты знаешь кто там, рядом с губернатором? Кто собрал столько человеческих возможных сил, чтобы вытащить его на свободу? - Я знаю, что Ноэль обеспокоен этим делом. Конечно, он должно быть, пытается достичь аудиенции. - Я хорошо осведомлен. Мне сказали, что Ноэля ждет губернатор в своем кабинете. Но то, что он проявил инициативу, не слишком ему послужит… - Вся твоя жизнь с тенью этого проклятого Хуана! - Да, вся жизнь… Не представляешь, как же далеко все зашло! Но это последнее сражение, и я его выиграю, уже выиграл… Это моя победа, погашение всех ошибок, и никто не сможет отобрать это у меня! Идем, мама! - Вы превратились в мою тень, Ноэль? - Я превратился в вашу совесть, сеньор губернатор, и простите, что беру на себя свободу говорить открыто и ясно, как мы привыкли… Вошло в поговорку, что вы ненавидите жестокость и бесчеловечность… Вы правите на этом горячем острове спокойно и по-отечески… Ваше Превосходительство не совершает произвола по личной выгоде, но произвол могущественных лиц не имеет границ, не считая, что Ваше Превосходительство ничего не делает, чтобы предотвратить его… - Хватит! Если вы думаете, что буду слушать вас… - Вы меня выслушаете, потому что Ваше Превосходительство имеет золотое сердце. И это тоже вошло в поговорку… И так как вы знаете, что я прав, к тому же именно сейчас я должен сказать вам нечто важное. Недовольство – это лучшее, чему вы верите; народная совесть пробудилась… Акт простой справедливости может спасти прошлые ошибки… У меня три тысячи подписей, просящих за жизнь Хуана Дьявола и рыбаков, что его сопровождают… - Три тысячи подписей? Жизнь? Какая глупость, Ноэль? Они не приговорены к смерти… - Но дело серьезное. В том месте, где Ваше Превосходительство загнало их в угол, им угрожает ужасная смерть с каждым разливом лавы, и как только что Ваше Превосходительство констатировало – да, она продолжает бежать с той безнадежной стороны… - Никто не знает, в какую сторону она бежит! - Ваше Превосходительство только что подтвердило, с этого балкона, что да, знает… - Ладно… нужно успокоить встревоженный народ… - Народ верит слову Вашего Превосходительства, и судит обоснованно, что эти несчастные приговорены быть сожженными живьем только за одно преступление, что они не позволили эксплуатировать себя ростовщиками, не скрывая этого… - В любом случае, они подняли оружие против моей власти… - А вы не злоупотребили властью, превращая Мыс Дьявола в остров? - Хватит, Ноэль. Что вы предлагаете? - Ваше Превосходительство, настал час. Если вы дадите Хуану возможность капитулировать честно, никто не сможет критиковать его… Речь идет о жизни более пятидесяти граждан Франции, и общественное мнение на вашей стороне. Эти подписи лишь подтверждение… Их можно продолжать, и тысячи превращать в миллионы. Можно… - Ноэль вскоре прервался и с видимым неудовольствием многозначительно выразился: - О… О…! Губернатор живо повернул голову, проследив за взглядом нотариуса. В распахнутых дверях кабинета, переходящего в приемную, стоял Ренато Д`Отремон со своей матерью; затем, приблизившись, Ренато извинился, увидев выражение удивления и неудовольствия главы острова: - Простите, Ваше Превосходительство. Двери были открыты и свободны для прохода… - Я уже вижу… все позабыли о своем долге, когда более всего должны его соблюдать, - напомнил губернатор, не скрывая антипатию. - Не обвиняйте нас в злоупотреблении доверием, друг мой, - защищалась София Д`Отремон. - Вас никогда, София. Но прошу вас пройти в другую залу. Я внимательно выслушаю вас через минуту, я едва решил это дело… - Вы не можете решить это дело, не выслушав меня, сеньор губернатор, - поправил Ренато. – Уже пятнадцать часов я гоняюсь за вами, и каждая минута может быть последней… Внезапно дрогнула земля, все затряслось, и картины на стенах скривились, лампы раскачивались; глава острова, с каждым мгновением все более недовольный, воскликнул с раздражением: - Этого только нам не хватало! - Сеньор губернатор, - я еще не закончил, - напомнил старый нотариус. - Сеньор губернатор, два слова, - настаивал Ренато. – Прошло лишь несколько дней, когда Ваше Превосходительство потребовало от меня нужных доказательств, чтобы вытащить силой из рук Хуана сеньору де Мольнар, я беру на себя обязательство заставить этих людей снова выполнять законы, и вы ответили, что нужно не только моральное право, но и законное право… - Действительно, Ренато, я сказал и поддерживаю это. Пока эта сеньора замужем за Хуаном Дьяволом… - Этот брак аннулирован. На самом деле его никогда не существовало, потому что он не был реализован… С этими документами я докажу это… - Как… это возможно? – поразился губернатор. – Так быстро…? - Быстро или нет, но вот они, - подтвердил Ренато очень высокомерно и горделиво. – Согласно вашим словам, это было единственным, что нужно, чтобы уступить моему требованию. Посмотрите сами, прочтите спокойно, проверьте подлинность бумаг, и ради Боги, не слишком запаздывайте, чтобы отдать все необходимые распоряжения. - Минутку, Ренато. Эти бумаги… - вмешался старый нотариус. - Вы тоже можете проверить их, Ноэль. – разрешил Ренато. – И поскольку это лучшее доказательство, у вас есть средства, чтобы связаться с Хуаном, предупредить, что все сопротивление будет бессмысленным, что он держит несправедливо Монику, что я советую ему… - Не думаю, что Хуан будет слушать чьи-либо советы! – пришел в ярость Ноэль. – Если сеньор губернатор ответит на мое предложение в ожидаемой форме, Моника де Мольнар будет свободна делать то, что хочет. - В любом случае, Хуану будет стоить жизни пытаться удерживать ее силой, - угрожал Ренато зловещим тоном. - Я уверен, что он не удерживает ее силой! – упорствовал нотариус, со вспыхнувшим от негодования лицом. - Я уверен в обратном, но не с вами я буду обсуждать это, Ноэль. Ни это, ни остальное. Вы лишь неверный слуга в моем доме… - Именно на это я и хочу обратить твое внимание, Ренато, - вмешалась надменно София. – И об этом прошу сеньора губернатор. Мы не должны разговаривать с этим человеком, и не думаю, что нужно выносить его присутствие. - Поэтому не входите и не прерывайте мою аудиенцию, сеньора Д`Отремон! – вскинулся Ноэль, уже не сдерживая гнева. – Если вам не о чем говорить со мной, то мне тоже. Следовательно, не будете ли вы добры пройти в другую залу, как намекнули Его Превосходительство, и подождать там. - Вы самый наглый из всех идиотов, Ноэль! – оскорбила София. - Если вы не поймете… - угрожал бешено Ренато. - Прошу всех обуздать себя, или мы не сможем понять друг друга! – посоветовал губернатор. – Думаю, что все правы, и если бы мы могли все согласовать… - Выполните свое слово, губернатор, и я выдам вам мятежников побежденными и со связанными руками! – зазнавался молодой Д`Отремон. - Не ты будешь связывать Хуана Дьявола, Ренато! – взорвался Ноэль, не в силах сдерживаться. - Его и тех, кто его поддерживает, а еще накажу вас за дерзость! - Пожалуйста, хватит! – все сильнее горячась напомнил глава острова. И вдруг, чем-то взволнованный, встревожился: - А…? Что? Секунду… Он подбежал навстречу к взмыленному посланнику, который почти не дыша прошел в приемную. Выжидательная тишина повисла на возбужденных лицах, пока губернатор не приблизился, советуя им: - Наше обсуждение совершенно бессмысленно, сеньоры. Мятежники сбежали из Мыса Дьявола. - Как? – удивился Ренато, исказившись в лице. – Сбежали? Но как? Какими средствами? - Конечно же через море, используя лодки и шлюпки, - объяснил губернатор. – Капитан подкрепления, которого послали из Фор-де-Франс, схватил нескольких беглецов, среди которых не было Хуана Дьявола. - А она? А Моника? Что он сделал с ней? Где он ее оставил? – хотел знать Ренато, не в силах сдерживать свою одержимость. - К несчастью, не могу ответить вам; но это будет стоить нескольких нашивок у начальника постоянной охраны, который должен был поддерживать осаду, и я опять в смешной ситуации… Паника продолжает распространяться повсюду, люди выходят из-под контроля… Мне сообщили, что на дороге в Фор-де-Франс столпотворение, нет ни одного места на шестнадцати судах, стоящих на якоре, которые ожидают отправления. - Если бы вы подписали этот документ, Ваше Превосходительство… - со скрытым упреком отозвался Ноэль. - Если делать так, как говорите вы, то происходит то, что происходит! – заметил губернатор как-то яростно. – Но я исправлю это немедленно и провозглашу военное положение. Закончилось наблюдение… Будет больше солдат и офицеров…! - Я лейтенант резерва, сеньор губернатор, и предлагаю вам свои услуги и поддержку, - предложил Ренато. - Я уже знаю… знаю, но… - предвидел губернатор его хищное неистовство. - На юге острова, большая часть земледельцев такие же, как я, - объяснил Ренато. – Они придут, чтобы выполнить ваши приказы. Всем хватит оружия и обученных охранников. Все, и в первую очередь я, образуем дополнительную охрану, чтобы навести закон и порядок. - Вы ко всему этому готовы, Ренато? - Я прошу действовать как можно раньше. Менее, чем через час я могу подготовить двадцать человек среди своих слуг и наемников. - Я принимаю ваше предложение, мой молодой друг. Это серьезный неотложный национальный случай. Я решил выбрать вас на ваше первое дело. - Я уже выбран, вы это знаете. - Понимаю, понимаю… это совершенно естественно. Я поговорю прямо сейчас с должностным майором. Что вам понадобится? - Сорок солдат, береговая охрана и способности командования, пока счастливо не решу дело Мыса Дьявола. - Вы просите достаточно, и вам будет предоставлено. - Но сеньор губернатор… - пытался упрекнуть Ноэль. - Простите меня и заберите это, сеньор нотариус, - попросил губернатор. И перед сильным грохотом вулкана, который вскоре послышался, приметил: - Вы слышали? Вулкан нам указывает действовать. Мы не можем колебаться… - Я начну с допроса задержанных. Где они? – спросил Ренато. - Они в вашем распоряжении во дворе комендатуры, лейтенант Д`Отремон, – предложил губернатор. - А теперь, возвращайся домой, мама, и спокойно дожидайся меня там. Моей второй задачей будет отвоевать Кампо Реаль, и ты не будешь тосковать по мужеству моего отца, которое есть внутри меня… - Моника, дочь моя, вы не слышали звук колокола? Это знак, чтобы пойти в трапезную. - Прошу вас позволить мне остаться здесь, матушка. В широкой галерее арок, которыми заканчивалось ветхое здание, служившее монастырем для старых доминиканцев, а временно – убежищем для Рабынь Воплощенного Слова, Моника несколько часов с беспокойством смотрела на неспокойный саван моря; внизу вился дым от огня этого удушающего вечера. Прошли часы; даже солнце странно блестело сквозь красноватые клубы дыма, черные облака сажи, которые конус вулкана выбрасывал в воздух. На горе Парнас все было спокойно, но в ближайшей долине, где затаился город, чувствовались легкие содрогания и подземные шумы, которые тревожили беспокойные души. Тем не менее, с оптимистичной улыбкой на губах Сестра Мария Консепсьон объяснила: - Наши сестры приостановили продолжительную молитву, которую несли в течение долгих часов. Кажется, стало лучше… Постоянно власти уверяют, что нет ни малейшей опасности для города. Запрещено выезжать без пропуска, подписанного губернатором, заставляют вернуться линии экипажей и коней, которые поспешно двигались на юг. Губернатор заявил, что будет использовать все средства, чтобы не допустить, чтобы остров покидали без какой-либо разумной причины, и есть приказ задержать завтра все выходящие суда. Мы сбежали вовремя, не так ли? В Сен-Пьере удушливая жара. Ты меня слышишь? О чем ты думаешь? - Простите меня, матушка. Я ни о чем не думаю… Снова он смотрел на море. Если бы глаза имели странную способность преодолевать пространство и расстояние, то увидели бы, как Люцифер качается на неспокойных волнах… Тесная каюта была наводнена беглецами, и еще глаза увидели бы человека, влезшего на деревянную бизань-мачту, взор которого остановился на вершине вулкана, в тревожном ожидании и с невыносимой тоской по любви. - Капитан… Капитан! Вы не спуститесь? - Поднимайся, если хочешь, Колибри. С кошачьей ловкостью взобрался негритенок, и вместе, откинувшись на поперечную балку паруса, они продолжали смотреть на величественную далекую гору. - Сколько дыма, да, капитан? - Да… даже до нас долетает пепел, когда дует с той стороны. В море плавает мертвая рыба, и проходят сотни косяков морских птиц. Они летят по открытому морю, как будто сбегают… - Но мы не едем, не так ли, капитан? - Нет, Колибри, наоборот. Когда придет ночь, мы подойдем так близко, чтобы спустить лодку на воду. Я хочу подойти к берегу, хочу увидеть ближе то, что происходит… Сен-Пьер погибнет, я уверен… Стаи птиц, что пролетают мимо, словно кричат, что они улетают, будто пишут огненными буквами выбросов вулкана. Чего-то ужасного ждет земля, на которой я родился, что-то ужасное угрожает женщине, которую я люблю… - Ты заговоришь, идиот, заговоришь! Скажешь все, что знаешь, или заплатишь за него! Понимаешь? У меня не будет жалости ни к тебе, ни ко кому бы то ни было! - Сеньор Д`Отремон, я не знаю, где он! В одном из первых дворов Замка Сан-Педро, древней резиденции военной комендатуры Сен-Пьера, Ренато давил на молодого моряка, бывшего второго Люцифера… Бежал пот по загорелым щекам заключенного… обильный пот, который лился из-за огненных испарений, окутавших город, пропитывая высокий лоб и белую рубашку последнего из Д`Отремон… - Тебя обрадует, если я буду тебя пороть? Тебе понравится провести шесть месяцев в подземной тюрьме? Ты хочешь взять в этом деле всю вину за то, что сделал хозяин, и чтобы тебя приговорили к десяти годам принудительных работ? - Меня? Меня? – бормотал Сегундо со страхом, отразившемся на мертвенно-бледном лице. - Тогда говори, говори наконец! Где Хуан? - Вы меня выпустите на свободу, если я скажу? Отпустите тех, кто со мной, если…? - Я убью тебя прямо сейчас, если будешь молчать! Ты будешь говорить? - Ну ладно… Да, сеньор. В конце концов, я ни в чем не виноват. - Где они? Куда сбежали? - Они на Люцифере, который бросил якорь в южной бухте. Там нет более двух впередсмотрящих; возможно никого, учитывая, что происходит… - На Люцифере! Как же я не подумал раньше! Проклятого корабля нет в порту! По твоей вине, из-за молчания, ты дал им время сбежать… Уверен, прошлой ночью они подняли якорь… Клянусь, ты сгниешь в тюрьме! - Они не могут быть далеко… Люцифер не может плыть с таким количеством груза… Там почти все рыбаки, женщины, дети, капитан, Колибри, три члена экипажа, и к тому же, сеньора Моника… - Моника? Но как так возможно, чтобы этот негодяй…? - Она поехала с ним, сеньор. Я просил ее остаться со мной, но она хотела уехать с ним… Ренато так свирепо тряс заключенного, что его пальцы порвали грубый жакет моряка Дуэлоса, вглядываясь в перепуганные глаза припертого к стенке человека, жадно допрашиваемого, чей ответ, тем не менее, он боялся услышать: - Он хотел забрать ее… А она? Не плакала? Не умоляла? Не просила спасти ее? - Нет… Нет, сеньор, - бормотал Сегундо. – Сеньора Моника как будто любит капитана… - Ты лжешь, простолюдин! Лжешь, собака! – бесился Ренато, дав пощечину беззащитному Сегундо. - Хватит… Хватит! Это невообразимо, что вы бьете связанного человека! – вступился нотариус Ноэль, приблизившись к Ренато. – Я едва могу поверить, что вы… вы… - Оставьте меня в покое! – яростно взвился Ренато. - Нет закона, который разрешает допрашивать задержанного в такой форме! - Не уберетесь ли вы в преисподнюю, Ноэль? – проигнорировал молодой Д`Отремон. И повысив голос, крикнул, удаляясь, указывая на Сегундо: - Этого человека в подземелье! - Ренато… Ренато… - умолял Ноэль, идя за ним. – Ренато, сжалься… - Пусть немедленно наберут береговую охрану, чтобы сразу отчалить! Пусть удвоят провиант и немедленно погрузят на судно сорок солдат! – приказал Ренато, не обращая внимания на старого нотариуса. – Дай мне эти пистолеты, Сирило! - Ренато, сынок. Ради пригвожденного Христа, - умолял старик Ноэль. – Я не знаю уже, как говорить с тобой… Невероятно, когда уже наша природа нам угрожает, и все равно в нас не появляется ни капли жалости… Ты хотя бы помнишь волю отца? - Никакую волю! Разве вы не видите, что меня душит ревность, боль и ярость? - Ренато! Это твой брат! - И какое это имеет значение, если нужна вся его кровь? Оставьте меня! Он резко отодвинул его, и, добравшись до дверей, пробежал длинные коридоры, спускаясь по ветхим каменным лестницам. Напрасно старый нотариус хотел бежать за ним, остановить, сказать еще раз… Когда он, задыхаясь, добрался до дверей Крепости, он услышал очень долгий грохот и проговорил, как молитву: - Бог да поможет нам! Но как он поможет, когда происходит такое? Земля снова содрогнулась, заставив качнуться усталые ноги нотариуса, который уже без сил прислонился о древнюю стену, в то время как по длинной улице, окружавшей рейд, Ренато Д`Отремон удалялся галопом на мощном коне, огибая пристани, где находилась береговая охрана… - Святой Боже, Святой Крепкий, Святой Бессмертный… Освободи нас от зла…! - Ана! Это ты? – удивился Ноэль. - Благословенный и Всехвальный! – провозгласила служанка с большим изумлением. – Я уже валюсь с ног, потому что не могу больше идти; я с самого дня ищу вас, сеньор дон Ноэль. Уже полдня, не отдыхая, молясь и молясь, шагая и шагая, потея и потея, счищая и счищая пепел, который падает мне на голову… И никак не могла вас найти… Но Слава Богу… Слава Богу… - Слава Богу почему, почему? Чего ты хочешь? Зачем ищешь меня? - Мне незачем. Но сеньора Каталина упорно хочет с вами встретиться, надо видеть, как же жарко шагать… Вы не задыхаетесь, дон Ноэль? - Ты можешь задохнуться, если не скажешь, чего хочет сеньора Мольнар, - Педро Ноэль терял терпение. - Бедняжка приехала в дом и плачет… Она получила письмо от матери Настоятельницы… Я сказала настоятельница, сеньор нотариус? - Полагаю, что да. Письмо от настоятельницы из монастыря… О чем это письмо? Что там написано? - Благословенный и Всехвальный… Посмотрите, какие дела… Говорят, что сеньора Моника там, с монахинями монастыря… - Невозможно! Не говори глупостей. Там даже нет монахинь. Не знаю, куда они ушли… - Туда вниз, сеньор. Я вам не сказала? В старый монастырь, старейший, на горе Парнас… - Монастырь на горе Парнас? Старый доминиканский монастырь? О, Боже, это правда! – воскликнул Ноэль, понимая. И с надеждой спросил: - А Моника там? Моника с ними? Ты уверена? - Я не уверена, но так говорится в письме, и сеньора Каталина пошла туда за ней, но ей не позволяют проехать. Везде солдаты, которые возвращают назад экипажи и коней… Так сказала сеньора Каталина… - Моника в монастыре! Моника жива и здорова! Тогда, Ренато…? - Куда вы? В вашем доме находится сеньора Каталина! - Ренато… Ренато… Эта новость может остановить его, поможет избежать борьбы с братом, - обрадовался старый нотариус. И не обращая внимания на возражения служанки, заторопил: - Экипаж… коня… Нужно догнать его! Беги, помоги мне, беги за ним! Помоги мне, Ана! Запыхавшись, старый нотариус спустился с взятой на удачу повозки, остановившейся у северного берега в нужный момент, где была вооруженная береговая охрана, которую губернатор передал в распоряжение Ренато, который осуществлял последние маневры, чтобы поднять якорь… Опустился вечер того бурного 7 мая, когда глухо и незаметно взращивал в себе таинственную злобу вулкан. Необычайное движение, лихорадочное оживление заполнило улицы города, взволнованного различными чувствами… Никому не казалось странным, что приехала повозка с отчаявшимся стариком, который бежал, кричал, в то время как солдаты и члены экипажа заняли свои места в маленьком, но прочном вражеском корабле… - Ренато, пожалуйста… пусть мне позволят войти! Снова он подошел к лестнице, собираясь туда взобраться. Два стража охраняли со штыками, но знакомый голос прозвучал позади нотариуса, заставляя его в один миг оглянуться: - Хватит глупых криков! Сколько еще будет продолжаться этот фарс? - Ренато! Я так и думал, что ты на борту, сын мой! Как безумный я кричал… - Можете продолжать кричать, потому что я иду на борт. - Нет, ради Бога, послушай меня. Я только хочу предотвратить твое безумие. Моники нет на Люцифере, она в монастыре… - Не говорите ерунды. Этот человек, негодяй, которого я приказал запереть, видел, как она поднялась на борт с Хуаном. - Но это неправда… она не поехала! Я даю тебе слово… думаю, могу поклясться. Сеньора Мольнар только что получила сообщение… Она получила письмо от настоятельницы, где говорится, что Моника с ними… - Монастырь эвакуировался со вчерашнего дня. - Знаю… знаю, но монахини там наверху, на горе Парнас, в другом монастыре, и настоятельница написала Каталине де Мольнар, сообщив, что ее дочь жива и здорова. Ты слышишь? Жива и здорова… - Это правда? Вы уверены? – живо заинтересовался Ренато. – Где это письмо? Я хочу его видеть сейчас же, немедленно! - Оно у Каталины. Она сказала девушке найти меня, и бедняжка бежала, как сумасшедшая, чтобы сообщить мне новости… Весь вечер она искала меня, и наконец… наконец… - Хватит, сюжет слишком издевательский! – взорвался с сильным недовольством Ренато, заметив Ану: - Вы думаете, я ребенок? Думаете, что остановите меня новостью, основанную на словах этой обманщицы, этой идиотки, которая даже не знает, где находится? - Но Ренато, ты можешь сам поехать на гору Парнас… - Вы смеетесь надо мной? - А разве мне хочется, чтобы надо мной смеялись? Я сам найду ее и привезу прямо сюда… Ты увидишь письмо и Монику. Только прошу тебя подождать некоторое время, необходимые минуты… Подожди меня, Ренато, подожди здесь! Менее чем через час я вернусь… Он побежал к повозке, где ждала Ана; приказал отправиться кучеру; тот ударил кнутом лошадей, и старая повозка толчками тронулась с места, а Ренато Д`Отремон пренебрежительно повернулся спиной и перебрался через лестницу, напоминая: - Я дал приказ отчаливать, капитан! Будем искать Люцифер, пока не найдем! Свирепо Ренато Д`Отремон направился в каюту береговой охраны. Нет, он не верил и никогда не поверит словам старого нотариуса… Его нелепое рвение остановить Ренато, постоянное и отчаянное вмешательство, вызывало в нем лишь ощущение грубой уловки, тупой лжи, словно бы его хотели поймать в ловушку, остановить хотя бы на несколько часов, несколько минут в поимке Хуана, того брата, которым он восхищался и которого ненавидел, добиваясь его жадно, и в то же время яростно отталкивая… Вулкан выпустил еще один огромный и чернейший клуб дыма, который затмил дневной свет, и так уже помутневший; волны неравномерно и необычно раскачивали железную скорлупу, словно море бурлило. И с необычной жесткостью Ренато высокомерно приказал: - Капитан, выделите шесть человек, чтобы продолжать наблюдение! Пусть приготовят прожекторы, потому что скоро наступит ночь. Несите вооруженный караул, чтобы быть готовым в любую минуту. Пусть никто не отвлекается… Сражение – это жизнь или смерть, а Люцифер не может быть слишком далеко! 16. Высилась гора Парнас, пройдены наконец многочисленные трудности, которые препятствовали нотариусу Ноэлю выполнить обещание, данное Ренато, беспорядочно передвигаясь на арендованной повозке, чтобы по возможности сократить путешествие… Всю ночь вулкан выбрасывал в воздух свои огненные механизмы, напоминая спектакль Данте: стрелы света, звезды, клубы красноватого дыма, раскаленный пепельный дождь… Время от времени, сотрясали короткие толчки, прерывая на секунду ритм жизни, и густые испарения плавали в воздухе, заставляя подниматься термометры, пока барометры все падали и падали… - Боже мой! Когда же мы приедем, Ноэль? - Уже едем, донья Каталина… Нет путешествия, в котором нет конца, хотя результат пока что такой бесполезный… - Не говорите так… Узнать, что моя Моника жива, приблизиться к ней… - Очень хорошо и это свято. Но в добрый час, Боже, в добрый час! Когда уже, вероятно, этот сумасшедший достиг этих несчастных, и Бог знает… - Кто знает, дон Ноэль! – прокомментировала Ана. – Скорее всего хозяин Ренато вернется, не солоно хлебавши… - Это единственная надежда, которая у меня осталась… В конце концов, думаю, что мы уже едем… С быстротой, несвойственной его годам, Ноэль вскочил в первую повозку, помогая сесть грустной матери. С обычным спокойствием, в своем счастливом бессознательном мире, села Ана, глядя по сторонам любопытными глазами, и проговорила: - Ай, как красиво! Отсюда видно все море… а Сен-Пьер там внизу… это как сценка рождения младенца Христа, которую несут в кафедральный собор на Рождество. Ай, дон Ноэль, посмотрите на бухту! Сколько кораблей! - Но единственный, который там должен быть, того уже нет… Едем… Едем… Сделай одолжение, пройди вперед и постучи в эту дверь… Мы не можем терять времени… Люцифер был близко к берегу… довольно близко… Он почти уже подошел к тому месту, где стояли парусники, к подножью горы Парнас. Всю ночь сомневался Хуан, что может спустить лодку на воду и добраться до пляжа. Всю ночь он мучился от страстного необдуманного желания найти Монику вопреки всем и всему… Было странное застывшее спокойствие… Тишина на земле и море… Город казался погруженным в усталый сон, а мрачное небо медленно прояснялось… - Уже почти рассвело, капитан… - Да, Колибри. Быстро настал день и нужно уходить… Достаточно опасно находиться здесь… Возможно, ничего не случится… Несомненно, я спятил, воображая катастрофу, которая никогда не произойдет… Но почему погибло столько рыб; почему улетели птицы? Он обернулся, и словно очнулся. Беспокойно ждали немые, неподвижные, не осмеливающиеся близко подойти мужчины, за чьи жизни он нес ответственность… Никто не говорил, никто не спал… На ногах были все, в ожидании его голоса, и Хуан сделал усилие, чтобы он прозвучал твердо и сурово: - Что все делают на палубе? Каждый на свое место… Место, которое я выделил каждому! Мартин, Хулиан… у паруса! Угорь… к штурвалу! Отплываем на Санта-Лусия… Это неполная сотня миль… - Там, капитан… с той стороны! – прервал Колибри. – Корабль с пушками приближается! - Галион! Скорее всего ищут нас, но мы уберемся, прежде чем нас настигнут. Все в трюм, кроме экипажа! Руби канаты, Хулиан! Поднять паруса! Время на нашей стороне! Дай мне штурвал, Угорь! По его голосу люди двигались, как автоматы, руки Хуана схватили штурвал судна, которое, подобно коню, управляемому всадником, резко сменило курс, чтобы ветер дул в паруса… Заскрипел, вздрагивая, Люцифер, обремененный грузом в своих недрах. Его белый силуэт возник, как светлое пятно над темным морем, позолоченным первыми лучами солнца 8 мая 1902 года… - Вон там Люцифер! Мы искали его на море, а он вернулся и спрятался на берегу! Капитан, форсируйте двигатели, чтобы мы могли выстрелить из пушки! – Ренато подбежал к артиллерии на носу сторожевого судна. Незащищенный Люцифер был очень близко, в пределах досягаемости… Дикая радость затопила душу, и он приказал: - Навести прицел, артиллерия! Короткий прицел, и, если мы немедленно не задержим его, во второй раз ударим в мачту! На всех парах шел Галион за беззащитным парусником, которому благосклонный ветер внезапно дал неожиданные силы… Надутые паруса, тонкий нос, как нож, резал воду, поспешно убегая от парового корабля, которому удавалось приблизиться. - Капитан… капитан, они за нами! – кричал взволнованный Колибри. – Нас обстреливают пушками… - Не важно. Они не упустят мишень. Хуан развернул скрипевший корабль, намереваясь вновь овладеть морским волнением… - Теперь они приближаются, капитан… Они снова приближаются! - Не важно. Мы снова оставим их позади! - Моника, дочь моя… На голос Сестры Марии Консепсьон Моника очнулась, пробуждаясь от короткого и болезненного сна… Она еще находилась у окна, где прошли вечные часы той долгой ночи, слушая шум ревущего вулкана, напрасно наблюдая за черными водами, свет, который бы обозначил корабль… она каждый раз поднимала ослепленные глаза на небо, которое Мон Пеле забрасывал огненными стрелами адской пиротехники инородными выбросами… В первых лучах наступившего утра утомленные глаза смотрели с удивлением на благородное лицо, которое окружал монашеский убор… - Куда вы смотрите? Вы провели ночь, так и не заснув? Это настоящая глупость. У вас нет права так злоупотреблять своей жизнью и здоровьем, когда вами так обеспокоены друзья и семья. Не хотела бы расстраивать ваши нервы неожиданным сюрпризом… но к вам пришли… - Ко мне? – обеспокоилась Моника. И с неудовольствием спросила: - Кто? Случайно не Д`Отремон? - Моника! Дорогая моя доченька! – позвала Каталина, врываясь в простую комнату. – Наконец… Наконец! Это невероятно… я начала бояться, что и тебя больше не увижу… Ты меня забыла, дочка, забыла… - Нет, мама. Как могла я забыть тебя? Я оставила тебя с друзьями, которые могли ухаживать за тобой лучше меня. Меня увлекли обстоятельства… - Я знаю, дочка, знаю. Ноэль мне все рассказал. Он меня привез, несмотря на множество трудностей… - Ноэль… мой дорогой Ноэль. Не знаю, как и благодарить вас… - Мне стыдно принимать вашу благодарность, Моника, как стыдно прерывать этот момент проявления чувств и нежности, - извинился старый нотариус, приближаясь почти на цыпочках. – Я пришел за вами, потому что вы мне нужны. Или скажу яснее: вы нужны кому-то, кто ждет, что вы ему поможете, хотя с этим человеком вас теперь ничего не связывает… С вечера я вышел, чтобы найти вас, поклявшись привести вас в назначенный час. Я не считал миллион препятствий, которые были помехой. Чтобы выйти из города, нужно было получить разрешение губернатора, пропуск, гарантии от коменданта, изложить свои причины десяти различным персонам, но пока я все это делал, корабль уже отплыл. - Какой корабль? - Конечно же, вы не знаете. Как и то, что Ренато не имеет ни малейшего представления, что вы в безопасности. Бесполезно было ему говорить; он не хотел мне верить. Нужно, чтобы вы сами ему сказали, сами с ним поговорили, имея хоть каплю жалости, чтобы помочь Хуану… - Помочь ему, чем? Что с ним случилось? Где он? - Сбежал на корабле достаточно загруженном, чтобы уйти далеко, преследуемый вооруженной береговой охраной наших властей… Я всеми силами старался избежать этого, но Ренато Д`Отремон вышел на корабле… - В таком случае, это Ренато… - Губернатор закончил тем, что как всегда, передал власть в другие руки, а Ренато получил то, что хотел. Взбешенный от ревности, постоянно подстегиваемый матерью, которая только подливала масла в огонь, он вышел преследовать Люцифер с наихудшими намерениями… Я сказал ему, что вы не с Хуаном, но он не хотел верить. Я попросил его подождать, пока я приеду и докажу ему, и он подумал, что я смеюсь над ним. Как сумасшедший, я пытался попасть сюда, но добрался только сейчас… - Нужно остановить Ренато, заставить его вернуться, пусть отправят другой корабль, чтобы найти его! Я знаю, что Хуан не сдастся живым, будет сражаться за жизнь до самого конца… Ноэль, друг мой, сделайте что-нибудь! - Только вы можете сделать что-то, Моника! И если вы готовы ехать со мной… Пусть Бог поможет нам вернуться вовремя, потому что если Галион и Люцифер столкнутся… - А? Что это? Снова вулкан… - проговорила Моника, услышав глухой и долгий шум. - Нет, это не вулкан… Это как будто ударили пушки в открытом море! – уверил Ноэль. И услышав еще одни выстрел, пожаловался: - Это пушки Галиона! То, чего я боялся… то, чего ожидал! Они бежали по галереям. Почти рядом с горой Парнас жестокая неравная битва Люцифера на полных белых парусах, и Галиона во всеоружии… - Ренато не отступит, пока не потопит или не захватит его! – предрекал Ноэль. – Если Хуан не сдастся…! - Хуан никогда не сдастся! – уверила твердо убежденная Моника. - Эта прошла совсем рядом, капитан! Нас почти схватили! – воскликнул Колибри. Пушечное ядро слегка задело мачту, и резкий разворот штурвала в руках Хуана сбил с ног членов экипажа, находящихся на палубе… Корабли сближались… Один, вооруженный, как акула, до зубов… Еще более беззащитная шхуна Люцифер прыгала и вихляла, как дельфин, преследуемый акулой… Люцифер развернулся, теряя равновесие, и жестокий удар моря смыл палубу правого борта, который почти погрузился в воды… - Нам снесли кливер! – кричал испуганный Колибри. – Мы тонем, капитан! - Еще нет! Если удастся убрать с дороги эту проклятую артиллерию…! – кичился Хуан. И криком приказал: - Все винтовки на палубу! Все винтовки сюда! Дай мне свою, Хенаро! Совсем близко от мачты разорвался снаряд, в воздухе лопнули веревки, как ужасные хлысты смерти, сбив с ног двух или трех, следовавших голосу Хуана… Внезапно его рана на боку открылась… Он передал штурвал в руки Угря, и ждал с невероятным хладнокровием приближающегося врага… - Сдавайся! Сдавайся или я разорву тебя на части! – пугал Ренато. - Огонь! Огонь! – это был ответ Хуана. Он раньше всех выстрелил, и его сбила с ног носовая артиллерия… Галион, в нескольких метрах от шхуны выстрелил в самую середину, вырвав с корнем вторую мачту… Смертельно раненый, дрогнул Люцифер… Без мачты, без парусов, с уничтоженной волнами палубой, теперь уже неподвижный, беззащитная добыча охраны, которая уже была готова прыгнуть на борт… - Все наверх! Всем к оружию! – приказал Хуан. – Мы дорого продадим жизнь! Умирая, будем убивать! - Сдавайся, Хуан Дьявол! – угрожал Ренато. - Так поймайте меня! – бросил вызов Хуан. И его крик потонул в чудовищном грохоте, и последовала серия сильнейших взрывов. Вулкан взорвался… Разрывая сверху донизу махину, высотой в тысячу метров, над Мон Пеле взметнулась гигантская вспышка пламени, поток огня и дыма пронесся как луч, уничтожая землю, стирая город и море, разрушая все одним ударом, будто придавив огромным кулаком… С поверхности, где все разрушилось грубым взмахом, почти ошпаренные раскаленным воздухом, задыхаясь, приоткрыв губы и с расширенными от ужаса глазами, люди направлялись друг за другом из галерей монастыря доминиканцев на высоте Парнаса, который был, словно балкон над городом Сен-Пьер, и подбегали, чтобы увидеть ужасающий спектакль. Моника встала, ее порыв не могли остановить дымные испарения, раскаленные так, что обжигали кожу, слепили зрачки… Она бежала, пока не добралась до стены… Ее руки вцепились в край террасы, а взгляд жадным отчаянием искал, будто желая пробраться через обволакивавшее облако, так ничего и не увидев… Никто не стоял на ногах. Густой слой дымящегося пепла покрыл пространство, бывшее городом, горящим саваном… Залив был пуст… Пристани, причалы, сотни кораблей и парусников исчезли, поглощенные кипящими и дымящимися водами… - Где они? Где шхуна… охрана…? – спрашивала Моника. – Где корабль Хуана? Густой воздух медленно прояснялся. Волочимый водоворотом, разрушенный и дымящийся, деревянный корпус шхуны вертелся, движимый яростными волнами… Вокруг него всплывали из вод возникшие бесформенные предметы: чернеющие доски, разрушенные брусья… трупы, да, разорванные трупы, части которых появлялись как мрачное возвращение долга моря… Моника отступила, чувствуя, как бьется сердце, и хриплый крик горя вылился из горла: - Хуан! Хуан! Почему ты не дал мне умереть с тобой? 17. Голова Хуана показалась из неспокойных вод и снова погрузилась в них… Морские воды были горячими, но еще более жгучим было дуновение огненного воздуха, который спускался с горы… Рядом с ним несколько человек двигались, как он, сражаясь с двумя ужасными стихиями… Почерневшие и обожженные лица, протянутые руки в поиске помощи, неподвижные и жестикулирующие тела, живые и мертвые, раненые и невредимые… многочисленная масса, которая в безумном испуге боролась, не понимая до конца, что произошло… Двумя взмахами рук Хуан доплыл до места, где увидел тонущую голову негритенка, наконец схватив на плаву худую шею, встряхивая до тех пор, пока не заставил его очнуться… - Капитан… я умираю… - пожаловался Колибри, задыхаясь. – Вода обжигает… воздух горячий… - Ты не умрешь… цепляйся за эту доску… - изо всех сил Хуан плыл, волоча мальчика. Очень близко он подплыл к маленькой непотопляемой лодке… Он плыл на боку, но это было не трудно. – Держись, Колибри! Другая рука судорожно высунулась из воды и вцепилась в борт лодки. Другое искаженное лицо, другая обожженная и раненая голова поднялась из воды, жадно ища воздух, другой человек, соревнуясь, достиг ту зубчатую скорлупу, которая представляла собой последнюю надежду спастись. - Отпусти, Ренато! - Нет, Хуан! Снова лицом к лицу… Снова, в самый трудный момент последнего сражения, роковая случайность столкнула и связала две пары рук, соединенных вместе в отчаянной судороге, два рта, дышащие с одинаковой жаждой вдохнуть желанный воздух. Вспышка ненависти горела в глазах Ренато, который ругал Хуана: - Ты потопил мой корабль, ты разорвал его на куски! - Ты спятил? Как я мог это сделать? Это был вулкан! - Вулкан… вулкан…? О! А Моника? Она была на Люцифере…! - Нет, ее не было! Она в безопасности! - Тогда это правда… О, я не могу больше! Ярость погасла в голубых глазах. Рядом вода окрасилась кровью, пока рука Хуана поддерживала тело Колибри, теперь безжизненное, как будто в обмороке… - Ренато… поднимайся! Садись в лодку… держись за меня! Я не дам тебе утонуть! - Это бесполезно, Хуан! Я ранен! Спаси мальчика! Спасись сам! - Наверх, Колибри… внутрь! Я помогу тебе… наверх! – приказал Хуан, подталкивая мальчика. – Теперь ты… быстро, Ренато, я не отпущу тебя! Наверх! С усилием он поднялся и перевернулся, чтобы проверить маленькую лодку… Из последних сил он поднялся, и мгновение стоял в хрупкой лодке, охватывая взглядом ужаса и страха то, что окружало… Кровь лилась из десяти ран, одежда была сожжена в клочки, показывая покрасневшую и обожженную кожу, но глаза не видели этого… У его ног, как раненое животное, шевелился Колибри: - Что случилось, капитан? Нас взорвали снарядами… нас потопили, правда? Потопили Люцифер! - Люцифер? О, нет! Люцифер непотопляем… вот он, обожженный, разрушенный, но плавающий… Потоплены остальные, потоплен Галион, как будто море его засосало, потоплены другие лодки, все, Колибри, почти все… Смотри! Он заставил мальчика подняться, чтобы посмотреть на странное пустое море, трагично окутавшее свою добычу… Рядом, на разрушенном плоту, сотрясаемом яростными волнами, маленькая группа людей боролась… Словно в кошмарном видении, Хуан посмотрел на них и узнал: - Угорь… Мартин, Хулиан… Хенаро! Хватайтесь за доски, хватайтесь за корабельные веревки, держитесь за них, пока я не приду на помощь! Он наклонился, подбирая с моря широкую доску, и погружая ее в воду, чтобы грести, поднял голову, чтобы посмотреть на ближайший берег, и крик ужаса вырвался из горла: - Колибри! Я спятил… я ослеп? Посмотри, Колибри, посмотри на Сен-Пьер! Что это? Что там впереди? - Ничего, капитан! Там ничего нет! Как обезумевший, Хуан греб к берегу, и сильным движением продвигал лодку по направлению туда, где были пристани, причалы, пляжи… Его глаза искали дома, которых теперь не было, знакомую панораму, которая теперь была стерта. Не было ни крыш, ни деревьев, ни стен, ни подножий стен… Зеленая долина, где возвышался самый богатый и многочисленный город на маленьких Антилиях, теперь был огромной голой пустыней, покрытой пеплом и лавой, которая медленно каменела… - Моника… Моника…! Любимое имя было единственным, что пришло в голову Хуану… оно сверкнуло светом и огнем. С сумасшедшей жаждой он схватился за доску и продолжал грести… Нужно приблизиться, подойти. Он не верил покрасневшим глазам. Его разуму, обезумевшему от неожиданности и ужаса, не удавалось еще понять ужасную правду… пока лодка не стукнулась о берег. Он бежал, не чувствуя жаркую и раскаленную землю. Руки трогали горячую поверхность, тело и душа стали нечувствительны от боли и ужаса… - Здесь был Сен-Пьер… вот здесь! Нет, нет… невозможно, неправда, что я вижу! Это не может быть правдой! – и крича, как безумный, отвергал: – Это неправда! Рычание чудовища, казалось, ответило ему. Вон там Мон Пеле. Он тоже изменился. То, что было могущественной верхушкой, разлетелось вдребезги, и во всю длину высоченной махины его голого конуса, широкая и громадная трещина давала сбежать смертоносным испарениям, пока в огромной трещине закипала лава, как фонтан огненной кузницы. Хуан отступал назад, пока не дошел до лодки, в глубине которой лежал Ренато Д`Отремон, а рядом темная голова Колибри, который с волнением спросил: - Что случилось, капитан, что же случилось? - Это был Сен-Пьер! Был, а теперь уже его нет… Город, где я родился, теперь не существует… а она, она… Моника… - И с необычайным отчаянием, позвал: - Моника…! Где ты? На краю подоконника балкона, откуда она видела последнюю и ужасно бесконечную битву Хуана и Ренато за свою жизнь, Моника оставалась неподвижной, почти нечувствительной… Порывы воздуха ошпаривали кожу и волосы, но глаза, на миг ослепшие, теперь уже видели, и она воскликнула, указав рукой: - Там! Там! - Моника, дочка…! Ты потеряла рассудок? – опечалилась Каталина де Мольнар. - Там… в воде, рядом с лодкой… рядом с Люцифером, есть люди! Они шевелятся! Есть живые… они плавают…! - О, да… это правда! Кто-то остался жив! – подтвердил Педро Ноэль. - Бежим, бежим! – торопила возбужденная Моника. Жители горы Парнас пришли на помощь тем немногим, кто остался в живых после крушения в заливе: кто-то из экипажа Рораима, четверо или пятеро из всех рыбаков, которые намеревались бросить сети на рассвете, большая часть пассажиров Люцифера… Те, которые были внутри корабля, не имея оружий, женщины и дети спаслись. Еще кое-кто из экипажа Люцифера: Мартин, Угорь, Хулиан, Хенаро… Раненые, истощенные, обожженные воздухом и водой жалкие тела образовали длинный ряд носилок у того пляжа. К ним добавились многочисленные жертвы, которые тоже были на Парнасе, в местах, где жар огня более всего смог достать… Как белая тень Моника ходила и ходила от раненых и впервые ее благочестивые руки не исцеляли и не утешали. - Его нет… нет…! Хуана нет среди них! Хуана нет среди тех, кто спасся! Он оторвал меня от себя, не дал мне умереть рядом с собой! Почему? Почему? - Дочка, успокойся, - умоляла Каталина. – Ты потеряешь разум… - И не будет единственной, - заверил Ноэль. – Это чудо, что мы живы, что видели это, что еще можем говорить об этом, заставляет сходить с ума. Жить после такого… Возможно ненадолго! Еще рычит чудовище! И нужно послушать этих несчастных, особенно двух кочегаров Галиона… - Вы говорили с ними? – с надеждой спросила Моника. – Вы можете спросить их…? - Они говорят, что море поглотило Галион, как будто засосало… - Но Хуан… люди с Люцифера, сказали что-нибудь? Вы можете спросить их? - Двое из них уверили меня, что он нашел лодку и греб к берегу. Я не верю… Эти люди помешались, обезумели… Они видели видения в своем ужасе. Как может Хуан, не взяв никого на лодку, грести на ней? Галион утонул, и от Люцифера не осталось ни одной целой доски… как если бы Бог хотел наказать за преступное смертоносное сражение двух братьев… Потому что они были братьями… Братьями! Та же кровь, несмотря на их ошибки, жестокость и ожесточенность, то же сердце и та же доблесть… Не могу отрицать этого… - Но эти люди видели Хуана…! – упорствовала Моника с отчаянной надеждой. - Они не могли видеть его, Моника. Они обманулись… Хуана уже нет на этом свете… - О! – огорчилась Моника, с настоящим отчаянием. – Хуан… Хуан! - Вы плачете по нему, Моника? По нему? - Разве вы не знаете? Хуан был всей моей жизнью! И если он умер, зачем мне жить и дышать? Но нет… нет… я не умру! Я не могу умереть! Море было его другом, и не могло причинить ему вреда… Он вернется! Она бежала как безумная к узкому пляжу… который открывался, как золотая раковина среди черных скал, теперь покрытых пеплом и разоренных, бежала к морю, где видела Хуана удаляющимся, запрыгивавшим в лодку… Как тогда, она протянула руки, и в ее глазах, ослепших от слез, было минутное помешательство, воображаемая лодка, которая уносила Хуана: - Хуан! Не оставляй меня… не уходи… Забери меня с собой… Я умру с тобой! Найди меня! Вернись ко мне, Хуан! - Капитан! Он не умер! Он шевелится…! Из раны течет кровь, много крови… Взгляд Хуана упал с выжженной вершины Мон Пеле на маленькую лодку, где было тело Ренато. Посреди жуткого смертельного спектакля, перед пеплом, служившим саваном более, чем сорока тысячам трупов, это сердце еще слабо билось… Хуан наклонился к нему, разорвал изящную одежду, пока не нашел источник крови, откуда каплей за каплей вытекала жизнь последнего из Д`Отремон. Обломок доски с острыми краями, вонзился в ребра, достаточно близко к сердцу… но рука Хуана не дрогнула, вытаскивая его резким рывком… - Сколько крови! – проговорил испуганный Колибри. - Быстро! Нужно остановить ее! – последним куском своей рубашки Хуан заткнул ужасную рану, сдерживая обильное кровотечение. – Раздевай его, Колибри, помоги мне! Принеси что-нибудь, чем можно перебинтовать его! Резкими движениями, с привычностью моряка, Хуан перебинтовал обнаженный торс Ренато… - Посмотрите, он открыл рот, капитан… - У него жажда… Он потерял много крови… Но ни глотка воды не может дать уже эта земля для Ренато Д`Отремон… Он снова посмотрел на окружавший его ужас и на человека, умиравшего у его ног. По всей лодке были разбросаны бумаги, которые Ренато получил прошлой ночью из Епархии, а одну плотную бумагу с печатью и сургучом в странном порыве схватили руки Хуана… - Что это, капитан? – спросил Колибри с любопытством. - Полагаю, право убить меня, как собаку, где бы меня не нашли. Эти печати губернатора, его подпись… Еще вчера он выносил приговор кому жить, а кому умереть… Он скомкал в бесформенную массу мокрую бумагу, бесполезный символ земной силы: печати губернатора и подпись Папы. Все это теперь имело такую же цену, как то, что находится перед глазами: обожженная равнина, превратившийся в пепел город… Бумаги выпали из его рук. Сквозь воздух, теперь прояснившийся, различался холм Морн Руж, серый, покрытый золой… но дома деревни были нетронутыми. Его орлиный взгляд мог различить крыши и обломанные деревья, и как караван насекомых, черные точки спускались по склону к месту, где был город… - Там, в деревне Морн Руж, есть живые… Они движутся… идут… просят помощи… идем…! Он взял Колибри за руку, увлекая его в порыве отчаяния. Хуан вздрогнул, и снова посмотрел на Ренато. Затем без единого слова поднял на своих руках Геркулеса… - Вы понесете его, капитан? - Не стоило вытаскивать его из моря, чтобы оставить на дороге, Колибри. Начатую работу нужно завершать… Подбери эти бумаги и иди за мной… - Бумаги? – бормотал ошеломленный Колибри. – Бумаги с разрешением убить нас? - И другие тоже, Колибри. Это может стоить больше, чем жизнь Ренато… В путь! Тем же вечером прибыла бригада помощи из Фор-де-Франс… которая не обнаружила тех, кому нужно помогать. Новые извержения и разлив лавы заставили переместиться выживших из горы Парнас ко второму городу острова, и новости о катаклизме разлетелись до самых отдаленных краев… Чудовище Карибов продолжало рычать, выбрасывая смертоносные испарения. Сотрясалась и двигалась земля, стекали реки и потоки лавы. Все население планеты алчно читало рассказы о катастрофе и следило с беспокойной тревогой за ужасным феноменом, разразившемся катастрофой… Фор-де-Франс пережил недели коллективного ужаса, и испуганные жители лишь страстно желали сбежать с земли, которая раньше была счастливой… - Что происходит, Ана? – спросила Моника метиску. - Сеньор Ноэль приказал сообщить вам… Есть три места на корабле, что отплывает этим вечером на Ямайку… Он говорит, что мы должны втроем ехать, нужно уехать, что на Мартинике никто не останется в живых… - Едем, дочка, едем! Чего уже ждать? Хуан мертв… Почему ты не веришь в это? Почему не принимаешь этого? - Я не могу ехать, мама! Не могу уехать, потому что мое сердце кричит о чем-то, что меня поддерживает, не знаю, как и почему, но есть надежда! Со сложенными руками в выражении боли и мольбы, на которой недели горя сохранили следы, Моника отошла на несколько шагов от руин, образующих двор полуразрушенного, грустного убежища одной из групп, чудесным образом избежавших катастрофы на Морн Руж и Парнас. От этого старого дома едва остались три или четыре помещения среди обломков и мусора… Ана, старая служанка Айме, испуганно сложив руки, стояла на коленях в выражении уже теперь привычного ужаса: - Мы все умрем! Прав сеньор нотариус! И сеньора Моника не хочет, чтобы мы уехали… Ай, Боже мой… Боже мой! - Пожалуйста, Ана, замолчи уже, - упрекнула Каталина мягким, но скучным тоном. – Ты мешаешь Монике, которая совсем устала… почему бы тебе не отдохнуть ненадолго, дочка? - Не стоит, мама. Я должна снова выйти… Чудовище еще не насытилось… Вулкан еще не погас… Сегодня прибыли люди из Лоррэн, Мариго, Сент-Мари, Грос Морн, Тринидад… - Как? Новые катастрофы? – обеспокоилась Каталина. - Да… да, сеньора. Все больше и больше катастроф, как вы сказали, - подтвердила нервная и назойливая Ана. – В деревне там наверху открылась большая, большая трещина, которая заглотила все: людей, дома и животных, а потом закрылась… Остался только негр, который прибежал, чтобы рассказать. Я слышала, как он говорил на площади… А еще сеньору Ноэлю рассказали, в моем присутствии, что там опускается большое облако, точно такое же, какое показалось на Морн Руж вскоре, с каменным дождем и горячей водой и покончило с собаками и кошками… - Иисус! Ты не преувеличиваешь, Ана? – засомневалась Каталина. - К несчастью, это правда, мама, - подтвердила Моника. – Мы организовали в Муниципалитете что-то вроде госпиталя, туда прибывают люди со всех деревень, раненые и обожженные. Я говорила со всеми, смотрела на все лица… - С минимальным результатом, конечно же, - закончил Ноэль, приближаясь к группе. – Я сам слышал о плохом… Полагаю, Ана сообщила вам мое послание… - Конечно же да, сеньор нотариус; но как будто и не рассказала. Сеньора Моника упорно хочет, чтобы мы поджарились… - Замолчи, Ана, замолчи! – прервала Каталина. – Тебе нечего больше делать там внутри? - Я должна была сделать поесть, если есть из чего. Но варить эту маниоку в серной вонючей воде, все равно как, долго или быстро… - В любом случае, делай, - приказала Каталина. – Я пойду, приготовлю еще бинтов, Моника… Пошли, Ана, идем со мной… - Я понимаю вас, Ноэль, - объяснила Моника, после того, как ушла ее мать с Аной. – Что вы просили воспользоваться этими тремя билетами… Они правы… Здесь мы все умрем… Спасайтесь, Ноэль, и спасите их двух… - Они не хотят ехать без вас, и правильно делают. Себя я рассматриваю, как человека, прожившего много лет. Меня грызет совесть двигаться, дышать, когда молодые и полные жизни люди теряют жизнь… Тем не менее, нужно принять действительность, Моника… - Я не могу ее принять! Я отказываюсь от мысли, инстинкт отрицает, что все закончилось. Думаю, что потеряла рассудок с тех дней… Почему Хуан сказал о своей любви в последнюю минуту? Почему сразил мое сердце этой отравленной стрелой? - Он так вас любил! Все, что он сделал было из-за любви к вам, с тех пор, как вернулся с той поездки… - Почему же вы не рассказали мне? - А кто мог предположить, что вам интересна его бедная любовь? Вы оба согрешили гордыней, Моника. А теперь уже… - Я буду искать его! - Это будет бесполезно… Если бы Хуан был жив, он был бы с вами, Моника. В том море утонули два брата… Умерли вместе… Не может быть по-другому… - А если правда то, что он мог добраться на лодке до берега пляжа? - Он бы искал вас, Моника, не сомневайтесь… - А если он не мог этого сделать? И если его застала врасплох другая катастрофа? Разве у нас было время на отдых, на сон больше трех ночей на одном месте? Сколько раз мы сбегали из Фор-де-Франс и снова возвращались? Сколько деревень опустело и снова наполнилось другими беглецами, еще более несчастными? Сколько их лежит изуродованных, с лицами, обернутыми в бинты, не пришедших в сознание, в любой из возможных больниц? Сколько, Ноэль? Каждый день, пятнадцать, шестнадцать, восемнадцать часов, я прихожу в те места, где помогаю раненым… О скольких людях эти руки позаботились и перевязали раны! И все ради него… ради него! - Не отнимайте достоинство усилий, своего исключительного труда. Ваше милосердие и самоотверженность – это не только ваш поиск, Моника… - Нет… Конечно… Не только поиск его тела; но также поиск его души. Потому что каждый раз, когда я беру на руки больное дитя, каждый раз, когда я подношу стакан воды к горящим лихорадкой губам, каждый раз, когда разделяю с беженкой свой жалкий рацион, я думаю: так бы сделал Хуан… Это он всегда делал… Никто не был более великодушных к несчастным, никто не мог быть более бескорыстным, более благородным, чем тот, кого зовут Хуан Дьявол… Резкий толчок прокатился по земле. Густая пыль поднялась из строительного мусора, пока звонили одиноко в покинутых башнях старые колокола. Пыльный воздух наполнился вспышками… - Моника, примите эти билеты, - советовал Ноэль мягким тоном. – Через день-другой вы должны уехать, если мы не умрем. На острове говорили серьезно, приказав эвакуироваться. Я видел указы, которые готовятся… Почему бы не воспользоваться этим сейчас? Ситуация будет менее сурова, если вы уедете первой… - Я буду последней, кто уедет! – утверждала Моника решительно. 18. С первое по двадцатое августа продолжали сменяться тревожные явления. Мон Пеле безжалостно испускал на разрушенный остров смертоносные испарения, потоки лавы, ужасные подземные шумы, которые переходили в сильные землетрясения. Едва остались целыми дома даже в самых отдаленных местах, которые бы не затронуло злобное чудовище: города Ламантен, Анс д`Арле, Сент-Анн превратились в груду мусора, и обжигающий пепел, развеянный ветром над морем, проходил тысячи расстояний… Два миллиона тонн смертоносного пепла собрали на островах Барбадос… Весь изгиб маленьких Антильских островов, с Шарлотта-Амалия до Порт-Испания, от Виргинских островов до Сан-Хорхе и Тобаго – все сотрясалось от слабых до сильных землетрясений, в судорогах вулкана Мартиники… И очень близко от Фор-де-Франс, среди беженцев в пещерах и хижинах из пальм, у края небольшой бухты Крепости Сан-Луи, последний Д`Отремон боролся со смертью, пронзенный насквозь ужасной раной… - Я хочу пить… пить… Воды… Воды…! - Ты не слышал, Колибри? Подай ему чашку… - Нет ни глотка чистой воды, капитан… - Ну дай ему… Не видишь, что он хочет пить? Хуан приблизил к губам, горящим от лихорадки, грубый глиняный сосуд, где остался последний глоток свежей воды… Светлая голова спутанных волос снова упала на тряпки, служившие подушкой, благородное и бледное лицо оставалось неподвижным, и что-то наподобие улыбки стерло глубокую печаль с губ Хуана: - Теперь он будет еще спать… Ему лучше, лихорадка спала, пульс лучше, восстанавливаются силы… Если бы мы могли накормить его… - Это было бы хорошо, капитан? - Надеюсь, что он в любом случае поправится… Это виноградная лоза… На первый взгляд он кажется слабым и хрупким, но нет, Колибри… У Д`Отремон и Валуа еще много сил… - Вы хотите, чтобы он выздоровел? Чтобы выздоровел и пошел в свой дворец, усадьбу, где плохо обращались с работниками, как будто они рабы? - На Мартинике уже нет больших усадьб… Только руины и смерть, и глухо рычащее вулканическое чудовище – наш единственный хозяин… - Мне страшно, капитан, - пожаловался мальчик, почти плача. - Очень скоро ты сможешь сбежать из этого ада, мальчик… Когда Ренато очнется… Ему будет легко получить место в одной из лодок, что отплывают… Я попрошу его взять тебя с собой. Уверен, он не откажется спасти тебя… - А вы, капитан? - Я нет, Колибри. Я еще должен сделать кое-что здесь… Мне сообщили, что какие-то верующие из Монастыря Рабынь Воплощенного Слова нашли убежище в Ривьер-Сале, а другие разъехались по разным местам. На рассвете я пойду туда… - Ай, капитан, вы убьете себя так, если будете ходить туда-сюда! Везде вам говорят, что есть одна монахиня, там… И все говорят одно и то же: что бедная сеньора Моника… - Замолчи! Что ты знаешь? Что знает кто-либо? - Если сеньор Ренато был бы добр и нашел место на корабле, чтобы вы тоже уехали, капитан… - Для меня он не будет его искать, и я не приму, Колибри. Я не уеду из Мартиники, пока не откажусь от надежды… Я буду последним, кто уедет! Резко он встал, сделав акцент на последние слова, прошел несколько шагов и выбрался из странной дыры, служившей им жилищем… Стены, покрытые циновкой, пальмовая и тростниковая крыша была прислонена к входу в вулканический грот… Застывшая много веков назад лава, остывшая под солнцем, кто знает в какие далекие дни, образовала нечто вроде естественной стены в округе Крепости Сан-Луи, в заливе Фор-де-Франс. Как же близко был он к той, которую так жадно искал! Какая необъяснимая игра, какая невообразимая насмешка судьбы заставляла бежать так далеко, когда достаточно было преодолеть один километр, чтобы найти ее! - Капитан, в доме никого… - Ладно… позаботься о нем, что ему нужно. Я пойду поищу нужное… того, чего нет в доме… Его стройная фигура удалилась, потерявшись на пепельном пляже и прошла через стены столетней Крепости. Только каменная потрескавшаяся махина держалась, только она казалась целой и неизменной на голом пляже… Робко, с бесконечным смешанным ощущением неизбежного уважения и суеверного страха, Колибри приблизился к грубому ложу, где шевелился и шептал Ренато: - Воды…! - Уже нет воды, сеньор. Вы выпили последний глоток. Негде набрать воды. Из реки течет серная вода, а из моря соленая… Так как капитан не принес раздаваемые в Фор-де-Франс пол-литра или молоко, то мы будем мучиться от жажды, как злые собаки… В первый раз за эти долгие дни, Ренато Д`Отремон открыл глаза, пристальные, разумные, ясные… Уже не было в них вспышки безумия, лихорадочного бреда… Как будто он начал понимать и пытался вспомнить… Прежде чем послышался слабый стон, Колибри поинтересовался: - Вам больно? Капитан сказал мне позаботиться о вас. Меня зовут Колибри, а мой капитан дон Хуан Дьявол… Медленно Ренато сел, осматривая голые каменные стены, крышу, покрытую пальмовыми листьями, циновки, развевавшиеся от ветра, и негритенка, одетого в лохмотья, который был его санитаром. На красивых аристократических губах появилась короткая и горькая улыбка, проговаривая: - Ты Колибри… Да… я вспоминаю тебя… И на какой земле мы находимся, что Хуан Дьявол имеет титул «дон»? На какой остров нас унесли волны? На какой дикий остров нас отнесла та лодка? Где мы? - А где нам быть, как не на Мартинике? В Фор-де-Франс… Вы не помните, что произошло? Вы шли за Люцифером, стреляя из пушек… - Да… вспоминаю… Береговая охрана… шхуна тонула, мои люди были готовы взять на абордаж… и вскоре… - Взорвался вулкан… мы свалились в воду, и хозяин нас спас. Он вытащил нас из воды, затащил на лодку вас и меня… Меня, который был его собакой; а вас… вас, который шел за ним, чтобы убить… Теперь вы помните? - Да… Я помню лодку, ужасную боль от раны, а потом… потом… - Он нес вас на плечах до Морн Руж. Там вас осмотрел медик и лечили вас, лечили и нас… Я весь обжегся… Хозяин стер кожу, и из его раны от пули текла кровь… Но он не согнулся, не пожаловался… Капитан мачо, сеньор Ренато… Ренато прикрыл веки, чувствуя, как снова погружается в красноватый туман прошедших дней… Он почти жаждал эту милосердную бессознательность; но что-то его разбудило, встряхнув… - Что это? - Вулкан… землетрясение, - пробормотал Колибри, с трудом сдерживая овладевший им страх. – Иногда это происходит… Но капитан говорит, что ему не нравятся трусливые, и хотя я умираю от страха, но должен выдерживать и не убегать, потому что в любом месте может убить другое землетрясение, в любом месте может поглотить земля… С огромным усилием Ренато удалось сесть, и он попытался встать на ноги, но ему мешала боль и слабость. Голова была перебинтована, не хватало воздуха, но вспышка гордости засверкала в ясных глазах: - Я ничего не понимаю, мне нужно понять все немедленно. Почему я здесь в таком виде? Что значит эта пещера и эти лохмотья? Неужели я один из заключенных людей Хуана? А моя одежда? А мои бумаги? Что он со всем сделал? Где он? - Кто? – удивился негритенок. - Ты не понимаешь? – разъярился Ренато. - Нет, Ренато. Есть вещи, которые Колибри не понимает, - объяснил Хуан спокойно, вторгаясь в пространство. – Успокойся… Я все тебе расскажу… Не думаю, что ты будешь насиловать себя в первый же день, когда очнулся… К тому же, тебя ждут новости совершенно плохие… Выпей немного воды… На миг Ренато остановился, охваченный изумлением, прежде чем взять глиняный кувшин, который предложил Хуан. Он тоже изменился… он изменился почти также, как панорама, что его окружала… Более худой, он казался выше; отросшая борода, длинные взлохмаченные кудрявые волосы, и опустил взгляд на старую рубашку моряка, которую тот снова одел, выставляя крепкую и широкую грудь атлетического торса… У него была внешность потерпевшего кораблекрушение, без высокомерного выражения главы пиратов, но маска смуглого лица светилась силой гордого взгляда всей его воли… - Он выпил всю воду! – воскликнул Колибри, смущенный, увидев, как Ренато алчно поглощал предложенный кувшин. - Нет… Осталось немного… Возьми и оставь нас… Пока Ренато отдыхает, мы поговорим… Более двух часов прошло с тех пор, как открыл глаза Ренато, чтобы пронзить ими Хуана: вопрошающие и растерянные, в которых горело желание и страх узнать правду, которая была и ожидала его. Снова, как раньше, Ренато, казалось, измерял и оценивал жалкую обстановку, снова на его губах задрожали слова, которые он выплеснул наконец, словно прорвался поток плотины: - Не нужно говорить мне, что я в твоей власти. Я уже вижу, ощущаю это. Я ранен и беззащитен перед твоей волей, и если верить этому мальчику, то я обязан тебе жизнью. - Жизнь всех нас зависит от чуда, которое не продлится достаточно долго, - объяснил Хуан с удивительным спокойствием. - Что ты хочешь сказать? Я припоминаю что-то… Но нет, это невозможно, это кошмарный сон, картины ада, изображения ужаса Данте… - Вернись в реальность, Ренато… Очень мало осталось от земли, на которой мы родились. Уже прошло три месяца, как днем и ночью вулкан испускает над землей раскаленный пепел и реки лавы. Города в развалинах; реки загрязнены инфекцией; поля сожжены дотла… Но дорогам бежит толпа отчаянных, напрасно ищущих крышу или убежище. Каждый день из нашего единственного порта отплывают корабли, набитые сбегающими людьми… - Наш единственный порт? – удивился Ренато, не понимая. - Да, Фор-де-Франс. Мы рядом с ним, в небольшой бухте Крепости Сан-Луи… - … Сен-Пьер…? Столица…? - Уже не существует. - Не может быть! – отверг Ренато мятежным криком ужаса. – Моя мать… Умерла? Моя мать мертва! О…! - Успокойся… успокойся, Ренато. Не ты один должен плакать от боли. Сорок тысяч трупов погребены под пеплом Сен-Пьера. Затем появились еще сотни, тысячи жертв… - То, что я видел – было правдой… что я помнил, было правдой! О…! - Возможно остров вскоре весь эвакуируется… Хотя почти не осталось властей, возможно имя Д`Отремон может помочь тебе взобраться на один из отплывающих кораблей… - О чем ты говоришь? – взбунтовался Ренато почти в гневе. - Все считают, что побег – это единственная надежда спасения… а для тебя это не будет трудным. К тому же у тебя уже нет никого, на кого смотреть, кроме себя самого… - У меня нет никого… никого! Мой дом, мои земли, мое состояние в банках этого города, который… А моя мать, Хуан, моя мать! Отчаянно он схватился за широкую руку Хуана, который сжал ее своей, почти впервые, братским жестом… Долгое время бежали слезы в тишине. Затем они внезапно высохли, как огненная стрела, прошедшая по его отчаявшейся душе, потрясла его, и он снова будто обезумел: - А Моника? Что ты с ней сделал? Где она? Ты взял ее на Люцифер… Но нет, нет… ты сказал, что оставил ее. Куда ты ее увез? Куда послал? На Доминику? Гваделупе? - На пути в Сен-Пьер! – признался Хуан с бесконечным отчаянием. – Я сам оставил ее на том пляже, перед горой Парнас… Больше я ничего не знаю… Ничего совершенно! - Она тоже умерла? Ты хочешь сказать, что она умерла? - Разумно думать так! – предвещал Хуан с мрачным выражением. – Я искал ее, как безумный, как помешанный. Искал ее, пока ты умирал, бредил целые недели… пока ты лежал как труп, я рыскал по всем деревням, развалины за развалинами, пока ты умирал сотни раз и сотни раз воскресал… - Три месяца… три месяца! Ты сказал три месяца? – отчаянно спросил Ренато. - Я искал ее по всем углам, где есть убежище верующих, в бесконечных списках исчезнувших, которые каждый день отплывают на кораблях… Я искал ее тело среди руин монастыря, искал ее имя на деревянных крестах и кладбищах… Но все напрасно! - Моника умерла! Умерла! – повторял Ренато, как одержимый. - Но я не приму этого! Не знаю, вдохновение ли это небес, не знаю, сумасшедший луч надежды, или моя больная воля ухватилась за эту ложь, если интуиция ясновидящего меня поддерживает, чтобы я не свалился в немыслимую правду… Но пока во мне есть дыхание жизни, я буду искать ее! Хуан сделал несколько шагов к дверям, но руки Ренато вытянулись, схватив его, а голубые глаза, минутами раньше плакавшие по Софии Д`Отремон, теперь зажглись дьявольским светом ревности, досады, отчаянным желанием, распаляя его душу и плоть одним именем Моники… - Почему ты искал ее? Ты любишь ее? Любишь? - Естественно я люблю ее! А ты что подумал? - Я… я… не знаю… Любишь ее? Ты сказал любишь ее? - В тысячу раз больше, чем свою жизнь! Ты не понимаешь? Какое значение для меня имеет жизнь, если я не найду ее? Моя жизнь – есть и была она, даже если я верил тогда, что она не любила меня, даже если она выглядела такой отдаленной, как звезды, когда смотрела в мою сторону, на небо, охватив руками штурвал… Безумно, отчаянно я любил ее с тех пор, как что-то более сильное, чем моя гордость заставило меня уважать ее; с тех пор, как увидел ее беззащитной в своих руках, беспомощную и больную, чувствуя, что желания погасли, что высокомерие опустило свой флаг, потому что сила ее чистоты превратила меня в другого человека, потому что ее жизнь и счастье начали быть для меня важнее всего, всех… Что с того, что я любил ее? Что люблю ее? В сотни раз больше, чем ты мог любить ее! - Ложь! – гневно взорвался Ренато. – Больше, чем я, никто! Никто! А она… - Она тоже любила меня! – резко отрезал Хуан. – Против всех, кто думал, полагал, вопреки всему, на что ты надеешься, Моника любила меня, хотела умереть со мной. Силой я должен был оторвать ее от себя, чтобы она не последовала моей грустной участи… - Это неправда! Неправда! - Это правда, Ренато! Мне все еще кажется, что я вижу ее на том пляже; слышу ее последний крик, зовущий меня… - Не может быть! Женщина, как она… - Не могла полюбить меня, да? – отверг Хуан вспыльчиво. – Так ты ошибаешься! Она любила меня! Любила! Какая разница в ее положении или имени? Она любила меня, моряка, пирата, бастарда! И предпочитала опасности, умереть со мной, чем удобства твоего дворца! Эта единственная правда… Она была моей, моя, и я буду искать ее, пока не найду! - Нет, она уже не твоя! Ренато дрожал, его трясло, он хотел встать со постели. Оттуда его глаза глядели с волнением… Он вспомнил портфель, бумаги в нем… Теперь он был полуголый, под пальмовыми листьями, предоставлен полностью воле человека, который был одновременно его спасителем и соперником, врагом и братом… Неожиданно его воля истощилась, мужество погасло, но свирепые глаза Хуана казалось проникли в него, угадывали мысли: - Твои бумаги в этом ящике… Я не ошибся, думая, что они для тебя важнее жизни. Можешь забрать их, хотя и думаю, что они тебе уже ничем не послужат. Мощь гораздо сильнее, чем все человеческое самодовольство, теперь управляет нами… и это… вулкан… Послушай его… Это единственный голос, который распоряжается и приказывает на всей земле Мартиники… Эти слепые удары устанавливают жизнь и смерть, боль и голод… Это новая сила, которая нами руководит… Посмотри на них, на эти бумаги, может они послужат тебе чем-нибудь! Ренато снова приподнялся, желая пойти за Хуаном, удалявшимся поспешными шагами, но снова упал… Сотни горьких воспоминаний вонзались в него, как кинжалы. Он думал о своей мертвой матери; Монике, которая возможно уже покоится под трагическим саваном случившегося в Сен-Пьере, и почувствовал новую боль, странную, которая жгла нестерпимым стыдом… Это было смущение, муки совести и горькая благодарность… - И я обязан жизнью Хуану Дьяволу… В течение недели ревел ужасающий вулкан Мон Пеле. Наконец, 26 августа 1902 года последний и ужасный грохот потряс остров, а затем все стихло. Рассеялись черные облака из конуса вулкана, замолчали подземные шумы, снова выглянуло голубое небо, морские воды успокоились… Благотворные дожди упали потоком, сметая слои пепла, которые сорвали деревья и придавили поля… Вновь побежали чистые реки и ручьи, вернулись стаи улетевших птиц… Лихорадочная радость, верх отчаянии и боли прошедших дней, встряхнули теперь беспорядочные улицы Фор-де-Франс. Понемногу начали двигаться лошади и редкие повозки, ставшие доступными. Бригады добровольцев ходили собирать мусор и налаживали как могли пристани и причалы на выходе из прекраснейшего залива, перед которым возвышался маленький город. И когда корабли, ожидаемые столько времени, показались на горизонте, их приветствовали пушки из Крепости Сан-Луи и трезвонили колокола, подвешенные на балках над мусором… Одновременно, в почти разрушенной усадьбе, бывшей убежищем для Мольнар, колокола и артиллерийский обстрел слышался далеко… - Вот и сеньор дон Ноэль, моя хозяйка! – сообщила Ана во весь голос. - Подарок, моя дорогая Каталина… Но где Моника? – поздоровался и спросил старый нотариус. - Где ей быть, как не в госпитале? – объяснила Каталина. – Для нее просто рассвело, как каждое утро… - Сегодня другой день, черт побери! - Для нее нет. Каждый проходящий день кажется, усиливает ее боль, потому что у нее остается все меньше надежды… - Вы правы. Но во всяком случае, она не может падать духом, как это делает… Она продолжит искать его, потому что новый губернатор только что прибыл, и командующий войсками чувствует такую признательность и благодарность Монике, что хотел бы, чтобы она была в числе первых персон поприветствовать Его Превосходительство. Говорите, она в госпитале? - Который разместили во Дворце… Там ее он и найдет… - Ладно, тогда я пойду… До встречи, Каталина… - Колибри… Колибри…! Что происходит? Колибри! Ты слышишь меня? – позвал Ренато, встревоженный грохотом канонад. - Да… да, сеньор Ренато… Я видел, как выпустили свечу из Крепости. Вы подумали, что это вулкан? Говорят, он погас, и навсегда… Что больше не вздрогнет… - Тогда эти выстрелы…? - Новый губернатор только что причалил. Сверху холма видно, как причалил корабль… огромный корабль, и два других позади… На одном из них везли солдат, на другом, Бог знает кого… Подарки из Франции, чтобы мы остались на Мартинике, чтобы не боялись больше вулкана… Медленно, с видимым усилием, Ренато поднялся с постели и, держась за хрупкую стену, сделал несколько дрожащих шагов по неровному полу… - Хуан не вернулся? - Нет, сеньор. Но уверен, что он придет вечером… Он знает, что нужно принести поесть, что уже все почти закончилось. И как вы знаете… Где бы он не был, но он принесет… Снова Ренато Д`Отремон почувствовал волну стыда на щеках. Это не только героический поступок спасения его от смерти, несения его на руках, превозмогая боль и усталость… Этот странный человек, брат и враг, спаситель и соперник, приносил ему каждый день нужные для него вещи, перевязывал рану, давал лекарство, когда он бредил, укрыл от непогоды, имея человеческое милосердие к его беззащитности… В течение трех месяцев, он, богатый Ренато Д`Отремон, получал хлеб из рук Хуана Дьявола! - Вы выйдете, сеньор Ренато? Не дождетесь капитана? - Думаю, что лучше не буду его дожидаться… - Но у вас не хватит сил идти. Капитан сказал, что вы еще слабы… - Я сделаю усилие… Это нужно… Он ощупал разорванную рубашку, едва прикрывавшую обнаженное тело; его босые ноги выглядывали из порванных и истрепанных штанов из грубого полотна… Понимающий Колибри улыбнулся и объяснил: - В той коробке есть ваши ботинки и ваш жакет. Капитан сказал мне всегда носить эту коробку, сказав, что если вы встанете, то не можете ходить босым… Еще есть ваш портфель, кольцо и часы… Ренато взял тот ящик, который был сундуком его бедных сокровищ… Там был его жакет из тонкой пряжи, порванный и сожженный; часы, кольца, сапоги, которые он надел, когда взял на себя командование Галионом, а внизу портфель, нетронутые деньги, смятые и обесцвеченные, аннулирование брака Моники и назначение действующим офицером, который взял на себя власть преследовать Хуана Дьявола… - Хозяин сказал мне, что они ваши, и что нужно вам их отдать, когда будет нужно… Вы оденетесь? Выйдете? - Это нужно… Я должен это сделать… Я должен сделать это как можно раньше… Я должен найти человека, который только что приехал…Должен увидеть нового губернатора, которого нам прислала Франция! С усилием Ренато оделся. Неуверенным шагом, поддерживаемый только натянутой струной воли, он пересек широкий кусок пляжа, и едва скрылась его фигура за выступающими стенами старой Крепости Сан-Луи, как появился другой хорошо знакомый, теперь медленный и уставший, который появился перед Колибри с другой стороны входа заброшенной хижины, и тот указал возбужденно: - Вон туда, вон туда… Вы еще можете его схватить, если захотите… Я еще могу сбегать туда, сказать ему, что вы хотите сказать… Вы слышите, капитан? - Слышу… О ком ты говоришь? - О ком, как не о сеньоре Ренато? Он поднялся, оделся и забрал все, капитан… а также бумаги… - Все это его, Колибри, - подтвердил Хуан уныло и устало. - Он смотрел на это долго… Я думал, что он оставит их, но он положил их в карманы… Еще то большое, с печатями, разрешение для… Вы не помните, капитан? - Да, Колибри… Отлично… Чтобы преследовать, схватить нас, убить меня, если буду оказывать сопротивление при мирной капитуляции. Естественно, он унес эту бумагу с собой… - И сказал, что ему нужно увидеть губернатора, который только что приехал. Это тоже естественно, капитан? - Тоже, Колибри. Этот человек, который приехал, представляет собой возврат к тому порядку, уважение к привилегиям, выдающимся фамилиям, к большим состояниям, к могуществу тех, кто имеет право на зарегистрированной и проштампованной земле… Как может Ренато не быть первым, кто придет поприветствовать его, если он один из самых привилегированных? - Но вы вытащили его из воды, когда он тонул! Вы вылечили его и ухаживали за ним три месяца! Вы… Вы… - Забудь об этой подробности, Колибри, как скорее всего уже забыл Ренато… Забудь об этом и дай мне немного воды… Он сел на кровати с выражением глубокого уныния, совершенной усталости… На миг он прикрыл веки, а затем приоткрыл, чтобы лениво посмотреть на странный и суровый пейзаж… - Вот вода, капитан. Я вижу, вы очень устали… Вы не встретили сеньору Монику, да? - Нет… В Дюко, в Сент-Эпри, в Ривьер-Сале, есть монашки-беженки, но никто не мог рассказать о ней… Все повторяли ужасную фразу, все напоминали более-менее вежливыми словами, что больше мертвых, чем живых, больше исчезнувших, чем здоровых на этой несчастной земле… Возможно, они правы, возможно остальные тоже правы… А теперь, оставь меня, Колибри… Я хочу побыть один… Он погрузил лицо в ладони, а пока мальчик удалялся очень тихо, вечный и больной вопрос неудержимо сорвался с дрожащих губ: - Моника, где же ты? - Моника… я все утро ищу вас… - О… друг Ноэль! Вот и я… - Где меньше всего мог подумать. Кажется, вы специально скрываетесь от меня… От одного конца до другого я ищу вас в госпитале, залу за залой, кровать за кроватью… - Я ушла, оставив место для настоящих медсестер. Мне сказали, что новый губернатор привез людей и материалы, пригодные для того, чтобы обо всех позаботиться… - Конечно же он привез с собой то, чего нам больше всего не хватало… Милосердие всего мира было потрясено нашим несчастием; но это не причина, чтобы вам прятаться… Не представляете, с каким интересом, каким упорством просит губернатор Воклен вашего присутствия. Вы первая в списке, который ему вручили по прибытию… Первая среди персон, кто с самоотверженностью и героизмом поддерживали коллективный дух в этом несчастном Фор-де-Франс. - Что вы говорите, Ноэль? - Дочь моя, думаю, на вашем счету тысячи человек, которым вы помогали, заботились и лечили. Вашему примеру следовали бригады добровольцев, чтобы помочь раненым без семьи… Кому, как не вам следовали женщины, так занятые беззащитными и осиротелыми детьми? Новый губернатор удивлен, очарован… О вас столько говорят… Идемте… Позвольте сопровождать вас… - О, нет Ноэль! Для чего? Я делала, что могла, пока это было нужно. Теперь не нужно, не стоит больше… - Но вы сошли с ума, Моника? Идем… Идем. Я обещал немедленно вас привести. Вы не можете падать духом, когда все узнают и будут аплодировать вам, когда со всей справедливостью наградят вас за бессонницу… - Я ничего не заслуживаю, и вы как никто знаете это. Я боролась всеми силами против несчастья… Меня поддерживала безумная надежда… У меня были все невозможные усилия, и пронзало страстное желание во плоти и в душе… - Моника! Моника! Моника де Мольнар и Педро Ноэль отступили назад, побледневшие, взволнованные, не веря глазам, ушам… Бледный, неуверенный, выглядевший совсем по-другому, Ренато Д`Отремон остановился под той сломанной аркой разваленного двора… Он, казалось, задыхался от эмоций, чрезмерно распахнув глаза, которые вонзились в нее, парализованной резким толчком огромного удивления… Но это он, к ней он протягивал руки… Старый нотариус поддержал его, когда молодой Д`Отремон закачался так, словно вот-вот упадет в обморок. Затем руки Моники схватили его, и он сжал их безумно, целовал их ликующе и наконец сжал ее в объятиях, не находя слов: - Это правда! Правда! Это была ты… ты…! Ты жива… жива…! И вы тоже, Ноэль… Вы… - Осторожнее, Ренато… - заботливо посоветовал Ноэль. Он помог ему присесть на один из сломанных столбов дворика, увидев, что тот задыхается, с трудом вбирает в себя воздух, открыв наконец оборванный жакет и разорванную рубашку, пока Моника и Ноэль с ужасом смотрели на страшный шрам на его груди, и Ренато признался, делая усилие: - Да, Моника… Это чудо, что я жив после такой раны, которую получил в том кипящем аду, где мою грудь пронзило насквозь… Это чудо, что я могу дышать, могу видеть луч солнца, и смотреть на тебя… Как потоки, лились слезы из глаз Моники, уже высушенных за долгие недели и месяцы. Ее ноги дрожали, пока к ней не подошел нотариус, чтобы поддержать ее, а тот человек, который был всей ее жизнью, никак не находил слов… - Моника, жизнь моя… Когда я увидел твое имя в списке, когда мне повторили, что ты жива, что ты здесь, тогда я пошел искать тебя, вышел, как безумный. Я не мог поверить в это… не мог поверить, пока не увидел… Он так тебя искал! - Он? – Моника была ошеломлена, и ее сердце подпрыгнуло. И почти крикнув, спросила: - О ком ты говоришь? - О человеке, которому обязан жизнью. Я уже приказал отыскать его, перед тем, как нашел тебя, я послал за ним. Я должен ему, Моника… - Но о ком ты говоришь? - А о ком же я могу говорить? - Хуан… Хуан… Хуан…! – кричала Моника, обезумевшая от радости. – Жив… жив…! Где он? Где же он? - Они пошли за ним… Я послал, чтобы поторопились… Он не может задержаться… Он очень близко, рядом с Крепостью Сан-Луи, и… Моника! Но Моника уже бежала по дороге, открывающейся среди руин… 19. Сколько длилось долгое объятие, безмерное объятие, когда не нужны были слова, когда задыхались голоса и бежали слезы… отчаянное и вдохновенное объятие, которое могло бы длиться вечно! - Ты… ты…! Моника…! - Хуан… Хуан…! Ничего не было сильнее этих двух людей, которые соединили губы в поцелуе, после того поцелуя, когда могли умереть, а теперь были живы… Никакое слово не могло выразить это, только имена, которые возникали среди горького жара слез и бесконечной нежности счастья, о котором едва мечтали… - Я уже не могла жить, Хуан! Все было потеряно, все закончилось! Я хотела только умереть! - Я тоже потерял надежду, Моника… Я искал смерть… И тем не менее, ты жива, дышишь… Ты была рядом, рядом… немыслимо рядом! Они говорили, соединенные в объятии, глаза в глаза, руки в руках, губы к губам… Они говорили, равнодушные ко всему, отсутствовали в мире, окружавшем их, который, казалось, исчез от счастья, ставшее почти невыносимым в бреду чувств и души, заставляя думать, что они видят сон… Из-за сломанной арки во дворе, Ренато Д`Отремон смотрел на две далекие фигуры, образующие одно целое в бесконечном объятии… К ним подошел Педро Ноэль, туда шли его усталые ноги… Лоб Ренато сморщила глубокая складка, лицо сдерживало чувства… Затем, опираясь на развалины, он очень медленно удалился … - Ты ждала меня, Моника, а я бежал за каждой тенью, следом, каждой возможностью… И каждое разочарование меня раздражало; и с каждым ударом разума прекрасное безрассудство моей любви кричало еще сильнее… Я знал, что ты жива… знал, что ждешь меня… Чувствовал лишь сильнейшую уверенность… - Я тоже. Был лишь момент, не более, момент отчаяния, безумия… Затем у меня была уверенность, и все эти часы я произносила твое имя, звала тебя; и все часы, мои мысли были как крик, который хотел победить время и расстояние… - И ты пришла ко мне… Пришла, Моника, пришла… - Хуан… Хуан…! Мальчик, это самое чудесное, что я мог представить! - О, Ноэль, друг мой! Они снова вернулись в мир, смотрели так, словно очнулись. На небольшом расстоянии ждали солдаты, которые искали Хуана, и странная дрожь пробежала по нему, когда он спросил: - А Ренато? - Не знаю… Он ушел… Он послал искать тебя… Сказал, что обязан тебе жизнью, что благодаря тебе дышит… Он послал за тобой, едва веря, что я жива… Что с тобой, Хуан? Почему такое выражение? - Знаешь, что у меня нет больше права держать тебя в руках? Знаешь, что мы не женаты? - Ничто и никто не может нас разлучить! Снова Моника бросилась в его объятия; снова прижалась к грубой широкой груди, и на миг они оставались соединенными тем крепким объятием, в котором купались две души. Но рука Хуана поднялась, указывая на солдат, которые удивленные и нерешительные, ждали на небольшом расстоянии: - Эти люди имеют приказ привезти меня к новому губернатору. Они пришли потому, что в моей душе погасла надежда снова встретить тебя, и мне уже ничего не нужно, не важно, поэтому никакая цена не будет высокой за то, что нашел тебя. Я умею противостоять судьбе, Моника, судьбе, которая хочет убрать меня в сторону, потому что я родился несчастным… - Ты никогда не сможешь уйти от меня! Пусть что угодно нам мешает. Я хочу быть с тобой, быть твоей женой. Если и расторгнут наш союз, мы сотворим новый, сотни других… Куда бы ты ни пошел, я пойду с тобой… Мне неважно, в каком месте это будет! - Моника… Моника… ты правда меня любила? Правда любишь меня? Ничего не имеет значения, если это правда в твоей душе! Теперь нам снова надо разлучиться… - Мы не разлучимся! Иди туда, куда идешь. А если Ренато такой подлый, такой низкий… - Он тоже тебя любит, Моника; любит отчаянно. Я знаю, что он будет бороться до самого конца… - Не будет… он слышал правду из моих уст! И если это правда, что новый губернатор думает, что я заслуживаю чего-то… - Я знаю, что ты будешь меня защищать, Моника, но не беспокойся… Ренато сохранил бумаги аннулирования нашего брака, возвращая тебе полную свободу… - Никто не может аннулировать мои чувства, Хуан! - А бумага, которой власти преследуют меня, чтобы посадить… Снова Ренато Д`Отремон против Хуана Дьявола… - Идем, в путь… Сеньор губернатор ждет, - торопил сержант, приближаясь к паре. - Прощай, Моника… моя жизни, моя душа! - Нет, они не разделят меня с тобой снова! Хуан удалялся с солдатами. Только миг колебалась Моника, а затем последовала стремительным шагом… - О, Ноэль, они снова арестовали Хуана! - Уже знаю… видел… Почему Ренато вообразил, что я побегу туда, как только понял, что иду между двух солдат? Я хотел схватить Ренато за руку… Но, к сожалению, не смог… - Где Ренато? Вошел? Разве возможно, что Ренато…? - Успокойтесь, дочь моя, успокойтесь… Ренато вошел раньше всех, и эти проклятые двери охраняются хорошо… Но хуже, что он может сделать – ускорить события… Нужно иметь спокойствие… - Не могу поверить, что Ренато способен…! - Я тоже не хочу верить в это, но однажды я видел, что он хуже бенгальского тигра. Он был слеп от ревности и ярости… - Нужно спасти Хуана… сбежать, спрятать его…! - Именно об этом я подумал. Если мы воспользуемся замешательством, что еще царствует в эти минуты… Если мы сможем вытащить его отсюда… - За этой решеткой они скрылись, заставили его войти… - В таком случае, все будет поспешно. Там его посадят прямо в зал, который новый губернатор сделал кабинетом. Может быть, в эти часы там они столкнулись с Ренато… Пройдемся… с другой стороны есть разрушенные стены… - Мне нужно сказать Ренато, что я буду его ненавидеть, пока жива, если он сделает что-то против Хуана! Мне нужно сказать ему, что жизнь принадлежит мне, что я всегда его любила и буду любить, пока бьется сердце! - С каким удовольствием я жму вашу руку, сеньор Д`Отремон! Среди этих новостей, одинаково печальных, у меня была полная уверенность, что ваша семья исчезла… Но сделайте мне одолжение, присаживайтесь… Я вижу, вам нехорошо… Понимаю, как вы страдали… - Все страдали, сеньор губернатор… Бледный и дрожащий, в жестокой борьбе чувств, Ренато Д`Отремон присел на сиденье, предложенное ему Херардо де Воклен. Образованный, утонченный, статный, новый губернатор Мартиники, которому было не более тридцати пяти лет, смотрел с интересом и симпатией на молодое истощенное лицо кабальеро Д`Отремон, посуровевшее и возмужавшее после прошедшего горя и боли… - Не хочу говорить вам о несчастьях, которые все-таки прошли, сеньор Д`Отремон. К тому же, время идет. Уверяю вас, я обременен огромной работой, которую принял… Даже не знаю, с чего начать… Мне нужно быть уверенным в помощи лучших, и в первую очередь, вас… - Я чувствую разочарование. Лично я не думаю, что могу чем-нибудь послужить… - Не говорите так. Конечно же вы измучены, истощены… Мне уже рассказали о вашей ране, которой не хватило чуть-чуть, чтобы стать смертельной… Мне нужно напитать вас оптимизмом… Именно на этой карте мне только что указали места, где есть усадьбы… Долина Чико и Кампо Реаль имеют привилегированное положение… У них есть все условия, чтобы снова их использовать… Ренато встал, страдая от невыносимых усилий. Его дрожащая рука трогала бумаги, что были в его жакете, и он остановил взгляд на широком столе, отягощенном бумагами, пока новый глава смотрел на него удивленно, и спросил: - Вам плохо? Что с вами? - Что это за список? - А! В нем указаны мужчины и женщины, которые отличились тем, что помогали ближним… Сеньора Мольнар, к которой вы проявили такой интерес, среди первых. Вы встретили ее, наконец? Смогли поговорить с ней? Я еще не смог поприветствовать ее… Ренато колебался. Его дрожащая белая рука поднялась, чтобы вытереть потные виски и лоб. Через разрушенную стену он видел искаженное лицо Моники, глаза, остановившиеся на нем, полные упрека… Он видел движения круглой головы старого Ноэля… Горькая пена поднималась к его губам, но удар более жестокий, чем другие, одержал верх над его сердцем, заставив его успокоиться, подняться с уверенным выражением кабальеро: - Сеньор губернатор, разрешите мне представить сеньору де Мольнар? Она кажется такой нетерпеливой, чтобы поприветствовать вас. Вы позволите мне впустить ее? – и не ожидая ответа главы, повысил голос, и, отойдя на несколько шагов, пригласил: - Моника… Ноэль! Проходите…! Сеньор Херардо де Воклен, новый губернатор Мартиники… Моника де Мольнар… - Ваше Превосходительство… - поздоровалась смущенная Моника. - Целую вашу руку, - ответил галантно губернатор. – Мне говорили о вас, как об ангеле милосердия; но я не мог и заподозрить, что, к тому же, вы такая молодая и красивая… - Педро Ноэля, думаю, тоже нужно представить, - продолжал Ренато. – Это был один из самых верных помощников Франсиско Д`Отремон, моего покойного отца. В последнее время мы были в ссоре из-за семейных разногласий, с которыми сегодня я хочу покончить… - Сегодня…! – порывисто воскликнула Моника. - Прости меня, что еще не дал тебе слова, Моника, - извинился Ренато. – И простите вы, Ваше Превосходительство, что злоупотребляю вашей добротой. Почти все время я говорил за сеньору де Мольнар, попросив отыскать человека, что находился рядом с Крепостью Сан-Луи… - И вы сами отдали приказ солдатам, - подтвердил губернатор. – Уверен, он не опоздает… - Они недавно прибыли. Вы позволите Вашему Превосходительству привести их? – и удаляясь на несколько шагов, с согласия губернатора, Ренато приказал: - Введите задержанного, сержант! Подойди, Хуан… Губернатор повернулся к нему, очень удивленный. Его взгляд пробежал с любопытством и изумлением по гордому мужчине, который пришел вместе с солдатами, разглядывая его от обнаженной груди до босых ног, спрашивая: - Кто этот человек? Неужели…? - Немного терпения, - просил Ренато любезным тоном. – Я объясню Вашему Превосходительству через минуту. Перед этим, я сделаю заявление. Мне рассказали, что ваша большая программа поможет тем, кто остался на Мартинике, не так ли? Вы говорили о том, чтобы предоставить всем условия… - Да… конечно… И даже распределить земли, оставшиеся без хозяина. Среди них считался Кампо Реаль. Теперь, к счастью… - К счастью, ситуация изменилась. Вы ждете, что земли, самые богатые на острове, снова будут использоваться, не так ли? - Конечно и внушить вам нужный оптимизм, чтобы вы остались здесь… - И я говорю вам лично, не рассчитывайте на меня. Но у меня есть кандидат… Я не останусь на Мартинике, сеньор губернатор. Я буду одним из тех, кто уедет, отдалится, предпочтет сбежать… Я из группы трусливых… - Я так не думаю, сеньор Д`Отремон, но… - На первом же доступном корабле я вернусь во Францию. У меня там осталось наследство Валуа, принадлежащее матери. Я лично его заберу… - Но… я не понимаю… Этот человек…? - Позвольте объяснить вам. Я из тех немногих, кто, по случайности смог сохранить свои бумаги… Они в моем портфеле, рядом с большим количеством денег, которые кое-кто вернул мне, сохранив мне жизнь. Надеюсь, с этим свидетельством, и с подписью нотариуса Ноэля, мы сможем восстановить того человека, который в катастрофе потерял все документы… Он медленно посмотрел на Хуана. Возможно ожидая слов с его губ, которые теперь были бледными, суровыми и сжатыми. Вдруг замолчали Моника и Педро Ноэль, растерянные от этих слов, и Ренато вздохнул, словно хватая воздух, чтобы закончить: - Долина Чико и Кампо Реаль – это мое желание, чтобы они были немедленно переданы человеку, которому причитаются по праву, выполняя таким образом, волю моего отца. Дон Педро Ноэль это знает… - Что я знаю? – спросил тот, удивленный. - То, чего мой отец хотел всегда… Человека, в чьих руках он хотел видеть Кампо Реаль… Человека, которого по ошибке задержали солдаты, когда речь шла только о том, чтобы привести вещи в порядок… - По ошибке? – спросила Моника растерянно. - Да, Моника. Я знаю, что ты хотела мне сказать, когда вошла. Я читал это в твоих обезумевших глазах, видел это у нашего доброго Ноэля. А теперь, отвечая на ваш вопрос, Ваше Превосходительство: Долина Чико и Кампо Реаль должна быть законно передана моему брату… - Что вы говорите? Вашему брату? – поразился губернатор. - Я не единственный, Ваше Превосходительство, хотя я так думал; он тоже единственный выживший из семьи, чье исчезновение вас опечалило. Перед вами стоит этот человек: Хуан Франсиско Д`Отремон, мой брат! - Но… - начала протестовать Моника. - Не возражай больше, Моника. С моей стороны, эти усадьбы – мой подарок на свадьбу… Потому что есть кое-что, что мы не сказали Вашему Превосходительству: причина моего глубокого интереса к Монике де Мольнар в том, что она невеста моего брата… Моника, Хуан и Ноэль повернулись к человеку, бледному и истощенному, за чьей спиной только что закрылись двери кабинета нового губернатора Мартиники, и благодарный голос Моники теперь проговорил: - Ренато, то, что ты сделал… - То, что ты сделал – это благородно, сын мой! – довершил Ноэль со слезами на глазах. - Нет, Ноэль. Благородным был Хуан, - отверг Ренато. – Благородным был вдвойне, втройне, потому что рисковал жизнью, чтобы вытащить меня из кипящего ада… Благородным был, когда спасал меня, когда я преследовал тебя как злейшего из врагов, Хуан… Благородным был, когда лечил мои раны, нес меня на руках через опустошение и смерть, и еще более благородным, когда сохранил для меня эти бумаги, приговаривавшие его. Как ты мог это сделать? Как ты мог найти великодушие и благородство в глубине души? - Пожалуйста, замолчи, - просил Хуан, не владея собой. – То, что ты сделал... Но нет... я не могу принять это... Это слишком... - Почему слишком? Ты отвергаешь волю нашего отца? Нашего отца, Хуан, нашего… Он всегда тебя признавал, как сына… Сотри ярость, что еще может хранить твоя душа… Думаю, что никогда я не мог сказать его последних слов, когда он просил меня найти тебя и помогать тебе во всем, что тебе нужно… Если бы смерть не оборвала преждевременно его жизнь, ты бы рос, как сын, с ним… Как самый любимый сын… - Нет, Ренато! – отвергал Хуан. - Сын женщины, которую он очень любил… Подумай об этом, и возможно сможешь простить злость моей бедной матери… Как видишь, она ничего не дала тебе из того, что ты заслуживал, заработал, не могу отрицать этого… Даже Монику ты спас, Хуан… Твоя любовь перенесла ее из Мыса Дьявола, и твое великодушие – на горы Парнас… Если бы ты оставил ее со мной, то ее молодость и красота превратились в пепел, как и все, что я любил, как и все, кто меня любил: моя мать и… Он сжал губы, опустив голову, чувствуя жгучее горькое воспоминание. Затем снова протянул руки к Монике с поспешным выражением: - Будь счастлива, Моника, пусть тебя сделает счастливой тот человек, которого ты любишь, как я хотел сделать… - Ренато…! Мой бедный Ренато…! – шептала Моника потрясенно. - Только жалость… Не надо жалеть меня! - Я лишь хочу поблагодарить тебя, Ренато, от всей души… - Я не сделал ничего на самом деле, что ты заслуживала. Я не мерзавец… А теперь, поторопимся и попрощаемся… Я выезжаю скоро, на первом же корабле… - Но ты еще не восстановился, сынок, - пытался остановить его Ноэль. - Меня восстановит воздух Франции. Благодарю вас, Ноэль и прощайте. Вы всегда были добрым человеком и никогда не сворачивали с пути… - Пусть Бог благословит тебя! Скажу тебе так, как сказал бы твой отец… - Ренато… Не знаю, что и сказать… - бормотал Хуан ужасно смущенный. - Не нужно ничего говорить. Я восхищался тобой с детства; с детства понимал, что ты сильнее, лучше. Я признавал все твои достоинства… Я хотел быть твоим другом. Обстоятельства превратили меня во врага… Думаю, что ненавидел тебя. Но ненавидя, я уважал тебя, и если никогда не мог назвать тебя другом, то теперь хочу назвать тебя, даже если это слово прощания, братом… - Ренато… Брат… - воскликнул Хуан, глубоко растроганный. - А теперь, обнимемся… - два брата сжали друг друга в объятиях, и Ренато проговорил с принужденной жизнерадостностью: - Не сжимай так, Хуан Дьявол… - Твоя рана, Ренато, - тревожилась Моника. - Не беспокойся, Моника, уже нет крови. Она зажила и здорова. – Он сделал несколько шагов, но внезапно повернул голову, чтобы снова пожать руку Хуана, и посоветовать: - Береги наш Кампо Реаль… Сделай его плодоносным…. Сделай его счастливым и цветущим, как хотел бы сделать наш отец… ЭПИЛОГ. Новый дом в Кампо Реаль возвышался как раз в том дальнем крае цветущей долины, где стоял раньше. Неподалеку от ущелья, на том освещенном солнцем холме, куда доходили время от времени резкие шквалы морского воздуха. Это был дом прохладный и светлый, чистый и веселый, маленький, по сравнению с тем старый дворцом, чьи мраморные руины покрывал дикий вьюнок; просторный, потому что в нем царила искренность и триумф, любовь и покой… Любовь и покой в сердце женщины, ожидающей на балконе, одетом в жимолость; свет в ее голубых глазах, которые пробегали по прямым дорогам, по сторонам которых были колеи траншеи… Нежно ожидала, без беспокойства, без тревоги… Ждала, с яркими свежими губами, чтобы целовать того, кто не мог задерживаться, с изящными руками, чувствительными, готовыми приласкать… Эта женщина улыбалась, любила, и ее любовь была как луч солнца, освещавший землю и души… И конь, чье присутствие она чувствовала, цокот копыт заставлял биться ее сердце, как будто трезвон серебряных колокольчиков… Мужчина проходил широкие плодоносные земли… Он сидел на самом бойком и неспокойном коне, который ступал по американской земле, твердая рука придерживала поводья, замедляя галоп, словно кто-то удерживал его от счастья, чтобы еще лучше им насладиться. Его взгляд простирался то и дело от одной до другой стороны. Земля Кампо Реаль уже не была теперь землей слуг и господ… Эта земля, изобильная и радостная, где свободные люди зарабатывали своим пoтом хлеб. Проходя этот путь, который был путеводителем и примером для всех, не показывались покорные головы, не склонялись спины слуг… Руки поднимались в приветственном уважении и преданности, а он улыбался, проходя мимо… Улыбался, и его неспокойный взгляд поднимался по холму к белому дому, к балкону, покрытому жимолостью, где его ждала женщина, которую он любил… - Я сильно задержался, Моника? - Для моего нетерпения, ты всегда запаздываешь. Но на самом деле, не слишком… У меня жадность ко всем часам, ко всем минутам твоей жизни… Я знаю, что это недопустимо… Я не хочу запереть орла в клетку… Долина Чико и Кампо Реаль для тебя малы. Как я могу закрыть тебя в четырех стенах моего дома? - Запри меня еще теснее, моя Моника; в своих объятиях… Я люблю эту цепь у себя на шее, люблю твой взгляд, смотрящий на меня и рот, целующий меня… Без твоего присутствия мне на хватает воздуха, солнца, самой жизни… С тобой я чувствую дух жизни, которая есть борьба, триумф… работа… Ты вдохновила эти деревни снова стать плодородными и сделала счастливыми людей, которые ее обрабатывают. Сегодня я был в порту и нанял еще работников… - Это возможно? Вернулись те, кто покинул Мартинику? - Нет… Почти никто не вернулся… Но не важно… Приехали новые люди, с более суровых земель… Люди всех рас: черные и бронзовые, желтые и белые… новый металл для плавильных печей нашей родины… Если бы ты видела, какую радость мне доставило видеть, как возводятся дома в Фор-де-Франс… Скоро у нас будет чистая и радостная столица, возможно, еще красивей, чем Сен-Пьер… - Сен-Пьер… Ты задумался… Ты что-то еще хочешь мне рассказать? - Да… Сегодня уезжает Ренато… Он отдалился от нас, говоря, что он немедленно уезжает, но это было неправдой… Он ожидал в одной из усадеб окрестностей… - Ренато… Пусть Бог сделает его счастливым! Мужчина молча прошел в каюту первого класса уезжавшего корабля… Высокий, красивый, гордый, в одежде кабальеро, с прямыми и светлыми волосами, но в его голубых глазах был напряженный ностальгический взгляд… Рука с длинными пальцами искала в карманах листы… бесцветные, смятые бумаги, почти смытые водой… бумаги, на которых еще была видна печать губернатора и подпись Папы. Медленным и спокойным жестом он зажег спичку, приближая ее к скомканным бумагам. Его рука задержалась в воздухе, он смотрел, как они горели, и бросил их в беспокойные воды… Корабль проходил рядом с руинами Сен-Пьера… Он оставил позади каменный выступ возвышающегося маяка, и нос корабля в открытом море торопил ход. Стоя рядом с ограждениями каюты, Ренато смотрел на удалявшуюся землю. Его голова поднялась, глаза посмотрели на вершину вулкана, молчаливого, мрачного, мертвого и спящего, возможно, как на символ, или как на угрозу. Он думал о Монике и Хуане… Его ясные глаза помрачнели; но взяв волю в кулак, он повернулся спиной и направился в свой освещенный салон, оставив позади землю, медленно исчезавшую… Мартиника… цветущая и лихорадочная земля, выросшая из кипящего огня… Вулкан любви и ненависти, неудержимых страстей, самоотверженности и бесчеловечности… Единственная земля, где столкнулись однажды четыре страстных сердца: Моники, Айме, Ренато, Хуана… Мартиника… остров, возникший там, где сверкающее море Карибов казалось более всего беспокойным; остров, выступающий золотом в изумрудном ожерелье Антилий… Роскошный и суровый, щедрый и дикий, добыча искателей, убежище пиратов, любимая дочь самого жгучего солнца планеты, колыбель огромного вулкана, который как жгучее сердце сдерживал биение в своих недрах… Дикая и таинственная земля, обрывистая и загадочная… Безжалостный остров; с женским именем: Мартиника! КОНЕЦ. Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org