Автор : Хоу Кэтрин
Название книги: Книга таинств Деливеренс Дейн
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/xou-ketrin/kniga-tainstv-deliverens-dein

  

КЭТРИН ХОУ

КНИГА ТАИНСТВ ДЕЛИВЕРЕНС ДЕЙН

Моей семье

Сегодня я видел, как Джойлз Кори был раздавлен насмерть камнями. Он лежал под ними два дня, не произнося ни слова. Камни добавляли по одному, с каждым следующим призывая Джайлза к покаянию. Но он только шептал: «Еще …». В толпе народа я нашел тетушку Дейн. Опустили последний камень. Она схватила меня за руку, побледнела и разрыдалась.

Фрагмент письма от 16 сентября 1692 года, город Салем (Бостонская общественная библиотека, отдел редких рукописей)

  

ЧАСТЬ I

КЛЮЧ И БИБЛИЯ

  

Пролог

Марблхед , Массачусетс

Конец декабря 1681 года

Отгоняя нарастающую боль в желудке, Питер Петфорд помешивал длинной деревянной ложкой чечевичную похлебку в чугунном горшке над очагом. Подвинув низкий табурет ближе к огню, Питер облокотился о колено и вдохнул аромат вареных бобов и горящих яблоневых поленьев. Этот запах немного успокоил его, убедив, что вечер самый обычный, а желудок нетерпеливо заурчал, когда Питер вытащил из горшка ложку чечевицы на пробу. Человек простой, Питер был уверен, что тарелка доброй похлебки — лучшее лекарство.

Скоро придет Она… — подумал он, и его лицо помрачнело. Питер никогда не обращался к знахаркам, однако достопочтенная Оливер настояла. Сказала, что ее снадобья исцеляют почти все, а еще она изловчилась найти потерявшегося ребенка. Питер угрюмо засопел. Что ж, один раз можно попробовать. Но только один.

Из угла узкой темной комнаты послышалось слабое хныканье. Питер тревожно поднял голову. Поправив кочергой поленья, от которых тут же полетели искры, тяжело встал со стула.

— Марта? — прошептал он. — Ты проснулась?

Из темноты не доносилось больше ни звука. Питер тихо подошел к кровати, на которой вот уже почти неделю лежала его дочь. Отодвинув тяжелый шерстяной полог, осторожно, чтобы не потревожить ребенка, присел на край комковатой перины. Отблески очага плясали на шерстяных одеялах и освещали маленькое, изнуренное болезнью личико, обрамленное спутанными льняными прядями. Полуоткрытые глаза смотрели в никуда. Питер пригладил разметавшиеся по подушке волосы. Малышка тихо вздохнула.

— Похлебка почти готова, — сказал он. — Я сейчас принесу.

Накладывая еду в глиняную тарелку, Питер почувствовал прилив бессильной ярости. Как помочь девочке? Все, что он пробовал, только вредило ей. Позавчера ночью она позвала Сару и затем не произнесла больше ни слова.

Он вновь присел на кровать и стал кормить дочь с ложки. Ребенок зачмокал, по подбородку потекла тоненькая струйка похлебки. Питер вытер ее большим пальцем, испачканным сажей. При мысли о Саре у него сжималось сердце.

У очага, где стояла кровать с шерстяным пологом, привезенным отцом Питера из Восточной Англии. Было тепло. А Питер с начала болезни дочери спал на сосновом полу, постелив полусгнивший соломенный тюфяк.

Тень пробежала по его лицу. Он знал, что болезнь — знак Божьей немилости. Что бы ни случилось с малюткой, это Божий промысел. Потому грешно проклинать страдания дочери, как грешно проклинать Бога. Сара заставила бы его молиться о спасении души Марты и избавлении ее от страданий. Но Питеру привычнее было пахать землю, чем читать молитвы. Он не мог понять, какой же грех могла Марта совершить в свои пять лет, чтобы так расплачиваться, и ловил себя на том, что в молитвах просил не о спасении дочери, а о том, чтобы ей стало лучше. Гнев и стыд переполнили его, когда он осознал свою гордыню.

Сжимая и разжимая кулаки, он смотрел на спящую дочь. «Есть грехи, которые делают из нас дьяволов», — говорил священник на проповеди. Питер потер переносицу и прикрыл глаза, вспоминая, какие именно.

Ложь и убийство. Марту один раз застукали, когда она прятала грязного котенка в шкаф, а потом говорила, что не видела никаких котят. Но едва ли это была ложь, как понимал ее священник. Что еще? Богохульство. Противление божественному. Зависть. Пьянство. Гордыня.

Питер посмотрел на тонкую, почти прозрачную кожу на щеках ребенка. Сжав кулак, с силой вдавил его в ладонь другой руки. Как может Бог посылать такие страдания невинному человеку? Почему Он немилостив?

Быть может, Марта ни при чем? Быть может, девочка наказана за его, Питера, неверие?

Пока непрошеные страхи укоренялись в его душе, на улице послышался приближающийся топот копыт, который затих у порога дома. Раздались приглушенные голоса мужчины и молодой женщины, скрипнуло седло, кто-то с плеском соскочил в грязь. Это, наверное, Джонас Оливер и та женщина, подумал Питер. Он встал с кровати, как раз когда в дверь тихонько постучали.

На пороге, закутанная в шерстяной с капюшоном плащ, поблескивающий от вечернего тумана, стояла молодая женщина с приятным открытым лицом. В руках у нее был небольшой кожаный мешок, а на голове белый чепец, слегка помятый после долгой дороги. За женщиной из темноты появилась знакомая фигура соседа-йомена — Джонаса Оливера.

— Достопочтенный Петфорд? — спросила молодая женщина, быстро взглянув в лицо Питера.

С ободряющей улыбкой она стряхнула капли воды с плаща и стянула его через голову. Затем, повесив плащ на крючок у двери, двумя руками разгладила юбку и, быстро пройдя через пустую комнату, присела у постели девочки.

Питер посмотрел на женщину, а затем перевел взгляд на Джонаса, который все еще стоял у двери, весь мокрый, и громко сморкался в носовой платок.

— Ужасная ночь, — сказал Питер вместо приветствия.

В ответ Джонас шумно засопел. Запихнув платок обратно в рукав, он потопал ногами, отряхивая грязь с сапог, но так и не решился войти в дом.

— Подкрепишься на дорожку? — рассеянно потирая рукой затылок, предложил Питер. Он бы развеялся в компании.

Но Джонас не был настроен на болтовню. Сара всегда говорила, что он промолчит, даже если телега переедет ему ногу.

— Меня ждет достопочтенная Оливер, — отказался Джонас.

Он взглянул в глубь комнаты, туда, где на краешке кровати, нашептывая что-то девочке, примостилась женщина. У ее ног сидел маленький лохматый пес, такой грязный, что было непонятно, какого он цвета — то ли бурый, то ли рыжий. Вокруг на пыльном полу видны были отпечатки лап. А в чем она везла собаку? Кожаный мешок слишком мал. А-а, наверное, это дворняжка Марты, — решил Оливер.

— Тогда приходи к утру, — сказал Питер.

Джонас кивнул и, дотронувшись до полей своей фетровой шляпы, вышел из дома в ночную тьму.

Питер вновь устроился на низком стуле около затухающего очага. У его локтя на столе стояла миска с холодной похлебкой. Подперев кулаком подбородок, он смотрел, как странная молодая женщина ласково гладит белой рукой лоб его дочери, слушал мягкий, приглушенный голос, но ожидаемого облегчения не чувствовал. О женщине много говорили в деревне. Он ухватился за эту мысль, пытаясь найти в ней хоть какое-то утешение. Но глаза слипались от усталости и напряжения, голова тяжело опустилась на руки.

Образ его маленькой дочери, сжавшейся в комочек на постели, и обступающая ее темнота наполнили его душу страхом.

  

Глава первая

Кембридж, Массачусетс

Конец апреля 1991 года

— Очень возможно, что у нас уже не осталось времени, — объявил Мэннинг Чилтон, глядя на изящные карманные часы, прикрепленные цепочкой к жилету. Он обвел взглядом остальных четверых, сидевших за большим столом. — Но мы еще не закончили с вами, мисс Гудвин.

Когда Чилтон был особенно доволен собой, в его голосе появлялись иронические нотки, и он начинал подтрунивать над окружающими. Эта манера выводила из себя студентов. Конни сразу уловила перемену в его голосе и поняла, что экзамен близится к завершению. Комочек тошноты подкатил к горлу, и она сглотнула. Члены комиссии улыбнулись Чилтону.

Тихие аккорды счастья, зазвучавшие у Конни в груди, заглушили тревогу и беспокойство, и некоторое время она наслаждалась этим ощущением. В общем, экзамен идет удачно. Но радоваться рано.

Нервно улыбнувшись, Конни спешно попыталась придать лицу то отчужденно-спокойное выражение, которое, по ее мнению, более подходило молодым девушкам в подобной ситуации. Результат был комически-плачевным: получилась гримаса, будто Конни откусила лимон.

Оставался еще один вопрос — еще одна вероятность провала. Конни заерзала на стуле.

За долгие месяцы подготовки к экзамену девушка сильно похудела — ей даже было больно сидеть, а пестрый свитер висел на плечах. Обычно румяные щеки впали, обтянув скулы, а бледно-голубые глаза, обрамленные мягкими короткими каштановыми ресницами, казались больше. От постоянной работы мысли темные брови нависли над глазами, щеки и лоб стали белее снега, веснушки почти исчезли. Лицо осунулось, подбородок и нос выдались вперед.

Конни сжала губы, отчего они еще больше побледнели. Девушка потянулась потеребить кончик длинной темно-каштановой косы, но вовремя опомнилась и положила руку на колени.

— Надо же, вы такая спокойная! — воскликнул за обедом ее студент, высокий тощий молодой человек, который писал у нее диплом. — Как вы можете есть! Меня, наверное, тошнило бы от волнения.

— Томас, тебя тошнит даже перед нашими консультациями, — мягко напомнила ему Конни.

Он прав, аппетит отсутствовал. Да, она иногда любила постращать Томаса, но оправдывалась тем, что напуганный студент больше старается и больше успевает в установленные сроки. Хотя, если честно, ей нравился трепет в его глазах, она чувствовала свою значимость.

— Кроме того, не так страшен черт. Просто надо суметь ответить на любой вопрос по четырем сотням книг, которые ты прочитал за время обучения. Если ошибешься, тебя вышвырнут.

Он смотрел на нее с едва скрываемым благоговением, а она улыбалась, ковыряя вилкой салат. Хочешь быть преподавателем — будь им во всем. Не подавай виду, что боишься.

Устный экзамен в аспирантуру — поворотный момент. Профессора смотрят на тебя уже не как на ученика, а почти как на коллегу. Конечно, дела могут пойти совсем плохо, и тогда ты станешь бессильной жертвой интеллектуальной резни, выполненной на высочайшем профессиональном уровне.

Конни были свойственны аккуратность и точность, она никогда ничего не оставляла на волю случая. Отставив недоеденный салат, Конни твердо сказала себе, что подготовилась как нельзя лучше и сделала все от нее зависящее. Перед ее мысленным взором выстроились полки переложенных закладками книг. Отложив в сторону вилку, она будто бродила между стеллажами накопленных ею знаний, проверяя себя: где книги по экономике? Здесь. А где история костюмов? Вот, слева, на верхней полке.

Ею овладело сомнение. Что, если она недостаточно готова? От внезапного приступа дурноты она побледнела. Каждый год кто-нибудь проваливался. Университет полнился слухами о тех, кто в слезах выбегал из экзаменационной аудитории, не успев даже начать научную карьеру.

Есть лишь два пути, третьего не дано. Блестящий ответ поднял бы Конни в глазах факультета и уже сегодня перенес бы ее на шаг ближе к профессорскому званию.

А вдруг воображаемые полки опустеют? И вместо книг там будут только телевизионные программы конца 70-х и песни «Перл джем»? Она откроет рот, но ничего не сможет сказать… Что тогда? Тогда она соберет чемодан и уедет домой.

Сейчас, спустя четыре часа после обеда с Томасом, Конни сидела за полированным столом из красного дерева в темной уютной аудитории на историческом факультете Гарвардского университета. Уже три часа она отвечала на вопросы четырех профессоров. Девушка устала, но от адреналина чувства обострились.

Ей вспомнилась бессонная ночь в колледже, когда она заканчивала последнюю главу диплома. Изнеможение и умственная активность странным образом слились воедино. Колючий шов на шерстяной юбке, резиновый привкус во рту от сладкого кофе — любые мелкие ощущения мешали и отвлекали от мысли. Но сознание отбрасывало их за ненадобностью. Невозможно было избавиться лишь от страха.

Конни посмотрела на Чилтона.

В аудитории стояли только старый длинный стол и несколько стульев, обращенных к доске, седой от въевшегося за много лет мела. Позади Конни висел потемневший от времени и забвения портрет пожилого мужчины с белыми бакенбардами. Грязное, закрытое ставнями окно почти не пропускало послеполуденное солнце. В единственном луче, пробивающемся в комнату, парили пылинки. Лица членов комиссии были освещены сбоку, от носа до подбородка. С улицы доносились юные голоса и смех студентов.

— Мисс Гудвин, — обратился к Конни профессор Чилтон. — У нас к вам один последний вопрос.

Он подался вперед, и солнце залило его седые волосы, превратив в сверкающую корону. Аккуратно сплетя пальцы, под стать идеально ровному узлу на галстуке, он произнес:

— Не могли бы вы в краткой и продуманной форме изложить комиссии историю ведьмовства в Северной Америке?

Специалист по истории колониальной Америки должен живо представлять себе давно ушедшую эпоху во всех подробностях социальной, религиозной и экономической жизни. Во время подготовки к экзамену Конни среди прочего заучивала, как солится свинина, как используется в качестве удобрения помет летучих мышей и как соотносятся при обмене черная патока и ром.

Ее соседка по комнате, Лиз Дауэрс, высокая стройная блондинка в очках, изучавшая средневековую латынь, однажды услышала, как Конни зубрит библейские вирши, часто встречающиеся в книгах восемнадцатого века по кружевоплетению. «Ну все, мы доучились до того, что перестали понимать друг друга», — сказала Лиз, качая головой.

Последний вопрос Чилтона был для Конни настоящим подарком. До этого попадались очень неожиданные. Не могли бы вы описать производство основных экспортных товаров британских колоний в сороковые годы девятнадцатого века с Карибских островов в Ирландию? Как вы понимаете историю — как последовательность деяний великих людей под влиянием неординарных обстоятельств или как цепочку действий народных масс под давлением экономических факторов? Какую роль, по вашему мнению, сыграла треска в развитии торговли и общества в Новой Англии?

Переводя взгляд по очереди с одного профессора на Другого, Конни словно видела в их глазах отражение той области, в которой каждый из них сделал себе имя.

Профессор Мэннинг Чилтон, научный руководитель Конни, с легкой улыбкой смотрел на нее через стол. Луч низкого солнца, проникая в кабинет, подчеркивал морщины, прорезавшие лоб под гладко причесанными волосами, и глубокие носогубные складки. Чилтон всегда держался с небрежной уверенностью, типичной для исчезающей породы профессоров, которые провели всю жизнь под багряной сенью Гарварда. Интерес к истории колониального периода возник у него еще в детстве, проведенном в солидном бостонском особняке на берегу залива. От профессора пахло старой кожей и трубочным табаком — по-мужски, но совсем не по-стариковски.

За столом рядом с Чилтоном сидели трое заслуженных американских историков. Слева — всегда слегка потрепанный, с поджатыми губами, профессор Ларри Смит, младший научный сотрудник кафедры экономики, который задавал запутанные вопросы затем только, чтобы показать старшим коллегам свою эрудицию и значимость.

Конни смотрела на него исподлобья — уже дважды за время экзамена он, как нарочно, спрашивал именно то, что она меньше всего знала. Что делать, такая работа. А ведь он единственный из членов комиссии, кто еще мог помнить свой экзамен в аспирантуру. Конечно, наивно ожидать от него солидарности и сочувствия — как правило, такие преподаватели наиболее строги к экзаменуемым, как будто хотят отыграться за перенесенные унижения.

Смит натянуто улыбнулся девушке.

Справа от Чилтона, подперев подбородок рукой в перстнях, сидела пухленькая профессор Джанин Сильва — недавно титулованный специалист по тендерным исследованиям, — обожавшая феминистические темы. Сегодня ее прическа была неимоверно буйной и кудрявой, а откровенно красного оттенка волосы светились на солнце. Конни нравилось ее сознательное неприятие гарвардского этикета — длинные цветастые шали давно стали визитной карточкой Джанин. Она любила повторять, что в Гарварде враждебно относятся к профессорам женского пола. Ее интерес к карьере Конни иногда переходил в материнскую заботу, и Конни приходилось преодолевать нарастающее дочернее чувство к Джанни.

Именно ее Конни больше всего боялась разочаровать, хотя зависела прежде всего от Чилтона. Как будто почувствовав волнение Конни, Джанни незаметно подняла большой палец в знак одобрения.

Справа от Джанин сгорбился профессор Гарольд Бомонт, специалист по истории гражданской войны и ярый консерватор, известный своими гневными нападками на страницу публицистики в «Нью-Йорк таймс». Конни никогда у него не училась и надеялась, что он не будет лично заинтересован в результатах экзамена. Достаточно Джанин и Чилтона. Пока мысли такого рода вихрем проносились в ее голове, Конни чувствовала, что взгляд Бомонта вот-вот прожжет дыру в ее свитере.

Конни посмотрела на стол и заметила чьи-то инициалы, вырезанные на поверхности и почти уже незаметные после многих лет полировки. Она мысленно бродила между стеллажами знаний в поисках ответа. Он точно должен быть. Может, под буквой «В» — «Ведьмовство»? Нет. Или под буквой «Г» — «Гендерные исследования»? Она открывала все подряд ящички воображаемой картотеки, вытаскивала карточки, рылась в них и откладывала в сторону. Дурнота подкатывала к горлу. Нужной карточки не было. Теперь Конни станет притчей во языцех. Ей задали простейший вопрос, а она не смогла ответить.

При мысли о провале у Конни закружилась голова. Нужны факты, факты ее никогда не подводили. Надо сосредоточиться.Факты, факты, — повторяла она. Постойте, ведь еще есть буква «Ф»! Ну, конечно же — «Фольклор и религия колониальной эпохи»! Она мысленно открыла ящичек и достала карточку. Туман рассеялся. Конни выпрямилась на стуле и улыбнулась.

— Конечно, — ответила она, уже не волнуясь. — Принято считать, что история ведьмовства в Новой Англии началась с охоты на ведьм 1692 года в Салеме, когда были повешены девятнадцать горожан. Но историк-профессионал проследит развитие ведьминского искусства в колониальном обществе с начала семнадцатого века.

Конни смотрела на членов комиссии, кивающих ей, и старалась предугадать их реакцию на свой ответ.

— В большинстве своем случаи колдовства единичны. Ведьма того времени — одинокая женщина средних лет, живущая отдельно от общины по экономическим причинам или из-за отсутствия семьи и, таким образом, не имеющая прав в данном обществе. Интересно, что исследование видов maleficium, — она споткнулась на латинском слове, прибавив к нему еще один или два слога, и тут же мысленно обругала себя за претенциозность, — в которых обвиняли ведьм, показывает диапазон представления о мире людей того периода. Современный человек предположит, что способность подчинять себе природу, останавливать время или предсказывать будущее нужно использовать для деяний вселенского масштаба. В семнадцатом веке ведьм в основном обвиняли в причинении земного ущерба — болезнях коров, скисании молока, утере личного имущества. Такая узость сферы влияния объясняется господствующим тогда убеждением, что человек бессилен перед лицом всемогущего Бога. — Конни перевела дух. Ей очень хотелось потянуться, но она остановила себя. Еще рано. — Далее, — продолжила она, — пуритане считали, что на спасение души ничто прямо не указывает, хорошие поступки тут ни при чем. Таким образом, несчастья, как, например, серьезная болезнь или экономический спад, рассматривались как знак Божьей немилости. Большинству людей легче было увидеть причину своих бед в колдовстве и обвинить женщину, живущую отдельно от общества, чем подумать о духовной опасности, подстерегавшей их собственные души. Следовательно, ведьмовство играло значительную роль в колониях Новой Англии — предоставляя объяснение вещам, ещё не истолкованным наукой, и являясь своеобразным козлом отпущения.

— А как же Салемские процессы? — вмешалась профессор Сильва.

— Процессы над салемскими ведьмами имеют несколько интерпретаций, — ответила Конни. — Некоторые историки считают, что поводом для них послужило напряжение отношении между конкурирующими религиозными группами, населяющими разные районы Салема, — урбанистическую портовую часть и сельскую. Другие специалисты указывают на многолетнюю зависть между семейными кланами, а также на непомерные денежные взыскания непопулярного священника, преподобного Сэмюэля Пэрриса. Есть даже мнение, что одержимые женщины страдали галлюцинациями после употребления в пищу заплесневелого хлеба, действие которого сходно с эффектом ЛСД. С моей точки зрения, это предсмертный вздох кальвинизма. К началу восемнадцатого века Салем перестал быть собственно религиозной общиной, превратившись в разноликий город, и начал больше зависеть от судостроения, рыболовства и торговли. Протестанты-фанатики, изначально заселившие этот район, постепенно вытеснялись новыми эмигрантами из Англии, более заинтересованными в предпринимательстве, чем в религии. Я считаю, что суды были симптомом этого динамического сдвига. Кроме того, они оказались последним всплеском колдовской истерии во всей Северной Америке. Таким образом, Салемские процессы венчают собой эпоху, уходящую корнями в средневековье.

— Весьма подробный анализ, — удивленно-насмешливым тоном произнес Чилтон. — Но не ускользнула ли от вас еще одна возможная интерпретация?

Конни хотела улыбнуться, но получилась нервная гримаса.

— Не могу сказать наверняка, профессор, — ответила она.

Его явно забавляло происходящее. Конни мысленно молила о том, чтобы поскорее избавиться от нападок Чилтона и перенестись в бар Эбнера, где ее ждут Лиз и Томас, и где она, наконец, сможет перестать говорить. От усталости Конни запиналась и путала слова. Увидев лукавую улыбку профессора, она подумала, что уже дошла до крайней степени утомления. А все началось с глупейшей ошибки в слове maleficium. Только бы пронесло…

Чилтон подался вперед.

— А вы никогда не рассматривали определенную возможность того, что обвиняемые в колдовстве были действительно в нем виновны? — спросил он, подняв брови и сложив пальцы домиком.

Конни взглянула на него. Внутри закипели раздражение и злость. Что за абсурд? Естественно, те, кто участвовал в Салемских процессах, верили, что ведьмы настоящие. Но никто из современных историков не допускал даже мысли об этом. Конни не понимала, зачем Чилтону понадобилось так ее дразнить. Еще раз хочет показать, какую низкую ступень она занимает в научном мире? Несмотря ни на что, нужно было отвечать — вопросы здесь задавал Чилтон. Ясно, что он уже слишком далек от своих студенческих лет, чтобы помнить, как страшно на квалификационном экзамене. Если бы помнил, никогда бы так не шутил. Или все-таки?..

Конни кашлянула, стараясь подавить вспышку гнева. Она еще не заняла того места в научном сообществе, чтобы вслух высказывать свое недовольство. Джанин сочувственно прищурила глаза и едва заметно кивнула Конни, чтобы та продолжала. «Впереди Рубикон, — как будто говорил ее взгляд, — к сожалению, никуда не денешься».

— Профессор Чилтон, — начала Конни, — ни один из вторичных литературных источников, которые я изучила, не указывает на реальность такого предположения. Единственное исключение составляют труды Коттона Мэзера. В 1705 году он написал статью, в которой оправдывал Салемские процессы и казни, будучи твердо уверенным в том, что судьи поступили правильно, избавив город от засилья ведьм. Примерно в это же время один из судей, Сэмюэль Сьюэл, принес публичные извинения за свое участие в процессах. Конечно, Коттон Мэзер, прославленный теолог, был одним из организаторов «охоты на ведьм», кстати, против воли своего отца, тоже теолога — Инкриса Мэзера, который публично проклял Салемские процессы как основанные на ненадежных свидетельствах. И все-таки Коттон Мэзер продолжал доказывать, что ведьмы в Салеме существовали и что убийство двадцати человек было совершенно оправданным. Он уже создал себе репутацию, и неправым его бы счесть не могли.

Уже завершая свою тираду, Конни увидела, как озорно улыбается ей Чилтон через стол. И поняла: экзамен окончен. Рубикон перейден. Конечно, она должна выйти и холл и подождать официального вердикта экзаменаторов. Но по крайней мере она нашлась что ответить, и теперь от нее уже ничего не зависело. Конни почувствовала беспомощность и изнеможение. Ее лицо и губы стали совсем белыми.

Четверо профессоров быстро обменялись взглядами, прежде чем обратиться к Конни.

— Прекрасно, — сказал профессор Чилтон. — Не затруднит ли вас выйти на некоторое время, мисс Гудвин, пока мы обсудим ваш ответ? Не уходите далеко, пожалуйста.

Выйдя из экзаменационной аудитории, Конни прошлась по темному коридору исторического факультета. Шаги гулко звучали на мраморном полу. Она опустилась на бледно-лиловый диван в центре холла, наслаждаясь долгожданной тишиной. Откинувшись на подушки, она стала играть кончиком своей косы, пристраивая его под носом.

Из закрытой экзаменационной аудитории доносились приглушенные голоса. Кто именно говорил, разобрать было сложно. Она ждала. Луч вечернего солнца согревал ее колени. У противоположной стены она уловила движение — мышка юркнула за горшок с увядшим цветком. Конни печально улыбнулась. Целые поколения маленьких существ жили в стенах исторического факультета, не думая ни о чем, кроме оставленных кем-нибудь крошек печенья и теплой норки. Она даже позавидовала такой незатейливой жизни.

Тишина повисла над холлом, и Конни слышана только свое дыхание.

Вдруг открылась дверь.

— Конни? Мы готовы.

Это была профессор Сильва. Конни выпрямилась. На миг ей представилось, что экзамен прошел ужасно, что она провалилась и ей придется оставить учебу. Но тут она увидела восторженно улыбающееся лицо Джанин под шапкой огненных волос. Та обняла ее за талию и прошептала:

— Вечером отмечаем у Эбнера!

Конни поняла, что все уже позади.

В аудитории она вновь заняла свое место. Солнечный луч спустился ниже и скользил по столу и рукам экзаменаторов. Конни придала лицу максимально спокойное и отстраненное выражение, напомнив себе, что никто не выносит чересчур эмоциональных женщин-ученых.

— После длительной дискуссии, — с серьезным лицом начал профессор Чилтон, — мы хотим поздравить вас с тем, что вы сдали квалификационный экзамен в аспирантуру и показали лучший уровень знаний, который мы все когда-либо видели. Ваши ответы были полными, точными и четко сформулированными. Мы считаем, что вы в высшей степени подготовлены к избранному вами пути — написанию диссертации.

Он сделал паузу, и, пока Конни осознавала сказанное, ее волнение постепенно рассеивалось. Она с облегчением выдохнула и впилась пальцами в сиденье стула, чтобы сдержать безумную радость, готовую политься через край.

— Правда? — вырвалось у нее.

— Конечно! — воскликнула профессор Сильва.

Смит кивнул:

— Отличная работа, Конни.

— Весьма достойная, — согласился профессор Бомонт, и Конни улыбнулась про себя — Томас не поверит, что он смог произнести хотя бы это.

Мысленно Конни уже перенеслась в предстоящий вечер, когда ее подопечный студент будет выспрашивать про каждого профессора в отдельности.

Пока комиссия хвалила ее выступление на экзамене, Конни захлестывала волна облегчения и усталости, наполняя все тело до кончиков пальцев. Голоса преподавателей как будто отдалились и притихли, голова затуманилась, захотелось спать. Конни с трудом поднялась со стула, она мечтала волшебным образом оказаться с друзьями, в тихом и спокойном месте.

— Семестр для меня закончился великолепно, — сказала она — у меня нет слов, чтобы выразить свою благодарность.

Экзаменаторы стояли вокруг нее и, собираясь уходить, по очереди пожимали ей руку. Она машинально кивала в ответ, нащупывая свое пальто на стуле. Профессор Смит и профессор Бомонт вместе быстро вышли из комнаты.

Профессор Сильва закинула сумку за спину.

— Пойдем, детка, — сказала она, толкая Конни в плечо. — Тебе надо выпить.

Конни рассмеялась, подумав, что вряд ли осилит больше одного олд-фэшн, которыми так славится Эбнер.

— Я должна позвонить Томасу и Лиз — они требовали немедленного отчета, — сказала она. — Встретимся на месте?

— Конечно, им не терпится. — Профессор Сильва, Джанни — она настаивала на том, чтобы аспиранты звали ее по имени, — понимающе кивнула. — Мэннинг, поговорим на следующей неделе, — сказала она и, махнув рукой, исчезла за тяжелой дверью.

Конни стала наматывать на шею шарф.

— Конни, подождите минуту, — вдруг попросил Чилтон.

Девушка удивилась: это больше звучало как приказ. Она подошла к столу.

Чилтон опустился в кресло напротив нее, широко улыбаясь и ничего не говоря. Не понимая, в чем дело, Конни украдкой бросила взгляд на его локоть с кожаной нашивкой, освещенный лучом уходящего солнца.

— Я должен сказать, что выступление было потрясающим, даже для вас, — начал Чилтон с характерным для него выговором бостонской аристократии — слегка проглатывая звук «р».

Такое произношение вы вряд ли встретили бы где-то еще, оно не имело ничего общего с бостонским акцентом, часто пародируемым по телевизору. Чилтон вообще иногда казался ей человеком из прошлого, реликтом, скарабеем, застывшим в янтаре и не ощущавшим течения времени.

— Спасибо, профессор, — ответила Конни.

— Когда мы принимали вас сюда, я знал, что вы добьетесь невероятных успехов. Ваша дипломная работа в Маунт-Холиоке заслуживает высочайшей похвалы. А о вас как о преподавателе получены отличные отзывы.

И опять его элитная картавость! Не зевай, а слушай! — одернула она себя.

Чилтон помолчал, изучая ее.

— Могу ли поинтересоваться, задумывались ли вы о теме вашего будущего исследования?

Он застал Конни врасплох. Конечно, она предполагала обсудить с ним свои идеи сразу после экзамена, но все-таки рассчитывала, что впереди по крайней мере месяц на раздумья. Повышенное внимание Чилтона гарантировало ей новый статус на факультете. В ушах гудело, как в приемниках антенн, уловивших зашифрованный сигнал, код к которому разгадан только наполовину.

Научное сообщество представляет собой последний оплот средневекового института подмастерьев. Конни и Лиз не один раз приходили к такому выводу. Мастер берет ученика и делится с ним всеми премудростями своего ремесла. Ученик проходит путь от новичка до посвященного в самые глубокие тайны. Конечно, никаких особых секретов в науке не осталось. Неизменно лишь то, что ученик создает репутацию учителю. Конни понимала, что Чилтон сейчас смотрит на нее как на объект вложения интеллектуального капитала, и степень ее ответственности многократно возрастала. Чилтон имел на нее виды.

— Конечно, у меня есть соображения, но ничего конкретного. Вы хотели что-то предложить?

Он разглядывал ее некоторое время. Его осторожные, как будто прикрытые вуалью глаза, поблескивали почти по-змеиному. Затем внезапно блеск исчез, уступив место удивленно-отстраненному выражению, которое было ему так свойственно. Чилтон откинулся на спинку кресла, упершись худым коленом в край стола, и махнул рукой.

— Ничего особенного. Я настоятельно советую вам искать принципиально новый источник. Мы должны смотреть вперед, девочка моя, а не копаться в одних и тех же старых архивах. Настоящий, новый, неисследованный первоисточник, Конни, — сказал он, пронзительно глядя на нее. — Новый — вот ваше ключевое слово.

Если я сейчас же отсюда не уйду, то ляпну что-нибудь такое, о чем потом буду жалеть, подумала про себя Конни.

Было не совсем понятно, зачем Чилтону понадобился первоисточник. Возможно, позже он расскажет подробнее, что у него на уме.

— Спасибо, я поняла, профессор. Я серьезно над этим подумаю.

Конни уже засовывала руки в рукава пальто и, намотав шарф по самый нос, надела вязаную шапочку с помпоном, подоткнув под нее косу. Чилтон одобряюще кивнул.

— Праздновать идете? — не то спросил, не то констатировал Чилтон.

Конни натянуто улыбнулась ему.

— Да, в бар Эбнера, — подтвердила она, мысленно умоляя его не составлять ей компанию.

— Вы это заслужили. Хорошего вечера, — пожелал он. — В следующий раз продолжим наш разговор.

Чилтон не порывался следовать за ней. Он смотрел, как она готовится вернуться в мир, полный весенней свежести. Когда за ней закрылась дверь, последний луч солнца погас, и аудитория погрузилась в темноту.

  

Глава вторая

Уже три года учебы в Гарварде Конни жила в одной из трехкомнатных квартир бывшего частного корпуса для золотой гарвардской молодежи. Сейчас там обитали аспиранты, курсировавшие, не поднимая головы, между домом и библиотекой.

По прошествии десятилетий позолоченное великолепие Солтонстолл-Корта исчезло под слоями городской грязи, штукатурки и копоти от табачного дыма. Иногда Конни явственно ощущала, что здание презирает свою ускользающую роскошь. Дубовые стеллажи, на которых теперь теснились ее книги по истории и античная классика Лиз, поколения и поколения до этого несли на себе тяжесть учебников греческого языка и трактата Гиббона «Упадок и разрушение Римской Империи». Даже кирпичный камин выказывал неудовольствие, изрытая дым и пепел в те редкие случаи, когда девушки пытались разжечь в нем огонь.

Конни рисовала в воображении юношей, которые жили здесь когда-то, носили костюмы из шерсти, манерно курили трубки и играли в бридж. Некоторые из них привозили с собой лакеев. Интересно, которая из комнат предназначалась для слуг — ее или подруги? С трудом передвигая ноги после вечеринки у Эбнера, она решила, что все-таки ее — окно там было меньше.

Вдалеке часы на башне пробили час. Конни устало взялась за латунную ручку двери в квартиру. На прикрепленной к двери белой доске малоразборчивым почерком было написано пожелание удачи от соседей-химиков и красовался портрет ее самой с огромной светящейся лампочкой над макушкой. Конни вздохнула и улыбнулась.

Она уже не помнила, когда последний раз была так безоговорочно довольна собой. Наверное, когда получила диплом в Маунт-Холиоке — то был счастливый день. Конни не знала, что ей дадут диплом с отличием, пока не прочитала свое имя в списке.

Еще когда через год ее приняли в Гарвард для подготовки в аспирантуру. И все. Первый раз с тех пор Конни, наконец, почувствовала себя уверенной. И оцененной по достоинству.

Она вставила ключ в замок и осторожно повернула его, стараясь не разбудить Лиз, которая приплелась домой часом раньше. Конни проскользнула в прихожую, и тут же две лапы радостно заскребли пол у ее ног.

— Привет, Арло, — прошептала она, нагибаясь обнять собаку. Пес лизнул ее в щеку теплым влажным языком. — Ах ты маленький паршивец, — проворчала Конни, почесав его за ухом.

Затем приподняла Арло за передние лапы и зашагала с ним в маленькую кухню, по дороге щелкнув выключателем.

Кухня, замерцав, осветилась флуоресцентной лампой, и Конни зажмурилась. Отпустив пса, облокотилась на стол у раковины и посмотрела на своего питомца. Она никак не могла решить, какой он породы. Иногда он был похож на бладхаунда с висячими ушами и темными влажными глазами, в другой раз больше походил на терьера, который может пролезть в барсучью нору. Цвета Арло был неопределенного — то ли бурого, то л и рыжего — в зависимости от освещения и времени года.

— Чем же ты сегодня занимался? — спросила она, сложив руки на груди.

Арло дважды вильнул хвостом.

— Правда? А потом?

Пес сел на пол.

— Ну и повеселился же ты.

Она вздохнула и повернулась наполнить чайник.

До появления в ее жизни Арло Конни не особенно нитересовалась животными, считая, что звери в доме — это слишком хлопотно. Мысль о собственном питомце всегда ассоциировалась у нее с тревогой и беспокойством. Когда что-то не ладилось с учебой, ей снились кошмары: множество одинаковых, быстро плодящихся змей, мышей, птиц просили еды и ласки, которые она не в состоянии была дать. Конни воспринимала эти сны всерьез, хотя и понимала, что они напрямую связаны с ее переживаниями по поводу сроков сдачи работы или еще чего-нибудь не менее ответственного. Остальные девушки притаскивали в общежитие котенка за котенком, а Конни оставалась безучастной.

Как-то вечером, в начале своего первого семестра в университете Конни вышла из здания философского факультета после вечерних занятий и наткнулась на маленького щенка. Он сидел, забившись под куст рододендрона, но выскочил и побежал вслед за Конни, когда та пошла прочь через двор университета. Она прогоняла его, отталкивая ногой, но щенок увертывался и ковылял за ней. Остановившись у двери библиотеки, Конни снова попыталась отделаться от собаки, указав ей пальцем назад, на здание философского факультета. Щенок только вилял хвостом, высунув язык. Посередине двора Конни опять остановилась, приказывая ему искать своего хозяина. Вместо этого щенок добрался до общежития и по-хозяйски вошел за ней в дверь.

Первое время она расклеивала объявления «Найдена собака». Никто не отозвался. Тогда она написала новые: «Отдам щенка в хорошие руки», но Л из ей не дала их развесить. «Как ты не понимаешь, он выбрал тебя!» — настаивала она, и Конни улыбалась ее сентиментальности. Лиз изучала средневековую латынь и была из тех девушек, кто тайно вздыхает о рыцарях, побеждающих драконов, окра-сивых нарядах и изысканных ухаживаниях.

Конни понимала Лиз, потому как и сама была сентиментальном, хотя иногда прятала эмоции под маской иронии и цинизма. И незаметно для себя Конни постепенно перестала искать, кому бы отдать щенка. Кстати, она так и не заметила, что с приходом Арло в ее жизнь ночные кошмары прекратились.

И теперь, подняв голову от плиты, Конни увидела на холодильнике записку, написанную аккуратным почерком Л из: «В 6 вечера звонила Грейс. Просила перезвонить, как только сможешь. Даже очень поздно».

— Посмотри-ка, Арло, — сказала Конни, кивнув на бумажку, — звонила твоя настоящая хозяйка.

Пес склонил голову набок.

— Ах, ну как же я могла такое сказать? — напустилась она на себя, наклоняясь почесать ему морду. — Ну конечно, нет. Это звонила моя мама.

Конни посмотрела на часы — двадцать минут второго. В Нью-Мексико двадцать минут двенадцатого. Она радостно улыбнулась: мама помнила, что у нее сегодня экзамен. Конечно, пришлось несколько раз кратко напомнить об этом в письмах, в остальном очень сдержанных, и оставить пару сообщений на автоответчике. Но все сработало.

Конни налила кипятка в щербатую кружку, кинула туда пакетик мятного чая и пошла в кабинет. Там зажгла спет, дернув шнурок приобретенного на распродаже торшера, ситцевым чудовищем изогнувшегося над креслом.

Комната, одновременно и строгая, и уютная, очень подходила двум трудолюбивым аспиранткам. В одной из стен располагался камин, вокруг него — дубовые книжные стеллажи, заваленные беллетристикой и учебниками. Рядом с камином раскорячился продавленный футон — Лиз спала на нем, еще когда училась в колледже, — а перед ним стояла скамеечка для ног.

По бокам от стеллажей были придвинуты к стенам два письменных стола. Первый — образец порядка — принадлежал Конни, за вторым, прогнувшимся под ворохом бумаг, работала Лиз.

Почти всю противоположную стену занимали высокие окна, на подоконниках которых разместилась небольшая роща — цветы и пряные травы в горилках — садик Конни. Около цветов стояла лампа, а у окна кресло для чтения, под которым только что мелькнул хвост Арло.

Конни притянула колени к груди и зажала между ними горячую кружку. Никогда раньше она не обращала внимания на эту комнату, проводя в ней слишком много времени. Когда-нибудь, может быть очень скоро, придет время, и они с Л из больше не будут жить вместе в этой конуре. От этой мысли Конни стало и радостно, и грустно. Но, конечно, до этого дня еще далеко. Конни отхлебнула чай, и его терпкий вкус вернул ее в настоящее.

Даже для ее мамы полдвенадцатого ночи слишком поздно. Но в записке значилось: позвонить, как только будет возможность. На самом деле, Конни была очень рада, что мама вспомнила про экзамен. Хотелось позвонить прямо сейчас, даже если придется ее разбудить. Конни уже не помнила, когда говорила с мамой последний раз. В конце декабря? Конни оставалась в университете готовиться к экзамену, и они поболтали на Рождество. С тех пор они еще должны были созваниваться. Конни помнила, что оставляла ей сообщения на автоответчике, но когда же они разговаривали? Неужели?..

Конни со стоном прижала руку ко лбу. Ну, конечно же! Грейс звонила поздравить ее с весенним равноденствием. О, это так похоже на Грейс Гудвин.

Раньше, когда Конни была сердитой юной девочкой, в моменты раздражения она называла маму «жертвой шестидесятых». Став старше, она начала смотреть на маму с отстраненным интересом антрополога. И теперь, когда ее просили описать Грейс, она использовала выражение «свободный дух».

О Грейс говорить было сложно. Конни вообще предпочитала этого не делать, потому что своим появлением на свет была обязана абсолютному неумению Грейс что-либо планировать. Конни явилась нежданным результатом романа Грейс на последнем курсе в Рэдклиффе, в 1966 году. Ее избранником стал тогда аспирант, преподаватель по восточным религиям. Конни не скрывала своего неодобрения, особенно теперь, когда она сама училась в аспирантуре.

Его звали Леонард Джэкобс, или просто Лео, как было принято среди его друзей. Конни перевела взгляд на полку, где стояла черно-белая фотография. С нее прямо в камеру смотрел нежного вида молодой человек в водолазке, с влажными глазами и высокими скулами, как у Конни. У него были длинные бакенбарды и взъерошенные волосы. Он не улыбался. Рядом с ним молодая девушка с прямыми, расчесанными на пробор волосами положила голову ему на плечо, мечтательно устремив взор куда-то в сторону. Это Грейс — ее мама.

Что говорил Лео по поводу скорого появления Конни, потомкам осталось неизвестно, хотя Грейс всегда намекала, что у них были далеко идущие романтические планы. Им не суждено было сбыться из-за внешней политики. Хотя Лео и оттягивал, как мог, окончание своего исследования, он получил степень в 1966 году и, потеряв академическую отсрочку от армии, за три месяца до рождения Конни был выслан в Юго-Восточную Азию, где и пропал без вести.

Конни никогда не обсуждала это ни с кем, даже с Лиз — так велика была ее печаль, хоть и приправленная неприязнью. Когда в компании друзей или коллег заходила речь о родителях, Конни быстро переводила разговор на другую тему. Даже сейчас Конни нахмурилась, хотя была одна в комнате, а пес мирно посапывал под креслом.

Тем временем Грейс не без труда закончила учебу и обосновалась в Конкорде, недалеко от пруда Уолден. Ничем не примечательный покосившийся загородный домик стоял рядом с лесом. У дома росли две сучковатые яблони, осенью наполнявшие воздух терпким ароматом сидра.

Грейс окружила себя огромным количеством знакомых, чтобы не так остро ощущать потерю Лео. Дом наводнили толпы богемных молодых людей — в основном музыкантов, но еще и студентов, поэтов и девушек, интересующихся керамикой.

Первое осознанное воспоминание Конни — утро на кухне, согретой теплом дровяной печи. Из мебели там не было ничего, кроме складного столика и горшков с тимьяном и розмарином. Конни только начала ходить и с трудом достает до этого столика. Она плачет. Грейс наклоняется к ней, Конни видит ее юное открытое лицо и длинные соломенного цвета волосы, падающие на плечи. Грейс говорит: «Конни, тебе нужно учиться центрировать себя».

Мамины способы успокоения были очень разнообразны, но непонятны. Чего только стоил вегетарианский пирог, который, однако, не оценили добропорядочные матроны Конкорда. Когда Конни подросла, интересы Грейс свелись к тому, что она называла «энергетическим лечением». Люди приходили к ней, жалуясь на всевозможные недуги душевного и телесного свойства, а Грейс водила руками по их энергетическим биополям. При мысли об этом Конни морщила нос.

Назло маминой изменчивости и свободолюбию Конни предпочитала порядок и предсказуемость. Сейчас, будучи уже взрослым человеком, Конни относилась к Грейс с большим пониманием. С расстояния, отделявшего се безалаберное детство от удобного кресла, в котором она сейчас сидела, эксцентричность Грейс выглядела скорее милым и наивным чудачеством, а не безответственностью или распущенностью.

Когда Конни уехала учиться в Маунт-Холиок, Грейс продала всё, что осталось от полуразвалившегося дома, и переехала в Санта-Фе. Она утверждала, что хочет пожить там, где «много исцеляющей энергии». Сначала Конни смеялась над этой фразой, но потом перестала. В конце концов, се мама имеет право на счастье. Ведь ее, Конни, выбор жизненного пути мог быть непостижим для стороннего наблюдателя, а тем более для Грейс, критично относящейся к принятому в обществе порядку вещей. Скорее всего Грейс недоумевала, как у нее могла вырасти такая чуждая ей дочь. Несмотря на это, она всегда поддерживала выбор Конни, правда, в своем, несколько необычном стиле.

Наверное, она очень старалась не забыть, что у дочери сегодня важный день. Грейс никогда не препятствовала ее занятиям историей, не попрекала ученостью, не была против ее серьезности и любви к порядку. Иногда только она желала Конни «найти правду своей души», но Конни думала, что так на языке хиппи именуется свобода делать то, что считаешь нужным.

Конни поставила пустую кружку на пол и придвинула к себе телефон. Набрав номер, она прождала четыре гудка и готова была уже дать отбой, когда на том конце с грохотом схватили трубку, и запыхавшийся голос произнес:

— Алло?

— Мама! Привет! Лиз оставила мне записку, что ты звонила. Не очень поздно?

Глаза Конни засветились от нежности к этой странной женщине, с которой связала ее судьба. За последний год она изобретала все больше предлогов, чтобы позвонить маме. Она оставляла на автоответчике кучу сообщений, на которые можно было ответить только устно. Слава богу, про садик на окне можно было спрашивать всегда.

— Ах, Конни! — облегченно воскликнула Грейс. — Да, да, я звонила. Как хорошо! Как ты, моя дорогая?

— Замечательно! — Конни дала выход радости. — По-моему, замечательно. Немного устала, конечно. Но ведь сегодня такой важный день.

— Правда? — спросила Грейс, одновременно роясь в коробке с чем-то громко звякающим.

— Ну… Вообще-то да. У меня сегодня был экзамен. — Улыбка сползла с лица Конни. Звяканье продолжалось. — Я же оставляла тебе сообщения! Тот страшный экзамен в аспирантуру! — Грейс по-прежнему ничего не говорила. Конни слышала в трубке только ее сопение, пока она таскала коробку по кухне своего глиняного дома. — Экзамен, к которому я готовилась целый год! — почти прокричала Конни. От злости и обиды лицо запылало, брови сдвинулись. Не помня себя, она вскочила. — Он был сегодня, Грейс!

В ее голосе снова прозвучали упрямые и холодные ноты разочарования, как тогда, в детстве. Конни сжала зубы, чтобы не заплакать пли не закричать, чтобы от Грейс не последовало пожелания центрировать себя.

— В самом деле? — равнодушно сказала Грейс, перекладывая трубку к другому уху. — Послушай, дорогая, у меня к тебе очень важная просьба.

  

Глава третья

Мирблхед , Массачусетс

Начало июня 1991 года

— Все еще не могу поверить, что ей удалось меня уговорить, — яростно воскликнула Конни.

Она опустила водительское стекло и выкинула наружу огрызок яблока, лежавший на панели.

— Все еще не могу поверить, что ты так переживаешь, — спокойно сказала Лиз, вглядываясь в карту, развернутую гармошкой у нее на коленях. — Здесь направо.

— Как она могла меня уговорить? — прорычала Конни.

Она резко повернула руль, и правое переднее колесо ее старенького «вольво» негодующе задрожало.

Лиз сердито втянула в себя воздух.

— Ну знаешь, могла и не соглашаться. Ты все валишь на Грейс, но руки-то она тебе не выкручивала…

— Так всегда!!! — перебила ее Конни. — Вечно у нее какой-нибудь катаклизм, а я должна все бросить и разгребать последствия. После двадцати пяти лет самореализации уже можно было научиться все решать самой!

Конни снизила скорость, и машина, дребезжа, свернула в переулок. Справа от них уходил в море полуостров Нахант. Машина раскачивалась под тяжестью вещей и горшков с цветами. На заднем сиденье между розмарином и мятой ютился Арло. Слюна длинной ниткой свисала с его морды.

— Ну конечно же, Грейс виновата, что ты согласилась, — съязвила Лиз. — Знаешь, ты тоже приложила руку.

— Каким образом, позвольте спросить? — возмутилась Конни, тыльной стороной руки откидывая со лба прядь волос. — Я была абсолютно счастлива! Я занималась своими делами. Посмотри, по-моему, Арло сейчас стошнит.

— Тогда зачем ты дала себя уговорить? — повторила свой вопрос Лиз.

Конни вздохнула. Конечно, Лиз права. И была права уже последние полтора месяца, поэтому Конни все труднее давался праведный гнев.

— То, что ты права, еще не значит, что я должна радоваться, — проворчала Конни.

— На твоем месте я бы подошла к ситуации рационально, — сказала Лиз. — Ты уже согласилась. Все что можно сейчас сделать — это перестать нервничать. Осторожно, он не уступит!

Последние слова относились к грузовику, выскочившему из боковой улочки прямо перед ними. Конни нажала на тормоз, машину повело.

Некоторое время они ехали молча. Справа уходило за горизонт серебристо-серое море, на стальной глади которого вдалеке виднелось несколько парусов. Л из приоткрыла окно и подставила лицо бризу. Соленый запах моря проник в машину, наполняя ее свежестью и прохладой. Они проехали мимо лодочной мастерской, ощетинившейся мачтами и ржавыми лесами для починки корпусов лодок. Рядом с мастерской, на деревянном подгнившем причале стояли опутанные морской травой плетеные ловушки для ловли омаров. С неба спустилась толстая чайка и, лениво хлопая крыльями, уселась на одну из ловушек. Сложив крылья, она замерла, глядя на сверкающее море.

— Смотри на все это по-другому, — осмелилась предложить Лиз, рассматривая карту.

— Да? И как же?

Лиз откинулась на подголовник и улыбнулась.

— Здесь так хорошо, — сказала она.

Полчаса прошло в добродушных пререканиях по поводу того, соответствует л и карта местности и местность карте. Необъяснимо, но факт: города Новой Англии не имеют ничего общего с идеей логичного планирования. Машина свернула в узкий переулок, затененный плакучими ивами. По обеим сторонам стояли маленькие, выбеленные солнцем и соленым воздухом домики с окнами на разных уровнях. Снизив скорость, Конин щурилась, пытаясь разглядеть номера домов на дверных табличках.

— Так какой дом мы ищем? — спросила она.

— Милк-стрит, номер три, — ответила Лиз, высовываясь из окна.

К одному из домов притулился сарай, на котором гирляндами сушились ржавые поплавки от ловушек для омаров. Другой дом почти скрылся за парусом шлюпки, подпертой деревянными сваями на заросшей сорняками дорожке. На корме заброшенной лодки Лиз удалось разобрать: Вандермент, Марблхед, Месса.

— Вандермент, — прошептала Лиз.

— Это очень старые дома, — заметила Конни, — возможно, построенные еще до Войны за независимость.

Лиз развернула карту и стала се изучать.

— Да, здесь написано, что это «Старый город».

— Охотно верю, — сухо ответила Конни. — Вон семнадцатый. Значит, третий на этой же стороне.

Она снизила скорость и остановила машину. Переулок закончился. Посыпанная гравием дорожка лентой уходила в небольшую рощу.

— Он должен быть здесь, — сказала Конни, вглядываясь в густые заросли ежевики вокруг группы деревьев.

Арло на заднем сиденье завозился и радостно гавкнул.

— А ты что скажешь? — спросила Лиз, обернувшись к нему и почесав ему шею. Он лизнул ее в руку.

— Рад, что машина, наконец, остановилась. Хорошо, что его не стошнило. — Конни помолчала. — Не знаю, Лиз. По-моему, здесь вообще ничего нет. Ты уверена, что это Милк-стрит?

— Тебе надо в туалет, малыш? — ворковала Л из с Арло, который возбужденно вилял всей задней частью. — Давай его выпустим. Подождем, пока сделает свои дела, а потом посмотрим, куда ехать дальше.

Воздух был влажный и свежий, с запахом земли и моря — совсем не такой, как в Кембридже. Конни вытянула руки над головой и выпрямилась — позвоночник хрустнул. Затем стала тереть одной рукой затылок, а другой открыла заднюю дверь для Арло.

— Выходи, паршивец.

Не успела она договорить, как щенок уже исчез и через секунду появился у зарослей ежевики и залаял, неистово виляя хвостом. Девушки направились к роще в конце переулка, надеясь, что Арло присоединится к ним, потеряв интерес к живности в кустах.

— Так чей это дом? — спросила Лиз, рассеянно теребя заусенец.

— Бабушки, — ответила Конни. — Маминой мамы.

— Но ты говорила, что никогда здесь не была, — удивилась Лиз.

Конни пожала плечами.

— Не была. Мама с бабушкой — ее звали София — не ладили, как можешь догадаться. Из-за того, что мама стала хиппи. А бабушка, видимо, была старых взглядов, строгая, сдержанная. Они общались очень редко. А потом бабушка умерла, когда я была еще совсем маленькой.

— София, — задумчиво повторила Лиз. — Греческое имя, означает «мудрость». Ты с ней виделась хоть раз?

— Мама говорила, что да. Она часто приезжала к нам в Конкорд, но каждый раз у мамы была истерика. Конечно, бабушка была против того, чтобы меня воспитывали в подобной обстановке. — Конни отчеканила последние слова.

— Мне кажется, ты бы с ней нашла общий язык. По крайней мере сошлись бы насчет Грейс. Ты хоть что-нибудь помнишь?

— Не очень, — ответила Конни. — Помню, когда она умерла, мама очень грустила. Помню, она меня обняла и говорила что-то про «вселенскую жизненную энергию», а я ее спросила: «Это рай?» и она сказала: «Да». Мне было годика три-четыре.

— Но если бабушка умерла больше двадцати лет назад, что же было с домом все это время?

Конни, не сдержавшись, закатила глаза.

— Естественно, он здесь просто стоял. И естественно, мама мне ничего не говорила. — Она покачала головой.

— Тогда зачем она тебе его сейчас поручила? — спросила Лиз. — И что самое важное, — добавила она насмешливо, — зачем было нам платить за общежитие, когда в часе езды стоял пустой, почти уже твой дом?

Конни рассмеялась.

— Надеюсь, станет ясно, когда мы его найдем. Мама сказала, что там сплошной кавардак. А поручила она мне его, потому что моя внимательная и ответственная мама все эти годы не платила налоги на собственность. — Лиз ахнула. — Да, — продолжила Конни, — а сумма росла. До недавнего времени власти не возражали. А в прошлом году поменялся закон, и маме прислали уведомление, что дом будет конфискован, если она не возместит всю сумму.

— Ничего себе, — воскликнула Лиз. — И сколько же?

— Я точно не знаю, — ответила Конни, теребя кончик косы. — Грейс так толком и не сказала. Я хочу разобрать и выбросить весь хлам, а дом продать, если, конечно, на него найдется покупатель. Вырученная сумма пойдет на уплату долга городу.

Лиз присвистнула.

— Но это же только на лето. А потом вернешься в Кембридж и выкинешь все из головы.

Девушки дошли до конца дорожки, где гравий сменился утоптанной землей. Конни посмотрела на кусты дудника, разросшиеся между деревьями. Нежные белые цветы качались на легком летнем ветерке, разносящем повсюду запах зелени и земли, а в дуплах деревьев жужжали невидимые глазу насекомые. Девушка смотрела на цветы, и глаза ее расширялись. Солнце играло на лепестках, а сознание Конни затуманилось. Ей почудилось, что по тропинке тяжело идет пожилой человек в испачканной рабочей одежде, сгорбившийся под тяжестью вязанки дров и хвороста. Лемюэль? — прозвучал у Конни в ушах чей-то голос. Иду, Софи!

Прежде чем растаять, видение повторилось. Образ был очень ярким, осязаемым. Она пришла в себя от звука голоса Лиз, которая что-то спрашивала. Конни потерла болезненно пульсирующий висок. Лиз смотрела на нее, но Конни не знала, что отвечать.

— Прости, отключилась на секунду.

— Я спросила, где Арло.

Боль начала утихать. Конни оглянулась, собаки нигде не было.

— Странно, — сказала она.

Он пошла назад в переулок. Выйдя из рощи, увидела, что Арло сидит, уставившись на заросли ежевики, как раз напротив машины.

— Ну что, паршивец, — сказала Конни, присаживаясь возле него на корточки, — кого выслеживаешь?

Пес взглянул на Конни и снова повернулся к зарослям.

— Там что, белка? — Конни посмотрела туда, куда был направлен взгляд собаки, и ахнула. Под переплетенными ветвями ежевики угадывались очертания тяжелой чугунной калитки.

Несколько минут спустя Конни уже оттащила в сторону кучу сорняков и сухую виноградную лозу, оплетавшую забор. Как только оголились прутья решетки, Арло протиснулся между ними и исчез в тени сада. К подруге подбежала потрясенная Лиз.

— Конни! — выдохнула она. — Кажется, мы нашли дом!

— Просто Арло обнаружил какую-то калитку, — проворчала Конни, оттаскивая очередную охапку веток.

— Да нет, посмотри, — сказала Лиз, тронув Конни за плечо и указывая куда-то вверх.

Конни вытерла руки о джинсы и отступила назад, на дорогу, поправляя рубашку, завязанную под грудью. Пришлось высоко задрать голову, чтобы проследить, куда указывала Лиз. Конни разглядела высокое старое дерево, увитое виноградом, а над дикой чащей переплетенных ветвей вырисовывалась деревянная крыша. Из крыши торчала массивная кирпичная труба. У Конни перехватило дыхание.

— Вот это да… — прошептала она.

— Я тебе говорила, что это Милк-стрит, — торжествовала Лиз, толкая Конни под локоть. Конни подняла брови.

— Да ты бы и не поняла, что там дом, — заметила она, поправляя волосы вымазанной в земле рукой и всматриваясь в чащу.

Теперь, когда уже было ясно, что искать, она разглядела чугунные прутья забора за густым кустарником, а сквозь зелень деревьев виднелись очертания окон.

— Ты говорила, сюда не приезжали с тех пор, как умерла София, — сказала Лиз.

— Да, но здесь как будто никого не было намного дольше, — ответила Конни.

Скрестив руки на груди, подруги молча смотрели на заброшенный дом, силуэт которого проступал за растительностью.

— Давай я помогу расчистить калитку, — нарушила тишину Лиз.

Плющ и виноград легко сдали позиции, и через полчаса у калитки выросла куча мягких веток и корней. Из сада то и дело слышались возня и лай.

— Ну хоть Арло повеселится, — сказала Конни и смахнула волосы со лба, оставив на коже грязный след.

— Думаю, мы уже почти закончили, — сказала Лиз.

Еще несколько минут девушки сражались с последними упрямыми стеблями винограда, а затем Конни присела на корточки и стала разглядывать чугунную калитку Прутья пришли в негодность от времени и ржавчины, Конни даже боялась, что они рассыплются от прикосновения. Она осторожно отодвинула засов, столько лет остававшийся без движения. Жалобно заскрипев, он поддался. Конни стала медленно открывать калитку, пока не образовался узкий проход в глубь зарослей.

— Ну что? — спросила она, обернувшись.

Лиз пожала плечами.

Конни поднялась на ноги и протиснулась в калитку. Сад оказался не такой запущенный, как можно было подумать при виде джунглей у забора. Конни очутилась на мощенной плитами дорожке, ведущей к ветхой входной двери, оплетенной всевозможными видами винограда и плюща. Откуда-то сверху спускалась цветущая глициния с зелено-фиолетовыми листьями, наполняя воздух тяжелым приторным ароматом. В саду росло несколько высоких стройных деревьев бузины, которые были видны с улицы, ольха и боярышник, которые служили опорами для вьющихся растений, протянувшихся от ограды до дома. Такой полог создавал тень и придавал уют и таинственность всему саду.

У Конни защемило сердце от тянущей, вкрадчивой боли сожаления, что ей не довелось увидеть это чудо раньше. Сад разбила София, ее бабушка. Но Конни ее никогда не увидит. Неотвратимость и безысходность навалились тяжелым грузом. Конни воскресила в памяти образ бабушки и представила, как та подходит к грядке с садовым совком в руках. На этом видение не закончилось, и, к удивлению Конни, в нем появился тот самый сгорбившийся человек, которого она уже видела в тот день, когда грезила наяву в лесу. Теперь она узнала его. Это был Лемюэль — совсем такой, как на старых фотографиях, — ее дедушка, умерший, когда Грейс еще училась в колледже.

Он вышел из-за угла дома с вязанкой дров.

Хорошо, — сказала ему воображаемая бабушка, — положи в гостиной.

Конни прижала пальцы к векам, перед глазами поплыли голубые и иссиня-черные пятна. Затем она отняла руки и открыла глаза. Видение растаяло, будто уйдя в землю. Ну конечно же, она плохо спала последние несколько дней перед переездом, а прошлую ночь не спала вовсе, лежа в обнимку с Арло и глядя в темноту. Наверное, переутомилась.

Вместо газона в саду буйствовали, вытесняя друг друга, всевозможные дикие цветы и травы. Многие из них были типичны для огорода и кулинарии: тимьян, розмарин, шалфей, петрушка, мята, турнепс, одуванчик, укроп, разросшийся многолетний лук. Конни перебегала взглядом от растения к растению и в дальней части сада обнаружила достаточно редкие, которые она встречала только в книгах по садоводству: аконит, белену, наперстянку, гроздовник. За левый угол дома цеплялась пышная зловещая белладонна, глубоко уйдя корнями в деревянную обшивку. Конни нахмурилась. Неужели бабушка не знала, что многие из этих растений ядовиты? Надо будет следить за Арло.

Помимо трав, вдоль ближней стены дома в изобилии росли овощи. Ворсистые, величиной с тарелку листья затеняли завязи кабачков, дынь и тыкв. Справа, у другого угла дома, где в пологе из плюща образовался просвет, в беспорядке теснились растения, с веток которых свешивались большие, с кулак, плоды. Конни с удивлением узнала в них помидоры. Но от тех, что обычно покупают в магазине, они отличались разнообразием цвета — и фиолетово-красные, и в зеленую полоску, и янтарно-желтые, — и формой — круглые, как шар. Стебли были похожи на стволы небольших деревьев, как будто они не отмирали в конце лета. Арло что-то раскапывал в тени их листьев.

Лиз подошла к Конни, неслышно ступая по покрытой мхом тропинке.

— Сумасшедший сад! Ты только посмотри на помидоры! — воскликнула она. — Они же просто гигантские!

Она осеклась, увидев, что Конни погружена в раздумье. Она тронула ее за плечо:

— Что с тобой?

Конни обернулась. Она еще не пришла в себя после своего яркого видения. Лиз вся светилась, и Конни не хотелось омрачать ее радость своими размышлениями.

— Ничего, все в порядке, — улыбнулась она, чтобы успокоить Лиз. — Просто немного устала. Смотри — цикорий! Можем сделать салат на обед!

Грейс говорила, что дом не новый, но не сказала, что настолько. Похоже, мастера строили его по образцам английских домов позднего средневековья. Окна были маленькие, с ромбовидными переплетами, скрепленными свинцовыми скобами. Открыв рот от изумления, она рассматривала фасад, еще никогда не удостаивавшийся даже беглого взгляда реставратора. Дом молча взирал на Конни, морщинистый и равнодушный.

Конни откинула занавес из глицинии и провела рукой по входной двери. Видимо, когда-то ее красили белой краской, но от времени и плесени поверхность позеленела. Конни попыталась представить, как ребенком жила здесь ее мама, но не смогла. Грейс, София, Лемюэль, ее дедушка, о котором Грейс ни разу не упоминала, — все поплыли перед глазами в своих маленьких мирах, лишь частично пересекаясь с домом. А Грейс — яркая и жизнелюбивая — просто не могла удержаться на этом месте. Может быть, потому и ушла.

Сад и дом жили своей, отшельнической жизнью и, казалось, не терпели присутствия людей. Конни порылась в кармане джинсов и достала ключ, который Грейс выслала по почте. Смахнув большим пальцем слой пыли и грязи с замочной скважины, вставила ключ. После небольшого сопротивления он, завизжав, повернулся. Конни нажала на дверь плечом, и та поддалась. Косяк неохотно выпустил ее из своих объятий, выдохнув облачко пыли. Конни закашлялась, отмахиваясь от нее. Сверху что-то со звоном упало на камни у ног девушки. Над притолокой, почти скрытой глицинией, Конни обнаружила подкову, проржавевшую до дыр. Один из квадратных гвоздей, крепивших ее к подгнившей деревяшке, расшатался и вывалился, и подкова теперь готова была упасть. Конни положила гвоздик в карман и ступила на порог замершего в ожидании дома.

В доме, как в запечатанном сундуке, вытащенном со дна моря, пахло гнилой древесиной и соленой водой. Сквозь густую листву, закрывающую окна, свет почти не проникал. Конни остановилась, чтобы глаза привыкли к темноте, и из сумрака на нее стали как будто надвигаться вещи и предметы. Они напоминали декорации дома семнадцатого века, где мебель последующих поколений постепенно добавлялась к обстановке предыдущих на протяжении веков. За тем лишь исключением, что дом отнюдь не был декорацией.

— Боже… — выдохнула Конни. — Сколько же времени здесь все это простояло?

В тишине дома время как будто остановилось, не тронутое внешним миром.

Входная дверь вела в небольшую прихожую, в глубине которой виднелась деревянная винтовая лестница на второй этаж, такая узкая и крутая, что ее можно было принять за приставную. Изначально, в семнадцатом веке, на первом этаже дома проходила вся жизнь — тут ели, готовили, спали, шили, молились, — а на втором устраивали дополнительные спальные места и хранили съестные запасы. Ступеньки лестницы, из когда-то отполированной до блеска ипсвичскон сосны, стерлись от ступавших по ним ног многих поколений. Около лестницы стоял покосившийся столик времен королевы Анны, заваленный желтой от времени, нераспечатанной почтой. Над столом висело зеркало в стиле эпохи Возрождения. Его поверхность стала мутной от пыли и паутины, а позолота рамы облупилась и потускнела. Под лестницей, в треснувшем горшке из китайского фарфора торчал скрюченный, давно засохший цветок. На полу прихожей темнело пятно. Наклонившись, Конни разглядела гриб, пробившийся сквозь доски. Краем глаза девушка уловила движение и вздрогнула — хвост садовой змеи исчез в темноте за цветочным горшком.

Слева от прихожей находилась комната, похожая на маленькую гостиную. Конни с трудом различила полки, уставленные книгами в кожаных переплетах. У маленького камина сгрудились несколько неподходящих друг к другу кресел, гобеленовая обивка которых отсырела, покрылась плесенью, а кое-где была прогрызена мышами. Воздух в комнате пропитался сыростью и удушающими испарениями. Чипендейловский письменный стол громоздился в углу, ухватившись за пол резными ногами-лапами. В оконных проемах в кашпо висели засохшие растения. Как и лестница, пол был из желтых сосновых досок, достигавших двух футов в ширину. Они крепились квадратными гвоздями и протянулись по всей длине дома.

Справа от прихожей дверь вела в аскетичную столовую, с которой стоял стол — тоже времен королевы Анны, — окруженный резными стульями середины восемнадцатого века. Конни приятно удивилась: судя по всему, сделаны они были в Салеме. Комнату явно не использовали по прямому назначению, даже когда была жива бабушка. В каждом углу лежали стопки газет, сундуки и потемневшие закупоренные кувшины. Камин, большего размера, чем в гостиной, и ощетинившийся железными крюками и разноразмерными горшками, был снабжен круглой, как улей, печью для выпечки хлеба. Конни решила, что столовая раньше была сердцем дома, залом, как называли тогда гостиную и рабочую комнату. Слева от камина встроенные стеллажи ломились от тарелок, кружек и бутылок, таких грязных, что цвет их было определить невозможно. На стенах кое-где висели картины в рамах, но их сюжет скрывала темнота. Справа к камину почти прислонялась узкая дверь, закрытая на железную щеколду.

Конни протянула руку к стене, нащупывая выключатель, но ничего не нашла. Дом, застывший в тишине и покое, наслаждался своим упадком и не намерен был терпеть вторжение незваных гостей. Конни на цыпочках прошла по столовой, оставляя темные следы на толстом слое пыли.

— А почему я должна так красться? — сказала она вслух, досадуя на свой страх.

На все оставшееся лето это был ее дом. Она наступила на пол каблуками и, нарочно широко шагая, направилась к закрытой на щеколду двери. Дверь почти сразу поддалась и со скрежетом открылась.

За дверью Конни ожидала увидеть кладовку, но вместо этого перед ее глазами предстала тесная кухня, бесцеремонно пристроенная к дому не раньше, чем лет сто назад. Справа от входа, у окна, затененного листвой, стояла большая фарфоровая раковина. Обстановку комнаты дополняли чугунная плита и низкий ледник. Пол был покрыт покоробившимся линолеумом, а тонкая деревянная дверь на противоположной от входа стене вела в сад за домом.

Но все эти древности не удивили Конни. Ее внимание привлекли высокие стеллажи вдоль стен, сплошь уставленные бутылочками и баночками с порошками, жидкостями и листьями. На некоторых виднелись испачканные клеем этикетки, прочитать которые было невозможно. В углу стояла старомодная метла, сделанная из пучков хвороста, привязанных бечевкой к черенку из ясеня. Метла была вся замотана паутиной.

Конни стояла и глазела на причудливые экспонаты на полках. Грейс всегда говорила, что бабушка не мастерица была готовить, и назначение пузырьков и баночек оставалось неясным. Возможно, в конце жизни она вдруг занялась консервированием, но неплотно закрыла пробки, и поэтому все высохло. Бабушка, как и сама Грейс, была в своем роде увлекающимся человеком. Конни вспомнила единственное Рождество, проведенное с бабушкой незадолго до ее смерти. София приехала к ним в дом в Конкорде и привезла в подарок трехцветные свитера ручной вязки. К сожалению, у бабушки были свои представления о длине рукавов, в результате чего левый не доходил и до локтя, а правый спускался до пальцев. Конни грустно усмехнулась.

На кухне было душно, старость чувствовалась во всем, а бутылочки и баночки были покрыты толстым слоем грязи. Конни замерла в восторге и смятении от найденного и увиденного. За спиной послышались шаги, она вздрогнула и обернулась. В водолазке, заменившей ей мешок, сияющая Лиз тащила помидоры и цикорий. У ее ног сидел довольный Арло с каким-то корешком в пасти, изо всех сил виляя хвостом по пыльному полу.

— Мы тут искали, чего бы поесть, — объяснила Лиз. — Это кухня?

Оттолкнув Конни, Лиз подошла к раковине и вывалила туда овощи. Затем отвернула кран, который застонал, задрожал и закашлялся, прежде чем извергнуть из себя тоненькую струйку коричневой воды.

— Хорошо ты хоть мыло взяла. Грейс была права, это не дом, а конура.

Лиз вымыла раковину и принялась тереть овощи, собранные в огороде.

— Ну что, начнем уборку с кухни? Ты ведь здесь будешь есть. А после обеда возьмемся за спальни, надо же нам где-то спать. Кстати, сколько отсюда до станции? Двадцать минут? Надо подумать, во сколько встать утром. Давай сегодня побольше сделаем, чтобы ты успела еще отдохнуть перед рабочей неделей.

Бодрая болтовня Лиз вывела Конни из задумчивости. Хоть в бабушкином доме и остановилось время, но это был обыкновенный дом, как тысячи других. Да, древний и обветшалый, но всего лишь дом.

Конни перебрала в уме все воплощения привычного ей мира, которые она привезла с собой: Лиз, растения, книги, собаку. Лето предстоит необычное, но не сильно отличающееся от предыдущих. Просто потребуется больше времени на уборку, и все. Подбодрив себя такими мыслями, Конни присела на корточки перед Арло.

— Ну что там у тебя, малыш? — спросила Конни, осторожно беря его за морду. — Нашел дикую морковку?

Пес послушно опустил корень ей в руку и стал ждать похвалы.

Когда Конни увидела, что у нее в руке, она испустила вопль. Отскочив в сторону, она выронила корень на пол и стала тщательно вытирать руку о джинсы.

— Что такое? — испугалась Лиз. — Там червяк?

— О господи… — с трудом произнесла Конни. Сердце бешено колотилось. Она заставила себя дышать глубоко и ровно. — Нет. Не трогай!

Она наклонилась над спокойно лежащим на пыльном полу корнеплодом.

— Почему? — заглядывая ей через плечо, спросила Лиз и сморщилась от уродливого вида овоща. — Фу, что это?

Конни оттолкнула Арло, который уже понял, что похвалы не дождется. Она сглотнула, ища глазами на кухне что-нибудь, чем можно было бы поднять с пола злосчастный корень.

— Я уверена, что наш друг принес нам мандрагору, — сказала она. Двумя пальцами через толстый слой бумажных салфеток она взяла растение за один лист и на вытянутой руке поднесла его к Лиз. — Я их видела только на картинке в книгах по садоводству. Смотри, корень похож на человечка. — Она показала на раздвоенный в форме ножек низ корня и на два бугорка там, где могли быть ручки.

— И что? — спросила Л из.

— А то, что это одно из самых ядовитых растений, известных человеку, — ответила Конни. — Есть легенда, что тот, кто его выкопает, умрет на месте. Поэтому вместо человека мандрагору откапывала собака. — Она посмотрела на Арло. Конечно, подумала она про себя, легенда подтверждает лишь то, что собаки выкапывают все подряд, а не то, что мандрагора ядовита для людей. Пес вильнул хвостом. — А еще в старых книгах сказано, что мандрагора истошно кричит, когда ее выкапывают.

— С ума сойти, — прошептала Лиз, не отводя глаз от растения. — Но зачем твоей бабушке выращивать в саду такую гадость?

— Хоть убей, не знаю. Там еще много чего есть. Белладонну видела? — Конни потрясла головой, все еще держа в руке человекообразный корень. — Может, конечно, она сама выросла, как сорняк. Я не представляю, чтобы кто-нибудь в здравом уме специально такое посадил.

— Что будешь с ней делать? — обеспокоенно спросила Лиз.

Конни вздохнула, вдруг осознав, какое количество работы ей предстоит. Ей совсем не хотелось думать о ядовитых растениях в саду, о змеях в гостиной, о штрафах, наложенных на дом. Все, что ей сейчас было нужно, — это немного поесть, а потом притвориться, что лето и не начиналось.

— Пока положу ее здесь, чтобы собаки не нашли, — сказала она, втискивая корень на полку между двумя потемневшими банками.

Конни резко проснулась. Сердце билось в груди неровными толчками. Целую минуту она не могла сообразить, где находится, и не могла понять, спит она еще или нет. Из мрака проступили очертания комнаты: напротив стояло гобеленовое кресло, за ним в темноте прятался чипендейловский стол. Конни провела рукой по лицу, испещренному красными отметинами там, где она прислонялась к спинке стула. Подробности кошмара улетучились, оставив лишь общее гнетущее ощущение. Над ней склонялись темные бесформенные фигуры, сверху спускались длинные веревки, преследуя ее… Или это были змеи? Она пристально рассматривала маленькую гостиную. Казалось, за ее мягкими декорациями скрывается что-то зловещее. По мере того как прояснялось сознание, граница между сном и явью размывалась и ускользала. Наверное, она нечаянно задремала на стуле.

Перед тем как подняться на второй этаж и улечься на кровать с пологом, Лиз сумела открыть одно из окон гостиной, и теперь затхлый воздух комнаты перемешивался с теплым дыханием лета. Снаружи доносилось пение сверчков. После долгих лет в Гарварде тишина для Конни была плохим предзнаменованием. Она грохотала в ушах, занимая собой все пространство. Конни привыкла к шепоту своих переживаний, но в этой всепроникающей, беспокойной тишине шепот был подобен крику.

Окончательно проснувшись, Конни потянулась на стуле и взяла со стола масляную лампу. Бабушка почему-то не провела в дом электричество. Невероятно, что в конце двадцатого века в Америке нашелся дом без электрического света. Тщательно обыскав все комнаты, девушки не обнаружили ни выключателей, ни ламп, ни проводов. Телефона тоже не было! Одному Богу известно, как Грейс рассчитывала продать дом. Похоже, в это лето придется рано ложиться спать, подумала Конни и помрачнела. Хорошо, что хоть кто-то догадался провести сюда воду. Над кухней на втором этаже находился санузел, в который можно было попасть из слегка переделанной кладовки в одной из спален. Там стоял унитаз с деревянным сиденьем, а с потолка свешивалась цепь сливного бачка. Рядом помещались глубокая ванна без душа и маленькая раковина. Пока девушки чистили зубы, Лиз мечтательно, но своему обыкновению, заметила, что обстановка располагает к долгим романтическим ваннам при свечах. Конни вспыхнула, смутившись. Она всегда чувствовала себя неловко в присутствии мужчин и сама себя ругала за это. Ей далеко до лукаво-наивной кокетки Лиз. Конечно, ванна это здорово, было бы с кем ее разделить. Но желающих пока не предвиделось.

Она нахмурилась, чувствуя, что спать уже не хочется. Лиз свалилась час назад. Конни убеждала себя, что, наверное, волнуется насчет завтра, когда Лиз уедет обратно в Кембридж. С понедельника у нее начнутся занятия в гарвардской летней школе — курс склонения латинских существительных для школьников-отличников. Совсем скоро дом будет целиком на попечении Конни. У нее было ощущение, что она остается одна на узком мостике над темным озером. Лиз была права. Соглашаться не стоило.

Конни поднялась со стула и с медной лампой в руках правилась к книжным полкам, чтобы отвлечься. Может быть, найдется какой-нибудь старый целомудренный роман или руководство по игре в бридж. Она улыбнулась про себя. Даже при мысли о чтении таких книг клонило в сон.

Она осторожно пробегала пальцами по растрескавшимся корешкам книг. Коричневая пыль от ветхих кожаных переплетов пачкала руки. В тусклом, мерцающем свете невозможно было прочесть названия. Она наугад вытащила с полки книгу, с которой полетела на пол грязь и посыпались куски обложки. На первой странице значилось: «Хижина дяди Тома». Ну что ж, в каждом доме Новой Англии должен быть томик «Хижины». Это своего рода визитная карточка семьи, залог того, что вы на правильнойстороне в Гражданской войне. Конни вздохнула и поставила книгу на полку. Какие же лицемеры жили в Новой Англии.

Лампа выхватывала из темноты лишь три корешка книг, лицо и руки Конни. Вся остальная комната тонула во мраке. Конни наклонилась к нижней полке, где хранились самые толстые и тяжелые книги — Библии или Псалтыри. Пуританская доктрина утверждает, что грамотность необходима для восприятия благодати Господней, потому каждая добропорядочная семья должна иметь экземпляр Откровения Божьего. Поставив лампу на пол, Конни вытащила с полки увесистую книгу и начала перелистывать страницы, с трудом удерживая фолиант другой рукой. Это была Библия, и очень старая, судя по орфографии и тонкой бумаге. Семнадцатый век, решила Конни, довольная своим образованием, и даже поразмышляла, сколько может стоить такая книга. Но Библия, даже старая, не редкость, их печатали много. К тому же этот экземпляр покрыт плесенью и пострадал от воды — страницы раскисли и испачкались.

Долистав до Исхода, девушка вдруг задумалась: что же все-таки она надеется найти в этом доме? Лиз говорила, что Конни поладила бы с Софией. Но Конни никогда толком не знала свою бабушку. Кем была эта странная упрямая женщина? Чья история скрыта в этом доме?

Мысли неторопливо и бессвязно блуждали в голове, и вдруг рука, державшая Библию, задрожала от горячего, обжигающего покалывания — как будто затекла или коснулась оголенного провода. Вскрикнув от боли и удивления, Конни выронила книгу.

Странное ощущение тут же прошло, и Конни, растирая руку, уже сомневалась, было ли оно. Она присела посмотреть, не развалилась ли ветхая книга от падения.

Освещенная тусклой лампой раскрытая Библия лежала в облаке пыли. Конни уже собиралась поднять ее с пола, когда заметила между страниц что-то маленькое и блестящее. Поднеся лампу поближе, она провела рукой по кромке листов, нащупала предмет и осторожно вытащила его из укромного места.

Это был ключ. Очень старый, длиной три дюйма, с богато украшенной головкой и полой ножкой. Он явно предназначался для двери или большого сундука. Конни смотрела на него в тусклом свете лампы, размышляя, зачем его спрятали в Библию — для закладки он слишком громоздкий. Озадаченно переворачивая ключ в руке, Конни увидела крохотный кусочек бумаги, торчащий из ножки. Она сосредоточенно сдвинула брови. Осторожно поддев ногтем, извлекла бумажку наружу. Оказалось, что это пергамент, свернутый в тугую трубочку. Положив ключ на колени, Конни поднесла миниатюрный свиток к лампе и стала по миллиметру разворачивать хрупкий листочек. Он был не больше ногтя и весь в темных пятнах.

Едва различимые в тусклом свете лампы, на пергаменте поблекшими чернилами были выведены два слова: Деливеренс Дейн.

  

Интерлюдия

Город Салем , Массачусетс

Середина июня 1682 года

Судья Сэмюэль Эплтон, эсквайр, попробовал поджать пальцы ног внутри ботинок и нахмурился. Вот уже несколько недель, как не дающая покоя тупая боль поселилась в большом пальце, который распух и горит. Ботинок невыносимо тесен, а от толстых шерстяных носков становится еще хуже. Он вздохнул. Может, после трудового дня жена сделает ему припарку. Судья заерзал на стуле, промокая влажный лоб платком. Предстоящий день зиял перед ним как пропасть, и он вознес молитву, чтобы поскорее наступил вечер.

На улице было жарко и пыльно. Желтые лучи солнца ручьями проливались через окна на деревянный пол молитвенного дома. Эплтон восседал в величественном гобеленовом кресле, облокотившись о широкий стол, который стоял у одной из стен большого зала. Зал тихо гудел разговорами, пока люди рассаживались по скамейкам и боковым стульям в ожидании судебного заседания. Женщины в белых чепцах склонились над вязанием и шитьем, загорелые мужчины переговаривались, кивая головами. Те, кого привели сюда предстать перед судом за проступки, понуро сидели отдельно от всех, некоторые из них нервно потирали руки. Эплтон ворчал про себя. Судебные процессы с легкостью заменяли театр. Его благочестивые собратья всегда интересовались грехами друг друга. Все они шлюхи и подлецы, — подумал он.

Эплтон глянул налево, на самодовольных присяжных, сидящих на стульях с высокими прямыми спинками и готовых вынести приговор своим ближним. Некоторых он знал. Вот лейтенант Дейвенпорт, старшина присяжных — добрый человек со страшным лицом: от лба до подбородка шел глубокий шрам, полученный в войнах с индейцами и придающий ему свирепый вид, но на самом деле скрывающий простую и искреннюю душу. Рядом с ним весельчак Уильям Торн, который держит таверну на Ипевичской дороге, и достопочтенный Пэлфри, башмачник, который все время лезет участвовать в городских советах. Эплтон с отвращением фыркнул. Пэлфри сидел во всех жюри присяжных в этом году, и его даже хотели избрать городским оградоблюстителем. Ходили слухи, что он выдвигался в полноправные члены церковной общины. Еще трое Эплтону были неизвестны — наверное, местные ремесленники среднего пошиба, но достаточно состоятельные, чтобы решать судьбы других.

Эплтон махнул секретарю — нервному худосочному молодому человеку по имени Элиас Олдер. Тот вскочил на ноги, двигая всем телом сразу, подал судье толстый лист бумаги и отбежал к своему столику, озабоченно покусывая заостренный конец пера. К концу заседания у него вся нижняя губа будет в чернилах, подумал Эплтон. Держа на вытянутой руке листок, он сощурился, пытаясь разобрать отнюдь не каллиграфический почерк Элиаса. На сегодня назначено четыре слушания. Судья снова вздохнул и, кивнув, вернул листок секретарю. Пожар в большом пальце ноги не утихал.

Секретарь кашлянул, и на шее подпрыгнул кадык. Гудение в зале прекратилось.

— Деливеренс Дейн против Питера Петфорда по обвинению в клевете, — объявил он.

Собравшийся народ возбужденно забурлил и минут пять не мог успокоиться.

— Хватит! — рыкнул Эплтон, и гул стих, правда, не до конца. Судья обвел присутствующих властным испепеляющим взглядом. Когда воцарилась тишина, и все внимание было обращено на него, Эплтон продолжил: — Достопочтенная Дейн, огласите свое свидетельство.

Со скамьи свидетелей, разгладив юбку, встала молодая женщина. На ней было серое платье, а воротничок и чепец сияли невероятной для женщины ее положения белизной. Тяжелый узел каштановых волос выглядывал из-под чепца, а нежные щеки светились здоровьем. Эплтон знал, что об этой женщине поговаривали в деревне, но сам никогда ее не видел. Ее безмятежное лицо, как вуаль, скрывало исходящую от нее уверенность. Он подумал, что у некоторых женщин такую уверенность можно принять за гордыню.

Женщина подняла на него глаза, и на секунду он окунулся в их прохладу. Она продолжала смотреть на него, и Эплтон почувствовал, что шумный зал затуманился и затих, лоб стало приятно и тепло покалывать, а воспаленный палец как будто опустили в холодный журчащий ручей, и тупая жгучая боль отступила. Эплтон невольно с облегчением вздохнул. Мгновение — и он пришел в себя, а гул толпы возобновился. Судья подогнул пальцы в ботинке — боли как не бывало. Он пристально посмотрел на женщину. Она понимающе улыбалась.

Из мешочка, привязанного к поясу, она достала сложенный лист бумаги и, развернув его, начала читать мягким мелодичным голосом:

— Я свидетельствую о том, что в канун Нового года упомянутый Петфорд попросил меня прийти к его больному ребенку, который, как он полагал, страдал от порчи. Я поспешила к дому упомянутого Петфорда, где и обнаружила Марту, дочь Петфорда, около пяти лет от роду, страдающую от головной боли и почти умирающую от лихорадки. Я приготовила лекарственную настойку для упомянутой Марты, которая выпила ее, успокоилась и заснула. Пока она спала, упомянутый Петфорд стенал и жаловался, что его дочь околдовали, потому как ещё неделю тому назад она была крепкой и здоровой. Я заснула на полу около постели ребенка. Спустя некоторое время я проснулась от громкого плача Марты, которая ощупывала себя и кричала: «Ой, колет!», а потом: «Ой, жжет!» и рвала на себе одежду. Я взяла ее на руки и держала ее, пока она металась в припадке, а потом вздохнула в последний раз и умерла. Упомянутый Петфорд, будучи глубоко опечаленным смертью своего единственного ребенка, вскричал: «Какая ведьма убила Марту?» и странно посмотрел на меня. Я сказала, что никто не убивал его дитя, на то была воля Божья, а потом поспешила обратно в Салем. Через несколько недель Сусанна Кори сказала Натаниэлю, моему мужу, что она слышала, как упомянутый Петфорд говорил достопочтенной Оливер, что я, без сомнения, вписала свое имя в книгу дьявола. Он рассказывал всем о моей жестокости, хотя я всего лишь изготовила лекарство для его дочери. Он опорочил меня, и с тех пор я чувствую неприязнь к себе в городе.

Публика внимательно следила за повествованием, ахая и охая в драматических местах. Чтение закончилось, зал загудел, обсуждая услышанное, и затих, только когда секретарь вскочил со своего места.

Достопочтенная Дейн передала свой листок секретарю, опустила глаза и вернулась на свое место. Шепот вокруг нес не стихал, но она как будто ничего не слышала.

— Если здесь присутствует достопочтенная Кори, пусть она огласит свое свидетельство, — потребовал Эплтон, восстановив порядок в зале. Как он ненавидел сплетни и свары!

Встала женщина лет пятидесяти, с открытым лицом, сидевшая рядом с достопочтенной Дейн. Голову она держала неподвижно, а руки опустила вдоль тела. Она совершенно не стеснялась своего заштопанного и залатанного во многих местах платья. Вытащив из кармана лист и поднеся его поближе к глазам, она начала читать неприятным монотонным голосом:

— Я свидетельствую о том, что, проходя однажды утром мимо дома упомянутого Петфорда, я услышала, как упомянутый Петфорд говорят достопочтенной Оливер, что Деливеренс Дейн из Салема — мошенница и ведьма, которая убила его дочь, чтобы исполнить обет, данный дьяволу. Я остановилась и сказала Петфорду, что она совсем не ведьма, а знахарка. Еще я сказала, что знала мать Деливеренс, каковая тоже была знахаркой. Оливер тогда возразила, что Деливеренс однажды купила у нее несколько бутылей, и когда она спросила достопочтенную Дейн, зачем ей бутыли, она ответила: чтобы гадать на моче. Затем достопочтенная Оливер и достопочтенный Петфорд стали рассказывать разные сказки о злом колдовстве, которым я не поверила. Я отважилась пойти к дому вышеупомянутой Дейн, чтобы рассказать, что был за разговор.

Подав бумагу секретарю, она кинула неприязненный взгляд на человека, который, как понял Эплтон, и был тот самый Петфорд — жуликоватого вида тип, сидевший на противоположной скамье, обхватив голову руками. Достопочтенная Кори села и, скрестив руки на груди, презрительно фыркнула.

— Очень хорошо, — сказал Эплтон. — Если здесь присутствует Натаниэль Дейн, пусть он огласит свое свидетельство.

Поднялся высокий молодой человек, сидевший по другую руку от достопочтенной Дейн. Одет он был просто и опрятно, от него, наверное, могло приятно пахнуть дымом от костра. Его загорелое и слегка обветренное лицо натолкнуло Эплтона на мысль, что Натаниэль, должно быть, птицелов.

Молодой человек развернул маленькую бумажку, глянул на свою жену и приготовился читать. Эплтон заметил темные круги у него под глазами, а загар не скрывал бледности и желтизны кожи. Публика ждала.

— Я свидетельствую о том, — начал оy, старательно выговаривая каждое слово, — что моя жена никакая не ведьма и что упомянутый Питер Петфорд ожесточился сердцем от горя, потеряв свою дочь Марту, и теперь от беспомощности ищет, кого обвинить.

Он уже начал сворачивать листочек, но Элиас успел выхватить его, и Натаниэль опять сел рядом с женой. Эплтон заметил, как он украдкой погладил Деливеренс по колену кончиками пальцев, вложив в этот нежный жест все свои переживания. Еще бы! Нелегко, когда про жену говорят, что она ведьма. Если она не выиграет это дело о клевете, слухи будут множиться, а от репутации слуги дьявола не избавиться никогда. Если Петфорда не сочтут виновным, один Бог им поможет, нахмурился Эплтон. Подумать только: из-за слабовольного человека может разбиться счастье молодой семьи. Смутившись от нахлынувшего на него чувства сожаления, он обернулся к секретарю, ища поддержки. Тот одними губами назвал ему имя следующего свидетеля.

— Если здесь присутствует достопочтенная Мэри Оливер, пусть она огласит свое свидетельство, — сказал Эплтон.

По другую сторону от центрального прохода с места поднялась женщина неопределенного возраста. Ее изрытое крупными морщинами лицо ощетинилось усами, испачканными в табаке. При одном только взгляде на нее Эплтону вспомнились кислые маринованные сливы, и он сморщился. Женщина развернула свою бумагу и, поднеся ее к носу, стала читать:

— Я свидетельствую о том, что упомянутая Деливеренс Дейн — известная целительница, но и ведьма тоже, и это не клевета.

Конец ознакомительного фрагмента

Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org