Автор : "novel2002"
Название книги: Maxima symphonia (СИ)
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/novel2002/maxima-symphonia-si
***********************************************************************************************
Maxima symphonia
http://ficbook.net/readfic/2054368
***********************************************************************************************
Автор:novel2002 (http://ficbook.net/authors/187892)
Беты (редакторы): Кошарик
Фэндом: Ориджиналы
Рейтинг: NC-17
Жанры: Слэш (яой), Ангст, Драма, Психология, Философия, Повседневность, Hurt/comfort
Предупреждения: BDSM, Нецензурная лексика, Групповой секс, Кинк
Размер: Миди, 28 страниц
Кол-во частей: 2
Статус: закончен
Описание:
“Сигаретный дым таинственным туманом неспешно течет с моих губ, «Токката и фуга ре минор» звенит ливнем, вливается потоками в уши. Плещется в голове в темпе аллегро, разгоняет минорные мысли”.
Максим Александрович, владелец “Клуба”, и мужчины, которые его окружают. Что еще можно добавить?
Публикация на других ресурсах:
Только с разрешения автора
Примечания автора:
БДСМ, как по мне, намеками. Намеками груповуха и совсем не намеками вуайеризм.
Рассказ перекликается с “Волчьей натурой” и “Волчьими повадками”. Эта история одного из второстепенных персонажей первых двух рассказов, и происходит она примерно за три-четыре года от описываемых в “Волчьей натуре” событий.
========== Часть 1 ==========
Maxima symphonia (1)
***
Сигаретный дым таинственным туманом неспешно течет с моих губ, «Токката и фуга ре минор» звенит ливнем, вливается потоками в уши. Плещется в голове в темпе аллегро, разгоняет минорные мысли. Ночная прохлада обнимает, ластится к обнаженному телу, касается живота холодными длинными пальцами, но я не реагирую на ее наглые попытки прогнать меня с балкона. Разве ж меня напугаешь холодом? Только не внешним. А внутренний… С ним я давно научился бороться.
За спиной тихо спит утомленный белокурый красавчик. Лицо и тело у него, как у юного Амура, хоть и вполне сформировавшиеся, мужские, но еще не до конца утратившие детскую припухлость. Он тихо сопит, накрывшись одеялом, причмокивает во сне натруженными губами. Неплохой, в общем-то, парень, но я все же предпочитаю, когда его болтливый заискивающий ротик занят чем-то полезным. Например, заполнен до основания мною.
Я тоже устал. Лечь бы сейчас рядом с ним и позволить сознанию уплыть вслед за туманом, но мне никогда не спалось в чужих кроватях, а до собственной сейчас еще надо доехать. «Клуб» на другом конце города, даже если гнать под сто десять на зеленой волне да по спящему городу, все равно полчаса ходу. Не спится, и музыка – то, что помогает мне на fast wind(2) проматывать долгие ночи.
Медленно тлеет сигарета. Жар не спеша, коварно подбирается к пальцам. Перила давят на локти, а я отрешенно наблюдаю за тем, как машины проносятся по черной ленте, мелькая в оранжевых пятнах, слепя дальним светом. Когда между нотами возникает микронная пауза, слышу, как тишина, нарушаемая лишь накатывающим шорохом шин, давит на уши. Если закрыть глаза и разбудить спящую уже фантазию, можно представить себе, что я на берегу океана и это волны набегают на берег.
Напротив дома, в котором проживает юный Амур, а я, соответственно, торчу голяком на балконе, на освещенном оранжевым конусом месте у самой проезжей части стоит черноволосый пацан. Насколько мне позволяет рассмотреть мое зрение, он одет совсем простецки – в тонкую куртку-ветровку и потертые от долгой носки джинсы. Машин мало, примерно одна в три-четыре минуты, и для трех часов ночи это вполне естественно, но он не уходит, ждет чего-то, провожает их настороженными взглядами. Упрямо торчит на виду, зябко кутаясь в куртку, как гусеница в свой кокон. Хотя, этот, похоже, уже разорвал свое уютное убежище из сомнений и страхов и теперь полноценный, хоть и немного простоватый на вид, имаго(3). Ночная бабочка!
Увлекаюсь созерцанием его робкого полета, усмехаюсь, наблюдая, как парень топчется с ноги на ногу. Судя по его виду, этим его испуганным взглядам и через силу выпрямленной в отчаянной попытке не согнуться под грузом нелегкого решения спине, на панель он вышел в первый раз.
А на вид вроде бы обычный парень без той кричащей шлюховатости, к которой обычно склонны прирожденные представители древней профессии. Хотя все вы так. Сначала скромные бедные мальчики, опасающиеся заговорить с девочкой, а через пару-тройку лет вы уже становитесь самой востребованной блядью на районе. Ведь для того, чтобы эффектно раздвигать ноги, много смелости не надо, главное - смекалка, чтоб на кулак и нож не нарваться. Интересно, что заставило тебя, бедный мотылек, пойти торговать своим телом?
Оглядываюсь назад в темноту чужой спальни. Чувствую, как усмешка кривит горькие от табака губы. Некоторым везет попасть в высшие слои общества, и тогда они тоже становятся ночными бабочками, но уже элитными - с яркой, богатой окраской крыльев. С возможностью сосать своим хоботком нектар сразу из нескольких утомленных жизнью, пожухлых, но все еще нектароносных цветков.
Отворачиваюсь почти брезгливо. Бросаю взгляд на улицу и вижу, что пацан таки дождался своего счастья. Перед ним тормозит большая черная тачка из тех, в которые особенно легко и бездумно садятся длинноногие юные нимфы, теряя по пути свою невинность. Оттуда, как оживший мертвец из катафалка, вылазит мужик в кожанке и с заметно оплывшими телесами. Подходит развязной походкой моряка к парню и затевает беседу. Отсюда мне, конечно, не слышно, о чем они говорят, но я вполне представляю, куда могут завести эти разговоры. Парень вдруг начинает твердо качать головой, отказываясь, судя по всему, продолжить диалог в более интимной обстановке. Мужик не теряется, взмахивает рукой в сторону своего катафалка, и из него являются еще трое не менее внушительных мертвецов. Пацан начинает пятиться и оглядывается по сторонам в поисках способов побега.
Доигрался, малыш!
Потенциальный клиент вдруг шагает вперед, замахивается и бьет парня по лицу. Потом еще раз, но тот уже успевает опомниться и ловко уворачивается от следующего удара. В этот момент их нагоняют оставшиеся трое желающих распять посмевшее трепыхаться создание, и завязывается нешуточная драка.
Роняю сигарету и вцепляюсь пальцами в перила, сжимаю их так, что пластик начинает жалобно трещать.
Пацан дерется отчаянно. Мужики наседают всем скопом, не жалеют кулаков, но он как будто не чувствует их ударов. Сорванная с плеч тонкая куртка валяется на асфальте, затоптанная тяжелыми ногами мертвяков. Даже я отсюда вижу, как кровь хлещет из его разбитого носа, подкрашивая губы лучше самой яркой помады, но бабочка упрямо не хочет отдавать то, что ей дорого - тонкое молодое тело и короткую никчемную жизнь.
Скрипка визжит, смычок рвет мои нервы, и я уже знаю, чем закончится этот первый и последний полет. Бабочку поймают, изомнут тонкие крылья, оторвут усики и лапки, но как же отчаянно она сопротивляется смерти. За то время, пока пацан получает со всех сторон удары, мимо проезжает несколько тонированных машин, но ни одна из них даже не притормаживает, стремясь убежать от неприятного зрелища как можно дальше. Действительно, не их это дело - спасать бабочку.
Парня валят на землю и бьют ногами. Выдергиваю пуговки наушников из ушей, обрывая скрипичную вакханалию. Возвращаюсь в спальню и достаю из кармана пиджака маленькую пластиковую игрушку, настойчиво и торжественно вручаемую мне каждый раз начальником моей охраны. Кошусь на Амура, но тот спит, и его божественному сну, видимо, не мешают возня, ругань и крики почти под самыми окнами. Подношу игрушку к губам.
- Петь, ты еще не заснул там? – голос обычный, спокойно-миролюбивый, и в нем ни тени беспокойства. Я снова выхожу на балкон.
- Нет, Максим Александрович. Мне разогреть машину? – сквозь слабый шум помех слышу совершенно не сонный голос.
- Нет. Пока нет. Выйди, пожалуйста, на улицу и разгони орущих под окнами котов. А то устроили тут кошачью свадьбу. Еще Эдика разбудят, а я и так еле его приспал. Думал, не вырвусь из его алчных лапок.
- Принято!
Через пару минут из арки дома появляется массивный Петр - осанистый и в костюме. На часах глубокая ночь, а этот свеж, как будто десять часов спал. Всем бы так выглядеть к сорока годам. Скользящим шагом профессионала Петя быстро приближается к добивающей свою жертву компании.
- Ребята, покиньте территорию. Вы жильцам спать мешаете, – тихо, но твердо. Его голос раздается в ночной тишине, вместе с треском вырывается из моей рации.
- Слышь! А ты еще кто такой? Вали отсюда, пока и тебя не задавили. Или тоже хочешь рядом лечь? – обернувшись, нагло тянет один из нападавших. Я даже по голосу слышу, что он сильно пьян, и, возможно, не столько от алкоголя в крови, сколько от бодрящей и срывающей гайки вседозволенности.
Петя не любит спорить, поэтому с каменным выражением лица сразу сует руку под полу пиджака и извлекает хищный хромированный металл, в темноте и из рации раздается многозначительный щелчок передернутого затвора.
- Повторяю еще раз – покиньте территорию, – все еще держит ствол направленным в землю, но для него вскинуть руку - секундное дело. Не сомневаюсь, что он пустит оружие в ход при первой же угрозе, видел уже такое, и не раз. Моя охрана никогда не разменивается на пустые угрозы, за то и плачу.
- Да ты чё, чувак! – сразу неуверенно мычит тот, что угрожал расправой. – Мы же ничё! Мы так тут!..
- Пошли вон! – прерывает его поток словоизлияния Петр. – Считаю до трех! Раз!
Видимо, квартет мертвецов не настолько безбашенный, чтобы игнорировать заряженное смертью под завязку и уже взведенное оружие. Все четверо тут же пятятся прочь от Петра.
- Два! – подсказывает он и поднимает ствол до уровня глаз, готовясь стрелять.
Его будущие мишени разворачиваются и, спотыкаясь, несутся к машине. Залезают в нее, и авто, взвизгнув шинами и виляя по дороге, уносится прочь.
Хмыкаю и снова подношу рацию к губам.
- Петь, проверь парня!
Петр не спеша прячет ствол и нагибается над неподвижным мотыльком. Не церемонясь, переворачивает его носком ботинка на спину и вглядывается в лицо.
- Пидорасы! – тихо матерится мой всегда спокойный водитель. – Похоже, ему в больницу надо, и как можно скорее, Максим Александрович. Вызвать неотложку?
- Нет! – захожу в спальню и подбираю рубашку, брошенную на стуле. – Отнеси его в машину. Сами довезем быстрее, чем они сюда доберутся. Я выйду через пять минут.
Быстро, по-солдатски, одеваюсь, не застегивая до конца пуговицы. Плевать на стиль, кому он сейчас нужен. Уже выходя, в последний момент вспоминаю и оглядываюсь на спящего блондина. Достаю из бумажника три зеленых купюры и кладу их на секретер, а затем, больше не оглядываясь, выхожу из квартиры, тихо прикрыв за собой дверь. Похоже, эта ночь будет не такой уж скучной.
***
В тишине больницы громким эхом звучат мои шаги, отбивают ритм, а я только и успеваю, что переставлять ноги, попадая им в такт. Ненавижу такие места. За запах безнадежности и общую унылость красок. Хотя нет. Ненавидеть я давно разленился, перерос вообще все яркие чувства, не только ненависть, заменил конкретно ее на терпимую неприязнь. В белом халате, небрежно накинутом поверх делового костюма, захожу в одноместную палату, несу в руках приношение - букет из семи алых роз. Сидящий на кровати бледный пациент поворачивает голову в мою сторону. Смотрит угрюмо, не изменяет себе.
- Привет, малыш! – улыбаюсь вполне солнечно, несмотря на свинцовые тучи за окном, а может, даже вопреки им.
Пацан глядит диким зверем, но уже притерпелся ко мне. Не огрызается, как делал это при нашей первой встрече.
- Здравствуйте, - бурчит сердито, а я улыбаюсь еще шире, совершенно не задетый его неприветливым тоном. Улыбка - моя броня против озлобленных юношей, а также агрессивно настроенных мужчин и истеричных женщин.
Пробираюсь с букетом к тумбочке и вазе расположившейся на ней. Бесцеремонно выдергиваю из узкого стеклянного горлышка чуть увядший букет белых роз, принесенный мною ранее в жертву сердитому юному божеству, и сую на его место новый, а старый несу к санузлу и, не щадя пожухлые лепестки, ломаю тонкие стебли и бросаю их в мусорное ведро. Никаких сожалений об отжившем.
- Как ты? – возвращаюсь к своему новому приобретению.
- Нормально. Врачи сказали, что скоро можно будет выписываться.
- Замечательно.
«Приобретение» неуверенно теребит пальцами здоровой руки простыню на коленях.
- Чем… Кхм! – у пацана видимо в горле пересохло от волнения. – Чем я могу рассчитаться с вами за лечение?
Подпускаю в улыбку немного хищного коварства, пусть понервничает. А как с ним сердитым еще справляться? Приближаюсь и сажусь на край кровати, совсем рядом. Пациент застывает, как испуганный шорохом в траве сурикат, и так же настороженно смотрит обведенными болезненными тенями зенками, но не отодвигается от меня, хоть и видно, что прилагает для этого немалые усилие. Только лапки на животе сводит, защищая мягкое сурикатово брюшко. Страшно, маленький?
- Врачи сказали, что у тебя оказался очень высокий болевой порог, – говорю подчеркнуто спокойно и миролюбиво. Не хватало мне тут еще истерик. - Тебе сломали два ребра и три пальца, но ты все равно дрался, пока тебя не огрели по голове. Ты знаешь об этих твоих особенностях?
- Я знаю. Я… не чувствую боли. Вернее, чувствую, что что-то не так, но это не мешает мне драться. Боль для меня вторична.
- Философ, однако.
Сурикат, вещающий хриплым голосом о вторичности боли. Потискал бы, да по нему и так будто грузовик прошелся.
- Неужели эти четверо были настолько плохи? Они ж тебя чуть не убили. Мог же дать им без вопросов, возможно, они были бы даже щедры и заплатили. А там смотришь - понравилось бы тебе развлекаться в такой большой и дружной компании.
Зло глядит прямо в глаза, протыкает насквозь чернотой расширенных от принятых лекарств зрачков.
- Вам легко говорить! А мне очень нужны были деньги. Я не хотел так… Думал, если один, то еще ничего. Переживу как-нибудь. Но четверо…
- Хм, понятно. Да уж! Мне, конечно, легко говорить. И я весь такой легкий и воздушный со своего барского плеча хочу предложить тебе кое-что.
Пациент прикрывает глаза длинными черными ресницами. Борется с собой. С интересом наблюдаю за тем, как его лицо искажается от захлестывающих с головой эмоций. Целый водопад чувств всего за несколько минут. Не умеешь ты закрываться, детка. Разве ж можно так обнажаться перед чужим человеком.
- Я сделаю все, что вы потребуете, – наконец долетает до меня шепот.
Открывает глаза, моргает, и я понимаю, что он пытается сдержать злую влагу, плавающую по краю ресниц. Совсем еще ребенок, ну, как его вообще можно захотеть трахать. Разве что ебать и самому рыдать навзрыд.
- Не нервничай, – надо как-то отвлечь, успокоить несчастного суриката. - Я не предложу тебе ничего такого, чего ты сам не захочешь. Ты ходишь в секцию? Так ведь?
Я мог бы и не спрашивать - видел же драку, видел определенные навыки, но все же решаю поинтересоваться. Десять баллов мне за отвлекающие расспросы.
- Да. Уже года четыре. На кунг-фу.
- Нехило! - добавляю побольше восхищения в интонацию, и он сразу начинает расправлять гордые плечи. - Тогда мое предложение может прийтись тебе по душе. Я - владелец элитного закрытого клуба. Не скрою, что это клуб для мужчин, и в нем можно найти развлечение на любой вкус. Но тебе я предлагаю стать… бойцом. Гладиатором на арене. Хороший тренер улучшит твои навыки в борьбе, а твоя способность не чувствовать боли, я думаю, позволит тебе быстро стать одним из лучших. Если ты захочешь, конечно, и будешь упорно работать над собой.
А вот теперь замолкаю и честно гляжу в глаза. Предложение прозвучало, и я жду ответа. Пацан смотрит на меня удивленно и с большой долей скепсиса. Потом опускает глаза в простыню и снова мнет ее в здоровой руке, а я снова терпеливо жду.
- Я… согласен, – наконец произносит он и поднимает на меня колючий взгляд.
- Отлично! – улыбаюсь с облегчением, он ведь именно этого ждет. – Тогда не буду тебе больше надоедать. Вот моя визитка, - вытаскиваю из кармана кусочек картона с выдавленными на черном фоне золотыми буквами и кладу на тумбочку около вазы. – Как выпишешься и придешь в себя – звони. Я буду ждать. А пока отдыхай.
Поднимаюсь и направляюсь к двери.
- Спасибо… За все, – слова ласкают мой затылок, плечи и спину.
- Не за что! Ты еще не знаешь, во что ввязываешься, – произношу довольно и прикрываю за собой дверь. Пусть поразмыслит, а я пока все подготовлю для его появления в нашей разношерстной компании.
***
- Как ты его назвал? – Дальский сводит брови над внимательными глазами. Ударяет пальцами по дереву лавки, выстукивая мелодию своей задумчивости.
- Крайт(4).
- Хм. Похож!
Знаю я эти его взгляды. Приценивается, присматривается, все никак не оставит затею найти бойца, равного Волку.
Крайт тем временем гнется, извивается, оплетает своими гибкими руками. Блестит влажной кожей. Старается. Забавно, Волк учит гадёныша стилю «Змеи».
- Это не я, - кстати. - Это Сергей дал ему имя. Он первый увидел его по-настоящему и взялся подучить.
- Да уж! Он у тебя вообще глазастый не в меру.
- Что? Мои лавры хорошего спонсора спать не дают?
- Причем тут ты? Просто такая преданность у бойцов – редкость в наши дни. Обычно, кто больше платит, тот и заказывает музыку. Или у вас все же что-то было, и я про это не знаю?
Еще немного и я подумаю, что Егор ревнует. Теперь осталось разобраться, кого и к кому. Смешно!
- Не твое дело, Гор. Или хочешь и Волка под себя подмять? Так он совершенно не гибкий в этом плане. Попробуй катану вокруг члена узлом завязать – эффект будет примерно такой же. И порежешься, и удовольствия никакого не получишь.
Фыркает. Ох, и любишь же ты тотальный контроль, Дальский. Все, что не хочет прогибаться, заставляет тебя нервничать. Мне пока удается лавировать. Хрен тебе, а не прогиб.
Кстати о прогибах.
- В субботу с гастролей Ви приезжает. В этот раз она «Аиду» привезла отечественной публике «на послушать». Обещала после выступления спеть нам с тобой на бис у себя в гримерке.
- Да? – Дальский насмешливо приподнимает уголки губ. Максимум, на который он согласен нарушить свою публичную бесстрастность. – Заманчиво. Но тебе-то что с этого? Ты разве что арией и сможешь насладиться. Останешься без десерта?
- Я свое получу, не волнуйся! Есть и другие способы словить кайф, не только засовывая себя в Виолетту. Для меня, может, нет ничего приятнее, чем смотреть на тебя в процессе. Или ты меня стесняться будешь? Так чего я там у тебя не видел? Я, знаешь ли, давно все успел разглядеть и в живую, и на камерах в «Клубе».
- Это точно. Стесняться нам обоим уже нечего.
- Ну, так как? Посетим светское мероприятие или снова будем по-джентльменски элегантно нажираться у меня в кабинете?
- Посетим. Давно мы что-то в хрониках и в глянце не мелькали. Стареем.
- Говори сам за себя.
Парни мои как раз заканчивают тренировку. Волк нахмурен, Крайт потирает ушибленную шею. Но вроде бы оба довольны результатом, не шипят и не рычат друг на друга, значит, сработались. Отлично! В моем цирке прибыло!
***
А вот то, как мы познакомились с Дальским, оказалось настоящим, виртуозно исполненным па-де-де(5).
Была у меня договоренность с одним чисто конкретным человеком на то, что через месяц мы заключим контакт на поставку оборудования для добычи угля. Перепродав это оборудование одному большому госпредприятию через тендер, я срубил бы вполне конкретное бабло. На эти деньги я собирался строить новый торговый центр, короче, все у меня было на мази и давно расписано.
Я этому человеку в качестве уступки и приятного бонуса сделал в «Клубе» платиновую карту, то бишь, все включено и выполняются любые пожелания. К слову, таких карт всего с десяток, и за некоторыми их владельцами изредка приходиться подчищать в особо неприятных случаях. Не в «Клубе», конечно. Своих людей я никому в обиду не даю. Но так как наше кредо - любые удовольствия, иногда приходится выполнять не слишком здоровые даже с моей продвинутой точки зрения пожелания. Для таких заданий у меня есть специальные люди – небрезгливые и молчаливые. Так вот. Этот тоже оказался крайне мерзким типом, от которого меня порой блевать тянуло, но я все терпел и мило улыбался. Знал, что как только контракт заключим, я получу сполна за все свои беспокойства. И вот я его месяц обхаживаю, бухаю с ним, таскаюсь по всяким притонам и чуть ли не сам с ним трахаюсь, а за день до сделки он мне по телефону сообщает, что оборудование мое пошло по более выгодной цене другому предпринимателю - некоему господину Дальскому. Следовательно, и тендер я просрал, и торговый центр вслед за ним. Сказать, что я был обижен, значило ничего не сказать. После моей бурной обиженности пришлось в кабинете полный ремонт делать, а бойцы еще месяц ходили по стеночке и по углам ныкались. А потом на благотворительном аукционе в пользу очередного детского фонда, лихо и без зазрения совести отмывающего деньги спонсоров по сходной цене, я вдруг услышал знакомую фамилию.
Поворачиваюсь, значит, в руке изящный бокал сжимаю и стараюсь пальцами его не сильно давить, чтобы не лопнул. И что я вижу! Моего возраста, среднего телосложения, зенки темные и неожиданно приятные на вид красиво очерченные губы.
Если б злоба глаза мне в этот момент не застилала, посчитал бы его, наверно, даже привлекательным, если вам, конечно, кажутся привлекательными неулыбчивые ледяные глыбы с холодным расчетливым блеском глаз и процессором для обработки информации вместо мозгов. Я таких часто вижу в бизнес-кругах. Взгляд цепкий, руки хваткие, разговоры только о деле, короче - квинтэссенция идеального барыги. В постели такой, наверно, низом любовницу ебет, а верхом контракты подмахивает, да по телефону еще успевает договоры заключать, чтоб, так сказать, ни на секунду не отвлекаться от стрижки купонов. Если, конечно, его вообще «низ» еще интересует, но это я так - злорадствую.
В общем, стоит он такой весь из себя красавец, а я с трудом жажду убийства сдерживаю. Навыки, Назаром вбитые, проснулись и требуют крови, но я их за горло и придушиваю. Мне тридцать, в конце-то концов, а не восемнадцать, и для избиения врагов у меня теперь другие методы. Подхожу, здрасте-здрасте. Приятно познакомиться. Он смотрит внимательно, без эмоций, но явно знает, кто я и какие претензии к нему имею. Наслышан я, говорю, про вашу успешную сделку с поставкой оборудования одному крупному госпредприятию. Есть такое дело, кивает он, а в глазах ни тени смятения. Поздравил я его с этим блядским успехом и отвалил. А что я еще могу ему предъявить.
Хожу по залу, злюсь, но, естественно, этого не показываю. Незачем всем присутствующим знать, что у меня на уме. А на уме у меня дыба, розги и еще много всяких интересных штук. И, конечно, господин Дальский во всем этом живо участвует. Потом гляжу, крутится вокруг него парнишка-секретарь вполне себе ебабельной внешности. Ну, думаю, нашелся способ уровнять счет. Даю СБ(6) наводку, и те инфу на этого секретаря подносят мне на блюдечке с голубой каемочкой. Да-да, именно с голубой, вам не кажется.
Одеваюсь по-клубному и тащусь в одно из недорогих ночных заведений. Такие вещи я обычно делаю сам, чтоб держать руку на пульсе событий, да и просто люблю участвовать в авантюрах. Там снимаю я эту красоту, прозванную Тимуром, ну и, естественно, себе не отказываю - использую его по назначению. Не раз и не два. По чуть-чуть выпытываю все про его житье-бытье и узнаю, что он с Дальским тоже трахается. По долгу службы, так сказать, и материальной заинтересованности.
Однако, думаю, господин конкурент оказывается не чужд и таких удовольствий, а не только других бизнесменов в мозги и кошельки ебет. А, собственно, почему бы и нет. Он ведь до сих пор не женат, да и жена таким людям обычно не помеха. В общем, вскрываюсь я перед парнем и предлагаю ему нехилые деньги за кое-какую информацию. Он, конечно, ломается, но сумма для него огромная, а сил отказаться от нее, естественно, нет.
Через полмесяца на очередной нашей приватной встрече сливает он мне инфу на очень нехилый контракт. Я, понятное дело, не торможу и, пробив контакты продавца, мило общаюсь с ним, как я умею, и обещаю заплатить сверх от цены Дальского, если он отдаст контракт мне. Дороговато получается, но ради такого дела можно и переплатить, ведь моральное удовлетворение важнее. Дальский теряет контракт, рвет и мечет, но тихо - за закрытой дверью собственной квартиры, а на людях - само спокойствие. Я, наконец-то, отмщен, и вселенское равновесие восстановлено. Потом Дальский, видимо, догадывается, кто слил, и вышвыривает секретаря с работы. Повезло мальцу, что не прикопал где-нибудь в лесу, как некоторые у нас любят делать. Тимур уже не бедствует, так что уезжает за границу безвозвратно, но перед этим все-таки рассказывает бывшему хозяину про наши амуры за соответствующую плату. Мало ему моих денег показалось, гнилёнышу.
Дальский тогда на мою ловкость рук сразу не отреагировал, а затаился до поры до времени. Строил планы и гнусные козни. Через пару месяцев встречаю я его в гольф-клубе в белых перчаточках и с клюшкой наголо и вижу, что он обхаживает моего будущего иностранного инвестора. Подхожу, здрасте-здрасте, а взглядом в мерзавце уже дырку сверлю аккурат по размеру шарика. Инвестор-немец, увидев наши долгие, как пулеметные очереди, взгляды, на родном дойче(7) по-детски радуется, что мы, оказывается, знакомы. Мол, два таких хороших парня с умными головами, почему бы нам не объединиться. Ну, поперемигивались мы, постреляли друг в друга, но про объединение даже не думаем. Инвестор-то - иностранец и по-русски ни бельмеса, так что решил я тогда, не откладывая, удовлетворить свое закипающее возмущение.
- Что ж ты, сука, - говорю нежно, - к моему инвестору подкатываешь? Что, некого больше в оборот взять? Вся ж Европа в твоем распоряжении.
А он вдруг так злорадно улыбается мне за спиной у нашего бюргера и так же нежно отвечает:
- От суки слышу! И этого инвестора я первый нашел.
Нет, ну, не наглость ли? Улыбались мы тогда друг другу так, что аж мышцы лица болели. Это я потом только узнал, что, вообще-то, такая живая мимика ему не свойственна. Конкретно я его тогда выбесил в общем, довел до белого каления. Выгуляли мы нашего инвестора на славу: наперебой предлагали то одно, то другое развлечение. И тот на радостях и по блядской европейской справедливости возьми и раздели всю сумму инвестиций между нами двумя поровну. Короче, ничья у нас вышла. Делать нечего, хоть и половина, а деньги мне очень нужны были на тот момент для одного инновационного проекта. Отмечали мы «успешное» завершение дела опять же втроем и, как обычно, в ресторане, а потом я от широкой души и сдуру пригласил их обоих в свой «Клуб». Наш немец налакался из моих коллекционных запасов и с двумя красавицами уединился в специальной комнате, а мы остались в кабинете. Сидим, молчим, друг на друга не смотрим, тяжелые бокалы, как осколочные гранаты, в руках крутим. Дальский крутил бокал в руках, крутил задумчиво, а потом говорит тихо:
- Мне тот госзаказ тоже позарез нужен был. Все на кон ради него поставил и чуть ли не душу дьяволу продал.
Я аж протрезвел слегка. Это он, типа, извиняться начинает, что ли? И оправдывается?
- Скотина ты, - бурчу в ответ. - Я чуть не прогорел тогда из-за тебя. Так что моя ответка была чисто из мести.
Смотрю, а он улыбается.
- Ну да! – говорит. - На том деле только Тимур нажился хорошо. Нежится, давалка, сейчас на Ибице.
Сидим дальше, молчим.
- Так что? Счет закрыт?
Ух ты, Дальский! Неужели тебя это так волнует? Как мило! И я не я буду, если сразу все ему прощу.
- Нет уж! – отвечаю. - Немец тоже должен был мне достаться. Весь целиком и со всеми потрохами, так что еще ничего не закрыто.
Дальский смотрит на меня ошеломлено. Неужели действительно рассчитывал на полное прощение после своего чистосердечного признания? А потом начинает смеяться - тихо и беззаботно, как очень редко когда смеется.
- Хорошо! – говорит. - В эту игру мы еще сыграем, а пока… давай поспорим, что ли, а то скучно вот так просто сидеть и надираться. Например, о том сколько раз твои девочки заставят немца кончить.
В глазах Дальского разгорается азартный огонек, и оказывается, что не такой уж он холодный, каким хочет казаться. И я усмехаюсь его наглому предложению:
- А давай!
Короче, мы с Дальским слишком похожи, хоть остальным и кажется, что мы слишком разные. Мы подобны во всем - в мыслях, в образе жизни, в отношении к ней. Его покер фейс и мои улыбки – суть одно – защита того, что внутри, от тех, кто снаружи. И лишь немногим позволяем мы заглянуть под наши идеальные маски.
***
Аида расплескивает по большому темному залу оперы соловьиные трели, обнимает нежно своего возлюбленного Радамеса. Хрупкая прозрачная мелодия скрипок едва слышна на фоне их проникновенного дуэта.
Сценический макияж старит Виолетту, пугает резкостью черт, если рассматривать диву в бинокль, но она все равно прекрасна, когда вживается в роль неискушенной влюбленной эфиопской рабыни.
Дальский глядит на сцену, не отрываясь, следит за райской птичкой жадным взглядом. Вдыхает мелодию скрипок и ее голос в легкие вместе с воздухом. И правда, Ви сегодня особенно хороша. А я наблюдаю за ним, ведь мне так удобно наблюдать за зачарованным конкурентом из глубины нашей ложи. Он знает, что я смотрю на него. Знает, что я вообще люблю смотреть и слушать. Если бы вдруг я стал слепым и глухим, я бы, наверное, застрелился в ту же минуту, потому что лишь чувственные удовольствия держат меня на этой земле, и из всех пяти чувств нет ничего для меня важнее слуха и зрения. Ну да, осязание я тоже люблю, но оно слишком тонко и не всегда доставляет мне удовольствие, ведь пробудить во мне страсть тактильно не каждый способен.
Прекрасная Аида умирает на сцене в очередной раз, чтобы через минуту воскреснуть, улыбнуться и принять на себя удар бурных оваций. Егор поднимается со своего места, сдержано хлопает и кричит «браво», а в это время работники театра выносят на сцену огромный букет, составленный лучшими флористами города. Это наш с Дальским знак признания и почитания таланта оперной дивы. Райская птица обводит взглядом зал и задерживает его на нашей ложе. Горделиво, едва заметно кивает, благосклонно принимая наше восхищение. Я ведь тоже в восторге, поэтому вторю Дальскому – кричу «бис» и отбиваю восторженными хлопками ладони.
Когда закрывается пыльный тяжелый занавес, мы вдвоем покидаем ложу. Неспешно идем вниз - в подвалы, где располагаются гримерные. Нос забивает едва уловимый запах нафталина и сырости. Слышится приглушенный гомон собирающейся домой театральной труппы.
- Я решил в кои-то веки позаботиться о тебе и сделаю маленький сюрприз. Чтобы ты не скучал, созерцая нас с Ви. Не все же тебе меня угощать! - вокруг никого, и Дальский позволяет себе многообещающую улыбку.
- Предложишь мне быть третьим? Сверху? Как мило, Гор! Я всегда знал, что когда-нибудь ты этого захочешь! – подразню-ка я немного его мачистскую сущность.
- Да сейчас! Разогнался, – фыркает он. - Нет уж! Сюрприз будет несколько иным.
- Ты уступишь мне тот договор с нефтедобывающим предприятием?
- А тебя это заставит кончить радугой? Если да, то, так и быть, уступлю! Не знал, что у тебя стоит на буровые машины.
Смеемся. Смешно нам. Кстати о буровых машинах.
- Я заказал для Алой Залы одну интересную машинерию. Привезут – приходи! Посмотрим, как она работает.
- Сам, что ли, на себе испытания проводить будешь?
- Ха! Одного из наших парней приглашу, кто у меня там из них не чужд экспериментов.
- Жаль! Я бы глянул, как ты на искусственном хуе поскачешь.
- Такие эксперименты, боюсь, плохо скажутся на моей деловой репутации.
- А ты не бойся. Можно подумать, от нее еще что-то осталось. В моих глазах ты все равно вряд ли упадешь еще ниже, чем уже упал, а остальным я не скажу. Буду приберегать эту информацию для будущего масштабного шантажа.
С такими врагами и друзей не надо.
За разговорами и светскими, почти нежными, угрозами добираемся до комнаты Ви. Дальский входит в роль страстного поклонника, стучится в дверь почти стыдливо, будто влюбленный Ромео к своей Джульетте. Правда, наш Ромео приперся на свидание с Меркуцио, и тот сегодня решительно настроен поучаствовать.
- Да, да! Войдите!
Ви уже смыла свой пугающий макияж, сняла одеяние эфиопской рабыни, вместо него нацепила золотое платье дочери фараона. Знает, стерва, как выгодно себя подать. Даже волосы распустила: длинные, волнистые, черные, как нефть. Нефть и золото. Хм! Нет, Дальский все-таки прав. Буровые машины меня возбуждают.
- Ви, дорогая, ты была великолепна, – мурчит конкурент, подбираясь к раззолоченной птичке.
- Спасибо, Егор! Я для вас двоих старалась.
Ври больше. Нам приятны твои сладкие песни.
Ви столько ездит по гастролям, что уже на родном языке говорит с легким акцентом. Или специально язык коверкает, чтобы артистичней было. Кто их, творческих людей, знает.
Дальский наконец-то добирается до нее, и Виолетта без проволочек обнимает его за плечи. Вцепляется страстной пантерой, целует так, как будто он ее единственный и неповторимый возлюбленный. Хороша актриса! За то и получает такие деньги. Ей не только за пение на сцене платят, так на дом в Каннах не намолишь, как ни старайся. Больше всего платят ей за реальное, пусть и временное, воплощение мечты всех романтичных мужчин о прекрасной влюбленной эфиопской рабыне, которую можно не только увидеть в свете софитов, но и вполне реально пощупать.
Эти двое тискаются, мокро целуются с языками, начинают постепенно раздеваться, а я отхожу в сторону от места действия и сажусь в глубокое кресло. Откидываюсь на спинку и кладу ладони на подлокотники. Шоу продолжается, и я его единственный зритель.
Егор ныряет наглыми ладонями под золотую ткань, сжимает все, что выпукло выпирает на мягком теле, не сдерживая разошедшейся похоти. Виолетка вздрагивает, стонет томно, терпит его жесткие ласки. Хихикает возбужденно и в этот самый момент в дверь робко стучатся.
- Войди, – теперь тут командует чуть охрипший от желания Дальский. Включил свой модус хозяина на всю катушку.
Дверь приоткрывается и в комнатку проскальзывает стройный юный наложник в тонких шальварах из искусственного дешевого шелка. Замирает сразу на входе и неуверенно оглядывает всю представленную его взору экспозицию. Хлопает длинными черными ресницами, трясет не менее черными нефтяными кудрями. Нет, надо все же выдавить из Дальского тот контракт, а то скоро мне эти клятые буровые машины будут в эротических снах сниться.
- Максим, познакомься. Это Костя. Будущая звезда мирового балета, – Дальский отрывается от Ви ненадолго. Лишь для того, чтобы соблюсти светские приличия и представить мне прекрасное создание.
Хмыкаю. А вот, кажется, и обещанный сюрприз.
- Здравствуй, Костя. Присоединяйся к нашему пиру!
Протягиваю ему руку, не поднимаясь с кресла. Улыбаюсь с намеком, и он понимает, какой пир я имею в виду. Улыбается в ответ, стараясь придать взгляду томности, и принимает мою ладонь. Я не теряюсь - притягиваю его к себе и сажаю на колени. А нежный танцовщик садится - легкий и гладкий, - не то, что мои бойцы, правда, в тех я ценю именно нарочитую маскулинность. Трахать приятно и тех, и этих, но иногда под настроение все решают нюансы.
Изображая невинный страх или страшную невинность, бог его знает, что он там хочет показать, чтоб меня завести, наложник робко прижимается к моему телу теплым боком. Грамотный. Должно быть, не в первый раз заманивает в свои объятья спонсора. К тому же, Дальский не предложит того, чего сам не пробовал. В этом он честен до конца. Раз предложил, значит, все будет в лучшем виде. Сам он уже давно завалил Виолетту на кушетку и ласкается об сочные налитые груди. Тешит язык и губы, а руки споро расстегивают ширинку.
Ну, раз пошла такая пьянка, от подарка я не буду отказываться. Отвлекаюсь от поскрипывающей кушетки, оглаживаю молодое, стройное, взлелеянное годами танцев тело. Неторопливо знакомлюсь с новым для меня объектом возможных будущих капиталовложений. Сегодня вечером в этой комнате мы составляем великолепный квартет.
***
Волк снова учит Крайта двигаться, они вдвоем выполняют свое каждодневное рабочее adagiо(8). Ох, уж эти выразительные позы, наклоны и перегибы корпуса, плавные повороты, вращения и другие не менее гармоничные телодвижения. Смотреть на все это действо и не дрочить при этом невероятно сложно.
Получается у Крайта неплохо, ведь Волк хороший, терпеливый учитель. Сергей, как обычно, верен своей почти нездоровой тяге к детям из неблагополучных семей и районов. Как и Назар. Во всем, что делает Волк, проглядывается его школа и его методы обучения. Назар. Проклятье ты мое. Натуральное.
До сих пор ясно, как вчерашний день, помню все, что было. Хоть и стереться, поизноситься должны были уже эти воспоминания за пятнадцать лет. Как же тяжело давалась мне твоя наука. Не потому, что я плохой ученик, а ты плохой учитель. Просто не умел я тогда желания свои тайные и стыдные сдерживать, мучился от одних твоих строгих взглядов в свою сторону. А ты, как назло, еще и выделять меня тогда начал среди остальной оравы пацанов. Я действительно хорош был - зол и быстр, как Крайт сейчас. Никого не щадил - ни себя, ни других. Да кодекс твой – бусидо - принял слишком близко к сердцу, а у самураев суровая мужская любовь не была таким уж редким делом.
Начала тогда рядом с тобой, Назар, моя порочная чувственность распускаться. Цвела бутоном ярким и пышным, сладким нектаром истекала. Но ты не видел ее во мне при всем твоем преподавательском даре и навыках. Хотя, возможно, и видел, но делал вид, что тебя это не касается. А я и не касался. Знал, что не посмею сдернуть с пьедестала, ведь сам же туда тебя поднял, и все что мне оставалось - только смотреть издали.
Бывало, расходятся все после тренировки, а я, как лучший ученик, задерживаюсь. Прокрадываюсь темными коридорами из раздевалки к тренировочному залу, заглядываю в щелку то ли милосердно, то ли издевательски приоткрытой двери, а там ты отрабатываешь ката четкими выверенными движениями. Переступаешь на мягких волчьих лапах, танцует коса твоя длинная волчьим хвостом.
Насмотревшись до темных пятен перед глазами, я шел тогда прямиком в душевые. Открывал краны на полную и нырял под жесткие струи. Сжимал себя крепко, как будто ты меня обхватываешь большими сильными ладонями, гладил пальцами грудь и бедра, расписанные румянцем возбуждения. Вода била по плечам жалящими поцелуями, наверно, и ты бы так целовал-кусал, волк таёжный. Ох, и сладко же мне дрочилось тогда, а вот после так хреново было, что и не передать. А ты каждое занятие смотрел внимательно и, наверно, видел мое смятение, но ни разу не изменил своей самурайской невозмутимости, ни разу не поддался моим голодным взглядам.
Четыре года я продержался рядом с тобой, страдая от собственной неправильности, а потом понеслось-закрутилось. Увидел меня на показательном выступлении один очень серьезный и небедный, мягко говоря, человек. Понял, должно быть, сразу, что мне надо. В тот момент, думаю, это было видно уже всем понимающим. Пригласил сначала в хороший ресторан, куда таким, как я, бедным студентам вход был заказан, а потом и в свой огромный дом за городом с десятком комнат и белой шкурой, небрежно брошенной у камина, об которую было так приятно тереться обнаженным телом. Он ни к чему не принуждал, но всего умел добиваться своей обходительностью. Ему уже было хорошо за пятьдесят, и очень уж нравилась моя неприкаянная молодость и злая сила. Любил он прогибать, точно как Дальский, молодые, гибкие, ядовитые стебли. Да так, чтоб стелились к его ногам по собственному желанию. Наверное, он даже любил меня по-своему, потому что много чего после смерти своей мне оставил. А я уже грамотный был к тому времени, наученный, и ни копейки зря не потратил.
Когда ты Сережу ко мне привел, присмотреться попросил и впоследствии в «Клуб» взять, я еще подумал - не боишься ли так просто доверить мне невинное дитя, ведь разошлись мы в последнюю нашу встречу не слишком хорошо. Я был зол на тебя и ушел, даже не попрощавшись. А теперь я стал владельцем клуба для удовлетворения тайных мужских желаний и совершенно не скрываю своих собственных. Но Сережа-Волк совсем неожиданно оказался твоей копией, да только более гибкой и легко адаптирующейся к нашим реалиям. Кодекс бусидо его не смущал, а склонность определенная уже вовсю проглядывалась. Вот тогда я и понял, что ты мне замену себя предложил, а значит, все видел и все понимал с самого начала. Да не твое это было, как ни крути, а идти на сделки с совестью ты даже из жалости не захотел или не смог себя заставить. Не в твоем это было характере. Ох, и хороший же ты воспитатель, раз не оставил, не забыл меня с моими эгоистичными нуждами и даже через годы подарил мне эти сильные руки и это дикое сердце.
Прижилась у меня твоя младшая копия, но я его не трогал. Так, ходил вокруг, смотрел с любопытством, подмечал некоторые отличия. К тому времени я уже напрочь отвык быть снизу, а верхом я себя на этом сером волке и не представлял. Я ж не Иван-царевич, и тем более не Иван-дурак. Слишком безупречным он мне тогда показался, и не моим рукам, черте где за это время побывавшим, было трогать его незамутненную грязью, кристально чистую дикую душу. А вот всему остальному я его научил, как смог. И заботился я о нем, как о родном. И первого партнера-мужчину я ему подобрал. Да и первую партнершу-женщину тоже. И вот так незаметно привязались мы друг к другу, примерно как прирученный зверь и его хозяин. Славный у нас вышел тандем. И доверие у нас друг к другу абсолютное. Егор, глупый, думает, что может купить волчью преданность, а ее можно только взрастить, создать собственными руками.
Пока я философствую и предаюсь воспоминаниям, Волк уже накостылял змеенышу, и тот устало уползает в раздевалку, а Сергей крадется ко мне, садится рядышком, вытягивает истомленные длинные ноги.
- Ну что? Готов он к Арене, или ты его еще погоняешь? – спрашиваю тихо, стараюсь не беспокоить дорогого зверя громкими звуками.
В зале никого, и я протягиваю руку, глажу его по шелковистой серой шерсти, заплетенной в косу. А он позволяет мне, хоть и не обязан. Подставляет лобастую голову, ластится. Хорошо нам вдвоем. Он - мое спасение от одиночества и внутреннего холода.
- Невозможно стать полностью готовым, – бормочет сонно. - Сам подтянется, если захочет. Дай ему попробовать. Одно дело - тренировки, а другое – живая, еще горячая кровь на руках. Он должен понять, его это дело или не его. А по-другому никак!
- Хорошо. Раз ты советуешь, дам ему разок пройтись по песку. Иди отдыхай, волчара, и спасибо за работу.
- Не за что, Максим. Обращайся.
***
- Вложенные вами средства окупятся всего за пару лет. Я считаю, что это наилучшее предложение на рынке инвестиций на данное время.
Гляжу на схемы и графики, консультант топчется, пританцовывает у доски, потный от волнения, а сам потенциальный партнер буравит меня благожелательным стальным взглядом. Ему сорок восемь лет, он обрюзгший и лысоватый. Из тех олигархов, которые в девяностых поднялись на рэкете. И взгляд у него такой, будто в отверстие глушителя смотришь.
- Не волнуйтесь, Максим, – увещевает он. - Все будет в лучшем виде. Ребята у меня толковые - разместят ваши деньги только в акциях самых стабильных компаний.
Ну, конечно! Он меня по имени, по-панибратски. Как младшеклассника, право слово. Хотя предложение, конечно, заманчивое. Дальский, если узнает, на говно изойдет, уж в этом-то я уверен.
Вибрирует, прыгает по столу мобильник, хочет изобразить стремительный полет шмеля, да никак от поверхности не оторвется. У олигарха зрачки вспыхивают и снова сжимаются в черные дыры. Нервничает он, хоть и играет расслабленность.
Беру трубку. Помяни черта.
- Да?
- Вереснев у тебя?
Ни «здрасте», ни «как дела».
Кошусь на олигарха - Вереснева Тимофея Олеговича.
Откуда только узнал, сволочь!
- Чего тебе надобно, старче? Говори, не тяни, мне некогда.
- Если он у тебя - гони его в шею!
- Разве ж я могу быть таким нелюбезным?
- Гони! Эта сука очередную финансовую аферу проворачивает. Один из его ребят мне в руки попался и исповедовался, как на духу. Я честно заплатил парню, и от сделки с этим мудаком отказался. А того покаявшегося сегодня чисто случайно нашли за городом в лесу. С дыркой в голове. Ты понимаешь, чем это пахнет?
- Навевает воспоминания о буйной молодости.
- Максим!
- Я тебя услышал.
Выключаю телефон и в глубоких раздумьях постукиваю им по столешнице.
- Простите, Тимофей Олегович, но, к сожалению, все мои средства сейчас вложены в дело. Боюсь, я не смогу вырвать их из оборота.
Играет желваками. Взгляд в меня уперся и давит своими тоннами.
- Очень жаль, Максим, – а вот сейчас могут пойти угрозы и запугивание. - Вы очень много теряете. Любой хороший предприниматель двумя руками ухватился бы за такую возможность.
- Что поделаешь! Всех денег не заработаешь. Я искренне сожалею.
Олигарх сухо прощается и уходит, видимо, решил, что угрожать мне бессмысленно. Консультант уныло плетется за ним, и когда они покидают здание, я звоню Егору.
- Как ты смотришь на то, чтобы сегодня покутить? Я угощаю.
Фыркает.
- Успел, значит! Конечно, смотрю положительно. Твои благодарности мне всегда приятны. Готовь все самое лучшее!
А другого я тебе никогда и не предлагал. Для тебя только самое лучшее, дорогой ты мой конкурентище.
Или вот еще было. Звонок в пять утра. Я только заснул. Только угомонил шальные мысли.
- Чего тебе? Только лег.
- Продавай акции «Белфеста». Сейчас же!
- Дальский, скотина, ну, какого хрена? И откуда ты вообще знаешь, что они у меня есть?
- Мальцев, меньше текста. Продавай! У них председатель совета этой ночью застрелился.
- Херово! Хороший был клиент.
Отключаюсь, не прощаясь. Мелко мщу за резкость и раннюю побудку. Набираю Кирилла.
- Кир, ты на бирже?
- Да Макс. Токийская уже открылась. Гонконгская тоже скоро откроется.
- Продавай весь «Белфест». Успеешь - с меня причитается!
- Хорошо. Уже делаю.
- Давай. Мужу привет!
- Проснется - передам.
Говорю же. С такими врагами и друзей не надо.
***
Станислав и никак иначе. Никаких «славиков». Да и какой он Славик - лицо и тело скандинава-викинга и повадки волчьи. У меня в знакомцах, оказывается, целая стая волков. Тридцатидевятилетний Станислав - один из моих Мастеров чувственных удовольствий. Особый сервис для особых клиентов. Именно такими, должно быть, были прирожденные пыточных дел мастера, работавшие на инквизицию. С невероятной любовью он относится к своему делу и с особым подходом работает с каждым отдельным «пленником».
Сейчас он обслуживается у другого Мастера - Тони. Именно «Тони», потому что Антонио - стройный жгучий итальянец средних лет, живущий в наших пенатах уже четыре года и помешанный на тактильных ощущениях. Если Станислав дает прочувствовать все грани боли, Тони дарует все грани наслаждения. Что лучше? Не могу сказать точно. И первое, и второе в их умелых руках многих доводит до оргазмического обморока.
Именно к Тони каждый раз идет Станислав, чтобы сбросить накопившееся после сессий возбуждение. Клиентов он не трахает - у него иные задачи. А с Тони он не может получить то, что дают ему остальные – болезненные вскрики, умоляющие стоны и яростный свист плети. Тони слишком восприимчив и изнежен для дыбы и девайсов. Тони нем от рождения и не может кричать для Станислава. Странная пара, хоть и полгода уже вместе. Правда, я так понимаю, что встречаются они только вот так - в «Клубе», но я-то знаю, что при их специфической работе здесь они проводят большую часть своего времени. Познакомились они тоже здесь - на очередной планерке для сотрудников, - и я целый год наблюдал их медленное, осторожное сближение.
Станиславу тяжело. Видели бы вы этого страдающего сурового дома(9). Он хочет дать Тони все, на что способен, но знает, что тот не примет его подарков. С Тони Станислав боится отпустить себя и сделать лишнее, зато клиентам моим потом радость просто невероятная, ведь он работает с ними с такой страстью, что и не передашь словами. Все, что не примет Тони, достается им, а я наблюдаю. Я же говорил, что люблю смотреть?
Станислав обучает всех моих сабов и домов для Алой Залы. Все они проходят через его крепкие руки. А Тони учит только по велению сердца. Меня, например. Я очень благодарный ученик.
Станислав все время сдерживается. С его-то силой. Обнимает Тони осторожно, целует его большой итальянский рот и смуглую кожу. Засосы не оставляет. Нельзя. Клиенты не поймут, если на Мастере будут чужие знаки. Для них он - почти бог, и никто не смеет осквернять тело небожителя. Хотя я и вижу, что Станислав готов сожрать чувственного Тони целиком. Возможно, и съест когда-нибудь. С них - двух взрослых неадекватов - станется. Они, кстати, оба знают про камеры, но им безразлично, что я все вижу. Они, как и Дальский, знают, что я люблю смотреть, а может, таким образом пытаются обезопасить себя, ведь я, в отличие от них, мыслю здраво и вовремя могу остановить их от необратимых действий.
Станислав почти не двигается, лишь придерживает Тони за бедра, а уж тот - на него насаженный - изгибается всем своим гуттаперчевым телом, пускает волну от ягодиц до головы, колышется ритмично. Крайт, наверно, тоже бы так сумел, бескостный наш. Надо будет к Тони его отправить, чтобы умение не пропадало. Если не с мужчиной, так с женщиной ему этот навык точно пригодится.
Антонио вскидывает глаза к потолку, раскрывает свои прекрасные губы, дышит рвано. Я вижу, как дергается его кадык на каждом жадном глотке - такие хорошие у меня камеры. Звука нет, но тут он и не нужен. Все равно Тони не может звучать, а Станислав крепко стискивает зубы. Не дело это, когда дом свою слабость партнеру показывает. Тони трется об него, а потом начинает крупно вздрагивать и, закатывая глаза, трепетать ресницами. Станислав усиливает удары, впивается в итальянскую плоть жесткими пальцами. Надаю ему потом по рукам, чтоб внешний вид сотрудника мне не портил. Финальный поцелуй-укус, и они распадаются. Тони откидывается на кровать и закрывает глаза, утопая в неге. А Станислав сидит - большой и несчастный - смотрит на него все так же жадно. Не насытился он, и не насытится никогда. Тони ему всегда мало.
Переключаюсь на другую камеру и смотрю, как Волк танцует в тренажерном зале, а змееныш вьется, вертится вокруг него. Вы ж моя сладкая парочка! Но на Арену я их друг против друга выпускать не буду. Боюсь, когда Крайт научится, эта схватка из-за их настырности и здорового духа соперничества может закончиться смертельным исходом, что меня, конечно, не устраивает.
Пойду, пожалуй, и я разомнусь. Нечего через монитор на чужую личную жизнь пялиться. А тем временем Станислав, стараясь не придавить своим весом, ложиться на кровать и осторожно заключает в сонные объятья своего Антонио.
____________________
1. Maxima symphonia (лат.) - большая (великая) симфония. Классическая симфония (созданная композиторами венской классической школы) состоит, как правило, из четырёх частей, написанных в сонатной циклической форме. Впрочем, количество частей может варьироваться. Каждая часть отличается своим темпом. В XVII веке название «симфония» постепенно закрепилось за многоголосными вступлениями (увертюрами) или интермедиями в инструментальных и вокально-инструментальных произведениях — в сюитах, кантатах и операх.(Википедия)
2. fast wind (англ.) - ускоренная перемотка.
3. Има?го (лат. imago - «образ») - взрослая (дефинитивная) стадия индивидуального развития насекомых и некоторых других членистоногих животных со сложным жизненным циклом.
4. Крайт или бунгар занимает второе место (после кобры) в двадцатке самых ядовитых змей на нашей планете.
5. Па-де-де или па-де-дё - одна из основных музыкально-танцевальных форм в балете. Состоит из выхода двух танцовщиков (антре), адажио, вариаций сольного мужского и женского танцев и совместной виртуозной коды.
6. Служба безопасности.
7. Deutsch (нем.) - немецкий язык.
8. Адажио (итал. adagio - медленно, спокойно) - в экзерсисе - упражнение у палки либо на середине зала. Вырабатывает устойчивость, выразительность, музыкальность, чувство позы, гармонию и плавность перехода от движения к движению.
9. Доминант.
========== Часть 2 ==========
***
Крайт стоит, мнется, настороженно глядит из-под отросшей длинной челки. Его увертюра всегда начинается с взглядов и едва заметных нервных телодвижений. Как обычно, морда у него кирпичом, хоть бы раз открыто улыбнулся. На теле только штаны да мягкие спортивные тапки, а вокруг груди и плеч - защитная марлевая повязка.
Гришка наотрез отказался колоть всю татуировку сразу, хоть пацан и настаивал. Если б я не рявкнул вовремя, возможно, и уговорил бы, ведь он как включит свой модус жертвы, как посмотрит этими своими блядскими жертвенными глазами, так и хочется ему больно сделать. Тоже мне, агнец божий.
Лениво рассматриваю его, рассевшись в мягком кресле в собственном кабинете. В руках неизменный вечерний бокал с коньяком, а рядом, почти отзеркаливая мою позу, Дальский. Мы как раз спорили по поводу неплохого участка за городом. Я хотел там развлекательный комплекс соорудить, а Егор - очередное производство. Сцепились не на шутку, если б пацан не прокрался в кабинет, спор дошел бы до очередного безумного соревнования, а мне сегодня уже лениво напрягаться и интриговать.
- Ну? Чего хотел?
- Я сегодня выиграл. У трех старожилов! – и подбородок так гордо вскидывает, что о нижнюю челюсть можно порезаться.
Усмехаюсь. К собутыльнику могу не поворачиваться - и так знаю, что тот невозмутим.
- И?
Интересно, что этот сосунок еще хочет, кроме положенной ему ставки для новичков.
- Я хочу получать больше денег за свои выступления.
- Нет.
- Почему?
Глупый вопрос.
- Потому что я так сказал.
Пацан сжал упрямые губы. Пальчики дергаются, пытаясь не сжаться в кулаки. Костяшки снова разбиты.
- Почему?
Упрямый черт.
- У нас для всех равные условия. Никакого фаворитизма. Пока не найдешь спонсора, будешь получать столько, сколько и все остальные.
- Мне некогда искать спонсора. Можно я тогда буду больше боев брать?
- Нет.
- Почему?
- Тебя измочалят за пару месяцев. Я не для того платил за твое лечение, чтобы через полгода платить еще и за твои похороны.
Мнется.
- Можно с вами наедине переговорить?
Кошусь на Егора. Тот заинтересованно смотрит в ответ.
- Нет. Я не буду ради тебя выгонять своего гостя. Не думаю, что ты хочешь сообщить мне коммерческую тайну. Или говори так, или свободен.
Крайт от досады на мою вредность покусывает губу изнутри, но все же решается заговорить:
- Если не Арена, тогда я хочу участвовать в Аукционе.
Ну вот, приехали к тому, с чего начали наше знакомство. Егор фыркает едва слышно. Пацан простреливает его убийственным взглядом.
- Ты, надеюсь, понимаешь, что там тебе не стихи клиентам читать придется?
- Понимаю.
- Ты хоть с мужчиной был раньше?
Гор, ну, зачем этот насмешливый тон? И так все видно.
- Нет!
Пацан скоро дыру в нем прожжет, но Дальского и не такими взглядами пугали. Взгляд - не обрез, как ни старайся, насквозь не пробьет и не оставит свинец во внутренностях.
- Я не допускаю к Аукциону девственников, – решаю вмешаться, пока не дошло до реального кровопролития. - У нас не Япония и не Эмираты, чтоб над целкой трястись. Ты должен уметь хотя бы пионерский минимум.
Закусил губу уже снаружи, сверкнув белыми зубами, пальцы начинают мусолить штаны на бедрах.
- Тогда я хотел бы научиться. Вы ж тут всех и всему учите.
По губам бы этим тебя отхлестать за наглость, да толку. Все равно не прочувствуешь.
- Ладно. И с кем же ты хочешь «научиться»?
Молчит. Потом выдает:
- С вами!
- Губа не дура! - Егор начинает посмеиваться. Каменное выражение лица распознается в такую знакомую улыбочку, значит, он уже в кондиции. Еще пару бокалов, и можно будет вернуться к разговору об интересующем меня участке. И, кстати, что это мы оба про губы думаем? Ах ты ж, хитрый змееныш - юный манипулятор - уже знает, что делать и как себя вести, чтобы нас на него зациклило.
- С чего это мне такая честь? – спрашиваю. - Чем это я так от остальных ублюдков отличаюсь?
Кажется, я его все же отвлекаю от телепатического убийства Дальского.
- Ну, вы же меня спасли, – без стеснения отвечает змей. - И сюда привели, а могли и на той улице бросить.
- Мы в ответе за тех, кого приручили.
Дальский в ударе - ржет уже в полную силу. В такие моменты он теряет свое извечное спокойствие, и я тешу себя надеждой, что только тут - в «Клубе», в моем кабинете - он может позволить себе настолько расслабиться, чтобы быть, наконец, собой настоящим. Именно тут - рядом со своим главным конкурентом. Как говорится, держи друзей близко, а врагов еще ближе, и мы оба знаем эту аксиому. Столько интересного за эти годы узнали друг о друге, что поневоле приходиться играть честно. Так и балансируем на грани. Зато, если за что-то беремся сообща, так мгновенно выходим на рынок и сразу же становимся практически монополистами, ведь у нас в тот момент одни цели и одни средства к их достижению.
Пацан вдруг выдает:
- Ребята сказали, что вы лучший!
Рядом истерика. Дальский, скотина, надеюсь, ты настолько пьян, что не запомнишь это его высказывание. Иначе еще год будешь потом мне его вспоминать. Уточняю:
- Это кто же такой говорливый у нас?
Молчит партизан. Своих не сдает.
- Надеюсь, ты не думаешь, что я апробирую всех новых сотрудников «Клуба». Я же просто сотрусь в процессе.
Молчит. Нечего сказать.
- Слушай, – начинаю увещевать. - Если ты думаешь, что честь мне оказываешь – окстись! В том, чтобы трахать девственника, нет ничего прикольного. Это неблагодарный труд. Предложи лучше вон Дальскому, на него тоже никто не жаловался.
Пацан с сомнением косится на Егора. Судя по всему, перспектива отдаться насмешливой пьяной ледяной глыбе его не прельщает. Но тот вскидывает в протесте обе ладони.
- Нет, спасибо! Вынужден отказаться от такой чести! Люблю умелых.
Крайт снова переводит взгляд на меня. Кажется, глядит с облегчением, а я вздыхаю.
- Гор, прогуляйся, пожалуйста.
Дальский смотрит на меня с легким интеллигентным недоумением.
- Выгоняешь?
- Мне надо поработать с персоналом, извини.
- Это, - кивок в сторону парня, – ты называешь «работой с персоналом»?
- Что поделаешь! Хороший работодатель вынужден заботиться о своих подчиненных.
- Я хочу посмотреть на ваш тренинг.
- Нет!
- Можно подумать, ты при мне ни разу не трахался.
- Не в этот раз!
- Давай поспорим.
- Егор! Пожалуйста.
- А на участок?
- Заманчиво, но его задница не стоит пяти лямов. Гор, пойди пройдись к Филиппу, он тебе даст попробовать любого, кого выберешь из каталога. Бесплатно. Скажешь, что я разрешил.
- Промо-акция?
- Люблю, когда ты начинаешь использовать профессиональный жаргон в сексе. Давай, Гор, иди!
Дальский не спеша отставляет бокал. Так же не спеша поднимается и идет к дверям.
- Что ж! Не буду вам мешать. До связи, Макс. Желаю получить удовольствие, Крайт! – степенно прикрывает за собой дверь.
Пацан застыл сурикатом, смотрит на меня почти испуганно. Чего боишься? Ты же получил, чего хотел.
- Спасибо, – выдавливает из себя.
- За что?
- Все знают, что вы многое на двоих делите.
- Многое, но не все. В твоем случае это было бы слишком… неделикатно, не так ли?
- За то и спасибо.
- Так, а теперь говори, сколько тебе надо. Я притомился.
Взгляд из испуганного резко становиться обескураженным. Кусает губы. Там уже скоро работать не с чем будет - все сожрет.
- Пятьдесят.
- Надеюсь, не миллионов.
- Тысяч… Долларов.
- Не слипнется?
- Нет!
- Зачем тебе столько?
Молчит. Грызет.
- Прекрати себя жрать!
Отпускает губу и открывает рот.
- Вы же все про меня знаете.
- Только общие сведения. Я не параноик, а ты - не мой будущий бизнес-партнер, чтобы под тебя копать.
- Нас в семье пятеро.
- И?
- Мать, я и еще трое. У меня два брата и сестра.
- И?
- Я старший.
- Молодец.
- У матери проблемы с сердцем. Можно вылечить, еще есть время, но нужны пятьдесят штук. Курс лечения очень дорогой.
Смотрит. В глазах отчаяние и обида на весь мир. М-да! Теперь понятно, чего тебя на панель тогда потянуло.
- Давай так, – уговариваю. - Я дам тебе деньги. Единоразово. Но больше не проси.
- Спасибо, конечно, но мне не нужны подачки. Я отработаю.
- Задницей?
- Если понадобится!
Прелестно.
- Ты вообще би хотя бы? Или будешь истерить и вены резать после каждого клиента?
- Парни мне нравятся намного больше, чем девушки.
Очаровательно.
- Значит, ты хочешь, чтобы я тебя распечатал?
Как кипятком по щекам. Молчит. Кивает. Снова принялся грызть.
- Надеюсь, это не первая юношеская влюбленность в своего босса?
- Н-нет! Вы немного не в моей возрастной категории.
Блядь! Выпорю!
- Если так, я могу порекомендовать тебе парня в твоей возрастной категории. Даже такого, что и в активе, и в пассиве может.
- Нет! Я… вам доверяю. Я хочу с вами. К тому же… среди клиентов все будут…
- Старые?
- После тридцати.
- Вежливый ты мой. Ладно. Пойдем!
Направляюсь к двери, расположенной между двумя массивными стеллажами, забитыми под завязку книгами. За ней у меня спальня и ванная комната. Что поделаешь – живу я в «Клубе» уже очень давно, ведь зачем держать квартиру, если работаешь практически круглосуточно и не имеешь семьи. Пацан идет следом. Шаги неуверенные, шаркающие. Боится. Еще бы ему не бояться.
- Проходи! Чувствуй себя как дома. Ты душ принимал?
- Да, после схватки.
- Промылся?
Специально смотрю в упор. Кажется, он не может определиться, краснеть ему или бледнеть. Смешной.
- Н-нет!
- Какого тогда предлагаешь, не подготовившись? К клиенту ты всегда должен приходить чистым. Кстати, насчет чистоты. Как здоровье?
- Вы же сами заставили меня анализы сдавать.
- Видишь, какой я рачительный хозяин. А после сдачи анализов, ты, случаем, не успел уже кому-то присунуть?
- Я… никогда ни с кем не был. Ни снизу, ни сверху. Никак.
- Тебе почти девятнадцать. Это же смешно.
- Смейтесь на здоровье.
- Будешь хамить – выпорю!
- Насчет Алого Зала я тоже подумываю.
- Нет уж. Не все сразу. Сначала научись хотя бы ванили, а потом уже в Алый Зал заглядывай.
- Я мог бы на крюках… Вы ж знаете, мне не больно. Сколько за это платят?
- Нисколько, пока я не разрешу.
- Максим Александрович…
- Марш в ванную. Там есть специальная насадка, надеюсь, среднего образования хватит, чтобы сообразить, как ею пользоваться.
- Иду.
Зашел и закрылся на замок, будто не он мне обучающий перепих предлагает, а я его домогаюсь и притащил сюда насильно. И что мне с тобой делать, Крайт? Вода шумит, ничего больше не слышно.
Раздеваюсь полностью, чтобы сразу видел, на что напрашивается. Может, передумает и сбежит, а я тогда спокойно лягу спать. День и так тяжелый выдался, плюс Дальский со своим участком… Ну уж нет! С моим участком! Чтоб у него сейчас не встал с тем, кого он там по каталогу выберет! Интересно, кто на этот раз ему настучал. Надо бы снова прошерстить штат и выяснить, кто у меня без зазрения совести сливает инфу главному злостному конкуренту.
Откидываю черное покрывало, а под ним такая же черная шелковая простыня. Ты будешь великолепно на ней смотреться, маленькая змейка, эстетично и соблазнительно. Я позабочусь, чтобы тебе понравилось, ведь мы и правда в ответе за тех, кого приручили.
Выходит. Бедра стыдливо обернуты полотенцем, по телу воспаленно алеют пятна от незаживших пока штрихов татуировки и чернеют несколько аккуратных синяков, подаренных соперниками на Арене. То, что надо, и все так, как я люблю. По татуировке пока не понятно, что будет украшать его тело, но я-то знаю – сам помогал подбирать рисунок.
Я перед ним сижу обнаженный и уже начинаю возбуждаться от одного его вида. Неплохая реакция у меня для тридцати с гаком лет, и мне уже давно за нее не стыдно. Смотри, мальчик! Нравится или противно?
Приближается. Медленно, но упрямо. Значит, все же не противно. Останавливается передо мной, и я смотрю на него снизу вверх. Наслаждаю взор его чуть влажными волосами, черными изогнутыми бровями и длинными ресницами. Выточенные изящные крылья носа едва заметно подрагивают, а губы уже покусанные в кровь. Разгрыз-таки, людоед.
- Наклонись!
Он несмело клонится ко мне, как ива к воде, и я касаюсь ладонью его щеки и уха. Укалываюсь пальцами, как спящая красавица веретеном, об парочку металлических серег-гвоздиков. Так, надо будет проконтролировать, чтобы он всю эту дрянь снимал перед Ареной. Не хватало еще, чтобы порвали ему что-нибудь и испортили внешний вид. Не иначе как у Волка привычку взял прокалываться, но тот колол для усиления наслаждения, а этот - для того, чтобы что-то кому-то доказать.
- Ты раньше целовался?
- Было пару раз.
- Ну, значит, ты не совсем безнадежен.
Тяну к себе мягко и едва прикасаюсь губами к его погрызкам, а он вдруг открывает рот шире, разрешая мне там хозяйничать. Я не медлю, врываюсь стремительно в свободное пространство, заполняю, вылизываю его изнутри, борюсь с острым языком, который жалит всех, кто смеет с ним пререкаться. Потом отпускаю, и он распрямляется. Смотрит на меня такими глазами, как тогда в больнице. Падает головой в омут.
Медленно, чтобы не спугнуть, кладу ладони на его бедра. Он не отстраняется. Смелый мальчик. И я уже очень сильно хочу тебя, и ты это видишь.
- Страшно?
- Нет. Непривычно.
- Сме-елый!
Тяну за полотенце, и оно соскальзывает с его бедер. Крайт вздрагивает и чисто инстинктивно пытается прикрыться, как любой мужчина, оберегая самое дорогое. Перехватываю пугливые руки.
- Дай мне посмотреть на тебя.
Он отворачивается, пылает от стыда. Мышцы напряжены, как будто готовится ударить, едва я к нему снова прикоснусь. Но я-то не боюсь его угроз - прикасаюсь. Сначала кладу ладони на плечи, оглаживаю, веду их вниз и обвожу пальцами соски. Чувствую ответную дрожь под гладкой кожей. Прям не змей ядовитый, а нежная трепетная лань. Скольжу ниже, пересчитывая ребра. Какие-то из них были сломаны, и надо чисто для себя проверить все ли на месте. Поглаживаю твердый живот.
- Расслабься.
- Я расслаблен!
- Да уж, расслаблен он, – хмыкаю.
Потом наклоняюсь и касаюсь губами едва ощутимо – пробно - впадинки пупка. Через него мать когда-то так щедро делилась с ним своей жизнью, а теперь настал его черед дарить жизнь ей. Крайт вздрагивает сильнее, вон как судорожно сокращаются мышцы на теле бойца. Не отстраняется, значит, можно двигаться дальше. А кожа-то, как шкурка персика, волоски едва ощущаются подушечками пальцев, и выбрито все, что ниже впадинки. Молодец. Сообразительный. Ласкаю медленно, почти лениво, никаких агрессивных телодвижений. Надеюсь, оценишь, ведь не с каждым я так нянчусь. Но с тобой мне хочется быть медленным. Хочу доказать тебе, упрямцу, что в «Клубе» бывает хорошо, а не только больно.
Не сдерживая себя, целую его бедра и низ живота, поглаживаю ягодицы, не трогая пока то, что меж ними. Пацан дышит все тяжелее, и я с удовольствием наблюдаю, как приятны ему мои ласки. Он постепенно наливается соком. Красивый. Прямой, как копье, гладкий, вены уродливо не проступают - в общем, сладкая на вид конфета. Попробовать бы его на вкус, но рано. Рано демонстрировать ему все, что я умею. Во-первых, лучше в первый раз не особо экспериментировать, ему и так все ново. Во-вторых, еще зазнается, а для тех, кто обслуживает, это не слишком хорошая черта – они плохо работают. И все же не выдерживаю, зарываюсь носом в его пах и трусь им о восстающую плоть. Всхлипываешь? Или мне показалось?
- Ложись.
По-моему, его колени подгибаются сами по себе, и Крайт буквально оседает на кровать. Справившись с собой, забирается повыше и ложится на подушку. Ноги вместе, носки врознь, руки по швам. Смешной же!
- Ты не на плацу. А у нас не смотр войск.
Улыбаюсь, а он смотрит обиженно. Так по-детски. Через силу расслабляет мышцы. Так, как его учил Сергей на тренировках. Ложусь рядом и начинаю ласкать. Глажу руками, глажу губами. Везде. Пока он снова не начинает дрожать.
Смешной! Боль терпишь, а щекотки боишься. Чувственный и чувствительный.
Он вибрирует под пальцами, как струны гитары, пока не звучит, но я еще услышу его пение. Соски у него, как колки на грифе, натянутая мышцами гладкая кожа - как лакированная дека. Ребра – ладовые порожки. До резонаторного отверстия тоже скоро дойдем и прощупаем. Сегодня я сыграю на тебе прекрасную мелодию, но сначала - чуть подкрутить колки – добиться вздоха, слегка провести по ним ногтем – услышать выдох. Вот так и настраиваю тебя, отзывчивого, на свой лад.
- Максим А-алекс-сандрович!
- М-м-м?
- Можно я вас?..
- Нет уж! Сегодня только я тебя.
- Я погладить хотел. А вы что подумали?
- Ну, гладь тогда.
И он гладит. Наблюдаю за тем, как разгорается его интерес с каждым прикосновением, с каждым вздохом. Как жадно он облизывает губы, как будто мое тело для него - родник посреди пустыни. Крайту действительно нравится мужское тело, в этом он не соврал мне. Приятно, что тот, кто, оказывается, не в его возрастной категории еще может вызвать у парня такой восторг. Хотя могу ответить ему тем же.
Ты тоже не в моей возрастной категории, мальчик, но давай я не буду отбирать у тебя повода для самодовольства.
Он ощупывает меня, как хирург, ищущий переломы. Тут прижмет, там едва коснется, но все, что ниже живота, пока для него табу. Ничего, сейчас мы его нарушим.
- Погладь его.
- Кого?
- Не придуривайся!
Он косит глазами вниз и озадаченно смотрит. Снова, забывшись, облизывает губы, и то, на что он так внимательно пялится, тут же дергается, реагируя на такое зрелище.
- Будешь так облизываться, я решу, что это приглашение.
- Я не буду больше!
- Будешь! – смотрит испуганно, и я успокаиваю. – Но не сейчас. Погладь, он тоже хочет ласки.
Протягивает неверную руку, касается сначала кончиками пальцев, потом только накрывает ладонью.
- Горячий!
А я касаюсь его смело. Обхватываю плотно бархатный ствол.
- Как и твой.
Начинаю медленно двигать рукой, и он шумно вздыхает. Осмелев, повторяет мои движения. Непривычно, но он быстро учится. А я-то уже начал волноваться, что он даже себя не трогал, но вижу, что с этим все нормально. Мы ласкаем друг друга, и для меня этого мало, но я сегодня учу, а не учусь, и должен отодвинуть свое собственное удовольствие на второй план. Его неуверенность в постели я нахожу даже очаровательной, особенно вспоминая, как решительно и смело он ведет себя на Арене. Я действительно не люблю девственников, но иногда - для разнообразия - можно попробовать созревший плод, который готов вот-вот сорваться и упасть в мои подставленные ладони. Таких как ты, Крайт, грех не поймать. Грех упустить наземь.
Беру масло. Никакой искусственной смазки, все только натуральное, как в старину. Он замирает, а я выскальзываю из под его ослабшей руки и сажусь.
- Раздвинь ноги.
Ох, как напуган. Глаза блестят страхом и плохим предчувствием, но он не из тех, кто потакает своим эмоциям. Медленно сгибает колени и так же медленно, очень соблазнительно раздвигает их в стороны, а вот с дыханием не справляется. Дышит быстро, поверхностно.
- Больно не будет. Не тебе с твоим болевым порогом.
- Я знаю. Просто…
- Просто.
Одной рукой поглаживаю его пах, отвлекаю, заманиваю в тенета похоти, а второй касаюсь ягодиц. Глажу, наслаждаясь их упругой твердостью.
Нет, ты - не персик, Крайт! Ты - экзотическая гуава с плотной белой мякотью. Тебя не съешь одними губами, желающим тебя отведать придется пустить в ход зубы. А пахнешь ты!.. В далеком прошлом, говорят, аромат деревьев гуавы заставлял португальцев, прибывших на берега Сиама, думать, будто они попали в рай на земле.
- Не зажимайся.
- Постараюсь.
Взять бы тебя сразу, да по живому, узкому. Как бывает в первый раз у многих. С разрывами, с болью-кровью. Но лучше тебе не знать, как бывает, и ты не узнаешь. У тебя так уже никогда не будет.
Скольжу пальцами, разминаю, чтоб раскрылся, чтоб пустил по своей воле. Знаю, что ощущения странные, но он привыкнет. Проталкиваю кончик пальца-первооткрывателя, и он сжимается плотно-плотно, так и не вняв моей команде.
- Отшлепаю!
- Я стараюсь!
Кладу длинную змеиную стопу себе на плечо, чтобы раскрыть сильнее. Целую колено и одновременно скольжу, глажу тонкую кожицу напряженной плоти. Обвожу пальцами по кругу, потираю, а ниже - толкаю, чуть сгибаю и тоже тру.
Добавляю еще один палец, и он снова всхлипывает, закрывает лицо ладонью. Отворачивается от меня. Колеблются натянутые струны.
- Больно?
Крайт молчит, не доверяя голосу. Только головой мотает, не раскрывая глаз. Улыбаюсь. Нравится, значит. И сразу добавляю третий. Дрожь усиливается, как и всхлипы. Что же с тобой будет, когда я возьму тебя не руками?
- Если собираешься рыдать, я ухожу.
- Нет! – распахивает глаза и смотрит на меня сердито. В глазах влага, но губы упрямо сжаты.
- Мне тут плаксы не нужны! На черном шелке потом разводы будут.
- Я не буду плакать! За кого вы меня принимаете?
- Что не так?
- Мне не больно.
- Знаю. Так чего хнычешь?
- У меня такое чувство… что я сейчас медленно умираю.
Обдумываю его слова и усмехаюсь. Сурикат-философ.
- И то правда! Старый «ты» сейчас умирает. Представь себе, что ты и есть крайт. Змея, сбрасывающая кожу, чтобы обрасти новой - яркой и прочной. Вот и ты так же! Если не хочешь «умирать», я остановлюсь.
- Начинать с чего-то все равно надо.
- Ну да! Даже на велосипеде ехать в первый раз страшно.
Он очень серьезно смотрит мне в глаза, а я улыбаюсь так, как улыбался бы самому близкому и дорогому человеку. Ему это нужно, и я сейчас почти не играю. И он доверчиво расслабляется, раскидывает руки в стороны и еще сильнее отодвигает колено. Раскрывается, готовый принять все, что я дам ему сегодня. Уже не мешает и даже покачивается навстречу, когда я продолжаю движение пальцев.
- Перевернись. В первый раз тебе лучше немного постоять на коленках.
Я временно освобождаю его от себя, чтобы дать последний шанс уйти. Он снова смотрит на меня своими темными глазами, а потом решительно ложится на живот и сразу подтягивает колени. Утыкается лицом в подушку и прогибается идеальной дугой.
Гляжу на эффектный излом поясницы, на порозовевшие ягодицы, в которых даже на вид нет ничего мягкого, и сильные твердые бедра, и прямо чувствую, как рот наполняется слюною. У Крайта тело спортсмена. Хоть и молодого еще, но настоящего бойца. На Арене он такой резкий, злой и безжалостный, но под моими руками сейчас он плавится, как металл в плавильной печи, размякает сладкой пастилой, и я не могу сдержаться. Наклоняюсь и скольжу языком по щели между ягодиц.
Вот ты какой, змей - на языке яд, на коже сладость. А в глазах, закрытых от меня подушкой, как я догадываюсь, сладкая мука. Ох, подойдешь ты для Алого Зала. Созрей только. Зализать бы тебя до обморока, да клиенты не будут тебя баловать. И я не буду. Лучше, чтоб ты не привыкал к такой нежности, потому что мало кто будет тебе такую услугу оказывать.
Ты - не гитара, я ошибся. Это слишком просто для тебя, даже пошло. Судя по форме, ты скрипка, и не каждый смычок тебе подойдет. Зазвучишь скоро ты у меня, если я очень постараюсь, первой скрипкой станешь. А я постараюсь. Такая у меня судьба - быть чутким дирижером в слаженном, сыгравшемся оркестре.
Я снова использую лишь пальцы. Он уже привык к ним и не отстраняется, уже смело играет бедрами, насаживается доверчивый. Я знаю, что ему не больно. Знаю, как причинить боль и как сделать так, чтобы ее не было. Научился опытным путем, и он теперь в полной мере прочувствует мой опыт. Хороший из меня учитель. Не хуже Назара, но в совершенно другой плоскости.
Внутри него уже хлюпает едва слышно от обилия масла, и Крайт еще глубже прячет лицо в подушку, но я все же вижу его порозовевшие уши. Стыд, как безветренный морской закат, окрашивает его шею.
- В следующий раз ты должен делать это сам. Заранее. Если не хочешь, чтобы тебя зашивали, – говорю тихо и строго. - У нас скотов вроде бы нет, но вдруг кто не сдержится и захочет пожестче. В общем, соблюдай, пожалуйста, правила безопасности для персонала.
Крайт фыркает в наволочку - смешно ему стало - и расслабляется. Отлично. Поднимаюсь на колени и прижимаюсь к его бедрам. Он вздрагивает, но уже вяло, ведь ему почти не боязно. Поддрачиваю себе, хоть и так уже давно готов и меня просто распирает от желания.
Ты, Крайт, представляешь из себя сейчас такое зрелище, что и у мертвого встанет.
Надеваю тончайшие крепкие латы. Люблю чистоту и порядок, так что не будем пачкать твой тайный храм. Защитим его от моих соков.
- Готов?
- Да.
- Расслабь мышцы. Максимально. Ну же!
Надавливаю на вход. Идет туго, мне даже больно. То, что ты нечувствителен к боли, ведь не значит, что мне не больно.
- Впусти меня, Крайт! Дыши!
Вдох-выдох, как на тренировках. Прогибается еще сильнее, резко выдыхает, поддается, и вдруг я проваливаюсь. Въезжаю сразу и целиком.
- Хорошая змейка!
Он тут же обхватывает плотно, как настоящая змея, засасывает меня. Наверно, так себя чувствует полузадушенная мышь, которую глотают заживо, чтобы потом медленно переварить в змеином нутре.
- Терпимо?
Он кивает, говорить не может, боясь сорваться на стон, и вцепляется пальцами в подушку.
- Молодец!
Начинаю шевелиться. Это даже не фрикция, а так - глубокий вдох-выдох, чтобы остановить разом накатившую на меня сладкую волну. Но ему сейчас малейший мой вздох ощущается, как полноценный толчок. Крайт дышит прерывисто и шумно сглатывает. Подрагивает наколотой на булавку бабочкой, трепещет своими лопатками-крылышками.
Кто ж знал полгода назад, что именно я распну тебя, ночная бабочка? Уж я-то точно той ночью об этом не думал, а ты тогда еще меня даже не знал. Тебе сейчас не больно, но сам факт, само осознание того, что кто-то другой внутри тебя, над тобой, причиняет почти физическую боль, и я знаю это не понаслышке.
Только я успокоился и взял себя в руки, как чувствую - он по чуть-чуть подается ко мне. Намекает стыдливо, что принял, что осознал себя. Умер, и возродился, и жаждет движения. И я начинаю плавно отыгрывать свою партию, ведь до этого я лишь настраивался.
Сначала тихонько наигрываю вступление, так, чтобы разогреть интерес и разойтись самому. Прислушиваюсь чутко, попадаю в такт его дыханию. Чтоб входить на выдохе, выходить на вдохе. Тонкая настройка. Еще немного, и он начинает звучать. Сначала низко, отдельными робкими нотами, приглушенными подушкой. И я пока не зову его, но когда он увеличивает тембр и глубину своего звучания, говорю:
- Подними голову! Клиент платит за то, чтобы слышать тебя.
Крайт вскидывается рывком, и по комнате разливается его божественная музыка.
- Вот так. Молодец. Пой для них всегда! Шипеть будешь на Арене.
Мы двигаемся синхронно, и я даже позволяю себе аккомпанировать ему вторым голосом. Подбадриваю его своим зовом. Двигаюсь все увереннее, и он не препятствует, принимает, поет. Наклоняюсь и целую влажную горячую кожу на загривке. Выцеловываю позвонки, покусываю лопатки. Он вскидывается снова и начинает звучать по-настоящему громко. Моя чудесная новая скрипка плачет, поет, стонет, причитает сорванным голосом.
- Пожалуйста! Максим А-александрович!
- Ну, что еще? Выйти?
- Нет! Сильнее!
Дразню. Выхожу почти полностью, медлю и рывком врываюсь назад. Пережидаю, пока отзвучит эхо его крика, и снова. И снова. Вижу, что он уже не соображает, что делать. Плещется на поверхности и все не может утонуть. Рычу «Дрочи!» в мокрый затылок. До него доходит не сразу, но рука сама - без участия разума - уже скользит, куда надо.
Его рывки по скользкой плоти отдаются в моих бедрах. Крайт инстинктивно пытается попасть в ритм, но я не буду подыгрывать ему, ведь здесь я руковожу оркестром, доводя мелодию до совершенства. Пускай подстраивается.
Я чувствую и слышу, когда он достигает ослепительного финала. Конвульсивно дергается несколько раз, стискивает меня, не желая отпускать, кричит надрывно, а потом падает лицом в подушку, не в силах уже удержать в прогибе свое тело. Скрипка замолкает, ослабев и чуть не порвав струны.
Выхожу, сбрасываю латы и довожу себя рукой до завершения. Пачкаю его собой в первобытном, диком желании оставить на нетронутом снегу свой первый след. Ложусь рядом и смотрю. Созерцаю его плавные, влажные изгибы.
Крайт молчит, пряча лицо от меня и от всего мира. Не шевелится, но лопатки едва заметно взмывают и опадают - значит, все же дышит. Потом вздыхает уже глубоко и медленно поворачивается ко мне. Смотрит разнежено и сонно.
- Спасибо! – едва слышный шепот. Сегодня он уже не сможет звучать громко.
Улыбаюсь устало и довольно. И снова возвращаюсь в свой modus operandi(1), ведь концерт закончен, и зрители покидают зал, возвращаясь к своей скучной размеренной жизни. Откидываюсь на спину, закладываю руки за голову и гляжу в потолок. Начинаю читать заключение по нашему тренингу.
- Постарайся держаться, пока клиент не разрешит тебе кончить. Спрашивай у него разрешения, они это любят. Учись кончать без рук, потому что они у тебя не всегда будут свободны. Уходи, когда придешь в себя, если клиент не пригласит остаться. Твое время дорого, не растрачивай его зря. Да и не всегда у тебя будет желание разлеживаться рядом с партнером сразу после акта. И по малейшим вопросам иди к Филиппу. Или Станиславу. Или ко мне. Не жди удобного повода и не стесняйся показаться глупым или слабым. Забота о тебе – наша работа. Понятно?
- Да.
- Хорошо. Завтра зайдешь, я тебе чек выпишу. Если с больницей надо будет договориться, тоже говори.
- Я отработаю.
- Отработаешь. Куда ты денешься.
Полежав еще с минуту, Крайт медленно садится. Кривится и начинает сползать с кровати. Протягиваю руку и обхватываю его ускользающее запястье.
- Останься. Тебе нельзя сейчас быть одному. Все слишком ново и болезненно. Спи сегодня здесь. Если хочешь, конечно. Мы будем только спать, и ничего больше.
Крайт оглядывается, опутывает долгим взглядом. Потом, решившись, скользит змеиным телом ко мне и ложится рядом. Обнимает несмело мою руку чуть выше локтя и вжимается лицом в бицепс. Я чувствую тепло его тела всем боком, и на меня находит странное умиротворение.
- В Алый Зал тебе еще рано, – бормочу тихо. - Иди к Станиславу, пусть прощупает твои болевые точки. Изучит реакции. Если его ласку выдержишь, не сорвешься, только тогда на сцену выпущу. Он научит тебя реагировать правильно, чтоб клиент был доволен.
В моем оркестре каждый на своем месте. У каждого своя партия. Все при деле.
- Хорошо.
- А на счет спонсорства… Подкати к Дальскому. Ты ему понравился.
- Разве?
- Да. И не только на Арене. Если он возьмет тебя к себе, проси, чтоб за учебу в университете договорился, небось, не разорится, говнюк. Не дело молодому парню только кулаками и задом зарабатывать.
- А вы… меня не хотите?
Хмыкаю.
- Ну, да, - обидчиво. – У вас же Волк!
- Да. У меня Волк. Так что ищи себе другого покровителя. И Егора не бойся. Он со своих требует, как с самого себя, но не больше, чем они готовы отдать. И он честно платит за услуги.
- Он же ваш конкурент, а вы говорите о нем с такой уверенностью.
- Просто я уже выучил все черты его характера за столько-то лет.
Поворачиваюсь на бок и обнимаю. Прижимаю крепко. Этой ночью я - твоя защита от всего мира. Спи, змееныш, а я покараулю твой сон.
Когда его дыхание выравнивается и становится еле слышным, я чувствую слабую вибрацию. Стараясь не тревожить чуткого змеиного сна, подбираю телефон с тумбочки.
- Ну и как он на вкус? – голос хриплый и утомленный. Не сбылось мое проклятье, Дальский. У тебя сегодня тоже все получилось.
- Сладкая симфония!
- Твои музыкальные пристрастия отражаются на всем, что ты делаешь.
И чувствую.
- Кстати, о музыке. В субботу нас снова ждут в опере. Ложа зарезервирована. Ви очень хочет нас видеть.
- Одновременно? – смеется он. На заднем плане накатывает тихий шорох шин.
- Ей нравится, когда я смотрю на вас.
- Тогда, чтобы тебе не было скучно смотреть, пригласим еще раз Костю. Он трахнет Ви, я, тем временем трахну его, ты развеешь скуку. А там, глядишь, и разыграем наш спорный участок.
- Хорошо! Свидимся.
- Спокойной ночи, Макс.
- Сладких снов, Гор!
***
Освежающий летний вечер за городом, что может быть лучше для усталого бизнесмена? Над головой шумят листвой садовые деревья, поскрипывает старый добротный дом. Во дворе, застеленном ковром аккуратно подстриженной травой, накрыт длинный праздничный стол, полный заботливо приготовленных хозяевами яств и хорошей выпивки. Мы с Сережей сидим рядом, нас окружают полузнакомые и совершенно мне незнакомые люди, а во главе стола расположились Назар и его жена Нина.
Гости шумят, чествуют хозяев. Шутка ли, двадцать лет - фарфоровая свадьба - действительно есть с чем поздравить. Вот она какая может быть, оказывается, волчья преданность.
Нина – тихая, скромная женщина, одногодка Назара. Они с института вместе и практически никогда не сорились. Детей им бог почему-то не дал, вот Назар и сублимирует на чужих все эти годы. Не знаю, что там у того бога в голове, но если уж они не достойны иметь детей, то, я считаю, никто тогда не достоин. Они оба щедры, честны, самоотверженны, верны, храбры и справедливы. Самурайский кодекс впитался за двадцать лет в их кровь и лимфу.
Смотрю на них, улыбаюсь. Самый дорогой подарок сегодня - мой. Самый искрометный тост - тоже. А глубоко в сердце ненавижу эту милую седеющую женщину, которая имеет все то, чего я никогда не буду иметь. Ох, и злобная же я тварь, буду с собой честен. Но никогда не трону ее. Ни словом, ни делом не оскверню их брака. Улыбайся, Максим. На тебя люди смотрят.
- Максим Александрович?
Волк чует мою боль, но не может понять, откуда она. Сергей знает наверняка, догадливый мальчик, но молчит о своем знании. Волк кладет лапу мне на плечо, сжимает ободряюще крепкие пальцы. Сергей молчит, не подсказывает своему alter ego(2) правильные ответы.
- Пьян я уже, Сереж! И устал. Ты оставайся, а я домой поеду. Есть еще у меня на сегодня кое-какие дела.
- Хочешь, я с тобой поеду?
- Нет! Назар расстроится, если два его лучших ученика одновременно свалят. Оставайся! Передавай им еще раз мои самые искренние поздравления.
Мне надо спешить назад. Домой в «Клуб». То, что внутри, должно выйти наружу алыми полосами. Иначе отравит меня, сживет со свету бессильная черная ненависть.
***
Наедине с самим собой и Мастером я не улыбаюсь. Зачем играть, когда зритель не оценит. Наедине с собой я могу побыть настоящим. А Мастер видит меня настоящего даже сквозь маску-улыбку.
В этой маленькой комнатке темно и из мебели всего одно кресло, а вот комната за панорамным стеклом хорошо освещена, и там много всяких интересных приспособлений. Наблюдаю за тем, как Станислав работает с Крайтом. Тот звучит вполне натурально, ведь он тоже хороший актер. Моя школа. Мы все здесь актеры. Даже Волк – прямой и честный. Для того мимикрия уже как вторая кожа.
Мастер останавливает свою руку, и плеть обидчиво обвисает. Ну да! Крайта сложно сломать, и никому еще по-настоящему это не удалось. Станислав нависает над ним, что-то говорит мальчишке. А, понятно! Учит правильным стонам. Крайт ведь не чувствует ласки плети так, как ее чувствуют остальные. Ему недоступно это знание в полной мере. Когда Станислав заканчивает работу, он осторожно снимает парня с дыбы. И тот - почти сразу - даже уходит своими ногами, перед этим искренне поблагодарив хозяина. Мало, кто на такое способен после дисциплины нашего Мастера.
Станислав у меня умелец. Я огромные деньги полгода назад отдал, чтобы его от тюрьмы и от психушки отмазать, когда он сорвался и чуть ли не до смерти запытал одного постоянного клиента. Было это после того, как тот - в свою очередь - сильно поранил Тони за стенами «Клуба». Жучки я на сотрудников не навешиваю и к кроватям не привязываю, поэтому никак не могу помешать обезумевшему от неразделенной страсти клиенту напасть на них вне стен моей крепости. Антонио - он у нас такой - ложится только с тем, кого хочет, и отказывает тем, кто науки его не достоин. Многим - сначала от его красоты, а потом от его решительного отказа - сносит крышу, а деньги и власть, которую они даруют, притупляют мысли и оставляют только ненасытную, злобную похоть.
А теперь Станислав отрабатывает - платит мне всем, чем только может. Все, что в нем есть, по-хорошему, уже полгода принадлежит мне. И руки его сильные, и тело викинга, и умения его врожденные, и волчья преданность. Только сердце я оставляю Тони, потому что тот тоже отрабатывает за Станислава и имеет право хотя бы на часть его, но просит не говорить об этом большому страдающему викингу.
Когда за Крайтом закрывается дверь, я покидаю свое насиженное место и захожу в соседнюю светлую комнату. Снимаю пиджак и аккуратно вешаю его на свободный стул у стены.
- Ну как он тебе?
Станислав на меня не смотрит. Склонил коротко стриженную седеющую голову над столом с «инструментами». Перебирает там что-то, наводит идеальный порядок.
- В нем нет и не будет истинного понимания. Хоть сколько уроков ему не дай. Сколько боли ни подари, – тихо ворчит он.
- Ты научишь его ценить боль и беречь себя?
- Да. Как ты и хочешь.
- Ты… уже закончил на сегодня?
Мастер оборачивается и приподнимает брови. Наблюдает, как я раздеваюсь, и вздыхает. Впрочем, он совершенно не удивлен моим поведением. Я снимаю последнее, что на мне оставалось, и становлюсь на колени. Завожу руки за спину так, что начинают дрожать от напряжения мышцы. Опускаю глаза в пол.
- Сыграй на мне, Мастер!
Он никогда не спрашивает, зачем мне это нужно, ведь я никогда не скажу. Я слышу глухой свист розги, пробно рассекающей воздух. Скоро. Скоро и я зазвучу.
____________________
1. Modus operandi (МО) - это типичный набор действий и приемов, «образ действия».
2. Alter ego («а?льтер-э?го»; в переводе с лат. - «другой я») - реальная или придуманная альтернативная личность человека. Это может быть лирический герой, образ, закрепившийся за псевдонимом, наместник или даже одна из множества личностей, появившихся в результате психического расстройства.
Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org