Автор : Блейк Николас Название книги: Голова путешественника. Минута на убийство (сборник) Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/bleik-nikolas/golova-puteshestvennika-minuta-na-ubiistvo-sbornik Николас Блейк Минута на убийство Nicholas Blake MINUTE FOR MURDER © Nicholas Blake, 1947, 1949 © Перевод. В. Артемов, 2013 © Издание на русском языке AST Publishers, 2014 * * * _Для того чтобы успокоить публику, спешу сообщить, что правительственного учреждения, в котором происходит действие этой книги, никогда не существовало и существовать не могло. Заверяю бывших своих коллег, которым посвящаю эту книгу, что все неприятные, бестолковые, некомпетентные или преступные персонажи, фигурирующие в ней, – плод моего воображения, в то время как все обаятельные, умные и благородные взяты из самой жизни._ Н.Б. Письмо, пахнущее духами Уборщица поднялась с колен, собрала ведро, щетку и тряпки и заковыляла к двери. Здесь она, как всегда, остановилась, довольно улыбнулась и сказала: – Та-та-та, мистер Стрейнджуэйз, всего хорошего. – И направилась, громыхая ведром, в кабинет заместителя директора. Миссис Смит пребывала на седьмом небе с тех пор, как два года назад популярный актер, выступая по радио, пропел настоящий панегирик некой абстрактной миссис Смит, уборщице с распухшими от подагры коленями и львиным сердцем, которая под свист бомб убирает государственное учреждение, олицетворяя собой всех неукротимых уборщиц Великобритании, что выполняют свой долг с болью за общее дело в груди и крепким кокни [1] на устах. Миссис Смит восприняла эту дань восхищения на свой счет и с той поры держалась с правительственными чиновниками высокого ранга на равных, а с теми, кто помельче, даже несколько высокомерно. Найджел Стрейнджуэйз, как повелось, сдул пыль со своего стола и вытряхнул в окно вчерашние окурки. Было девять утра. Он любил приходить на работу пораньше, пока тебя не отвлекают ни телефонные звонки, ни коллеги со своими разговорами. До десяти часов министерство военной пропаганды будет погружено в тишину, нарушаемую только громыханием ведра миссис Смит да торопливыми шагами какого-нибудь чиновника, не успевшего поддаться расслабляющему воздействию атмосферы, воцарившейся повсюду после Дня Победы. Найджел вынул лист с сочиненными Брайаном Инглом подписями к фотографиям. «Стремительные и неотразимые, как пучок стрел, брошенных рукой Немезиды, – читал он, – «спитфайеры» бомбардируют скопления немецких железнодорожных составов в районе Гельзенкирхена». Он заменил «бомбардируют» на «атакуют». На полях написал: «Стрелы рукой не бросают». Взглянул на фотографию, для которой предназначалась подпись, и дописал: «Это “тайфуны”». «Добрый старина Брайан, – подумал он, – неисправимо неточен, непобедимо романтичен, никогда не полезет в карман за неправильным словом или неуместной метафорой, – но что бы мы делали без него?» Бедный Брайан целых пять лет занимается этим делом и умудряется вкладывать в него все тот же восторженный и абсолютно некритичный энтузиазм, который в предвоенные годы сделал его ведущим литературным критиком «Санди клэрион». Джимми поступил правильно, выбрав его для этой работы. Джимми вообще с умом подбирал свой штат. Потому и стал первоклассным директором. С самого начала он твердо заявил: «Нет, мне в управлении не нужны специалисты, мне нужны люди, которые верят в то, что говорят. Мы не будем говорить с народом о войне, держа в кармане дулю». Как же он был прав! Когда Брайан Ингл уверял публику, что эскадрилья «спитфайеров» (они же «тайфуны») – пучок стрел, брошенных рукой Немезиды, люди верили ему, потому что им было ясно: это – справедливая война. Найджел взял листок и стер «Стрелы рукой не бросают». Открылась дверь. Шаркая ногами, вошел курьер с кипой папок и бумаг в руках. Как всегда, беспомощно оглядев комнату, он нетвердой походкой прошествовал к столу Найджела и вывалил часть своего груза в корзинку для исходящих, после чего мрачно изрек, что утро сегодня необычно хорошее для этого времени года. Как всегда, Найджел переложил стопку из корзинки для исходящих в корзинку для входящих. Да, утро хорошее, согласился он, взглянув в просвет между темными полосками, которыми хозотдел заклеил окно после того, как от взрывной волны потрескались стекла. – Мы еще и половины не испытали, – трагическим тоном произнес курьер. – Половины чего? – Попомните мои слова, сэр. Когда наступит мир… ну, я хочу сказать, настоящий мир, в стране начнется хаус. Самый настоящий ха-ус. Найджел быстро перевел: «хаос». – Почему вы так считаете? – спросил он. – А вы сами подумайте. Миллионы парней научились на войне убивать, да еще как убивать!.. Посмотрите только на морских пехотинцев: рукопашный бой, никаких автоматов, раз-два, и нету человека. И вот такой парень приходит домой, и что он видит? – Ха-ус, – невольно ответил Найджел. – То есть я хочу сказать… – Вы уже сказали. Жену его увел какой-то хлыщ, в доме откуда-то взялось еще двое детишек, на его рабочем месте сидит тыловая крыса, – что ему делать? Сами понимаете – стрелять. Насилие порождает насилие, вот что говорит этот паршивый Олдос, как там его, Аксли [2]. И таких парней – миллионы. А вот после моей войны, – продолжал курьер, тыча пальцем в наградные ленточки медалей 1914–1918 годов на своей темно-синей форме, – было совсем по-другому. Все мы, кто пришел с войны, имели все и могли жить спокойно. И мы были до смерти напуганы. Можете обижаться, сэр, если я говорю страшные вещи, но на этой войне мало их обстреляли, пусть мне пусто станет, если это не так. Теперь посмотрите, какой они придумали план демобилизации… Поразглагольствовав минут десять на эту животрепещущую тему, курьер хмуро кивнул Найджелу и заковылял к выходу, в дверях обронив большой конверт с грифом «Совершенно секретно. Особо важно», две папки и розовенькое, пахнущее отнюдь не казенным одеколоном письмецо, адресованное Джеймсу Лейку, эсквайру, кавалеру ордена Британской империи. Окликнув незадачливого курьера, Найджел водрузил конверт и две папки на кипу в его руках. Письмо же он решил отнести собственноручно – лучшего предлога поболтать с Нашей Блондиночкой не придумать. Наша Блондиночка, как все в Управлении наглядной пропаганды называли личного секретаря директора Ниту Принс, представляла собой наглядную пропаганду во всей ее красе и мощи. По словам Мерриона Сквайерса, специалиста по художественному оформлению, она сочетала в себе кричащую привлекательность плаката, загадочность поэтического образа, обаяние станкового портрета с бесценной посредственностью подписей Брайана Ингла. В лучших традициях Управления наглядной пропаганды она умело скрывала деловитость под маской напускной рассеянности, дилетантизма и поверхностности. В тот момент, когда Найджел вошел в ее комнату, она, склонившись над столом, беспомощно рылась в горе документов, буквально вылезающих из корзинки для входящих. Ее светлые волосы рассыпались по лицу. – Хелло, Нита. Она выпрямилась, демонстрируя свою высокую, прекрасно сложенную фигуру и весь блеск своего утреннего макияжа. – А, это вы? – сказала она. – Вы только взгляните на эти входящие! Иногда я просто понять не могу, как мы вообще успеваем что-то делать. – Мы успеваем, ибо британский народ, вынув меч из ножен, не вложит его обратно, пока плечом к плечу с отважными союзниками не отрубит последнюю голову у гидры тоталитарного агрессора. – А я думаю, мы не вкладываем его в ножны потому, что меч намного легче вытащить, чем вложить. Разве вы не видели такое в театре? Что там у вас? Найджел протянул розовый надушенный конверт: – Еще одно любовное послание боссу. Старик Керби обронил его в моей комнате. Восхитительное личико Ниты Принс не изменилось ни на йоту; на нем не было и намека на самодовольство, свойственное женщинам, уверенным в силе своих чар и не опасающимся конкуренток. Она протянула руку, чтобы взять конверт; и тут на ее столе зазвонил телефон. – Алло. Управление наглядной пропаганды. Да?.. Нет, директор на совещании. Я его секретарь. Чем могу быть полезна?.. Ах, мистер Снейт! Доброе утро… Нита Принс закатила глаза, всем своим видом показывая, как тот ей надоел, и, отстранив трубку от уха, стала копаться в сумочке в поисках сигарет. Найджел поднес ей прикурить. Трубка вовсю верещала и булькала. – Послушайте, – сказала Нита, дождавшись первой же крохотной паузы, – сейчас мы работаем с вашим буклетом. Через две недели покажем вам верстку… – Телефон снова разразился серией потусторонних звуков. – Да-да, естественно, мы очень хорошо понимаем срочность вашей работы. Мы очень сожалеем, что вам приходится ждать, – медоточивым голосом продолжала Нита, – но у нас возникли проблемы с материалом по эмбарго – мы до сих пор не получили его от цензора… Что?.. Нет, военно-морского цензора. _Вашего_ цензора, мистер Снейт… – Нита показала невидимому мистеру Снейту, который на мгновение умолк, язык. Атмосферные разряды в трубке возобновились. – Ну, это совсем другое дело. Вам нужно переговорить с начальником редакционного отдела. Найджел подался к двери. – Некомпетентный дилетант? Ах что вы, мистер Снейт! Может быть, вы переговорите с ним сейчас, он как раз тут, в комнате… Нет?.. Ну хорошо, только, боюсь, у директора сегодня не будет времени. Сейчас посмотрим. – Не заглядывая в расписание, Нита отбарабанила список встреч и совещаний, на которых должен был присутствовать директор. – А завтра… о, вы не сможете завтра? Ну что же, в таком случае вам ничего не остается, кроме как положиться на нас. Мы выдержим названные сроки… Да, получается чудесно. Оптовики уже заказали более семисот тысяч экземпляров, материал переводится на шесть… нет, на восемь иностранных языков, насколько я знаю… Да, буду держать вас в курсе. Всего хорошего, мистер Снейт. – Не человек, а счетная машина, – сказал Найджел. Затем, почувствовав, что слегка перебрал, продолжил: – Не могу понять, как вы помните все эти цифры. – О, я ничего не забываю. Такая уродилась. – Чего это он кипятится? – А, по поводу нового заказа из тихоокеанской серии. Глупый старый индюк. Этих чиновников по связям с общественностью нужно просто убивать. А Снейта – в первую очередь. Когда он говорит по телефону, у меня в ухе свербит. А если уж собственной персоной заявится, то совсем пропало дело… – Будь я морячком на Тихом океане, – мечтательно протянул Найджел, – я бы хотел получать не буклеты с изображениями бамбуковых хижин и затасканными байками про историю Меланезии да про то, что туземцев обижать нельзя, а большие цветные фотографии шикарных девочек, чтобы можно было их повесить над койкой. И девочки должны быть все похожи на вас… – Тогда вам стоит поговорить с Джимми и предложить ему изменить издательскую политику, – ответила, улыбнувшись уголками рта, Нита. – Вы уйдете наконец? Вам что, делать нечего? Но раньше давайте письмо. Найджел кинул письмо ей на стол. В дверях он обернулся. Нита сидела, уставившись на письмо, лежавшее там, куда он его бросил, и в ее взгляде застыл ужас, словно она увидела на своем столе ядовитого тропического паука. Видно было, что она боится притронуться к нему. Она сидела, судорожно сцепив пальцы на коленях. – Оно не кусается, – проговорил с порога Найджел. Нита Принс вздрогнула. – А ну вас к черту, Найджел! Идите или туда, или сюда! Терпеть не могу, когда стоят в дверях… Извините, я сегодня какая-то нервная. Этот несносный Снейт… «Э-э-э, нет, – подумал Найджел, – со Снейтом ты имеешь дело почти шесть лет, и до сих пор все было хорошо. Дело в письме. А поскольку ты его не распечатала, то дело, видимо, в почерке, которым написан адрес. Почерк принадлежит кому-то, кто не должен писать Джимми. Или кому-то из твоей прошлой жизни?.. Впрочем, ладно. Меня это не касается». Однако неистребимое любопытство, которое заставляло Найджела постоянно совать нос в жизнь других людей, не позволяло ему оставить это дело просто так. Никогда еще не доводилось ему видеть восхитительную, неотразимую мисс Принс такой обескураженной, совершенно выбитой из колеи. Даже летом прошлого года, когда рядом с их министерством с регулярностью пригородных электричек падали вражеские бомбы и от их взрывов вздрагивало и качалось все здание, Нита не покидала своего стола. Она вела протоколы, успокаивала взбудораженных сотрудников, непрестанно звонивших по телефону, и ее неизменно окружал некий нимб неуязвимости. «Любая уважающая себя бомба дважды подумает, прежде чем назначить Нашей Блондиночке свидание», – заметил как-то Меррион Сквайерс. Но Сквайерс, как он сам не преминул признаться, принципиально не доверял блондинкам. Водворившись снова за свой стол и механически просматривая рукопись под названием «Военная история наших четвероногих друзей», присланную каким-то восторженным любителем животных с просьбой опубликовать ее за казенный счет в виде книги с иллюстрациями («У меня есть великолепные снимки моей собачки Мопкинс, которая во время воздушных налетов, едва начинали выть сирены, всегда лаяла, предупреждая меня»), Найджел думал о том, как же мало он знает своих коллег. С 1940 года до самого последнего времени они работали как черти, по десять или даже по четырнадцать часов в сутки – все, за исключением Эдгара Биллсона, одного из вольнонаемных служащих, который, работая у них, свято соблюдал свои права и ровно в пять вечера с котелком, зонтиком и портфелем (в котором ничего не было) отправлялся домой. Год за годом они работали целыми днями бок о бок и знали друг друга, как циферблат собственных часов; но о личной жизни товарищей по работе – как о работе часов, пока они в полном порядке – никто понятия не имел. Известно было, что Меррион Сквайерс не верит блондинкам, что у Брайана Ингла больное сердце, что Эдгар Биллсон живет в Пиннере, а Джимми Лейк женат на прелестной тихой женщине, которая предоставляет ему полную свободу действий. Но теперь, когда худшее было позади, подобные сведения больше не удовлетворяли пытливый ум Найджела. К примеру, была ли Нита Принс любовницей Джимми? Управление в большинстве своем полагало, что да, была. Но у Найджела не хватало времени разузнать это поточнее, да и желания такого не было. Или: представляет ли себе Брайан Ингл, почитающий ее, как сокровище Святого Грааля, что она за человек? А он сам, Найджел, представляет? Или: почему Харкер Фортескью, обычно бесцеремонный и резкий на язык, не может приструнить Мерриона Сквайерса, который довольно часто непочтительно отзывается о нем в присутствии подчиненных Харкера? Или вот еще: раздувается ли индюком Эдгар Биллсон у себя дома так же, как в министерстве?.. «Заведу-ка я новую папку, – сказал себе Найджел, – и назову ее «Особо секретное»; это будет досье на управление. Посмотрим, много ли материалов сумею я набрать на коллег за несколько месяцев, что осталось провести на государственной службе. Я буду все собирать в эту папку. А в тот день, когда закончится моя служба, сожгу досье. Нужно понемногу набивать руку. Кто знает, не пробьет ли час, когда мне придется снова заняться расследованием преступлений? Впрочем, упаси меня Боже!..» Его мысли были прерваны приходом Брайана Ингла. Это был суетливый полноватый коротышка с прилизанными волосами; казалось, он не умел передвигаться иначе как трусцой. Он и сейчас не вошел, а вбежал, остановившись перед столом Найджела и едва ли не виляя хвостом. – Ах да, подписи, – вспомнил Найджел. В карих глазах Ингла бегали огоньки никогда не угасающего энтузиазма. – Я там предложил одно-два изменения. Эти самолеты, конечно же, «тайфуны». И… – Конечно-конечно, – не дал ему договорить запыхавшийся Брайан. – Но тебе понравилось? В целом? Нормально, ты думаешь? Немножечко не того, не риторично?.. – Нет, вполне сойдет. С моими поправками, – твердо добавил Найджел. По опыту он знал, что Брайан Ингл влюблен в собственные слова. Во все без исключения. Он вполне способен был вставить их обратно в последние гранки. Между ними велась настоящая позиционная война; Найджел даже придумал специальную систему перепроверки гранок – главным образом для того, чтобы помешать Инглу протаскивать свои варианты. – Знаешь, что меня поражает? То, как ты умудряешься все это так долго в себе хранить. – Хранить? Что хранить? – Да вот это. Священный огонь. Война с немцами кончилась, а ты выдаешь подписи к фотографиям, словно на дворе еще сороковой год. – Ты меня разыгрываешь, что ли? – Нет. Просто мне кажется, вряд ли твой пыл, так увлекавший читателей в начале войны, уместен в издании, посвященном ее концу. Эта тема умерла. Публике наскучили статьи, фотографии, выставки, фильмы о войне. Мы выпускаем нашу продукцию потому только, что ряд министерств никак не может побороть пристрастия к саморекламе. Пристрастия, которое, должен со всей самокритичностью признать, мы же сами в них и пробудили. А может, они просто не могут выдержать, чтобы еще сотня тонн бумаги не была выброшена на ветер, как уж это заведено у чиновников. И… О чем это я? – Не дай Бог, Джимми услышит, что ты такое тут говоришь, – хихикнул Брайан. – Но давай серьезно… Если ты имеешь в виду, почему я по-прежнему отдаю этому делу все силы, в то время как речь идет только о том, чтобы использовать оставшуюся бумагу… кстати, весьма неуклюжая метафора! Ну так вот: могу сказать тебе, что мне просто нравится писать. Писать вообще, что угодно… Ингл произнес это задумчиво, прислушиваясь к себе, что совершенно не походило на его обычные, быстрые и торопливые, высказывания. На сердце у Найджела потеплело. Ему уже не хотелось держаться с этим маленьким человечком официально. – А еще потому, что ты долго пытался попасть в армию, но каждый раз получал отказ по здоровью и в конце концов решил, что тебе ничего другого не остается, как загонять себя до смерти на ниве пропаганды. Как истый англичанин, Брайан Ингл на какой-то миг окаменел, придя в смущение от такого интимного тона. Затем неожиданно растаял: – А, вздор! То же самое можно сказать про каждого из нас. Нет, если уж говорить начистоту, у меня есть все, что нужно писателю, кроме главного – воображения. Любопытство, наблюдательность, трудолюбие, духовный настрой – все атрибуты налицо. Но я не умею придумывать. Поэтому я стал критиком, книжным обозревателем. А теперь сочиняю подписи под фотографиями: они дают мне идеи, будят фантазию. Мне остается только пройтись по канве разноцветными нитками. Будь Найджел способен смущаться, теперь наступила бы его очередь. Но он давно привык относиться к людям, к их поведению с максимальной бесстрастностью, не примешивая сюда эмоций. – Тебе нужно жениться, – сказал он, как бы подводя итог. Ингл снова замолчал, предавшись затяжному раздумью. Можно было подумать, он изучает вопрос во всех возможных аспектах – об этом свидетельствовал отсутствующий взгляд его карих глаз. Впрочем, возможно, он просто еще раз смутился. – Ах, где ты, юность?.. – несколько загадочно ответил он наконец. – Не исключено, что ты прав. Беда в том, что у меня очень высокие требования к женщинам. Высокомерные интеллектуалы сказали бы: лучше относись требовательнее к своим рецензиям, – добавил он, скривив губы. По-видимому, тут должны были последовать новые откровения; но в этот момент, словно от взрыва бомбы, распахнулась дверь, и в комнату влетела Памела Финлей, помощница Найджела. – Всем привет! Извините за опоздание, Стрейнджуэйз. Была у зубного врача. Фу, какая духота! Она промчалась мимо Найджела, за ней со стола взлетели бумаги, и комната стала походить на воздушный коридор позади промчавшегося экспресса. Памела подлетела к окну и широко распахнула его. Стоя перед окном, она сделала несколько глубоких вдохов, завершив их парой гимнастических упражнений. Брайан Ингл в это время прыгал по комнате, собирая разлетевшиеся бумаги. – Наверно, придется мне купить себе палку с гвоздиком на конце, как у уборщиков в парках, – добродушно заметил Найджел. – Мне всегда хотелось быть уборщиком в парке. – Получите ваши листья, мисс Западный Ветер [3], – с напускным смирением произнес Брайан. – Мисс что?.. Ах, опять эти ваши интеллигентские штучки! Шелли, верно? Ага! Ладно, за работу! В бешеном темпе, будто избавляясь от пропитанной ядом рубашки кентавра Несса, она сорвала с себя пальто, плюхнулась за свой стол и с ужасом воззрилась на кипу бумаг перед собой. – Мы с Брайаном говорили о женитьбе, – сказал Найджел. – По-нашему, знаете, по-интеллигентски. – Еще не пробило, – решительно заключила мисс Финлей. – Не пробило? – Не пробило. То есть если говорить о перспективах Ингла. Он ей не нужен. И могу вас заверить, Ингл, вам просто повезло, что вы тоже ей не нужны. Поражаюсь, как это мужчины… Побагровевший Брайан Ингл сгреб со стола Найджела свои подписи и фотографии и пулей вылетел из комнаты. – От женской бестактности у меня просто кровь леденеет, – качая головой, заметил Найджел. – Ай, бросьте! Почему это вы, мужчины, боитесь смотреть правде в глаза?.. Тут Памела Финлей окунулась в поток местной телефонной сети, демонстрируя свою знаменитую способность вести одновременно два разговора. – Три пять девять три… Всем известно, что Наша Блондиночка… Алло, три пять девять три? Блоггз? Говорит ассистент мистера Стрейнджуэйза. Где гранки? Дальневосточная серия, номер четыре… это настоящий банный лист, но пристала она не к Инглу… Но вы же обещали их изготовить вчера… Увы, это он пристал к ней… Скажите правду, Блоггз. Вы уже начали их вычитывать?.. Ему нужна не жена, а мамочка… О, корректоры почти уже закончили? Я это уже сто раз от вас слышала… и уж тем более не куртизанка… Я знаю, что у вас по горло работы, у нас, между прочим, тоже. Крайний срок для печатников – пятнадцатое число. Мистер Стрейнджуэйз должен получить их точно к полудню. Если нужно, я могу сама прийти за ними. Угроза, по-видимому, возымела действие. Мисс Финлей грохнула трубку на рычаг, когда мембрана еще кудахтала о безоговорочной капитуляции, и продолжила второе направление беседы. – Все-таки Наша Блондиночка – по-своему однолюбка. Мужчины у нее – всегда по одному. Вот и все, что это значит. Кажется, она была помолвлена с Чарльзом Кеннингтоном, когда он здесь работал. Не успел он уйти, она уже с Джимми. Должна признать, с ним она не расстается уже давно. Может, он пришелся ей по душе? Но это ей не мешает кружить головы всем вам, мужчинам. А вы распустили слюни. Бедненький Ингл!.. Дело в том, что она по-другому не может. Нужно отдать ей должное… – Ну уж, ну уж, – возразил Найджел. – Давайте-давайте, говорите. – Говорить что? – Скажите, что я ревную. Конечно, ревную! Любая нормальная женщина будет ревновать. Весь этаж кишмя кишит женихами, и все вьются вокруг Ниты. Потрясающе несправедливо, когда товар первой необходимости распределяется таким образом. От безудержного раската смеха, которым разразилась мисс Памела Финлей, задрожала перегородка, и так достаточно пострадавшая от взрывов немецких бомб. Из соседней комнаты, где был кабинет заместителя директора, немедленно раздался предупреждающий стук. – И Фортескью тоже? – спросил Найджел. – О, наш Харки – тихий омут, в котором водятся черти. – Знаете, о чем я подумал? – задумчиво сказал Найджел. – Мы так мало знаем друг о друге! Нет, сплетен у нас сколько хочешь. Но нет серьезного интереса: ни доброжелательного, ни даже от злобы. Мы слишком отдавались работе, чтобы думать о личном. Или, во всяком случае, не давали личному воли, чтобы не повредить работе управления… Ведь нам всем хотелось трудиться ради победы. Да и воздушные налеты заставляют терпимее относиться к тем, кто вместе с тобой переживает опасность. Но теперь, когда напряжение спало, вы не думаете, что подавлявшиеся до сих пор страсти вылезут наружу? А может, это уже началось? – Вы имеете в виду, что в управлении начинают сводить счеты? – Кое-кто – да. Вам не кажется? – Дайте подумать. У мисс Финлей слова обычно не расходились с делом. Она наморщила лоб, закрыла руками свое широкое цветущее лицо, пробежала пальцами по курчавым волосам. – Я стараюсь вспомнить… Да, конечно, это было в четверг… В предыдущий четверг. Была моя очередь дежурить во время ленча у телефона. Так вот, только я уселась с вязаньем, как в дверь заглянул заместитель директора и сказал, что я могу погулять, он будет у себя и ответит на все звонки. Мне это показалось немного странным. Обычно Харки не очень-то балует рядовых сотрудников. Ну ладно, я заскочила сюда, походила из угла в угол и только собралась пойти в столовую, как слышу: в комнате у зама идет крупный разговор. Он… и вы ни за что не догадаетесь, кто еще! Даю две попытки. – Генерал Эйзенхауэр. Памела Финлей расхохоталась со всхлипом, как умела только она. – Не валяйте дурака! Это был прощелыга Биллсон. – Харки разносил Биллсона? Что в этом странного? Мы все его ругаем. Нужно указывать этим выскочкам их место. – Нет, самое смешное – кричал Биллсон. Вы же знаете, какой он корректный. Почтительность перед вышестоящими и все такое прочее. Но здесь почтительностью не пахло. Конечно же, через стену я не могла все расслышать. Но они так орали! Особенно Биллсон. Я так прижималась к стенке, что у меня, наверно, до сих пор на ухе мозоль. Я точно слышала, как Биллсон сказал: «Даю вам последний шанс». Потом, не сразу, Харки ему ответил, очень холодно: «Вы, Биллсон, в безвыходном положении, и вы это сами знаете». Потом что-то вроде: «Пропадите вы пропадом, меня это не касается». У меня сложилось впечатление, что Биллсон угрожал заму, а тот тоже в долгу не остался. – Забавно! Что-нибудь еще разобрали? – Только имя. Принс. Оно у них с языка не сходило. – Боже мой! Опять Нита?.. – Ага. И это все. Впрочем, нет: когда я пошла в столовую, Биллсон пулей вылетел из кабинета зама и пронесся мимо меня с таким выражением на лице, какого я никогда не видывала. – Что же это было за выражение? – Абсолютно бешеное. Нет, «бешеное» – не то слово. – Памела Финлей потеребила волосы, будто искала нужное слово в них. – Отчаянное. Как у загнанного зверя! – победоносно выпалила она. – Вам это что-нибудь говорит? – Все очень просто. Биллсон разнюхал, что зам крутит с Нитой, и попробовал его шантажировать. Зам, однако, не растерялся и напомнил Биллсону, что тот сам в безвыходном положении, в тупике, потому что у него, Биллсона, целый выводок из восьми незаконнорожденных детей, которых ему принесла Нита. На этот раз комната буквально заходила ходуном от могучего смеха мисс Финлей. Из соседней комнаты снова раздался стук. Потом зазвонил телефон. – Это вас, – сказала мисс Финлей. Голос секретарши Харкера Фортескью произнес: – Заместитель директора свидетельствует свое почтение и просит мистера Стрейнджуэйза купить для своей помощницы глушитель. А еще он хочет видеть вас после кофе у себя. Конец сообщения. Вскоре из коридора донеслось громыхание тележки, и пронзительный голос завопил: – Кофе! Кофе! Мисс Финлей схватила две чашки и выскочила из комнаты. Через минуту кофе стоял на столе. Найджел отхлебнул жидкость, которую в министерстве военной пропаганды называли кофе. С годами этот почти бесцветный напиток, который, по всей вероятности, варили из желудей, старых посудных полотенец и полыни, нисколько не менялся. Мисс Финлей, испытывавшая к Найджелу теплую, почти материнскую привязанность, имела привычку подбрасывать ему в чашку два-три кусочка сахара из собственных запасов, но и они не спасали напитка. – Тот, о ком я думал, еще выше, – задумчиво протянул Найджел. Мисс Финлей сдвинула брови, пытаясь сосредоточиться, как ребенок, решающий в уме трудную задачу. – Да, повыше, – продолжал Найджел. – Сам Джимми начинает сдавать, вы так не думаете? – Не знаю, что и сказать. В таких заоблачных сферах я не вращаюсь. – Конечно, спустя шесть лет оно и не мудрено… Но у меня такое ощущение, что это не просто усталость от войны. Найджел замолчал. Он думал. «У Джимми – поразительная жизненная сила, в самые трудные времена он всем нам помогал. Он собрал эту машину и поддерживал ее в рабочем состоянии, он невероятно тактичен, никогда не сделает неверного шага, особенно если речь идет о его персонале, а ведь мы народ ужасно пестрый и неуживчивый! Но в последнее время я иногда чувствую, что у него уже не та хватка… Ну может, точнее сказать, ему приходится заставлять себя не утратить ее. Порой он рассеян. Иногда лишь усилием воли возвращается к предмету, о котором идет речь. Нет былой быстроты и уверенности, когда нужно принять решение. Чуть-чуть раздражителен, что особенно странно в человеке, который всегда был олицетворением уравновешенности… Что ж, может, это естественно после такого долгого напряжения. Война вот-вот закончится – война с Японией; нас, если повезет, месяцев через шесть распустят, он вернется к прежней работе и ни о чем больше не будет думать. Он хороший малый. Я его полюбил…» Через пять минут Найджел зашел в соседний кабинет, к заместителю директора управления. Харкер Фортескью говорил с кем-то по телефону. Он пододвинул Найджелу сигареты; тот опустился в роскошное кожаное кресло, предназначенное для самых важных посетителей, и стал терпеливо ждать. После того как он услышал от мисс Финлей эту странную историю, он внимательнее, чем всегда, присмотрелся к своему непосредственному начальнику. Лысая голова, впалые щеки, свидетельствующие о нездоровом пищеварении, холодные рыбьи глаза. Что ж, выглядит он обычно, внешне он тот же. Но Найджел давно уже понял, что это – всего лишь фасад. За невзрачной внешностью, начальственными грубоватыми манерами, тягучим бесстрастным голосом, которым он сейчас распекал кого-то, стоял, несомненно, сколько бы в этом ни сомневались некоторые, очень даже живой человек. Найджел открывал для себя этого живого человека в течение долгих тяжелых лет, когда они трудились бок о бок день за днем, ночь за ночью, изо всех сил стараясь выполнить все задания, которые как из рога изобилия сыпались на управление из других министерств. К концу рабочего дня, нередко после полуночи, они, пошатываясь от усталости, отправлялись в столовую, и Найджел поглощал там целый поднос колбасного фарша, маринадов, хлеба, сдоб, бланманже, в то время как Фортескью с трудом справлялся со стаканом молока. За этими поздними трапезами Фортескью и открыл ему свою тайную страсть. Год за годом с каким-то маниакальным упорством он собирал – не автографы, не почтовые марки, не фарфор, не мебель, не этикетки спичечных коробков, не редких насекомых, а то, что называл «мои непристойные картинки». Это не были непристойности в буквальном смысле слова. Это были фотографии знаменитых – или печально знаменитых – людей в неприличных позах или в положении, о котором не обязательно знать другим, – снимки, сделанные по большей части еще до того, как изобрели «скрытую камеру», которая сразу всех уравняла. В поисках подобных сокровищ он объездил весь мир, посещал аукционы, прочесывал лавки старьевщиков, скупал старые фотоальбомы. В его коллекции была очень старая фотография: Толстой отталкивает букет, который протягивает ему глупо ухмыляющаяся жена. Был у него снимок, запечатлевший арест Ландрю [4]; еще один, сделанный сзади, показывал, как леди Мельба потихоньку загоняет в кусты крокетный шар соперника; была фотография архиепископа, прославившегося проповедью аскетизма, сделанная в тот момент, когда он подносит ко рту целую ложку черной икры. Но жемчужиной его коллекции, утверждал он – и Найджел не сомневался в истинности его утверждения, – был кадр, снятый каким-то адъютантом-сорвиголовой и запечатлевший Гитлера, когда тот зачем-то старается отгрызть кусочек ковра. – Да, это я понимаю, – говорил Харкер Фортескью в телефон. – Но дело не совсем в этом. Если вы хотите дать полную картину нашего танкостроения, то важно, во-первых, не замалчивать ошибки, допущенные в тридцать девятом – сорок первом годах, и, во-вторых, достойно оценить вклад, сделанный нашими солдатами на фронтах. Это – основа. (Слово «основа» было одной из главных составляющих образа Фортескью как руководителя.) Что вы сказали? Я могу ответить только одно: мы занимаемся этой работой шесть лет и полагаем, что кое-что в этом смыслим. – И без того неторопливая речь заместителя директора стала подчеркнуто медленной; глаза его гипнотически поблескивали, словно завораживая невидимого собеседника. – Конечно, мистер Уолтерс, если вам нужна продукция иного рода, если вам просто хочется пустить министру пыль в глаза, вы можете обращаться непосредственно к печатникам: я полагаю, они делают такие вещи. Мы здесь такими делами не занимаемся, мы свою репутацию ценим, публика привыкла получать от нас правдивую информацию, конечно, в рамках соблюдения государственной тайны, и такая стратегия приносит долгосрочные дивиденды, могу вас заверить. Фортескью развернул свое кресло с востока на юго-восток; это означало, что кризис позади. Найджел подумал, и не в первый раз, что во время таких разговоров Харки напоминает овчарку, которая неустанно носится, не давая бестолковому стаду разбрестись и направляя его в нужную сторону, время от времени кусает за ногу отбившуюся овцу. Что и говорить, обладая замечательным чувством деталей и трезвым упорством, он был превосходной пристяжной для Джимми. У того – оригинальность решений, широта замысла, такт. У Харки – логика, организаторские способности, умение доводить дело до конца. Харкер Фортескью неслышно положил трубку на рычаг. Поглаживая себе лысину, он повернулся к Найджелу. – Так, с этим разобрались. Дальше берите это на себя. Подготовьте документы для оформления заказа. К следующему понедельнику они пришлют план-проспект. Поручите Биллсону предварительно ознакомиться с фотоматериалами. Постарайтесь, чтобы художественный отдел на сей раз работал по вашему графику, а то они за последнее время совсем распустились. Вам придется иметь дело с Уолтерсом, но его я уже усмирил. Фортескью продолжал давать указания, которые Найджел, казалось, дремлющий в удобном кресле, запоминал. Фортескью давно отказался от попыток заставить Найджела вести записи; он даже позволял себе иногда развлечься, попросив, например, Найджела после жаркого заседания повторить нуднейшее и многословнейшее выступление кого-нибудь из членов коллегии, что Найджел тут же проделывал с точностью магнитофона. – Теперь давайте посмотрим наш график проектов, – сказал заместитель директора. Так называлась бумажная простыня, занимавшая полстены и напоминавшая сводную таблицу показателей состояния здоровья пациентов в больнице на пятьсот коек. – Может, не надо? – пробормотал Найджел. – Никак не могу добиться, чтобы вы поняли, – сказал Фортескью, – кто-то должен держать пальцы на всех кнопках, иначе у нас будут постоянно происходить сбои или заторы. И это ваша работа как руководителя редакционного отдела, я не собираюсь делать ее за вас. – Кстати, о сбоях и о заторах, – спокойно вставил Найджел. – Должен заметить, что эта внушительная штука у вас на стене, как бы она ни была вам дорога, к сожалению, не отличается точностью. – Он подошел к графику и ткнул пальцем в одну из линий, нанесенных фиолетовыми чернилами. – Этот проект был одобрен на министерском уровне семнадцатого, а вы только-только довели его до уровня инспектора. Отстаем, Фортескью, отстаем. Заместитель директора удивленно пошевелил губами. – Подай-ка мне фиолетовые чернила, милочка, – попросил он свою секретаршу. – И ручку. И линейку. Однако он так и не успел исправить ошибку, потому что открылась дверь и вошел Джимми Лейк. Бросив на стол Фортескью письмо, он повернулся к окну и сунул руки в карманы. – Я должен прочитать это? – М-да, – ответил директор, не оборачиваясь. Фортескью читал письмо со свойственным ему вниманием. Наконец он произнес: – Вот это да! Вот это история! Штульц! Вот это да! Вы помните Чарльза Кеннингтона, Найджел? Это от него. – Но он же убит. – Ничего не убит! – вмешался Джимми Лейк, все еще уставившись в окно. – Дай прочитать Найджелу. Письмо было написано на розовых, пахнущих духами страничках крупным беглым слегка витиеватым почерком. Именно этот почерк сегодня утром поверг в транс Ниту. Найджел принялся читать. _Мой дорогой!_ _Бумага совершенно невозможная. У немцев просто удивительно плохой вкус. Конечно, это мой трофей. То есть я хочу сказать, что добыл бумагу у немцев. Я обожаю слово «трофей», а ты? Оно такое энергичное и мужское, оставляет чувство удовлетворения. А я провел некоторое время в фатерланде. Что за несолидный народ: обязательно им надо орать, а если не горлопанят, то стонут. Сейчас они стонут, как сумасшедшие. Последнее время я выступал в женской роли, и в результате, после глупейших, нелепейших приключений в Гамбурге и его окрестностях, мы поймали Штульца. Да, я легонько стукнул его по плечу своей беленькой ручкой. Исключительно неприятный тип. Ничего общего с тем, как я представляю себе красавца – белокурого нордического мужчину. Я с самого начала настроился против него. Мне говорили, он занимался какими-то гадостями в концлагерях, но я терпеть не могу рассказывать о зверствах, поэтому пойдем лучше дальше. Как я сказал, я легонько стукнул этого типа по плечу, а может, не совсем легонько, потому что от неожиданности у него изо рта выскочила капсула – пропуск в Валгаллу, страну почивших арийских героев, так-то вот. Он ее выплюнул, буквально выплюнул, так он перепугался. Что было актом милосердия по отношению к вашему маленькому Чарльзу, потому что я не выношу, когда кто-нибудь умирает от яда, корчась у моих ног, хотя, как уверяют, цианид действует мгновенно. Извини, что мучаю тебя этими омерзительными и печальными деталями, у тебя и своих неприятностей сколько угодно, я в этом не сомневаюсь. Взялся за перо не для этого, а чтобы сообщить: ты не успеешь и оглянуться, как я буду дома. Передаю это письмо с потрясающе прелестным сержантом, он уезжает в отпуск, протащит его через границу и опустит в Англии. Маленький Чарльз не замедлит за ним последовать. Думаю, что приеду двенадцатого. Позвони мне тогда в «Клэридж». Не терпится услышать все новости. Привет Алисе. И Ните, если она еще у тебя. И всем мальчикам и девочкам._ _Твоя любящая Берта Боденхайм_ _(она же Чарльз Кеннингтон)._ – Он вернулся? – спросил Найджел, прочитав это примечательное послание. – Да, я только что звонил ему, – произнес директор, продолжая смотреть в окно. – Завтра утром он придет сюда. – Мы должны устроить ему прием, – сказал Харкер Фортескью. – Значит, это была легенда, когда о нем сообщили: «Пропал без вести. Считается убитым»? – Надо думать. – Джимми наконец повернулся к ним. Задумчивое выражение на его лице сменилось улыбкой. – Что за письмо! Батюшки, что за письмо! – Он начал смеяться, буквально сотрясаясь от смеха. Он бросился в кожаное кресло; по лицу его текли слезы… Беседа за чашечкой кофе – Та-та-та, мистер Стрейнджуэйз, всего хорошего, – промолвила миссис Смит и, позвякивая ведром, вышла из комнаты. Найджел открыл окно и опорожнил пепельницу на карниз, огибавший здание на уровне шестого этажа. Внизу стояли поникшие, с жухлой листвой платаны, их раскачивал порывистый ветер. Ветер не прекращался, казалось, все лето; он сметал пыль с развалин домов и бросал ее в глаза лондонцам, действуя им на нервы, которые и без того благодаря пережитым опасностям и лишениям были издерганы до предела. На таком вот карнизе Меррион Сквайерс прошлым летом устроил свой наблюдательный пункт. Когда начались бомбардировки, в министерстве ввели специальную систему оповещения. Длинный сигнал сирены означал, что район подвергается налету группы самолетов. Если было замечено, что самолет направляется в сторону министерства, раздавались короткие гудки, и персонал, работавший на верхних этажах здания, особенно те, кто сидел с южной стороны, должен был, по инструкции, мчаться к лестнице на северной стороне и спускаться вниз на два-три этажа. Были недели, когда короткие сигналы звучали чуть не целый день и все управление раза два в час бросалось к лестнице; одним словом, работа стояла. Наиболее отчаянные, в конце концов плюнув, оставались на своих местах, если только свист снарядов не раздавался совсем рядом. И тогда Меррион Сквайерс сделался независимым наблюдателем. – Мне хочется самому видеть, что делают эти черные птички, – сказал он. С тех пор, едва раздавалась сирена, он, вооружившись биноклем и полицейским свистком, вылезал из окна и усаживался на карнизе. Отсюда, как с наблюдательной вышки, он мог просматривать небо, и если считал, что самолет идет курсом в сторону министерства, то свистел. Очень скоро управление обнаружило, что он весьма надежный предсказатель, и его свисток неофициально заменил сирену. Благодаря ему была сэкономлена масса рабочего времени, и все, включая Мерриона Сквайерса, радовались – все, кроме административного управления. Это управление, отвечавшее за кадры и эксплуатацию здания, отнеслось к инициативе Сквайерса очень неодобрительно. Оно платило штатным наблюдателям на крыше, чтобы они подавали официальные сигналы тревоги. С другой стороны, Меррион Сквайерс получал заработную плату как вольнонаемный служащий (категория: специалист), работающий в художественном отделе, в связи с чем управление «взяло на себя смелость» довести до его сведения, что, в случае если он не прекратит своей выходящей за рамки прямых обязанностей деятельности, оно может посчитать необходимым удерживать из его зарплаты сумму, эквивалентную периоду (или периодам) времени, которое он тратит не на выполнение служебного долга в вышеуказанном качестве. Меррион немедленно и с большим воодушевлением бросился в контратаку. В виртуозно составленной записке, направленной в административное управление, он произвел расчет человекочасов, которые сберегала в день и в среднем за неделю его индивидуальная система предупреждения, прибавив – несколько смело – количество человекочасов, которые были безвозвратно потеряны благодаря официальной системе за первую неделю налетов, и потребовал оплатить ему сверхурочные с учетом получающегося итога. Потрясенное таким неортодоксальным подходом, административное управление так и не смогло прийти в себя и толком продолжить наступление. Прошел год, а между непримиримыми противниками все еще циркулировали докладные и служебные записки, хотя всем было ясно, что дело давно зашло в тупик и ни одна из сторон уже не сумеет изобрести способа выйти из него. Оглядывая парк, Найджел увидел и след бомбы, которая положила конец дежурству Мерриона на карнизе. Всего в ста пятидесяти ярдах от здания виднелся участок с расщепленными и искореженными деревьями. Здесь взорвался один из последних снарядов, долетевших до Лондона. Услышав нарастающий вой и свисток Мерриона, который на этот раз звучал много тревожнее и настойчивее, чем когда-либо прежде, все бросились к лестнице и кучей скатились вниз. Затем последовала трепетная тишина. Снаряд приближался. И вот – дикий свист, словно на землю с небес обрушился сам сатана. Затем – парализующий взрыв, и снова тишина; только слышно было, как с тихим звоном сыплется стекло. Вернувшись на шестой этаж, сотрудники управления нашли Мерриона Сквайерса на полу в его комнате, без сознания, всего в крови. Дверь в комнату сорвало с петель и выбросило в коридор, стены были утыканы, как кинжалами, острыми осколками стекла, пол засыпан мусором, а свисток Меррион все еще крепко сжимал в руке. Когда к нему вернулось сознание, первым делом он нетвердым голосом произнес: – Административное управление обо мне еще услышит. Оказывается, он сидел на своем карнизе, когда бомба взорвалась; взрывная волна бросила его в комнату. Позже он признался Найджелу: в тот момент он настолько перепугался, что боялся двинуться с места. – Понимаете, сижу я, как херувимчик, и смотрю во все стороны. И вдруг вижу – эта кровожадная штука летит прямо на меня. Сначала я решил: посижу секунду-другую, посмотрю, не свернет ли она в сторону. Потом думаю, что ж, мой мальчик, теперь поздно прятаться, да и что толку? Она меня загипнотизировала. И посмей только Ингл, – добавил он, – прислать мне еще подпись об отважных бойцах внутреннего фронта, смотрящих в глаза смерти! Я его просто убью. Найджел, я не шучу, я прикончу этого производителя штампов. Мои нервы этого не вынесут… Найджел закрыл окно и вернулся к столу. Из головы у него не выходили мысли о превратностях военного времени. Бывало, бомба обрушивала стену здания, открывая на всеобщее обозрение повисшие друг над другом, сверху донизу, бачки унитазов. Словно был сорван фасад человеческого тела и обнажалось его физиологическое устройство… Но это продолжалось недолго: стена вставала на свое место, обломки и мусор исчезали. Возможно, здание уже не прежнее: что-то в нем сдвинулось, там, может быть, опасно жить, хотя никто не видит, что произошло. Но здание могло стать и крепче. Ведь если ты поймешь, что выдержал тяжелое испытание, то проникнешься уверенностью в себе. Этому можно научиться у примитивных племен: испытания, которым подвергают молодых, придают им уверенность в своих силах. От Сквайерса мысли Найджела перекинулись на другого героя, Чарльза Кеннингтона. Приятно думать, что война выявила много таких людей. Длинноволосые, нетерпимые к чужим мнениям молодые люди в Оксфордском университете божились, что ни под каким видом, ни при каких обстоятельствах не будут воевать за короля и отечество, а через несколько лет поднимали в воздух истребители наравне с профессионалами Королевских военно-воздушных сил, вместе с ними выигрывали битву за Британию, сражаясь с тем же мастерством и самоотверженностью, с какими произносили прежде свои страстные речи. Отказывавшиеся от военной службы по религиозным мотивам показывали чудеса смелости в спасательных командах и пожарных бригадах. Профессора университетов в один прекрасный день исчезали со своих кафедр, и через некоторое время становилось известно, что они выбросились с парашютом над вражеской территорией, где организовывали Сопротивление, поднимали на воздух мосты, а потом их расстреливали где-нибудь на задворках. Тихие ученые спокойно шли к неразорвавшимся бомбам и хладнокровно, будто занимались опытами у себя в лаборатории, разбирали их, причем, как правило, с ними ничего не случалось. Всякие чудаки, любители, дилетанты, люди, не верившие в войну и приходившие в бешенство, когда она вмешивалась в их личную жизнь, становились опасными, если на их пути вставал немец или бюрократ. Люди эти оказывались совершенно непредсказуемыми для врага, потому что не выставляли напоказ свои боевые качества, а еще потому, что их ум легко обходил ловушки, которые ставили им тевтонские знатоки британского менталитета. Найджел подумал, что прелесть английского характера в том и состоит, что в нем всегда находится уголок для фантазии, придающей ему страшную для противника непредсказуемость. Чарльз Кеннингтон был типичным представителем этой категории англичан. Молодой человек с обаятельной, хотя и несколько женственной внешностью, до войны он держал фотоателье. Его клиентура, над которой он посмеивался и даже откровенно издевался, была тем не менее от него в восторге, считая, что он ведет себя просто шикарно. Никто из его клиентов ни за что не поверил бы, если бы ему сообщили, что, каждое лето пропадая на две недели, Чарльз проводит это время на армейских сборах. В сентябре 1939 года он пропадал дольше обычного и объявился лишь после Дюнкерка, с рукой на перевязи и военным крестом на мундире. Вообще-то он был ранен куда серьезнее и проявил куда больше храбрости, чем свидетельствовали эти украшения. Джимми Лейк, который был его шурином, обратился в военное ведомство, и Чарльза Кеннингтона направили в министерство военной пропаганды на должность военного цензора. Тогда-то Найджел и познакомился с ним: Кеннингтон осуществлял цензуру фотоматериалов и потому находился в постоянном контакте с управлением, где работал Найджел. Теперь Найджел понимал, что Чарльз Кеннингтон, в сущности, оказал большое влияние на их управление и на сложившийся в нем стиль работы – стиль внешне беззаботный, непринужденный, открытый для новшеств. С самого начала он перепугал кадровых чиновников министерства тем, что ставил под материалами даты по календарю англиканской церкви. Эта его привычка больше всего раздражала Эдгара Виллсона, старшего инспектора фототеки, отвечавшего за ее финансы. Получив как-то служебную записку, датированную так: «За три дня до праздника Святой Петронеллы, девственницы и великомученицы», – он устроил скандал и был совершенно шокирован, когда Чарльз Кеннингтон с негодованием заявил ему: – Но, мой дорогой, разве вы не христианин? Годом позже Кеннингтон успешно прошел медкомиссию и вернулся на военную службу. Вести от него приходили с длительными интервалами, а однажды пришло известие, что его считают «пропавшим без вести и числят среди убитых»; это случилось, когда союзные войска форсировали Рейн. И вот теперь он неожиданно объявился, по его словам, после того, как ему удалось захватить Штульца, нацистского вождя номер три, за которым союзники охотились два месяца. Все в лучших английских традициях, все прекрасно, только Нита Принс, по-видимому, почему-то не очень рада, получив письмо от «покойника». Открылась дверь. – Что с вами? – спросил Меррион Сквайерс с явным неодобрением в голосе. – Опять задумались? – Да, задумался, – ответил Найджел, снимая ноги со стула и пододвигая его посетителю. – Собственно, я думал о Чарльзе Кеннингтоне. И о вас. – Очень мило с вашей стороны. В какой же связи? Я с ним никогда не встречался. Он работал здесь еще до меня. – И тем не менее у вас много общего. Эксцентричность. Оригинальность. Полет фантазии в английском духе. – Вы хотите сказать, что либо я – воплощение английского духа, либо у меня не все в порядке с головой… – сердито проворчал Меррион Сквайерс, сев верхом на стул и положив свою клоунскую голову на его спинку, словно мальчик, играющий в лошадки. – Ну что вы! Вы просто восточный британец с артистическим темпераментом. Такое, вдвойне оскорбительное, заявление на сей раз не вызвало у Сквайерса той реакции, на которую рассчитывал Найджел. – Кстати, о темпераменте. Что происходит с Нашей Блондиночкой? – Это вы мне объясните! – Вы когда-нибудь видели, чтобы она так волновалась? Я не видел. Потому что она не из слабонервных. В любых обстоятельствах она остается невозмутимой, как огромная плотоядная орхидея, и лишь широко открывает рот, а вы все выстраиваетесь в очередь, чтобы туда впорхнуть. – Не очень-то вы сильны в ботанике, я вижу. – К черту ботанику! – отрезал Меррион. – Я разбираюсь в женщинах, смею вас уверить. Так вот, вчера мне нужно было зайти переговорить с Джимми, это было вечером. Подхожу к двери и слышу, Наша Блондиночка говорит: «Слишком поздно, ты просто не можешь отказаться. Все знают или догадываются об этом. Нечего прикидываться, что ты не влюблен в меня». В этот момент я открыл дверь. Директор и Наша Блондиночка, видимо, только-только закончили разговор. Джимми, должен отметить, выглядел достаточно спокойным. Он стоял у окна, сунув руки в карманы. «Что вам, Меррион?» – спросил он, как обычно. Но Нита, – с удовольствием подчеркнул Сквайерс, – Нита была очень взбудоражена. Вся раскраснелась, руки дрожат… Ну, мы с Джимми заговорили о делах. А Нита принялась стучать на машинке. Хотите – верьте, хотите – нет, но, мой мальчик, она разорвала два листа, пока печатала. Вы слышали, чтобы эта девица когда-нибудь допускала ошибки? Я не слышал. Вот так. – По-моему, ее немножко пугает возвращение Кеннингтона, – медленно проговорил Найджел. – Говорят, когда-то они были помолвлены. Меррион Сквайерс щелкнул пальцами. – Понятно… Я об этом не знал. Она боится, что Кеннингтон узнает про ее отношения с Джимми. Вот почему она сказала, что бесполезно притворяться, будто он в нее не влюблен. Кеннингтон ведь все равно об этом рано или поздно узнает. Конечно же, все дело в этом! – А чего вы так радуетесь, позвольте вас спросить? Меррион Сквайерс искоса бросил на него хитрый взгляд: – Но это же так приятно – смотреть, как мнут лепесточки орхидеи. Лично я против нее ничего не имею. Только из любви к справедливости… Да, и это еще кое-что объясняет. Когда мы все обсудили, Джимми показал мне письмо Кеннингтона и сказал, что тот придет сегодня утром, даже пригласил меня в перерыв на кофе, если мне интересно с ним встретиться. По-видимому, там соберется пол-управления: всем хочется посмотреть на живого героя… А Наша Блондиночка вдруг подняла голову и говорит: вряд ли Кеннингтону понравится такая суета вокруг его персоны. И вообще, она лично берет полдня отгула: у нее накопились всякие неотложные дела. Тут Джимми, вы же знаете, какой он делается любезный и обходительный, когда ему перечат… Словом, Джимми ей говорит, что не может ее отпустить, в полдень предстоит совещание, которое нужно стенографировать, и вообще, разве ей не интересно увидеть главный экспонат? – Это еще что такое? – Кеннингтон, кажется, принесет флакончик с ядом, который он отобрал у того наци. Наверное, чтобы пощекотать наше любопытство. Вы же видите, Нита ужасно боится, что Кеннингтон увидит ее с Джимми и по лицам все поймет. – Честное слово, у вас какая-то болезненная фантазия, – сказал Найджел. – К чему эти домыслы? Ните совершенно незачем впадать в панику. Кеннингтона ведь считали убитым. Так что она имела полное право сойтись… – Э, вы безнадежны, Найджел. Дело в том, что Нита именно в панике, она места себе не находит. Подыщите другую, более правдоподобную версию… Высказать другую версию Найджелу помешал стук в дверь. Меррион и Найджел скривились. Единственным, кто стучался, прежде чем войти в комнату, был Эдгар Биллсон. Биллсон пересек комнату, как всегда, не произнося ни слова, ставя ноги носками врозь и не отрывая глаз от пола, будто не мог позволить себе заметить Найджела, пока не приблизится к столу на должное расстояние. Подойдя, он наконец поднял глаза. – Доброе утро, Стрейнджуэйз. – Доброе утро. – Вынужден обратиться к вам с жалобой. Но может быть, вы заняты? – Водянистые глаза Биллсона уставились куда-то между Найджелом и Меррионом. – Весьма сожалею, что слышу это. Садитесь, пожалуйста. – Заметив, что посетитель оглядывает комнату, подчеркнуто не замечая стула, на котором все еще сидел верхом Меррион Сквайерс, Найджел кивком головы показал на стул мисс Финлей. – Ваша помощница сегодня не работает? – Она еще не пришла. – Распускается персонал, – заметил Биллсон, устанавливая стул на приличествующее расстояние от стола и усаживаясь на него. – Да, я об этом слышал, – вежливо ответил Найджел. – У вас в отделе тоже с этим проблемы? – Напротив. Регистрационные листы показывают, что в фототеке дисциплина показательная. – Счастлив слышать это. – Я заметил, мисс Финлей вчера ушла без восьми минут пять. – Вы хотите потребовать официального разбирательства? – Нет. Э-э-э… то есть может быть. Но не сейчас. – Эдгар Биллсон подтянул накрахмаленные манжеты и покосился на Мерриона Сквайерса. Тот упорно не сводил с него глаз, глядя поверх спинки своего стула и напоминая скаковую лошадь, замершую на старте в ожидании колокола. – Я насчет ваших голубых бланков. Я откажусь с ними работать, если производственный отдел не перестанет заполнять их так небрежно. – Может, вам лучше обсудить это с заместителем директора? Это его детище. – Мистер Фортескью попросил меня поговорить с вами. – В таком случае чем вы недовольны? Эдгар Биллсон положил на стол пачку бланков и кашлянул. – Цель розовых бланков… – …привлечь мужской глаз. Очень понятно, – со свойственной ему непосредственностью вмешался Сквайерс. – Заткнитесь, Меррион! – прикрикнул на него Найджел. – Цель голубых бланков – упорядочить и скоординировать заказы на фотоотпечатки и фотостаты, которые делают производственные подразделения на предварительных этапах… кха… производства. – Да, мне это известно, – сказал Найджел. Произносить с важным видом подобные прописные истины, касающиеся вещей, которые ты знаешь как свои пять пальцев, составляло одну из самых отвратительных привычек Биллсона. – Если вы потрудитесь ознакомиться с отобранными документами, то увидите, что они заполнены с нарушением инструкций. Не указаны даты, текст иногда неразборчив, не всегда оговаривается качество отпечатков… – Я вижу, дата отсутствует на одном бланке. Только на одном, – подчеркнул Найджел, быстро пролистав бланки. – Далее, мне представляется, что копий заказывается гораздо больше, чем требуется для ведения дел. Зачем, к примеру, ваш отдел запросил шесть копий отпечатка KB 5339? Трех хватило бы за глаза. – Чтобы ускорить выполнение срочного заказа. Если вы помните, серия KB – подборка фотографий по теме эмбарго. Мы собирались использовать одну из них. Но для этого необходимо представить ее трем цензорам – военно-морскому, военно-воздушному и военному. Итак, три экземпляра, чтобы ускорить прохождение. Остальные три – для нашего пользования. Пока Найджел рассерженным тоном произносил эту тираду, лицо Биллсона наливалось пунцовым цветом. Теперь его прорвало, причем с неожиданной силой: – У всех вас, вольнонаемных, один недостаток: вы легкомысленно относитесь к традициям гражданской службы. Быстрота в нашей работе – еще не все, Стрейнджуэйз. – Да неужели? – вякнул Меррион. – Это более широкий вопрос: об экономии средств. Я отвечаю перед казначейством за внутренние расходы каждого отдела. И я не собираюсь разбазаривать народные деньги под тем предлогом, что вам пришло в голову, видите ли, ускорить работу. – Знаете, вы бы лучше поговорили на эту тему с директором управления. Уж коли вы ставите под сомнение его указания, – спокойно парировал Найджел. – Я вас не понимаю. О каких указаниях идет речь? – Прежде всего о том, которое он высказал на совещании, подводя итоги работы в мае 1940 года. Обращаясь ко всем руководителям подразделений, он отметил, что ритмичной и быстрой работе не должны мешать бюрократия и другие формы служебного саботажа. – Что вы хотите этим сказать? – Я хочу сказать, что моему отделу требуется шесть экземпляров KB 5339. И что всякий раз, когда нам потребуется шесть экземпляров, мы будем их заказывать. И что мне надоели ваши поучения. И что, если вы еще раз позволите себе употребить слово «легкомысленный» по отношению к моей работе, я потребую от директора принять дисциплинарные меры. – Найджел замолчал и после небольшой паузы закончил: – Оставьте эти бланки, я сам с ними разберусь. Эдгар Биллсон свирепо взглянул на него и направился к двери. Однако ему не удалось сохранить величественный вид, потому что дверь распахнулась и в комнату вихрем влетела Памела Финлей, отчего ему пришлось отпрыгнуть назад. – Должен сказать, стиль у вас был великолепный, – прокомментировал Меррион, когда Биллсон наконец ушел. – Никогда не знал, что этот кролик может так агрессивно показывать зубы. Можно подумать, эти KB из его личной коллекции порнографических редкостей, так он о них печется… Через двадцать минут Найджела пригласил директор. Когда Найджел вошел, тот сидел на краешке стола, свесив длинные ноги, а перед ним на полу были разложены фотоснимки, разделенные на группы. Джимми Лейк махнул ему рукой и снова уставился как в трансе на фотографии. Это были снимки для разворота, предназначавшиеся для одного из изданий тихоокеанской серии. Время от времени директор заглядывал в подготовленные Меррионом Сквайерсом макетные листы, соскакивал со стола, поправлял некоторые снимки или заменял их другими из кипы на подоконнике и возвращался в прежнее задумчивое состояние. Очень похоже, подумал Найджел, на неторопливый пасьянс, только вместо игральных карт – картинки 12×10 дюймов. Он поделился сравнением с директором. – Да, – ответил Джимми Лейк. – Очень успокаивает нервы. Они помолчали. Найджел давно привык к таким паузам, хотя в это утро директор казался рассеянным больше обычного. Наконец Джимми заговорил. – Нет, не пойдет. Мертво. – Он показал на одну из групп фотографий. – Вон та. Скажи-ка мне, в чем тут дело? Задать такой вопрос было все равно что спросить у Менухина, в чем недостаток виртуозного пассажа, исполненного Сигети [5], потому что Меррион Сквайерс обладал совершенно гениальной способностью делать макеты, и эту способность превосходило только необыкновенное умение директора наглядно выражать содержание своих замыслов. Найджел набрал побольше воздуха и нырнул. – Вот это должно быть в центре, – сказал он, показав пальцем на одну иллюстрацию. – Давайте сделаем разворот в три четверти и остальные дадим справа в колонку. Директор слабо улыбнулся. – Хм… – сказал он. – Кстати, почему здесь нет Мерриона, солнышко? – Я ему звонила, – сказала Нита Принс. – Позвони еще раз. Найджел заметил на столе у Ниты скомканный носовой платок, а под глазами – круги. Она назвала номер по внутреннему коммутатору таким неуверенным голосом, словно невероятно устала. – Мне нужен Меррион Сквайерс, – терпеливо проговорил Джимми. – А это номер Брайана Ингла. – Извините. – Нита позвонила еще раз. «Странно, – подумал Найджел. – Что бы там ни говорили про ее личную жизнь, но на работе девочка всегда была собранной. И как странно она посмотрела на Джимми: с укором? с решимостью? со злостью? с неуверенностью?» Найджел никак не мог определить, что было в ее взгляде. Во всяком случае, этот взгляд не был, как обычно, уверенным и сдержанно-самодовольным: в нем появилось что-то беззащитное, уязвимое. Когда пришел Меррион, они снова занялись фотографиями. Предметом обсуждения стал разворот, который не понравился Джимми. – Совершенно верно, это неудачно, – согласился Сквайерс. – Я ждал снимков из серии КВ. Там есть фотографии много лучше, я знаю. Директор вопросительно поднял брови, глядя на Найджела. – Мы уже ругались по этому поводу с Биллсоном. – Найджел разъяснил ситуацию, стараясь говорить как можно более бесстрастно: ему не хотелось подводить Биллсона. – Солнышко, позвони Биллсону, – обернулся директор к Ните. – Скажи ему, что мы должны получить отпечатки серии KB через сутки. Скажи, что это мое распоряжение. – Он буквально не хочет слезать с этих снимков, – сказал Меррион. – Надеется что-нибудь из них высидеть. – Выбрось-ка ты Биллсона на минутку из головы и займись работой, сынок. Эти твои макеты, – Джимми с пренебрежением протянул ему листы, – второсортные! Слово «второсортный» было самым грубым в лексиконе директора, и пользовался он им осмотрительно. Найджела поразило прозвучавшее в его голосе раздражение. Меррион, по-видимому, тоже был удивлен. – Наверное, я больше не гожусь для работы в управлении, – сказал он как бы в шутку. – Тебе сообщат, когда управление придет к такому мнению. Можешь не беспокоиться, – произнес Джимми, глядя на Мерриона. «Снова показывает когти. А ведь он всегда прячет их под бархатными манерами, – подумал Найджел. – К чему бы это?» – Забери макеты – этот и этот – и переделай. Я уже просил тебя об этом раньше. Теперь приказываю. – А я вам сказал: то, как вы предлагаете их улучшить, никуда не годится. – Ирландский темперамент Мерриона с трудом переносил критику, и Джимми обычно в общении с ним проявлял больше такта. – Я не могу бросаться осуществлять все идеи, которые придут в голову любителям. «Любитель» – это слово было еще более оскорбительным в управлении, чем «второсортный». – Полагаю, вам следовало бы выбирать выражения, – проговорил Джимми самым спокойным, но убивающим наповал тоном. – Вы здесь – всего лишь один из экспертов, причем не умнее других. И за последнее время от вас неприятностей больше, чем от всех остальных, вместе взятых. Мне докладывает заместитель директора… – Ну неужели вам нужно выяснять отношения именно сейчас? – дрожащим голосом воскликнула Нита. – Я уверена, Меррион… – Обойдусь без вашего сочувствия, цыпленочек! – со злостью бросил ей Меррион. Найджел ждал, что директор снова набросится на Мерриона, но Джимми Лейк отвернулся к окну, словно отстраняясь от происшедшего. Желал он того или нет, но дело выглядело так, словно он хочет замять ссору. Через секунду Нита, сделав попытку улыбнуться, сказала: – Джимми старается выглядеть кровожадным, но у него это плохо получается. Правда, Джимми? Найджел долго потом вспоминал, каким тоном это было сказано. В реплике Ниты определенно таился какой-то подтекст, но какой – понять было невозможно. Во всяком случае, Найджел не успел в этом разобраться: открылась дверь, и показался небольшого роста жизнерадостный человек в офицерской форме. Он театрально прижал руки к сердцу и с таким же театральным видом обвел всех удивленным взглядом. – Ангелочки мои! – воскликнул человек высоким голосом. – Джимми! Импозантен как никогда! Ах, Найджел! И еще один красивый джентльмен! И Нита! Ты – великолепна! Он устремился к ней, как герой-любовник из какого-нибудь рождественского спектакля, и театрально заключил ее в объятия. Вслед за ним в комнату вошла маленькая чинная женщина, державшаяся весьма скромно. Джимми Лейк, с любопытством наблюдавший сцену у стола Ниты Принс, даже не заметил вошедшую, пока она не тронула его за локоть. Тогда он повернулся к ней: – Моя дорогая девочка? Что ты здесь делаешь? Уж не испуг ли звучал в его голосе, подумал Найджел. Ничего удивительного: Алису Лейк никогда особенно не звали на работу мужа, особенно когда там находилась Нита Принс. – Меня взял с собой Чарльз, – объяснила она. Она говорила таким же высоким голосом, как Чарльз Кеннингтон. Найджел вдруг вспомнил, что брат и сестра – двойняшки. Вместе он видел их впервые, и, пока Джимми представлял Чарльзу Мерриона Сквайерса, у него было время рассмотреть их и убедиться, как они похожи: голос, треугольное лицо, широкие брови, заостренный подбородок, тонкая кость. Правда, Чарльз, по всей видимости, забрал все жизненные силы себе: сестра рядом с ним выглядела бесцветной, просто его тенью. Она молча улыбалась и казалась совершенно ушедшей в себя. – Да, это я ее с собой захватил, – радостно сообщил Чарльз. – Мы с Алисой неразлучны. Верно, любовь моя? Мы никогда, никогда больше с тобой не расстанемся. – Он ласково улыбался сестре, сидя на столе Ниты и полуобняв ее за плечи. Все замолчали; Найджелу подумалось, что в комнате царит атмосфера если не испуга, то наверняка неловкости. Директор стоял у окна, руки в карманах, полуотвернувшись от них. Если он и испытывал неловкость от присутствия жены, то не предпринимал никаких усилий сгладить ее. Потом вдруг все разом заговорили. – Так приятно видеть вас снова! – обратился Меррион Сквайерс к миссис Лейк. – Мне кажется, ваш последний роман просто великолепен. – В форме ты выглядишь совсем по-другому, – сказала Нита, обратив на Чарльза Кеннингтона блестящий взгляд. – Итак, мои дорогие, – весело щебетал Чарльз, – я должен услышать все ваши новости. Сколько же прошло времени? Кажется, годы пролетели с тех пор, как я видел вас. Я совсем оторвался от делового мира, где мужчины – это цифры, а женщины – женщины. – Он легонько поцеловал Ниту в бровь. – Рассказывайте, – сказал он. – О, пока ты там умирал и возвращался к жизни, а потом весело проводил время, грабя Германию, мы здесь трудились в поте лица, – начала Нита. – Не умирал, потому что меня не убивали, – твердо произнес Чарльз. – А в остальном все верно, включая возвращение к жизни. Но я не был убит, даю вам честное слово. – Сколько же у тебя ленточек! – заметила Нита, потрогав его мундир. – Когда ты был здесь в последний раз, у тебя была только одна. Ты очень храбро сражался, дорогой? – Как тигр, лапочка. Я побывал в таких передрягах, какие никому, наверное, и не снились в британской армии. – Вы подружитесь с Меррионом, – кислым голосом произнес Джимми Лейк. – Он у нас тоже герой. – Герой? – Чарльз Кеннингтон драматическим жестом протянул Сквайерсу руку. – Обязательно расскажите мне об этом. – Он спас нас от бомбы, – объяснил Джимми. – Только не говорите о бомбах. Больше всего ненавижу бомбы. Особенно англо-американские. Их только и делали, что сбрасывали на меня, когда я был там. – Плохо, значит, бомбили, – сказал Джимми. – Ну нет. Не совсем так. Видите ли, какое-то время я довольно далеко опережал наши войска. – Ты был шпионом, Чарльз? Так вот почему тебя объявили убитым! – воскликнула Нита. Инициатива явно перешла теперь к ней. Никогда еще Найджел не видел ее такой разрумянившейся, возбужденной. Ее светлая грива падала на руку Чарльза, лежащую у нее на плече, каждый раз, когда она поворачивалась к нему. Но было в ее поведении что-то наигранное, словно она обращалась не столько к Чарльзу Кеннингтону, сколько к кому-то еще; возможно, к Джимми Лейку. Потом Найджел подумал: нет, просто эта умная женщина сейчас чуть-чуть переигрывает; она хочет оставаться ласковой со своим бывшим женихом, и в то же время на нее действует присутствие нового любовника. Возможно, ей нужно, по сговору с Джимми, оттянуть момент, когда придется открыть Чарльзу всю правду?.. В центре внимания, несомненно, теперь была Нита Принс, раскрасневшаяся, женственная – настоящая Даная в золотом нимбе. Даже Сквайерс, беседовавший в углу с миссис Лейк, все время посматривал на нее. Одна лишь Алиса Лейк выпадала из общей картины: она сидела опустив глаза, сложив руки на коленях. – О, сам отец архидьякон! – вскричал Чарльз, увидев входившего в комнату Харкера Фортескью, за спиной которого показался Брайан Ингл. – Как обстоят дела с пожертвованиями, дорогой коллега? Длительный пост и моления, надеюсь, во сто крат приумножили ваш доход? Ах, брат Брайан, какая радость видеть тебя! Все как в старые добрые времена. Но минуточку! – Он поднял пасторский перст. – Еще не весь клир в сборе. Где преподобный Биллсон? Надеюсь, он не покинул лона святого министерства? – Неужто ты хочешь увидеть его, Чарльз? Не верю! – со смехом воскликнула Нита. – Любовь моя, перед лицом Всевышнего мы все равны. Умоляю, пошли за ним, пусть оставит свои виноградники ради свидания с нами! Нита взялась за телефон. – Мы тебя еще не поздравили, Чарльз, – произнес заместитель директора. – Первоклассная работа. Конечно, мы читали об этом в газетах, но там твое имя не названо. «Молодой английский майор захватывает наци номер три». Высший класс, ей-богу! – Я сохраню в памяти ваши слова, отец архидьякон. – Надеюсь, ты нам все подробно расскажешь, – сказал Брайан Ингл. – Ты был… то есть ты работал в Германии в одиночку? Это же безумно н-нервная работа, и ужасно опасная, – с завистью добавил он. – Я просто восхищаюсь людьми, которые… – Не более нервная, чем сидеть за рабочим столом, когда вокруг порхают снаряды. Я в этом уверен, – ответил ему Чарльз и улыбнулся мило и просто, без всякой аффектации. Найджел заметил, что такая же точно улыбка осветила лицо Алисы Лейк. Брайан Ингл невольно выпрямился и расправил плечи. – Ну что ты, Чарльз, это т-такая ерунда, – радостно возразил он. – Я обязательно расскажу вам, как все было. Только это не очень увлекательная история, – сказал Чарльз в своей обычной манере. – Социальный реализм – скучнейшая вещь на свете, мои дорогие… Хелло! Это же Эдгар! Нисколько не постарел. Чарльз был единственным во всем министерстве, кто называл мистера Биллсона по имени. Эдгар Биллсон прошествовал через комнату, осторожно лавируя между фотографиями, все еще устилавшими пол. Приблизившись к Чарльзу, он оторвал наконец глаза от пола, кашлянул, протянул большую белую руку и сказал: – Очень рад видеть вас снова, майор. Позвольте выразить вам восхищение и поздравить с выдающимся подвигом. Кхм… Сколько же народу собралось, чтобы повидать вас! – добавил он несколько осуждающе, как будто сейчас лишь сообразил, что казначейство может и не одобрить затрат рабочего времени на этот светский прием. – Да, совершенно восхитительно, правда? Был бы со мной мой фотоаппарат! Что за прелестный, что за непринужденный групповой снимок получился бы! Я мог бы сгруппировать вас… так, посмотрим, да-да… как на фотографиях викторианских интеллектуальных пикников. Значит, так: персонажи разбросаны по склону холма. Один, мыслитель, застыл среди каменных глыб. Джентльмены растянулись во весь рост на мягком мху и с разных точек всматриваются в шествие всемирного прогресса. Леди энергично хлопочут у корзин, набитых снедью и томиками стихов. И… – Он в восторге захлопал в ладоши, когда с дальнего конца коридора донесся крик «Кофе!». – Вот вам и пикник! Прекрасный, питательный кофе! Захватив поднос с чашками, Нита вышла из комнаты. Меррион Сквайерс, хранивший до сих пор непривычное молчание (либо быть в центре, либо нигде, подумал Найджел), громогласно задал вопрос: – Ну а где же обещанный экспонат, от которого стынет кровь в жилах? – В самом деле. Совсем позабыл. Я буквально в восторге, что вы разделяете мою страсть к сенсациям. – Майор Кеннингтон порылся в большом кармане мундира и вытащил моток шпагата, маникюрный набор, Библию, пакет ирисок, горсточку револьверных патронов и спичечный коробок. – Ага, вот он! – Открыв спичечный коробок, он вынул маленький, длиной с ноготь, цилиндрик, очень смахивающий на баллончик для газовой зажигалки. С величайшей осторожностью взяв цилиндрик большим и указательным пальцами, он показал его всем. – Идея в том, что эта штука в минуту опасности кладется за щеку, и если вас настигают вооруженные головорезы плутодемократий, достаточно пошевелить языком, раздавить баллончик зубами, и врата Валгаллы для вас открыты. Маленькая группка людей в комнате переместилась к Чарльзу Кеннингтону и окружила его. – Ты хочешь сказать, что капсула не растворяется? – спросил Джимми Лейк. – Нет. И этим отличается от наших. Но обращаться с ней нужно очень осторожно. Оболочка чертовски хрупкая. А содержимое!.. – Чарльз возвел глаза к небу. – Что же это? Цианистый калий? – спросил Харкер Фортескью. – Чистая синильная кислота, – ответил Кеннингтон. – Вот это да! – воскликнул Харкер. В этот момент вошла Нита с подносом, уставленным чашками с кофе, и группа снова рассыпалась. Джимми и Брайан Ингл бросились помогать Ните. Остальные передавали капсулу из рук в руки. – Подходите, разбирайте кофе, – пригласила всех Нита. Поднос стоял теперь на директорском столе. – Не наступите на фотографии! – взмолился Джимми. – Извините, мы должны были бы убрать их с пола. Нита, ты… – Ни в коем случае, – вмешался Кеннингтон. – Никогда не могу отказать себе в удовольствии посмотреть на фотографии. Боже мой, какая прелесть! Для чего они? Джимми Лейк ввел его в курс дела. – Мы с Меррионом только что ссорились по поводу этих двух разворотов, – добавил он, кивнув с доброжелательной улыбкой в сторону подчиненного. Меррион тоже кивнул, хотя и не столь охотно. Компания незаметно переместилась в тот конец комнаты, где стоял большой стол Джимми. Некоторые держали чашки в руках, другие поставили их на стол рядом с собой. – Погодите минуточку, вы должны взглянуть на обложки, предложенные Меррионом для этой серии. Одна из них просто первоклассная. – Директор, по-видимому, хотел загладить свою недавнюю грубость. Открыв ящик стола, он вынул эскизы. Затем двинулся через комнату к книжному шкафу слева от стола Ниты; по пути он взял девушку под локоть. – Пойдем, поможешь мне разместить их. Они прислонили эскизы к корешкам книг. Джимми снова взял Ниту под руку и отодвинулся в сторону, чтобы все могли видеть эскизы. – А теперь скажи, Чарльз, какая обложка тебе нравится больше всего? Мы с Харки из-за них буквально передрались. Когда имелись альтернативные эскизы, директор имел обыкновение выслушивать разные суждения. Вместе с тем сотрудники знали, что, приглашая их, он уже сделал свой выбор и, если они хотят изменить его мнение, им нужно обосновать свою точку зрения во всеоружии красноречия и логики. Некоторое время все молча, с разных позиций, под разными углами зрения рассматривали эскизы. Наконец Чарльз Кеннингтон сказал: – Думаю, эта. Со зверской рожей, которая выглядывает из зарослей бугенвиллеи [6]. Директор посмотрел на своего заместителя и тихонько свистнул сквозь зубы. Очевидно, Чарльз попал в точку. – Нет, – стоял на своем зам. – Это – слишком книжно. – Он помолчал, придумывая слово пообиднее. – Слишком утонченно. Положите ее рядом с клегговскими обложками, и она пропадет. – Харки смотрит на обложку, как на рекламный плакат зубной пасты, – вмешался Меррион Сквайерс, разозленный упоминанием самого большого их конкурента по части дизайна. – А я говорю, нужно сразу брать зрителя за горло, или все пропало, – не сдавался зам. На столе Ниты зазвонил телефон. Она как раз отошла от Джимми, чтобы взять со стола свою чашку. – Чертов телефон! – воскликнула она. – Которая тут моя? – Вот эта, кажется? – Брайан Ингл показал на чашку, стоявшую к ней ближе всего. – Нет, это мистера Лейка. Вот моя. – Она взяла чашку, подошла к своему столу и подняла трубку. Джимми двинулся за ней со своей чашкой в руках. Усевшись на край стола и болтая длинными ногами, он свободной рукой показал на эскиз, выбранный заместителем. – Посмотри хорошенько на этот эскиз, Харки. Успокойся, расслабься и просто посмотри на него. Очень жаль, что ты видишь лишь то, что на поверхности. Этот эскиз мертв от рождения, это выкидыш, дитя аборта. Я шесть лет пытаюсь объяснить тебе сущность визуального восприятия, а у тебя хватает духу говорить мне, что эта аляповатая пошлость – эскиз обложки. Ну, знаешь!.. – Джимми сделал глоток. Заместитель скривил рот. – Для обложек, рассчитанных на нашу публику, существует один принцип. Они должны быть однозначными и яркими. – И, весь собравшись для решающего удара, он ткнул пальцем в эскиз, которому отдал предпочтение директор. – Эскиз неплохой, не спорю… Для суперобложки каких-нибудь повестушек в духе Блумсбери [7]. Алиса Лейк фыркнула: – Зверская морда, которая выглядывает из зарослей бугенвиллеи? При чем тут Блумсбери? – Твоя беда, Харкер, в том… – начал было Джимми Лейк, но не закончил фразу. Его прервал охвативший Ниту Принс приступ кашля. – Откашляйся, солнышко, откашляйся как следует, – сказал он, хлопая ее по спине. Однако Нита так и не смогла откашляться. Кашель перешел в мучительное удушье, красивое лицо ее исказилось, глаза в отчаянии вылезли из орбит, руки стиснули горло, потом безжизненно упали. Все смотрели на нее, не веря своим глазам. Никто не успел и пошевелиться, как она упала на стол. Пузырек чернил перевернулся, забрызгав ее светлые волосы, и медленно скатился со стола. Пропала капсула… Позже, пытаясь в спокойной обстановке восстановить в памяти эту сцену, Найджел Стрейнджуэйз обнаружил, что она как-то удивительно рассыпается на отдельные куски. Словно в кабинете Джимми Лейка разорвалась бомба и разнесла все на нелепые, не связанные между собой фрагменты. Одним из них был пронзительный, какой-то кукольный вскрик Алисы Лейк: «О Джимми!» И был директор, который испуганно смотрел на Ниту и снова и снова повторял: «Нита, что с тобой? Нита, что с тобой?» И был Эдгар Биллсон, который снял очки и принялся вытирать их о рукав пиджака, а потом надел опять с таким видом, будто не мог поверить тому, что видит через них. Был безудержно трясущийся Меррион Сквайерс. Был Харкер Фортескью, застывший как статуя посредине комнаты. Был Брайан Ингл, который первым зашевелился, подбежал к окну и широко распахнул его, крича: «Ей нужен воздух». Потом он застыл в какой-то странной позе, словно защищая Ниту от того, что уже произошло. И был Чарльз Кеннингтон, на лице у которого, прежде чем он закрыл его руками, Найджел заметил удивительное выражение; он мог бы поклясться, что это было безмерное, невероятное изумление. Найджел пересек комнату. В данный момент можно было сделать только три вещи. И он их сделал, пока остальные, как овцы, смотрели на него. Он проверил, не бьется ли сердце Ниты, приподнял ее веки. Да, она была мертва. Он понюхал ее губы и чашку с кофе – да, она погибла от цианида; он опустил светловолосую головку обратно на стол. Затем набрал номер Скотленд-Ярда и попросил суперинтенданта Блаунта. – Блаунт? Слава Богу, вы на месте. Это Стрейнджуэйз. Из министерства военной пропаганды. Вы не могли бы приехать немедленно? У нас смертельный случай, отравление цианидом. Что вы говорите?.. О, черт бы побрал ваши правила. Минутку, не кладите трубку… – Найджел вспомнил четвертую вещь, которую он должен был сделать. Положив трубку на стол, он нагнулся и понюхал пальцы на руке Ниты. – Вы слушаете? Да, почти наверняка убийство. Приедете? Хорошо. Может, захватите по дороге врача? Это будет быстрее, чем вызывать по телефону. Комната Ф29 в здании министерства… Да, я прослежу. Пока. Когда он произнес слово «убийство», по комнате прокатился тихий говор, типично театральный говор, какой бывает в толпе статистов, которые ловят каждое слово, произнесенное главным героем. – Какого черта? Что вы такое говорите, Найджел? – хрипло выдавил Фортескью. А Джимми Лейк, улыбнувшись, слабо запротестовал: – О нет, Найджел! Ты, должно быть, ошибся… Брайан Ингл, стоявший до сих пор в стороне, кинулся к телу Ниты; он задыхался от слез, словно пробежал не один километр. Найджелу пришлось взять его за руки и осторожно отстранить. – Извините, – сказал он. – Никто пока не должен трогать ее. И никто не должен покидать комнату до приезда полиции. – Он повернулся к директору: – Вы извините, что я взял на себя командование, но мне уже приходилось бывать в таких ситуациях. Суперинтендант – мой старый знакомый. Может быть, мы пока присядем? – Почему вы решили, что это убийство? – спросил майор Кеннингтон. За одну минуту он стал совершенно другим человеком: говорил резко, словно щелкая кнутом, худощавое тело его напряглось и вытянулось, глаза сверкали. Теперь Найджел видел человека, который действительно поймал Отто Штульца. – Ее чашка пахнет цианистым калием. А пальцы, напротив, не пахнут. Если бы она приняла яд, положив ваш трофей прямо в рот, чашка бы не пахла. Если бы она высыпала яд из капсулы себе в кофе, ее пальцы наверняка бы приобрели этот запах. Но от них цианидом не пахнет. Значит… – Найджел пожал плечами. Майор Кеннингтон хотел что-то сказать или возразить. Но лишь пожал плечами. И спустя минуту заговорил. – Кто последним держал капсулу? – требовательно спросил он, повернувшись к группе, сгрудившейся вокруг директорского стола. – Это невыносимо, – проговорил Биллсон. – С какой стати мы должны подчиняться Стрейнджуэйзу? – Тогда вам придется подчиняться мне, – сдержанно, но твердо сказал директор. – Никуда не выходите из комнаты. А на вопросы до прихода полиции можете, если хотите, не отвечать. – Найджел, – подал голос Харкер Фортескью, – она ведь могла положить эту штуку в рот и потом запить кофе. Тогда немного порошка могло попасть и в чашку. – Маловероятно, – ответил Найджел. – Поэтому я и сказал Блаунту: почти наверняка убийство. – Что вы все говорите такое? – раздался высокий тоненький голосок Алисы Лейк. – Бедная девочка только что была жива, а теперь ее нет, она умерла… Джимми подошел к жене, глядя на нее настойчиво и умоляюще, и взял ее за руку. – Найджел, – сказал Чарльз Кеннингтон, – вы не окажете мне любезность? Осмотрите ее чашку. Может быть, удастся выловить ложкой осколки. Вы знаете, что я имею в виду. Найджел поболтал ложкой в чашке Ниты, где еще оставался кофе. Потом обернулся к Кеннингтону и молча покачал головой. Директор снова нервно заходил по комнате, сунув руки в карманы, потом подошел к открытому окну. – Нет! – быстро остановил его Найджел. – Извините, Джимми, но мне кажется, будет лучше, если никто сейчас не станет подходить к окнам. – Боитесь, что убийца выбросится из окна? – с издевкой поинтересовался Меррион Сквайерс. – Что ж, это самое лучшее, что он мог бы сделать. Все, подавленные, молчали; тогда Найджел пояснил: – Дело не в этом. Речь идет о «штульцевской штуке». – Они уже привыкли называть ее «штульцевской», а не «чарльзовской» штукой. Так им казалось тактичнее. – Видите ли, она не растворяется, и ее нет в чашке Ниты. Значит, если кто-то подсыпал в ее чашку яд, он либо спрятал капсулу в комнате, либо она все еще у него. И если это так, он может попытаться выбросить ее в окно, когда никто на него не смотрит. Нас, конечно, всех придется обыскать. – Абсурд какой-то, – досадливо пробормотал Эдгар Биллсон. Зазвонил телефон, стоявший возле безжизненно вытянутой руки Ниты. – О Боже, о Боже! – повторял почти шепотом Джимми Лейк. – Это уж слишком! Найджел, пожалуйста… Найджел подошел к двери и поговорил с одной из машинисток, сидевших в приемной: – Пожалуйста, все звонки для директора принимайте здесь. В его кабинете несчастный случай. Мисс Принс. Возьмите себя в руки, мисс Гренджли. Отвечайте на звонки. Говорите, что директор занят. Никого в его кабинет не пускайте. Даже курьеров. Когда приедет суперинтендант Блаунт, направьте его сюда. И никого больше. Понятно? Ах да, отмените совещание с представителями Форин оффиса, оно должно было состояться в полдень. Позвоните мистеру Джиллесри в Форин оффис и передайте ему: обстоятельства так сложились, что директору пришлось отменить совещание. Затем позвоните моему помощнику и помощнику заместителя директора, а также помощникам мистера Ингла и мистера Биллсона и скажите им, что мы задерживаемся, пусть продолжают работать. – Спасибо, Найджел, – тихо поблагодарил его Джимми Лейк. – Послушайте, – сказал Харкер Фортескью, – если эта проклятая штука могла оставить следы на ее пальцах, то она оставила бы следы на пальцах любого… – Вы совершенно правы, – тут же согласился Чарльз Кеннингтон. – Найджел, что, если… – Вы имеете в виду, что мистер Стрейнджуэйз начнет обходить нас всех и обнюхивать пальцы? Я протестую. Это фарс какой-то, – сказал Биллсон. – Ничего подобного! – воскликнул Меррион Сквайерс. – Это положит конец нашим мучениям. Всех, кроме одного, во всяком случае. – Он с готовностью протянул Найджелу руки. Последовала довольно странная сцена. Высокий подвижный Найджел Стрейнджуэйз подходил к присутствующим и склонялся к рукам каждого, словно выполняя какой-то придворный церемониал. Даже Эдгар Биллсон сдался, всем своим видом показывая, как ему это неприятно. Наконец Найджел протянул собственные пальцы сначала директору, потом Чарльзу Кеннингтону. – Ну что? – нетерпеливо спросил Меррион. – Кто преступник? – Пальцы не пахнут цианидом ни у кого, – ответил Найджел. Все с облегчением зашевелились. – Я могу возвратиться к выполнению своих обязанностей? – задал вопрос Биллсон. – Боюсь, что нет. Прежде всего это вещество очень быстро улетучивается… – Я бы и сам вам об этом сказал, – не дал ему договорить Биллсон. – …а уже прошло некоторое время. Да, – вздохнул Найджел, – придется подождать. А пока ждем, по-моему, можно было бы попытаться узнать, куда девалась «штульцевская штучка». – Он произнес это нарочито безразличным тоном. Ему хотелось создать впечатление, что он уже успокоился. Если люди утрачивают осторожность, пусть даже совсем ненадолго, то можно выявить расхождение между тем, что они говорят теперь, и показаниями, которые они дадут в полиции, когда снова будут следить за своими словами… По крайней мере это касается одного из них. – Думайте, что будете говорить, мальчики, – сказал Меррион Сквайерс. Биллсон с ненавистью смотрел на Найджела. – Я не хочу принимать участие в этой комедии. Всякие допросы должны быть отложены до начала официального следствия, и проводить их имеет право только полиция. – Эй, послушайте, Биллсон, – сказал директор, к которому вернулась его обычная манера разговаривать с подчиненными, то ли убеждая их, то ли приказывая. – Давайте не будем цепляться за параграфы. Нам ведь нужно как-то скоротать время. Все сидели теперь в одной части комнаты: некоторые у директорского стола, остальные у стены. Алиса Лейк занимала кресло директора, сам он примостился на краешке стола, держа ее за руку. Можно было подумать, что они держатся вместе, чтобы таким образом защититься от мертвого тела Ниты, навалившегося на стол в другом конце комнаты. Одна рука ее была вытянута в их сторону словно в обвиняющем жесте. Между ними на полу лежало множество фотографий, смешавшихся под ногами людей, которые перестали обращать на них внимание. – Не думаю, что нам следует заниматься всем этим, – сказала Алиса Лейк. – Когда Нита вошла с подносом и чашками… – Да, ваш муж и я стали помогать ей, я помню, – подавленным голосом сказал Брайан Ингл. Миссис Лейк продолжала: – Так… В тот момент эта штука была у меня. Вы поставили поднос на стол, вот сюда. – Она положила пальцы на левый край стола. – А я… дайте подумать, что я с ней сделала… Да, она была у меня в правой руке, я положила ее позади себя на стол… я стояла у правого угла, вот здесь. Значит, я положила ее позади себя, чтобы взять чашку кофе… Да, верно. Потом мой муж взял эскизы обложек и пошел через комнату, чтобы поставить их на книжную полку. – Вы видели капсулу, когда брали эскизы из ящика? – спросил Найджел у директора. – Это был верхний правый ящик, правильно? – Да, вообще-то я ее видел. Она лежала около календаря. – Вы не трогали и не передвигали ее? – Нет. – Очень хорошо, – сказал Найджел. – Миссис Лейк, вы видели капсулу после этого? – Да. Когда Чарльз указал на один из эскизов и сказал: «Убийственная морда, которая смотрит из зарослей бугенвиллеи», – по-моему, у меня мелькнула какая-то ассоциация… Во всяком случае, я оглянулась, и эта штука все еще была там, на столе. – Кто-нибудь видел ее после этого? Молчание. – Кто-нибудь видел ее вообще на столе, до того или после? – Я, – сказал Брайан Ингл. – То есть, хочу сказать, я видел, как миссис Лейк положила ее на стол. Это было после того, как Н-Нита предложила нам брать чашки. – Кто-нибудь еще? Снова молчание. – Ладно, с капсулой пока ясно. Итак, чашка Ниты стояла здесь… – Найджел показал на правую сторону директорского стола, около календаря. – Потом зазвонил телефон, и она, оставив чашку, пошла к своему столу. Оттуда она могла видеть всех… Просто невероятно, чтобы кто-то… – Не забудьте, мы все рассматривали эскизы, – напомнил Харкер Фортескью. – Верно. К ее столу не подходил никто, кроме Джимми… – Но ведь наверняка кто-нибудь заметил бы, – вмешалась Алиса Лейк, – если бы мой муж раздавил капсулу над ее чашкой. – Совершенно верно, – согласился Найджел. – Больше того, Нита сама бы это заметила. Значит, остается одно… – Нет! – закричал Брайан Ингл, превратно поняв его. – Она этого не могла сделать! Я… я смотрел на нее все время. Я бы увидел… Кроме того, она бы этого вообще не сделала, это совсем не в ее характере… У него оборвался голос. Найджел мягко проговорил: – Иногда люди кончают с собой, это факт. Люди, от которых никто такого не ждет. – Но они не кончают с собой на глазах у целой комнаты свидетелей, – заметил Чарльз Кеннингтон. – Найджел, ты говорил, что в ее чашке остался кофе. Примерно четверть чашки. – Да. Понимаете, это очень важно. Это значит, яд не могли подбавить раньше, чем она выпила по меньшей мере полчашки: ведь он действует мгновенно. У убийцы было очень мало времени… Все внимание было теперь обращено к Найджелу, а он, в свою очередь, видел всех, и ничто не ускользало от его светло-голубых глаз, казавшихся совершенно бесстрастными. Он продолжал: – Давайте вернемся к чашкам. Чашка Ниты стояла на столе у директора, и Джимми был совсем рядом. Когда зазвонил телефон, Нита спросила: «Которая тут моя?» – а Брайан ответил: «Эта, по-моему». И Нита сказала: «Нет, это мистера Лейка». – Вы хотите сказать, что кто-то подсыпал яд не в ту чашку? – спросил Меррион Сквайерс, переводя взгляд с Алисы Лейк на Брайана. – Я ничего не хочу сказать. Я только пытался точно определить, где находились чашки, – ответил Найджел. – Когда вы взяли свою чашку? – спросил он Джимми. – Не раньше, чем подошел и сел на стол Ниты. – Сколько времени прошло между тем, как вы поставили чашку, и тем, как вы снова взяли ее? – Минуты две. Да нет, меньше. Не больше минуты, наверное, – ответил директор. – У нас есть свидетельство, – насмешливо произнес Меррион Сквайерс, сидевший верхом на стуле и саркастически улыбавшийся, – что не более чем за полчаса до убийства директор в пух и прах разругался с мистером Сквайерсом. Сложив два и два, проницательный Стрейнджуэйз, известный своей способностью делать в уме сложные вычисления… – Дорогие мои, – вмешался Чарльз Кеннингтон, голос у него звенел от напряжения, – дорогие мои, давайте в этой ситуации избегать вульгарных шуточек. Найджел заметил, что изящные руки Чарльза дрожат и побелели в костяшках. Ясно было: смерть Ниты подействовала на него гораздо сильнее, чем он хотел показать. У Мерриона Сквайерса голова дернулась как от пощечины, и он уже приготовился начать сердитую перепалку, когда в коридоре послышался топот тяжелых ног. – Это полиция, – сказал Найджел, направляясь к двери. Вскоре врач занялся осмотром тела Ниты. За ее столом восседал полицейский в форме, а Найджел в приемной кратко рассказывал суперинтенданту Блаунту о случившемся. Через несколько минут он проводил Блаунта и приехавшего с ним детектива в чине сержанта в кабинет и представил их сотрудникам. Большая комната казалась теперь тесной и маленькой. Джимми Лейк, по-видимому, тоже почувствовал это; он спросил, нельзя ли убрать фотографии с пола, чтобы они не мешали ходить. – Лучше на некоторое время оставить все как есть, сэр, – в обычном для него спокойном и убедительном тоне сказал Блаунт; этот тон ввел в заблуждение не одного преступника, принимавшего Блаунта совсем не за того, кем он был на самом деле. Потом Блаунт перекинулся несколькими словами с врачом, после чего тот собрал свой чемоданчик и удалился. – Так-так, бедненькая молодая леди… – сочувственно произнес Блаунт, вновь повернувшись к ним. Он был очень похож на мистера Пиквика: кругленький, лысенький, поблескивающий очками и светящийся доброжелательной улыбкой. – Мистер Стрейнджуэйз сообщил, что никто из вас не возражает против личного обыска. Директор на всякий случай еще раз оглядел подчиненных и подтвердил: – Совершенно верно, никто. – Ну что ж, великолепно. Может, сразу и приступим? Этим займется сержант Мессер, а для вас, мадам, едет женщина-полицейский из Скотленд-Ярда. – Он поклонился миссис Лейк. – Я понимаю, вы люди занятые, но, боюсь, нам придется подержать вас в этой комнате, пока… у вас нет под рукой какой-нибудь ширмы, сэр? – Есть, в моей комнате большая ширма. Я принесу, хорошо? – сказал Фортескью и двинулся было к двери. Суперинтендант Блаунт поднял пухлую руку. – Мне бы не хотелось вас затруднять, cэp, – сказал он. – Один из моих людей сходит за ней, если вы сообщите, где это находится. – Мой кабинет напротив, через приемную. Блаунт подошел к двери и дал кому-то указание. Вскоре ширму установили в углу комнаты, и сержант-детектив приступил к делу. Первым, по его собственному желанию, за ширму удалился Джимми Лейк. Найджелу показалось, что из-за ширмы он вышел очень бледным. Сержант Мессер, выглянув, едва заметно отрицательно покачал головой; видел это только суперинтендант Блаунт. – На вас совсем лица нет, сэр, – сочувственно посмотрел на директора Блаунт. – Еще бы, такое потрясение! Совсем молоденькая леди!.. Это ужасно… Директор кивнул, молча вынул шелковый носовой платок и вытер лоб. Потом сказал: – Да, суперинтендант, вам ведь нужны условия для допроса. Всех вместе будете допрашивать или по отдельности? И надеюсь, вы вернете мне мой кабинет? Мне он нужен, и как можно скорее, мой дорогой друг. У меня до черта работы. Суперинтендант Блаунт закивал, приговаривая: – Очень, очень сожалею. Вы человек занятой. Руководитель управления. Работа национального значения. Да-да, понимаю… Но нам нужно о-очень тщательно осмотреть эту комнату. Так что, сэр, что вы предлагаете? В конце концов договорились, что Джимми Лейк, пока его кабинет обыскивают, поработает в комнате заместителя. Блаунт будет допрашивать всех, кто присутствовал при убийстве, по очереди, после досмотра. Он займет кабинет одного из служащих, который находится в отпуске. В одиннадцать вечера того же дня Найджел Стрейнджуэйз и Блаунт сидели вдвоем за бутылкой виски в комнате Найджела. Эту комнату он снимал в своем клубе с тех пор, как в апреле сорок первого его жена погибла от немецкой бомбы, сидя за рулем «скорой помощи». – Нет, честное слово, я не могу, – говорил Найджел. – Эти люди – мои друзья, так ведь нельзя, это же совсем другое, чем то, что я делал прежде. Я проработал с ними пять лет, черт побери… и знаю их слишком хорошо, я просто не могу судить о них объективно. – Ну ладно, ваше здоровье, Стрейнджуэйз. – Суперинтендант задумчиво рассматривал свой стакан. – Я бы не стал вас просить, если бы жизнь не заставляла. У меня людей раз-два и обчелся, – добавил он, помолчав. – Но я сейчас совершенно как выжатый лимон. В голове никаких идей, одни рефлексы. – Тогда давайте сыграем! – А что, сыграем. Найджел принес карты, и они раскинули их, чтобы определить, кому сдавать. Блаунт, сдавая, заговорил: – Майора Кеннингтона, конечно, следует привлечь к ответственности за преступную небрежность. Он не имел права приносить с собой эту капсулу и тем более пускать ее по кругу. Это просто скандальный случай. – Но мог ли он знать, что один из его старых друзей – потенциальный преступник, который только и ждет удобного случая?.. Беру все пять, – произнес Найджел, сбрасывая карты. – Вот черт, ну и прикуп! – Не говорит ли это о том, что он сам… – Мой дорогой суперинтендант! Вы знаете так же хорошо, как и я, что это не говорит ни о чем. Вы просто стараетесь заинтересовать меня. Ладно, лучше беседовать об убийстве, чем разыгрывать эту жуткую карту. – Найджел бросил карты на стол и подлил Блаунту виски. – Хорошо, так вы нашли эту штуку? – Мы ее не нашли. Ее не было ни у кого из ваших людей. Я никак этого не ожидал. Комнату мы разобрали буквально до последней паркетины – и никаких признаков. Что вы скажете теперь? – Но она должна быть там. – Поверьте мне, Стрейнджуэйз: там ее нет. Мы не пропустили ни одного закоулка, а в этой комнате их не так много. Нет, ваш человек, по всей видимости, выбросил ее в окно сразу, как только использовал. Мы, конечно, и внизу искали, но… – Не мог он этого сделать. Окно не открывали до тех пор, пока бедная девочка не умерла. Тогда открыл окно Брайан Ингл… О Боже! – Ага! – сказал Блаунт. – Вздор. Брайан очень любил Ниту. Он никогда бы… – Это если исходить из того, что хотели отравить именно Ниту. Ведь на столе стояло рядом несколько чашек. – Послушайте, Блаунт… Если уж мы взялись все-таки обсуждать этот неприятный предмет, то давайте все по порядку. Расскажите сначала, что удалось извлечь из допроса. – Вот это лучше! Суперинтендант отхлебнул виски и причмокнул губами. «Уж я знаю, как подъехать к Стрейнджуэйзу», – подумал он не без самодовольства. Вытащив из кармана, больше похожего на мешок, целую кипу бумаг – это были машинописные тексты допросов – и время от времени заглядывая в них, чтобы освежить память, он коротко ознакомил Найджела с полученными результатами. После того как Найджел разложил их у себя в голове по полочкам, получилось вот что. Первое: капсула с ядом. По словам Чарльза Кеннингтона, Джимми Лейк сам предложил ему принести ее в министерство, чтобы показать старым друзьям. Со слов Джимми Лейка, эту мысль первым высказал Чарльз, но Джимми готов был допустить, что накануне утром, позвонив Чарльзу в «Клэридж» и пригласив зайти в министерство, он, возможно, в разговоре сказал Чарльзу, чтобы тот захватил капсулу. «Когда я позвонил ему, – говорилось в показаниях Джимми, – я поздравил его с поимкой Штульца и в ходе разговора сказал что-то в том роде, что не прочь бы посмотреть на «пропуск в Валгаллу», как Чарльз назвал эту штуку в письме. Потом я пригласил его прийти утром и рассказать, как было дело, и, да, припоминаю, я действительно сказал: «И прихвати с собой все свои трофеи». На повторном допросе Кеннингтон держался сказанного раньше: это шурин попросил его показать капсулу. «“Прихвати свой трофей с собой” – вот что он сказал, во всяком случае, мне запомнилось, что он так сказал». Второе: присутствующие. Из лиц, находившихся в кабинете директора, все, кроме Алисы и Эдгара Биллсона, показали, что были приглашены директором накануне, причем им было сказано, что Кеннингтон принесет показать капсулу с ядом. Выходит, об этом знало все управление. Один лишь Биллсон утверждал, что ничего о предстоящей встрече не знал, пока мисс Принс не позвонила ему около одиннадцати утра, попросив прийти в кабинет директора. Миссис Лейк сообщила, что брат звонил ей днем, накануне, сразу по приезде в Лондон. Нет, это не было для нее потрясением. Конечно, она была счастлива, но она никогда не верила, что Чарльза нет в живых. Он сказал ей, что, вероятно, не сможет приехать к ней в первые два дня, потому что будет занят с военными. Муж сообщил ей о предполагаемой встрече, но не приглашал туда, она редко бывает у мужа в офисе, да и вообще предпочла бы пообщаться с Чарльзом с глазу на глаз. Но Чарльз приехал к ней в десять утра и настоял, чтобы она поехала с ним в министерство. Ни он, ни Джимми не говорили ей, что он собирается захватить с собой капсулу. Показания миссис Лейк подтверждаются показаниями ее мужа и брата. Третье: чашки с кофе. Показания нескольких свидетелей, хотя и немного расширили то, что Найджел узнал сразу после происшествия, в принципе ничего нового не добавили. Блаунт самым скрупулезным образом попытался разобраться в истории с чашками. Мисс Финлей стояла за мисс Принс в очереди у тележки с кофе и показала, что видела, как та прошла с подносом прямо в приемную. Одна из машинисток в приемной видела, как мисс Принс пересекла приемную и вошла в кабинет. Таким образом, имелись свидетельские показания, что мисс Принс не могла сама положить в какую-нибудь из чашек по пути от тележки до кабинета еще какой-нибудь яд; не говоря уж о том, что это вообще было слишком невероятно. Далее, Брайан Ингл страстно уверял, что Нита не могла положить «штульцевскую штучку» в чашку, чтобы отравить кофе. Пока они были в кабинете директора, он почти не сводил с нее глаз. – Я ее очень любил, – сказал он. – Она выглядела странно, была совсем не похожа на себя, возбужденная и такая красивая!.. Но я чувствовал, ее что-то очень тревожит… нет, может быть, не тревожит, а вызывает неуверенность, что она на пределе, что за всем этим что-то кроется… Четвертое: расположение присутствующих. Блаунт отрабатывал этот момент с величайшей тщательностью, проверяя и перепроверяя перемещения всех, кто присутствовал в кабинете, начиная с момента, когда Нита Принс возвратилась с подносом. Особенно его интересовали передвижения директора и мисс Принс. Суть заключалась в том, что если миссис Лейк, ее муж и Брайан Ингл не солгали, то яд не мог быть положен в чашку до момента, когда поднос был поставлен на директорский стол и Нита пригласила всех брать чашки. Об этом свидетельствовали показания Алисы, что она положила капсулу на стол позади себя, и показания Джимми, что он видел яд, вынимая эскизы из ящика. Если оба говорят правду, то капсулу не могли пустить в ход до этого времени. В противном случае, согласно выводам Блаунта, проанализировавшего передвижения по комнате всех присутствующих, любой из них в тот или иной момент находился возле чашек Ниты и директора и вполне мог отравить их содержимое, пока эскизы раскладывали на книжной полке. Но зачем было лгать Алисе и Джимми? Ведь тем самым они снимали подозрение с остальных! Наконец, Алиса еще раз подтвердила свои слова, что видела капсулу на столе, когда ее брат сказал про «зверскую морду, выглядывающую из зарослей бугенвиллеи». Если это соответствовало действительности, то директор оказывался вне подозрений: ведь с того момента до телефонного звонка Ните он стоял посредине комнаты и не двигался, пока Нита, захватив чашку с кофе, шла к телефону. Снимались все подозрения и с Чарльза Кеннингтона, который, по показаниям Харкера Фортескью, уже перешел к левой стороне стола. Что же касается остальных, то слова Алисы их почти не касались, так как все они толпились возле стола, стараясь получше разглядеть эскизы, и, выходит, имели возможность положить яд в чашки Ниты или директора, поскольку они стояли на столе рядышком. С другой стороны, время между замечанием Чарльза насчет «зверской морды» и звонком телефона было очень невелико, полминуты, не больше, на что особо обратил внимание Блаунт. В таком случае вновь возникал вопрос: зачем лгать Алисе Лейк, привлекая внимание к тому факту, что сама она стояла совсем близко к обеим чашкам, и к тому же сужая временной промежуток, когда могло быть совершено преступление? Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org