Автор : Юрин Денис Юрьевич Название книги: Логово врага Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/yurin-denis-yurevich/logovo-vraga Денис Юрин Логово врага Глава 1 На новом месте Люди не помнят, как рождаются, и не ведают, как встретят смерть, однако это ничуть не мешает им жить и наслаждаться радостями мира, устройства которого они не только не понимают, но и физически не в состоянии постичь своим убогим по меркам мироздания разумом. Неизведанное рядом, оно ежесекундно окружает нас, но остается неуловимым человеческими органами чувств. Это отнюдь не беда, а, наоборот, благо. Мы не воспринимаем то, что нам знать не положено, и сами не понимаем, какое это счастье. Те же несчастные, кому каким-то чудом удалось заступить за границы привычного восприятия, уже никогда не посмотрят на мир прежними, защищенными от ненужных человеку знаний глазами. Путешествие по махаканскому телепорту не было простейшим перемещением тела из одной точки в другую, а скорее уж напоминало полет; быстрое, стремительное преодоление пространства, которому не могли помешать никакие преграды: ни твердь скальных монолитов, ни пласты земляных, глиняных и прочих пород. Яркое зеленое свечение мгновенно окутало Дарка, подхватило его, как пушинку, и понесло прочь не только из руин Храма Первого Молотобойца, но и из разрушенного Аргахара. К сожалению, несмотря на довольно продолжительное передвижение в подвешенном состоянии, многого Аламез не увидел, и виной тому была не столько умопомрачительная скорость самого полета, сколько яркость магического свечения, быстро выбившая слезы из глаз и заставившая мгновенно опухшие веки прикрыться. Сквозь узкие щелочки обильно окропленных соленой влагой и пронизываемых резью глаз моррон урывками наблюдал то пещерные ландшафты, тонущие во мраке, то каменную твердь, сквозь которую беспрепятственно проносился. Одним словом, он толком так ничего не разглядел вокруг себя, но зато подробно ознакомился с устройством собственного организма. Магическая субстанция пронизывала тело Дарка насквозь и делала одежду с кожей невидимыми, а мышечные ткани полупрозрачными. В первые секунды перемещения Аламез отчетливо разглядел свои внутренние органы, преисполнился отвращением вперемешку с радостью, что в обычной жизни такое мерзкое зрелище недоступно взору, а заодно уж и возблагодарил обстоятельства, сложившиеся таким удачным образом, что он уже несколько дней подряд не ел. Настойчивые позывы желудка к выделению рвотных масс остались нереализованными, и это немного успокоило моррона, невольно приоткрывшего завесу таинства внутреннего устройства человеческого организма. К виду собственных, компактно упакованных, покрытых слизью и вдобавок мерно сокращающихся время от времени кишок невозможно привыкнуть, хотя на поле боя можно узреть и не такое… Полученные впечатления оказались настолько сильными, что Аламез быстро унял любопытство и не очень упорствовал в попытках открыть разъедаемые слезами глаза. Большую часть пути он проделал вслепую, о чем, впрочем, ничуть не пожалел. Его тело двигалось быстро, плавно, без какой-либо тряски или сильных толчков, но вот конец путешествия никак нельзя было счесть удачным. Он разочаровал и принес ощутимую боль. Далеко не каждый может похвастаться, что падал с трехметровой высоты и при этом ничего себе не сломал. Дарк стал таким счастливчиком, хоть без ободранных в кровь коленок да пары больших кровоточащих ссадин на руках приземление, конечно же, не обошлось. Сам момент завершения волшебного путешествия через добрую половину махаканского подземелья выглядел бы довольно комично, если бы Дарк мог наблюдать за ним со стороны, а не был бы исполнителем главной и единственной роли в этом болезненном трагифарсе, усиленном для пущей зрелищности почти смертельным акробатическим номером. Окутывающее Дарка свечение не померкло, но внезапно утратило силу, поддерживающую тело странника в воздухе. Несомый вперед моррон мгновенно, даже не зависнув в воздухе на краткую долю секунды, полетел вниз, на каменистое дно пещеры. Впрочем, Аламез не увидел этого, поскольку не успел открыть слезящихся глаз, но зато, повинуясь инстинктам, смог вовремя сгруппироваться, что свело повреждения от падения к минимуму. Он не повалился на камни безвольным тюком, а точно встал на ноги, но, к сожалению, не смог на них устоять и тут же отлетел вперед, так что едва не слетевшие с ног сапоги высоко взмыли над устремившейся к камням головою. Сымитировав не по собственной воле прыжок огромной лягушки, Аламез приземлился на четвереньки и на этот раз не потерял равновесия, хоть ободранные до крови об острые камни ладони с коленками были весьма ненадежными опорами для дрожащего всеми мышцами туловища прыгуна. Только слегка отдышавшись и преодолев жуткую резь, мгновенно возникшую не только в как будто объятых огнем, кровоточащих ладонях, но и в разъедаемой солью от слез слизистой век, моррон смог открыть глаза и осознать, на какой тонюсенький волосок он был близок от рокового увечья, а быть может, и от наиглупейшей смерти. Всего в пол-ладони от его обильно покрытого каплями пота лица возвышался камень с очень острыми выступами. Пролети он еще немного, то выколол бы себе глаза, а возможно, и разбил бы голову. Дарк не сомневался, что оказывающие ему покровительство Коллективный Разум да Великий Горн помогли бы как можно быстрее залечить серьезные раны, но поскольку возможности обоих высших существ в захваченном кланом Мартел подземелье были весьма ограниченны, то на быстрое восстановление или даже воскрешение можно было не рассчитывать. Потеря времени, пусть даже нескольких дней, свела бы все его старания на нет и непременно привела бы к провалу миссии. Пока он, беспомощный, лежал бы среди камней, враги бы догадались, куда и, главное, каким способом он подевался из Аргахара, и не поленились бы провести крупномасштабную поисковую операцию как в окрестностях Марфаро, так и вблизи других захваченных ими городов подземного народа. Говоря проще, разлеживаться было некогда, ведь счет велся буквально на часы. Вряд ли дюжина махаканских воинов под руководством Румбиро Альто смогла бы удержать заброшенный храм хотя бы час, а значит, полученная им фора не превышала двух, от силы трех часов. Нехватка времени частенько побуждает людей к совершению глупостей, о которых впоследствии приходится горько жалеть. Желание наверстать упущенное и как можно скорее завершить начатое настолько крепко овладевает разумом, что человек превращается в лошадь с шорами на глазах и не видит ничего, кроме прямого пути к цели, а ведь беда, как известно, редко смотрит жертве в лицо, предпочитая наносить коварные удары со сторон иль со спины. Прекрасно зная об этом, Дарк не спешил подниматься на ноги и сразу же неразумно шагать навстречу новым неприятностям, а вместо этого устроил небольшой привал. Первым делом подслеповатый, плачущий, как дитя, моррон скинул с плеч котомку и отполз к более-менее ровным камням, где и уселся, широко расставив ободранные на коленях ноги. К счастью, ладони пострадали меньше, поэтому Дарк смог протереть руками слезящиеся глаза, испытывая лишь небольшой дискомфорт при движении пальцами, но никак не боль. Как только жгучая резь прекратилась и взор стал по-прежнему ясен, Аламез огляделся по сторонам. Магическое свечение, все еще пребывавшее над головой моррона в виде изрядно потускневшего зеленого облака, перенесло его в небольшую пещеру, весьма походившую на просторную нору, в которой ранее, как минимум года два-три назад, обитал грозный хищник весьма солидных размеров. Пожелтевшие обгрызенные обломки костей каких-то крупных животных, а возможно, и гномов, валялись среди камней в хаотичном беспорядке, ничуть не вызывая тревоги в сердце случайного посетителя, а, наоборот, успокаивая. Грязно-серо-желтый цвет и далеко не съедобный вид медленно разлагающихся костяных волокон были лучшими свидетелями того, что уже долгие годы в этом укромном закутке никто не трапезничал. Не важно, умер ли пещерный хищник от старости, случайно свалился ли в пропасть или его последняя охота закончилась неудачно. Зверь давно не возвращался в свое логово, а вот его запах, наоборот, все никак не мог выветриться из плохо проветриваемого закутка, отпугивая от норы других обитателей подземелья. Только грибкам, плесени и прочим простейшим организмам, обильно покрывавшим сырые стены, был нипочем ни вид костей, покоившихся среди камней, ни специфический аромат – грозное напоминание о бывшем хозяине. Выход из норы имелся, причем невдалеке от Дарка, однако поскольку неровный овал дыры находился в небольшом углублении чуть ниже уровня пещеры, да и уже изрядно зарос какой-то неприхотливой растительностью, моррон не мог рассмотреть, что творится снаружи. К счастью, его самого также никто не имел возможности ни почуять, ни увидеть. Видимо, именно поэтому Великий Горн перенес его и бочонки с герканскими разведчиками именно сюда; в место хоть и неприятное во всех отношениях, но вполне безопасное. Своеобразные винные узилища, как ни странно, не разбились и даже не дали течь, хоть явно упали с той же высоты, что и Аламез. Махаканцы умели делать вещи, а уж к вопросам сохранности драгоценной бодрящей, утоляющей жажду и поднимающей настроение влаги подходили со всей своей основательностью и серьезностью. Одна бочка лежала на боку, вторая стояла рядышком, прямо посреди кучи костей. И хоть на их досках виднелось множество довольно крупных царапин, ни из одной вино наружу не вытекало. Едва осмотревшись и отдышавшись, Дарк собирался освободить спутников, пребывавших в приятном и, по утверждению гномов, ничуть не вредном для здоровья дурманном сне, но стоило ему лишь попытаться подняться с камней, как тут же нашлось иное, куда более интересное и важное дело. Беглый взгляд, случайно брошенный на руки, заставил моррона открыть от удивления рот и часто заморгать уже пришедшими в норму глазами. Еще недавно обе ладони были разодраны, а уродливые царапины изрядно кровоточили. Теперь же, спустя всего каких-то пару минут, не более, от свежих увечий не осталось и следа, а на их месте радовала взгляд бархатистая, по-детски мягкая и розовая кожица. Ободранные коленки также заживали с поразительной быстротой и уже почти не причиняли боли при сгибании и разгибании ног. Неизвестно почему, но процессы восстановления заметно ускорились, и это притом что моррон пока не слышал Зов Коллективного Разума, да и вряд ли мог его вообще услышать, находясь здесь, глубоко под землей, где никогда не ступала нога человека. Возможности же Великого Горна в этой части подземелья были настолько ничтожны, что на его вмешательство можно было не рассчитывать. Подземное божество даже не знало, что творилось в захваченных кланом Мартел пещерах, не говоря уже о том, чтобы на что-то всерьез влиять. Таким образом, чудесное избавление от ран осталось для Дарка хоть и приятным, но необъяснимым сюрпризом. К сожалению, так часто бывает: стоит лишь чему-то обрадоваться, как на голову тут же сваливается множество неприятностей, ладно еще, если мелких. Не успел Аламез толком свыкнуться с мыслью о только что приобретенной способности, как тут же загоревал о потере другой, той, к которой успел привыкнуть. Любование зажившими конечностями обошлось моррону слишком дорого. Он промедлил чуть меньше минуты, и в результате так и не успел освободить спящих в бочонках спутников. Тусклое зеленое свечение внезапно погасло, и тесный мирок пещеры тут же погрузился во мрак. На смену одной приятной новости пришли сразу три известия, в большей или меньшей степени значительных, но одинаково неприятных. Во-первых, исчезновение портала означало, что Сыны Великого Горна так и не успели разобрать машину до прихода шеварийских «_гостей_». Природа телепортов мало изучена людьми, да и создавшие их народы вряд ли до конца знали, каким образом они действуют и, преломляя пространство, не искажают ли времени. Полет Дарка в зеленом облаке волшебной субстанции продлился чуть долее четверти часа, но это лишь для него, для живого объекта перемещения. А кто знает, сколько времени на самом деле прошло? Пока он витал под сводами пещер и пролетал насквозь земляные пласты, шеварийцы могли успеть не только дойти до города, но и, перебив одичавших горожан, пойти на штурм тайных залов храма. Румбиро приказал оборвать связь с уже перенесшимся на расстояние многих миль морроном, чтобы еще одно изобретение махаканских мастеров не досталось ненавистному врагу. Таким образом, на помощь старого друга Аламезу не приходилось рассчитывать, как, впрочем, и на то, что он когда-нибудь увидит его живым. Там, вдалеке, сейчас гремел бой (_если, конечно, все уже не было кончено_), неравный и ожесточенный. В Храме Первого Молотобойца погибала кучка отважных гномов, у которых не было ни единого шанса против большого отряда озлобленных врагов. Дарк был не в силах помочь им, и осознание этого сводило с ума. Во-вторых, Аламез лишился дара видеть во тьме, что значительно осложняло успешное выполнение миссии и просто жизнь в подземелье. Нужно было срочно раздобыть какой-нибудь источник света, но где и как найти огонь или заменяющий его светящийся магический раствор, моррон пока не представлял. Третья неприятность состояла в том, что выход из этой незавидной ситуации Дарку предстояло найти в одиночку. Вскрывать бочонки в темноте было не только неудобно, но и очень опасно для здоровья находящихся внутри. Инструментов под рукой не оказалось, а все оружие моррона – что меч, что дротики – было отравлено сильно действующим ядом, от которого, кстати, даже не имелось противоядия. Одно лишь неловкое движение руки, один лишь крохотный порез на теле разведчиков, и вместо живых и невредимых союзников Аламез получил бы бездыханные трупы, которые к тому же нужно было еще и как-то умудриться впотьмах похоронить. Но если бы даже откупорка крышек и прошла успешно, то что бы это дало? Ровным счетом никаких преимуществ, одна лишь сплошная морока. Дарк с трудом представлял, как будет плутать во мраке подземных пещер, с опаской прислушиваясь к каждому шороху и постоянно держа оружие наготове. Ну а то, что ему вдобавок еще и предстояло приглядывать за парочкой непоседливых, чересчур разговорчивых недотеп, обильно источающих винные пары, вообще не укладывалось в довольно широкие рамки его воображения. Дожидаться же его возвращения в пещере разведчики бы точно не стали, хотя бы потому, что им просто-напросто нечем было заняться, да и Ринва явно усомнилась бы в благородстве ушедшего на поиски огня моррона. Люди так уж устроены, они всегда мерят других по себе, и если сами способны на подлость, то ожидают гадких поступков и от ближних. С трудом найдя на ощупь котомку, Дарк повесил ее на плечо и вынул из ножен меч, который и палкой слепого мог послужить, и при случае помочь отразить внезапную атаку незаметно подкравшегося зверя. О подземелье вблизи Марфаро моррон практически ничего не знал, но вполне допускал, что в округе водятся хищники, в отличие от него прекрасно ориентирующиеся во тьме. Несколько секунд постояв и прислушавшись к тишине как будто вымершего подземелья, Аламез стал медленно продвигаться к выходу из норы. Он шел осторожно, практически крался, тщательно ощупывая носком сапога каждый камень, на который собирался ступить. Подвернутая лодыжка, новые ушибы или растянутые при падении мышцы моррона не страшили, в отличие от боязни нашуметь и тем самым привлечь к себе внимание диких тварей или, того хуже, находившихся в подземелье вампиров. * * * Подземелье Махакана приготовило для моррона и его пока мирно спящих спутников много новых сюрпризов, но далеко не все из них были неприятными и грозили опасностями; некоторые, наоборот, даже радовали и вселяли надежду. Одним из таких неожиданных подарков судьбы стало то, что диковинная растительность, густо поросшая у входа в оставшуюся без свирепого хозяина нору, не только ужасно кололась и вызывала жуткий зуд при малейшем соприкосновении с кожей, но и, как впоследствии оказалось, мешала проникновению внутрь естественной выемки в скале света и звуков. А на самом деле местность, куда переместился моррон вместе с двумя бочонками спутников, не была такой уж устрашающе темной и дикой, как это казалось изнутри. Когда ничего не видящий, действующий вслепую Дарк только начал продираться сквозь заросли прочных и тонких стеблей, обладающих множеством крошечных, ядовитых шипов, то он не только заработал первые раздражения да ожоги на шее, руках и не защищенных разодранными штанами коленках, но и прозрел, а заодно обрел способность слышать. Чем реже становилась поросль беспощадно вырубаемых мечом стеблей, тем ярче становился свет, стремившийся снаружи, и тем отчетливей слышались звуки, природа которых, как ни странно, была моррону ясна и понятна. Это был стук, точнее, непрерывная череда стуков, выбиваемых добротными горняцкими кирками из монолита скалы. Одно только это уже говорило о многом, позволяло сделать весьма обнадеживающие выводы о положении дел в этой части огромного подземного мира. Окрестности Марфаро не были мертвы. Его горожане, сначала пережившие сильнейшие обвалы, а затем попавшие под власть заявившихся в Махакан чужаков с поверхности земли, не одичали, как аргахарцы. Они сообща добывали породу, а значит, сохранили ремесло и целостность своей общности. Такой непрерывный, насыщенный звук могли выбивать из камней не одна кирка и не две, а добрые полсотни крепких горняцких инструментов. Эта новость не могла не обрадовать. Она была воспринята морроном, как полная котомка счастья, нежданно свалившаяся прямо на голову. Даже если горняки из Марфаро находились в услужении у шеварийских вампиров и были вынуждены добывать для них богатую минералами руду, то они все равно оказали бы ему поддержку. Гномы всегда останутся гномами. Они работящий, вольный и гордый народ, способный терпеть гнет и ярмо лишь до поры до времени. Из махаканцев получаются плохие рабы, с виду смиренные и покорные, но на самом деле лишь ждущие подходящего момента, чтобы глубоко вонзить в спину захватчикам остро заточенную кирку. Конечно, мирные рабочие владели оружием гораздо хуже, чем Сыны Великого Горна, брони у них практически не было, да и о боевой дисциплине со строем они даже краем уха не слыхивали, но зато на их стороне была недюжинная физическая сила, помноженная на проворство, врожденная смекалка и численный перевес. Даже если население Марфаро теперь составляло не более тысячи тружеников и примерно столько же членов их семейств, то все равно из горожан могла получиться довольно грозная армия, способная не только выбить из подземелий чужаков-вампиров и их прихвостней – шеварийцев, но и разгромить главную цитадель клана Мартел. В отличие от наемников и солдат королевских войск, народными массами движут не деньги и не отменное оснащение, а идея и мудрый, авторитетный лидер, способный ее правильно преподнести и обладающий азами воинского дела. Дарк был вполне готов таким вожаком стать, ведь ему покровительствовал не только Коллективный Разум, но и Великий Горн, порой даже снисходящий до ругани прямо ему в уши, а уж опыта в сражениях и походах Аламезу было не занимать. Нет, конечно, как командир он и в подметки не годился Румбиро Альто, по крайней мере, здесь, в подземельях. Но старого друга, возможно, и в живых уже не было, а он был лучшим из тех, кого Великий Горн мог предложить на роль полководца стоически преодолевающим тяготы и невзгоды жителям Марфаро. Любая, даже самая трудная и опасная работа спорится, когда есть цель. Не обращая внимания на все нарастающий зуд в теле и вновь заслезившиеся глаза (_в которые, кажется, попала капля-другая ядовитого сока_), Аламез быстрее заработал мечом и всего за несколько минут почти прорубил себе путь наружу. До полного истребления враждебных растений оставалось не более полдюжины взмахов, когда уже попривыкшим к свету глазам моррона предстала картина, заставившая его в корне поменять план действий и быстро лечь, точнее, упасть плашмя прямо на источающие ядовитый сок листья и стебли. Сквозь прорубленную в плотном заслоне из стеблей дыру открывался прекрасный вид на небольшое подземное плато, оказавшееся активно разрабатываемым карьером. Благодаря тому что выход из звериной норы находился почти на два метра выше уровня пещеры, а сама площадка, на которой проводились горняцкие разработки, была освещена светом нескольких дюжин факелов и четырех ярко горевших костров, от Дарка не ускользнула ни одна, даже самая незначительная, деталь процесса добычи руды так называемым открытым, или карьерным, способом. Представшие перед взором моррона подробности не только вынудили его вести себя необычайно осторожно и не высовываться из укрытия, но и подрезали крылья мечте о поднятии в порабощенном Марфаро восстания. Как он чуть ранее правильно определил по звуку, скалу разбивали кирками около полусотни чумазых гномов, еще столько же низкорослых крепышей были заняты вспомогательными делами. В самой работе горняков не было ничего необычного: глыбы отделялись от скалы, особенно крупные из них измельчались ручными камнедробилками, а затем перетаскивались на подводы и вывозились. В принципе моррон так себе и представлял нелегкие трудовые будни на рудниках, приисках, каменоломнях, лесопилках и прочих местах добычи природных ресурсов. То, что Дарк увидел в махаканской пещере, вряд ли чем отличалось от труда каторжников на поверхности земли, даже вывоз камней, и тот велся, так сказать, по-человечески, с использованием в качестве тягловой силы лошадей, а не мускулистых, приземистых гномов. Насторожило же Аламеза совсем иное, а именно: смехотворно малое число практически не вооруженных надсмотрщиков и необычный внешний вид самих рабочих, уж чрезмерно усердно занимавшихся подневольным трудом. Соглядатаев было всего четверо. Все они были людьми, причем довольно щуплыми с виду и вооруженными только легкими арбалетами да короткими мечами. Отсутствие на их широких поясах плетей, дубинок, палок и прочих инструментов поддержания порядка в толпе рабов нельзя было объяснить, руководствуясь лишь здравым смыслом, поэтому моррон не стал делать поспешных выводов, но взял эту странность на заметку. Обычно надсмотрщики хоть нехотя, хоть вполглаза, но приглядывают за рабами, и уж если не заставляют их шевелиться быстрее ударами по спине, то хотя бы следят, чтобы подопечные подолгу не рассиживались и не устраивали между собой склок. Этим же недотепам не было до процесса добычи никакого дела; да и страх, что кто-нибудь из рабов сбежит, вряд ли посещал их головы. Рассевшись у одного из костров, четверо, судя по одеждам и шляпам, шеварийцев жарили на огне мясо, беспечно пили вино и устало играли в карты, даже не утруждая свои уста лишними разговорами. То же, что происходило вокруг, их как будто вовсе не касалось. Они даже не подумали окликнуть с полдюжины уставших гномов, когда те, отложив кирки, отошли от места добычи, расстелили на камнях подстилки и улеглись спать. Как ни странно, но такое наплевательское отношение к руководящей работе никак не вредило делу. Рабы трудились так быстро, как только могли, и не думали отлынивать от нелегкой участи махать киркой да таскать камни. Что же касалось побега, то свобода махаканцам, по-видимому, была вовсе не нужна. Аламез повидал многих гномов, но ему еще ни разу не доводилось видеть таких покорных и в своем роде безликих существ, похожих друг на друга, как братья-близнецы, и разительно отличавшихся от привычного образа махаканца. Одежда рабочих состояла лишь из запыленных штанов, о первоначальном цвете которых оставалось только догадываться, и драных безрукавок-роб, надетых прямо на голое тело. Но более всего поразило Дарка отсутствие у рабочих волос, причем не только на головах, но и на мускулистых торсах. К виду гладких, наголо обритых шаров вместо голов было трудно привыкнуть, а уж безбородость подневольных горняков настолько шокировала Дарка, что он даже подумал, а не стал ли он жертвой каких-то бессмысленных иллюзорных чар, наведенных неизвестно кем и неизвестно зачем. Удивление, которое можно было сравнить с шоком, довольно скоро прошло, но Аламез все еще продолжал неподвижно лежать, завороженно наблюдая за работой карьера. Махаканцы трудились дружно, подобно муравьям, и усердно совершали лишенные какого-либо разнообразия механические действия. Одни кололи скалу, другие дробили камни, третьи таскали их и укладывали на подводы, а четвертые увозили груженные рудой телеги в неизвестность черневшего вдалеке подземелья. Когда они уставали, то спали, а едва поднявшись, тут же снова брались за работу. Процесс добычи шел без малейшего вмешательства со стороны надсмотрщиков, так что моррону даже стало непонятно, а зачем они вообще нужны? Вернуться к баракам по окончании смены гномы и без них бы смогли, раз уж помыслы о свободе были им чужды. Ну а что касалось угрозы нападения хищников, то кирка в натруженной руке гнома куда более грозное оружие, чем меч, сжимаемый потной ладошкой щуплого ленивца-надсмотрщика. Ответ на этот вопрос невозможно было найти, по крайней мере сейчас, когда Дарк еще ничего толком не знал о жизни в Марфаро, да и пока его голова была занята совершенно иными мыслями. Близость выхода из норы к карьеру, с одной стороны, не только решала задачу поиска огня, но и давала возможность получить от гномов ценные сведения о положении дел в округе. Вряд ли шеварийские господа удосужились изучить язык рабов, скорее, наоборот, они обучили покоренных махаканцев своей речи, так что непреодолимого языкового барьера не возникло бы. Герканский был схож с шеварийским, и поэтому моррон с гномами как-нибудь друг друга да поняли бы. С другой же стороны, его появление на месте разработки горной породы напрочь лишало Аламеза преимуществ внезапности и скрытности. Дарк быстро оценил рельеф открытой местности и понял, что как бы осторожно ни выполз он из укрытия, как бы умело ни прятался среди камней, но все равно был бы почти сразу замечен четырьмя шеварийцами, уже дожарившими мясо и с охотой приступившими к его поглощению. Так или иначе, но бездействовать моррон не мог, а любой шаг, предпринятый им, привел бы в итоге к необходимости вступить в бой. Скрытно обогнуть карьер не удалось бы, ну а прикидываться заплутавшим дурнем было глупо по многим причинам. Во-первых, Дарк не знал языка захватчиков, а если бы каким-то чудом и умудрился выдавить из себя пару фраз на нем, то с множеством ошибок и жутким герканским акцентом. Во-вторых, его поистрепавшийся наряд был далеко не чудаковатого шеварийского покроя, что сразу бросалось в глаза. И в-третьих, надсмотрщики явно знали всех своих соотечественников в подземелье уж если не по именам, так в лицо. Схватки с тощими увальнями у костра Аламез не боялся, но вот гибель или пропажа четверых людей обеспечила бы скорое появление в округе нескольких поисково-карательных отрядов и привела бы к крайне нежелательному усилению врагами мер безопасности. Самое страшное, что могло бы случиться и чего Аламез больше всего боялся, – это того, что вампиры закроют проход, соединявший оккупированные ими махаканские пещеры с главной цитаделью. К примеру, он бы сам, окажись на месте командира местного гарнизона, именно так бы и поступил – отрезал бы зону поиска вражеских диверсантов от стратегически важных объектов, скорее всего, и являвшихся целью их появления в глубинке чужих тылов. К сожалению, выбора у Дарка не было. Он должен был действовать, причем не дожидаясь, пока отряд гномов закончит работу и побредет отсыпаться в бараки. Добыча на карьере, скорее всего, велась непрерывно, а на смену отработавшим свое горнякам наверняка тут же приходил новый отряд отдохнувших и преисполненных свежими силами рабочих. Таким образом, отлеживание боков на ворохе свежесрубленных ядовитых стеблей только утомило бы его, но никак не поспособствовало бы успеху вылазки. Только очень неуверенные в себе люди, просчитав ситуацию и приняв решение, продолжают колебаться и ждать неизвестно чего. Как только Аламез пришел в своих рассуждениях к единственно приемлемому выводу, то сразу же и поспешил воплотить его в жизнь, позабыв обо всех сомнениях и уповая на то, что подленькое вмешательство проказницы Фортуны не загубит все дело. С трудом оторвавшись от обильно выделявшей соки подстилки, Дарк вернулся к работе мечом и за несколько взмахов расширил брешь в зарослях до размера, позволяющего пролезть самому и чтобы не застряла котомка, мотавшаяся за спиной. Затем моррон оторвал от левой штанины большой кусок относительно сухой материи, протер им меч, включая рукоять, на которую попало несколько брызг, после чего убрал оружие в ножны. Так необходимо было поступить из соображений предосторожности, поскольку неизвестно, какое действие оказала бы ядовитая влага на уже отравленное лезвие. Появление на клинке ржавчины могло стать далеко не худшим последствием. Дарк боялся, что попавший на клинок сок мог ослабить или вовсе нейтрализовать действие впитавшегося в поверхность металла яда «_матерого убийцы_». К сожалению, поведавший ему секрет смертельного растительного яда гном не рассказал, можно ли смачивать уже отравленный «_му_» клинок в других ядах или растворах магического свойства; не рассказал, потому что, скорее всего, сам не имел о том ни малейшего представления. Все-таки он был простым караванщиком, великодушно поделившимся с Дарком собственным жизненным опытом, а не всезнайкой-ученым. Так что во избежание случайной порчи оружия не грех было и подстраховаться, хоть это и стоило пары новых ожогов на пальцах. На пару секунд закрыв глаза и задержав дыхание, моррон сосредоточился и мысленно проиграл свои действия во время предстоящей вылазки, учтя все, что только можно было учесть: и расположение на плато крупных камней, за которыми можно было бы спрятаться; и расстояние до костра, вокруг которого чревоугодничали шеварийцы; и оптимальный маршрут передвижения, проходивший как можно дальше от места выработки. Моррон не брался предсказать, как поведут себя уж слишком покорные горняки, заметив подкрадывающегося к хозяевам чужака: придут ли на помощь, притворятся слепыми или, наоборот, накинутся на него, стремясь разбить голову кирками? Поведение рабов зачастую непредсказуемо; оно зависит от многих обстоятельств, и прежде всего от того, чем в большей мере преисполнены сердца угнетенных: ненавистью, апатией или страхом. Так что Дарк решил не искушать судьбу и на всякий случай прятаться не только от будущих жертв, но и от многочисленных свидетелей его преступления. Позволив воображению завершить сцену предстоящей боевой вылазки, Аламез открыл глаза, всего одним глубоким вдохом набрал полную грудь воздуха и приступил к действию. Сильно оттолкнувшись обеими ногами от хрустящего под сапогами вороха иссохших стеблей, моррон прыгнул в прорубленную дыру, вытянув вперед руки. После быстрого переворота в воздухе тело Дарка мгновенно сгруппировалось и не подвело хозяина, приземлившись на полусогнутых ногах точно там, где он и хотел, причем не потеряв при этом приобретенного во время воздушного кувырка через голову мощного поступательного импульса. Едва ступни коснулись камней, как Дарк, повинуясь влекущей его вперед силе, вновь прыгнул через голову, но только слегка развернув корпус вбок, так, чтобы приземлиться уже не на открытом месте, а за грудой камней, достаточно внушительной, чтобы за ней на какое-то время спрятаться. Не очень сложный по меркам опытных акробатов двойной прыжок с полуразворотом корпуса прошел довольно успешно, хоть высшей оценки публики (_если бы, конечно, она поблизости имелась_) явно не заслужил бы. Исполнивший трюк дилетант ошибся в самом конце и в результате слегка вывихнул левую руку в кисти да лишился нижней части правой штанины, тем самым окончательно завершив превращение своих многострадальных штанов в ободранные по краям, короткие обноски, которые люди только через семьсот лет придумают и назовут «_шортами_». Теперь Аламез, как и шеварийцы, выглядел нелепо, но отличий в покрое платьев от этого ничуть не поубавилось. Шут и подзаборный пьянчужка оба смешны, но только каждый по-своему. Примерно такая же разница и возникла между потрепанной одеждой оборванца-моррона и почти новыми платьями надсмотрщиков, даже в подземелье ходившими в деревянных башмаках, очень напоминавших тюремные колодки, и носившими сужающиеся книзу штаны, едва прикрывающие коленки. Но верхом нелепости иноземной моды были черные короткие чулки, которые чудаки-шеварийцы крепили к тонким кожаным надколенным ремешкам ярко-желтыми ленточками. …Походная жизнь трудна и опасна, но зато в ней имеется множество приятных преимуществ. Самое большее из них состоит в том, что можно не заботиться о своем внешнем виде. В обычные будни никому и в голову не придет выйти на люди в драных штанах или в их непристойно укороченном варианте. Ну а когда солдат подкрадывается к врагам, то такие пустяки волнуют его в последнюю очередь. Невидимая смерть уже парит над местом будущей схватки, и все мысли воина лишь о том, как бы избежать рокового знакомства с острым лезвием ее косы. Едва приземлившись за камнем, Дарк не горевал из-за ерунды, а тут же занялся делом, прагматично обращая потери во благо. Ничуть не заботясь о чистоте оторвавшегося куска материи, моррон надкусил его зубами, а затем разорвал на два неравных лоскута. Больший выкинул, ну а из меньшего смастерил некое подобие повязки на поврежденную кисть. Долее четверти часа она, конечно, не продержалась бы, но этого времени вполне хватило бы не только для свершения убийства надсмотрщиков, но и для расспроса гномов. Пока Аламез был занят перевязкой, повскакивавшие с насиженных мест шеварийцы озирались по сторонам и громко между собой болтали. Из-за непрерывного стука молотков, кирок и прочих инструментов Дарк не слышал слов оживленной беседы, только их несвязные обрывки, но прекрасно знал ее содержание. Надсмотрщики не увидели самого прыжка, но зато отчетливо расслышали его завершение и теперь терялись в догадках, а что же это, собственно, было: упал ли со скалы камень, оступился ли подкрадывающийся к ним зверь или что-то еще, случайное и незначительное? Естественно, о том, что в подземелье может оказаться вооруженный герканец, шеварийские рабовладельцы даже не подумали, поскольку, во-первых, война шла очень далеко от этих мест, а во-вторых, махаканское подземелье никак не сообщалось с поверхностью земли. Вход в него был лишь один – через неприступное логово клана Мартел, к которому Дарк и пытался подобраться. Если бы хоть тень опасения повстречать здесь врага промелькнула в беспечных головах надсмотрщиков, то они не допустили бы грубой ошибки, существенно облегчившей моррону задачу. Осторожно выглянув из-за камня и тут же спрятавшись обратно, Дарк, к своей радости, отметил, что все идет даже лучше, чем задумывалось. Он рассчитывал, что встревоженные шеварийцы быстро успокоятся и вернутся к еде, дав ему шанс подобраться к костру поближе. Они же поступили крайне неосмотрительно, разделив свои силы и не оставив себе ни единого шанса сбежать. Двое действительно вернулись к бутылкам да тарелкам и, синхронно плюхнувшись на нагретые подстилки, тут же занялись выпивкой. Третий надсмотрщик, судя по всему, главный, отошел от костра на пяток шагов и, без стеснения приспустив штаны, принялся справлять малую нужду на глазах у своих товарищей и доброй сотни рабочих. Проведать же, что свалилось со скалы, как водится, отправился самый молодой и неопытный из ленивцев. Прежде чем пойти к глыбе, за которой скрывался моррон, он не только не удосужился вернуться за оставленным у костра арбалетом, но даже не обнажил меча. Ступая по россыпи мелких камней, парень вовсе не думал таиться, наивно полагая, что из-за грохота в карьере ни его пыхтения, ни стука его нелепых деревянных башмаков никто не услышит. Дарк довольно точно представлял, на каком удалении находится медленно подходивший к нему шевариец, и, когда расстояние сократилось до двух-трех шагов, бесшумно достал из котомки первый дротик, который вовсе и не думал метать. Зачем выглядывать из укрытия и утруждать свою руку броском, когда враг сам собирается сюда заглянуть и подставиться под смертельный укол? Начав обходить большой камень справа, молодой надсмотрщик не успел заметить прятавшегося за ним моррона. Едва он оперся о глыбу левой рукой, как почувствовал острую боль, пронзившую икроножную мышцу правой ноги, а уже в следующий миг медленно сползал грудью по камню и был не в состоянии что-либо чувствовать, видеть, слышать иль ощущать. Охранник умер мгновенно, как только яд «_матерого убийцы_» попал ему в кровь. Хотя уж если быть до конца точным, Аламез не был уверен, как быстро беспечного парня настигла смерть. О действии «_му_» на людей махаканским караванщикам не было ничего известно. Скоре всего, она наступала мгновенно, но нельзя было исключать и другой возможности, что этот сильный яд сперва вызывал у жертвы человеческого вида паралич, потерю сознания и чувствительности, а уж затем, через десяток-другой секунд, приводил к остановке сердца. С научной точки зрения это было важно; но с практически-прикладной – совершенно несущественно… Развалившиеся у костра чревоугодники не услышали звука падения тела и не увидели его, поскольку не отрывали глаз от тарелок. Не обратил внимания на происшествие и обладатель неимоверно большого мочевого пузыря, хоть стоял к глыбе вполоборота и мог краем глаза заметить сползавшего по ней мертвого товарища. Беспечность врага всегда играет на руку расчетливым диверсантам, точно знающим, когда нужно притаиться и ждать, а когда приступить к решительным действиям. Не желая прошляпить волшебный момент неведения, Дарк быстро выскочил из-за камня и помчался со всех ног к костру, стремясь сократить расстояние для броска, пока шеварийцы не подняли голов. Аламез знал, что метает дротики плохо, и поэтому боялся промазать с дальней дистанции. С десяти-двенадцати шагов даже такому новичку, как он, был гарантирован успех, ведь для смертельного исхода не нужно было попасть точно в голову или сердце, достаточно лишь слегка оцарапать врага. Первыми должны были умереть трапезничающие у костра, а уж затем все еще не прекративший _«водную процедуру»_ командир. Очередность целей была установлена морроном на основе весьма логичного рассуждения: на то, чтобы вскочить на ноги и выхватить мечи, понадобится гораздо меньше времени, чем на то, чтоб насильственно оборвать все еще протекавший естественный процесс и подтянуть штаны. Парочка едоков представляла для него большую угрозу, а значит, должна умереть первой. Опасения моррона были верными. Грозное метательное оружие пока не слушалось не умевшей им владеть руки и летело в цель с точностью, достойной осмеяния. Первый бросок был самым позорным. Дарк метился в голову надсмотрщику, восседавшему справа, а попал его соседу в плечо, причем дальнее от цели. Как бы там ни было, но раненый шевариец тут же уткнулся в миску лицом, а значит, треть дела была сделана. Не дав остальным опомниться, Аламез выхватил из котомки второй смертельный снаряд и метнул его, практически не целясь. Если бы увидевший не только приготовившегося к броску убийцу, но и мертвого товарища по застолью враг не вскочил бы на ноги, а остался сидеть, то его жизни ничего бы не грозило. Недостаточно хорошо сбалансированный и далеко не идеально обточенный дротик, петлявший в полете вокруг своей оси, пролетел бы у него над головою и упал на камни в дюжине метров позади от костра. Так же он вонзился почти подпрыгнувшей кверху мишени в левую руку чуть ниже плеча, и хоть тут же выпал (_чуть-чуть подточенный гвоздь проделал неглубокую ранку в мышцах и не смог основательно застрять в ней_), но яд крови передал. Разок шатнувшись и трижды ругнувшись, едва вскочивший на ноги враг бессильно рухнул обратно, загасив своим уже мертвым телом догоравший костер. Быстрая и странная смерть товарищей просто не могла не привлечь к себе внимания надсмотрщика, к тому времени уже закончившего снабжать влагой проросшую между камней травку и поспешно пытавшегося закрепить на тощих бедрах только что подтянутые штаны. Он почти успел, почти справился с задачей, когда отравленный смертельным ядом дротик вонзился в его часто вздымавшуюся грудь. На этот раз Дарк не промахнулся, а попал, куда метил, но только потому, что не поленился пробежаться и сократить дистанцию до пяти шагов. В принципе с такого малого расстояния вообще не имело смысла бросать, но Дарк решил быть последовательным до конца и еще немного попрактиковаться в метании. Как ни странно, но сильнейший из известных людям ядов, всего за неполную минуту убивший троих, не оказал на старшего надсмотрщика никакого воздействия, разве что разозлил. Завершая опоясывание левой рукой, щедро рассыпавший проклятья и злобно вращавший налившимися кровью глазами шевариец выдернул из груди самодельный дротик со ржавым наконечником и, как ни в чем не бывало, отбросил его в сторону. Затем он выхватил меч и попытался встретить подбежавшего Дарка мощным рубящим ударом по левой ключице. Как почти всегда бывает, кто сильно бьет, зачастую неповоротлив и медлителен. Обладавший, как оказалось, не только могучим мочевым пузырем, но и иммунитетом к смертельному яду шевариец не стал исключением из этого правила. Он сделал слишком большой замах, слишком далеко отвел назад руку и, как следствие, дал Аламезу шанс ударить на опережение. Пропоров острием клинка недотепе бок, Дарк не стал принимать все-таки отправившийся в полет меч противника на свою сталь, а отпрянул на два шага назад и великодушно позволил тяжелому, но короткому оружию рассечь перед собой воздух. Не желая терять драгоценное время да и не видя смысла в том, чтобы издеваться над недостаточно подготовленным противником и заставлять его истекать кровью, Аламез завершил скоротечную схватку неглубоким, но быстрым выпадом с уколом в грудь, а точнее, прямо в сердце. В отличие от дротиков, которые он только начал учиться метать, мечом Дарк владел достойно, и поэтому ему не понадобилось второй попытки. Промахнувшийся и вновь ринувшийся в атаку враг повстречался с клинком моррона, испустил тяжкий вздох, выронил оружие, упал и уже более не подавал признаков жизни. Природа щедро наградила шеварийца иммунитетом к опасному яду, но почему-то вставить стальное сердце в грудь позабыла. Поскольку вокруг не нашлось трофеев, достойных внимания, а подъедать жалкие объедки с почти опустошенных тарелок Аламезу не хотелось, он сразу приступил к сбору дротиков. Когда же последний из обагренных вражеской кровью метательных снарядов вернулся в котомку, моррона поджидал очередной сюрприз, от которого его мертвая кровь на краткий миг даже застыла в жилах… Глава 2 Печать вырождения Человек разумный отличается от обычной особи человеческого вида не напускным, умным выражением лица, а тем, что не может и пары минут прожить без раздумий. Его трудолюбивый мозг работает всегда, каждую минуту бодрствования и непрерывно обрабатывает поступившую информацию, как совершенно новую, так и ту, что попала в него несколько дней, а может, и недель назад. Когда же достойной пищи для раздумий не находится (_что случается крайне редко_), разум берется либо за фантазии, либо за реконструкции воспоминаний и прокручивает картинки из прошлого, пытаясь создать альтернативную цепь причинно-следственных событий. Таким образом, личности, привыкшей мыслить и считающей это вполне естественным процессом, не скучно никогда, даже если вокруг уже давно ничего не происходит, а контакт с окружающим миром ограничен сырыми и холодными стенами тюрьмы. Анри Фламмер отлично помнил, при каких обстоятельствах стал узником, но только не знал ни как давно, ни где именно в заключении находится. Трудно ориентироваться в пространстве и времени, когда висишь на цепях в кромешной тьме, а жестокие тюремщики лишь пытают тебя и не расщедриваются на похлебку. Глаза пленника не видели ничего, даже собственной груди, хоть голова частенько к ней склонялась; нос не чуял не только типичных тюремных запахов, но даже собственного пота; а уши отвыкли от звуков, их уже давненько не баловали ни крики истязаемых собратьев-узников, ни даже мерное постукивание капель воды о каменный пол. Кожа моррона не ощущала холода, хоть вряд ли пленившие его вампиры отапливали то странное место, в котором он находился. Единственное, что все еще связывало его с окружающим миром, была боль – острая, мучительная во время пыток, а затем ноющая, непрерывная, как доставляемая медленно заживающими ранами, так и резью в кистях, чересчур крепко сжатых сталью кандалов. Будь он человеком, а не морроном, уже давно бы обессилел и умер, но Коллективный Разум упорно поддерживал в нем жизнь, то ли в надежде, что однажды прославленный воин ухитрится бежать, то ли просто не в состоянии прервать его жалкое, не только бесполезное и беспомощное, но и весьма болезненное существование. Защитник всего человечества и создатель всех морронов боролся за жизнь своего творения, исцеляя его тело от ран и пополняя жизненные силы, хотя во всех смыслах этого лучше было бы не делать. Освободиться Фламмер не мог, он был недостаточно силен, чтобы голыми руками разорвать крепкие цепи; а мучители вряд ли бы его отпустили, вне зависимости от того, добились бы или не добились бы своего. С другой же стороны, Анри понимал, что, сам того не желая, представляет большую угрозу как для остальных соклановцев, так и для их создателя, ведь палачи, которых он даже ни разу не видел, охотно копались в его голове, в пока еще жалких попытках выудить ценную информацию. Все пытки были похожи одна на другую, и их числу моррон уже потерял счет. Они начинались с того, что кто-то бесшумно подкрадывался к подвешенному на цепях пленнику во тьме и очень болезненно проникал внутрь его тела, прокалывая кожу сразу во многих десятках мест и безжалостно разрывая судорожно трясущиеся в жуткой агонии боли мышцы. Десятки невидимых, мучительно продвигающихся по живому организму щупалец каждый раз неизменно устремлялись к голове узника и, физически проникнув в мозг, начинали обшаривать его мысли. Анри не сомневался, что тюремщикам стало известно все о его долгой жизни: где, когда и с кем он воевал; кого любил, кого убил; и с кем какое вино распивал. Они наверняка могли составить подробнейшую биографию прожившего несколько сотен лет солдата и в отличие от него самого прекрасно помнили, скольких людей, эльфов, вампиров, орков и прочих существ он собственноручно отправил в загробный мир. Вот только то, что мучители хотели выудить из его головы, так и оставалось для них загадкой. Какая-то часть мозга моррона не принадлежала ему самому. Именно в нее и хотели проникнуть невидимые, тонкие, как нити, щупальца. Однако во время каждого дознания они наталкивались на непреодолимую преграду в сознании и уползали ни с чем, с позором ретировались из его изможденного, балансирующего на грани жизни и смерти тела, но лишь для того, чтобы через какое-то время снова вернуться и посвятить себя бессмысленному труду. Бесчисленное количество раз Анри чувствовал, что умирает, но когда до спасительного избавления от мук оставалось совсем чуть-чуть, его организм начинал восстанавливаться: разорванные ткани срастаться, а кожа в местах проникновения инородных предметов затягиваться. Коллективный Разум не давал ему умереть, почему-то уверенный, что врагам никогда и ни за что не проникнуть в самую важную зону мозга моррона, закрытую даже для него самого. Фламмер очень сильно устал, как физически, так и душевно. Его беда была в том, что все время заточения он находился в сознании (_за редкими перерывами на сон_) и поэтому воспринимал свое существование как бессмысленную, нескончаемую беготню по замкнутому кругу. Боль пыток сменялась муками медленного восстановления, а затем наступало непродолжительное ожидание нового «визита» непрошеных и ненавистных невидимок-гостей, с ослиным упрямством бьющихся головами в запертые двери разума моррона. Анри не был уверен, что именно враги искали, но полагал, что они таким образом тщетно пытались «нащупать» связь, существующую между Коллективным Разумом и каждым морроном. Обнаружение этого мысленного, недоступного обычным органам чувств канала могло обернуться страшной бедой, причем не только для соклановцев Фламмера, но и для человечества в целом. Вампиры шеварийского клана Мартел смогли бы через него напрямую воздействовать на Коллективный Разум и натворить множество непоправимых бед. Когда враг ворвался в дом, нужно разрушить родное жилище! Когда город охвачен бубонной чумой, стоит его сжечь! Руководствуясь исключительно соображениями собственной безопасности, Коллективному Разуму уже давно стоило бы прервать мучения плененного моррона, просто-напросто оборвать с ним связь и позволить своему верному солдату умереть от ран. Однако субстанция, объединяющая человеческую общность и защищающая людей от всевозможных бед, вела себя довольно беспечно, не воспринимая попытки врагов всерьез, и не желала расставаться с полюбившимся инструментом исполнения своей воли. Она врачевала истерзанную плоть Анри бесчисленное множество раз, а в дюжине случаев и воскрешала… * * * Все чего-то боятся: одни разорения, другие пауков, а третьи показаться смешными. Но есть страх, который испытывают все без исключения люди, это страх не перед надвигающейся смертью, а перед сопутствующими ей мучениями. Даже те отчаянные или отчаявшиеся храбрецы, кто не видит смысла дальше жить и поэтому либо ежедневно пускаются навстречу опасным приключением, либо просто вешаются в сарае, испытывают этот всемогущий страх, от которого нет исцеления. Личин у мучений много, всех их не перечесть, как и нельзя сказать, какая из них страшнее. Все люди рано или поздно умрут, никто не надеется жить вечно, но в глубине души каждый мечтает, чтобы его уход был легким и безболезненным. И вот когда наступает момент преддверия тяжкой смерти; тот самый момент, когда человек понимает, что ему предстоит покинуть мир живых, но перед этим часы или дни пострадать, то чаще всего у него начинается паника, дикая агония съежившегося от страха мозга, с которой лишь единицам суждено совладать… …Положив последний дротик в котомку, Дарк наконец разогнулся и окинул беглым взором окрестности, о чем тут же и пожалел. В этот миг моррон по-настоящему испугался, его сердце и мозг пленил страх неминуемой и очень мучительной смерти. От вида грозного хищника, приготовившегося к прыжку, моррон не оцепенел бы; не лишило бы его способности действовать и приближение целого отряда вампиров, в схватке с которым ему явно было не устоять. Но это было другое, совершенно другое жуткое зрелище, от которого веяло безысходностью, тщетностью сопротивления, вмешательством могущественных потусторонних сил и предстоящими муками; жуткими болями, которые растянутся на долгие-предолгие часы. С трех сторон только что перебившего надсмотрщиков моррона окружила безмолвная и безликая толпа гномов, не моргая взиравших на него как будто стеклянными, ничего не видящими глазами. Чумазые, наголо обритые горняки в почти одинаковых рубищах стояли, плотно прижавшись плечами, и все до одного сжимали в крепких, покрытых мозолями руках острые кирки и увесистые, зазубренные молотки, предназначенные для дробления камней. Наверное, если бы они хоть что-то говорили или просто моргали, Аламезу не стало бы так страшно, и его парализованный мозг попытался бы придумать способ спасения от многоголового чудовища, практически прижавшего чужака к скале и вот-вот готового изрубить и измельчить его пока еще целую плоть на тысячи мелких кусков. Хотя, с другой стороны, положение Дарка было безнадежным. Ни хитрости, ни отравленное оружие не помогли бы ему пробиться сквозь ряды приземистых, шароголовых горняков, пока лишь стоявших и изучавших чужака «слепыми» взорами, а сквозь стены и скалы моррон, к сожалению, проходить не умел. Сводящее с ума молчание протянулось секунды три, а затем было нарушено, правда, совсем не так, как Дарк ожидал. Толпа рабочих не накинулась на него, а вдруг дружно опустилась на колени и обрела глас: – Добро пожаловать, господин Наказатель! Отряд за номером двести восемьдесят семь польщен возможностью приветствовать вас! – произнесли горняки хором по-шеварийски и склонили головы в поклоне. – Рады исполнить ваши указания! Не всякий бред, касающийся твоих ушей, огорчает; некоторый, наоборот, радует. Едва услышав первые слова многоголосого приветствия, моррон понял, что его жизни ничего не угрожает, а мгновенно избавившийся от оков предсмертного паралича разум тут же активно взялся за работу, поспешно разрабатывая подходящую линию поведения. Гномы явно приняли его за какое-то официальное лицо, облеченное властью судить их хозяев и приводить приговор в исполнение. Теперь же, чтобы угроза смерти не вернулась, нужно было вести себя соответственно навязанной ему роли выездного экзекутора. Режущее слух шеварийское слово «_наказатель_» не имело точного эквивалента в герканском языке, порой его переводили как «_палач_», а в некоторых языковых ситуациях как «_судья_». – Старший ко мне, остальные марш за работу! – громко и властно выкрикнул Дарк приказ, с трудом подобрав подходящие шеварийские слова из своего более чем скудного запаса. Похоже, гномы расслышали его герканский акцент, хоть вряд ли знали, что на свете существует Геркания иль иные королевства кроме Шеварии. Рожденные в подземелье и общавшиеся лишь с шеварийцами, горняки ничего не ведали о наземном мире. Непривычное произношение обыденных, слышимых ими, скорее всего, каждый день слов удивило большую часть толпы, по которой тут же пронесся тихий шепоток, а с десяток самых смелых рабов даже отважились приподнять опущенные головы и позволили узреть «господину Наказателю» на их лицах выражение изумления. – Чо застужились, дарможравчики?! Марш по точкам, ляжками шибко шустрить! Кто норму не исполнит, на грядущую смену двойную обрящет! – пробасил по-шеварийски поднявшийся с колен гном, явно бывший старшиной горняцкого отряда. – Марш, марш! Башки в поклоне, пасти захлопнуть, а зыркалки в пол держать! Господин Наказатель серчать изволит! Покорно исполнив приказ командира, безликая, серая масса гномов, не поднимая голов, синхронно встала на ноги и, так же дружно развернувшись через левое плечо, побрела к карьеру. Дарку даже показалось, что большая часть отряда не только шла в ногу, но и пыталась по-армейски маршировать, правда, получалось это неказисто. Сразу становилось понятно, что строевой подготовке горняков обучали ленивцы-шеварийцы, любящие пускать дела на самотек и сами относившиеся к дисциплине весьма формально. – Милостиво прошу не гневиться, господин Наказатель! – с мольбой в голосе произнес старший гном, тут же рухнув на колени и опустив взор. – Говор ваш диковинен нашим ухам, не всяк его понявкать может! Не гневитесь, добрый господин, ради Сотворителя не гневитесь! Мы твари подземные, нам неведомо, как в господском мире говорят… тем паче господа вашего солидного статута! – Встань с колен, – кратко изрек Дарк и сопроводил свой приказ легким взмахом руки. Хоть моррон и придал своему лицу недовольное выражение, но на самом деле был несказанно обрадован, ведь теперь он мог не утруждаться поиском шеварийских слов и спокойно говорить по-геркански. Для его акцента и странных по меркам гномов слов само по себе нашлось вполне правдоподобное оправдание. – Отряд ведал, что нами поганые мастеровые руководькали. Руду достойно от шлака отобрать не умевкали, да и порожняком подводы тудысь-сюдысь по нужде персонной гоняли, так что работка каждую смены на пару часов промедливалась. Ленивцами, неумехами да прикарманниками жуткими господа мастеровые были, и о том, каким чудейством, нам неведомо, сам Верховнопосаженный мастер прознал, – поспешно забормотал старшина гномов, охотно исполнив волю господина и тут же поднявшись с ободранных в кровь коленок. – Еще три смены назад он собственной особой к нам пожаловать изволил и на мастеровых пужливым криком орал… Вас вымолить приехати из Удбиша сулил! Да токмо нам не думалось, не гадалось, что господин Наказатель так поспешно нас присутствием своим порадует, чтоб приговор честный вынести да исполнить… – Заткнись, – резко оборвал Аламез разговорившегося на радостях гнома, которому явно редко доводилось общаться с высокими шеварийскими чинами. – Не тебе о делах господских рассуждать, халдей! Время мое пустомельством не трать, лучше скажи, далеко ль до Марфаро, куда путь держать да и много ль поблизости карьеров расположено? Сколько на них господ и сколько рабочих? Шарообразная голова гнома приподнялась и продемонстрировала строго взиравшему на нее моррону испуганно подрагивающие губы и широко открытые от удивления глаза. – Прощения прошу, господин Наказатель, не все мне ведомо, что вы изречь изволили, – пролепетал гном, видимо, всерьез полагая, что его может постигнуть участь нерадивых мастеров горного дела, которых Дарк по неведенью принял за надсмотрщиков. – Мы низкие ваши слуги, нам многие ваши слова неведомы! – Что именно ты не понял? Какие слова разъяснения требуют? – решил проявить снисходительность Аламез, на самом деле очень торопившийся получить нужные сведения. В любой миг на карьер могли пожаловать шеварийцы. – Что такое «_марфаро_» и что такое «_карьер_»? – поразил моррона гном. – Город в какой стороне? – переспросил Дарк, кое-как справившись с удивлением. – Как до него добраться? – Город?! – в свою очередь удивился старший гном, еще чаще заморгав вытаращенными глазами, и задал всем вопросам вопрос: – А что такое город?! – Куда руду свозите? И где сами ночуете? – не собираясь вдаваться в долгие объяснения, Дарк упростил вопрос. – Сборный пункт руды в четырнадцати квартах отсель по северному пути, – на этот раз четко отрапортовал горняк. – Чрез три с пуловиной кварты раздорожье будет, вам леваком свернуть надоть, посколь что прямиком, что правоком путь к горняковым выработкам верстает. Чрез пять кварт еще раздорожье предстанет, там прямоком надоть, как раз до сборки и дотопкаете… боковые ж пути к фермам ведут… – К фермам? – переспросил Аламез, знавший по рассказам, что встарь махаканцы пытались выращивать в подземелье каких-то животных, но не предполагавший, что шеварийцы возобновят не увенчавшиеся успехом эксперименты гномов. – А кого там выращивают? – Как кого? – прекратил моргать глазищами гном и уставился на моррона так же озадаченно, как на новенький сарай, неожиданно возведенный на месте любимого куста-туалета. – Конечно же, нас, господин Наказатель! Мы подземники, твари низкие, неразумные, созданные Сотворителем Всемогущим, чтобы вам, господам, работку подсоблять делать… Фермы – наш дом, там нас и растят, посколь сами мы не плодимся! – Все, ступай, возвращайся к работе! – жестко приказал моррон, вовремя сообразив, что с подобными сведениями лучше свыкнуться в одиночестве, а то далеко не глупый гном мог заподозрить неладное. – До конца смены глаз от скалы не отводить! Да передай возницам мой строжайший запрет трепаться с посторонними о наказании мастеровых, не важно – с подземниками или с господами! – Будет исполнено, господин Наказатель! – покорно произнес гном и, отвесив один за другим сразу три глубоких поклона, шустро засеменил на коротеньких ножках к карьеру. Дарк снова остался один. Он стоял рядом с трупами шеварийцев и пытался унять бушевавшие в его сердце эмоции, чтобы оценить услышанное объективно и суметь его принять как трагичный, но свершившийся факт. Историю мира пишут лишь победители, а побежденной стороне не дают вписать в официальную летопись даже жалкой строчки. История человечества знала много примеров, когда захватчики заставляли большие племена и даже целые народы думать, что они были рождены рабами и что смысл их существования сводится лишь к тому, чтобы угождать своим господам. На эти труды по изменению сознания целой общности людей уходили десятилетия, а порой и столетия. Здесь же, в подземельях Махакана, шеварийские вампиры провели поражающий своим цинизмом и, как ни печально, успехом эксперимент. В очень сжатые сроки они превратили потомков гордых, свободолюбивых гномов в жалкий, покорный скот. Гномам, или как их теперь величали – «подземникам», было отказано не только в признании их разумности, но и в естественном праве для всех живых существ – праве на воспроизводство. С одной стороны, расспрос старшины горняцкого отряда не дал Дарку никакой полезной информации, но с другой – позволил понять, как развивались события в этой части подземелья сразу после разрушительного обвала. Неизвестно, уничтожило ли Марфаро страшное землетрясение, или город был сожжен объявившимися сразу же после природного бедствия захватчиками, но в остальном картина произошедшего была предельно ясна. Шеварийцы пришли; присвоили все, что могли; перебили всех выживших, включая детей старше двух лет; ну а грудных младенцев стали выращивать, как поросят, на фермах, внушая им с малолетства, что они искусственные создания, призванные лишь подчиняться и работать. Клан Мартел присвоил махаканские секреты, как по добыче руды, так и по обработке металлов, и не допускал потомков гномов к знаниям, используя наследников махаканских секретов как дармовую и очень выносливую рабочую силу. Самые ценные знания вампиры оставили себе и вряд ли поделились ими с поданными шеварийской Короны. Что же касалось второстепенных и исключительно прикладных умений в плане добычи руды, то эти тайны вампиры щедро открыли шеварийским ремесленникам, ведь кровососы слишком любили и ценили себя, чтобы лично командовать горняцкими отрядами доведенных до уровня скота гномов. Бесспорно, это была трагедия для махаканского народа, ведь, как Дарк только что убедился, первое, от силы второе поколение выращенных в неволе гномов уже разучилось элементарно сопоставлять само собой разумеющиеся факты и делать простейшие выводы. Никого из горняков не удивило, что бывший одновременно и судьей и палачом «_наказатель_» посетил карьер всего через несколько дней после неприятного разговора лентяев-мастеров с их начальством. Никто из рабочих не посчитал странным, что важный чиновник из Удбиша разгуливал по их подземелью один, без охраны, да еще в драных, грязных портках, сверкая голыми ляжками. И даже старшину отряда, который должен быть смекалистей своих собратьев, ничуть не насторожило, что внезапно и неизвестно откуда появившийся чиновник расспрашивает его о дороге, по которой, собственно, и должен был добраться до карьера. Новые поколения гномов совсем не учили думать, их с самого раннего детства приучали лишь слушать и исполнять. Печать вырождения омрачила гордое чело Махакана. С этим пока Дарк не мог ничего поделать, но зато был в состоянии вызволить из неволи своих соклановцев и изрядно попортить кровь шеварийским вампирам. Надежда на это не только согревала сердце Аламеза, но и помогала смириться с той вопиющей несправедливостью, которую видели глаза. Он был очень расстроен, но все же мешавшую осуществлению планов ненависть в себе задавил, причем потратив на это не более пары минут. Подобрав самый ярко горевший из всех факелов, находившихся поблизости, Дарк тут же поспешил вернуться в пещеру, при этом даже краем глаза не взглянув в сторону добывавших руду гномов. Моррон не сомневался, что низкорослые силачи добросовестно исполнят его приказ и ни разу не отвернут голов от скалы до самого окончания их нелегкой трудовой смены. Ему же перед тем, как продолжить тернистый путь до заветных ворот вампирской цитадели, предстояли еще два далеко не самых приятных занятия: освободить, а заодно и разбудить узников-попутчиков и кратко ввести их в курс дел, доходчиво обрисовав ситуацию, в которой они оказались; четко поставить задачи и при этом не сказать ничего лишнего. Дарк ни на минуту не забывал, что его компаньоны – агенты герканской разведки и что их интересы могли далеко не во всем и не всегда совпадать. * * * Это снова началось внезапно и болезненно. Анри пребывал в состоянии, близком к дреме, но даже если б и бодрствовал, то все равно не расслышал бы, как десятки тонких, гибких щупальцев бесшумно подкрались к нему во тьме. Одновременные, глубоко проникающие в тело удары острых, как воровские стилеты, кончиков упругих отростков возвестили моррону о начале нового этапа мучений. По привычке мгновенно стиснув зубы, Фламмер загасил в себе крик боли, рвущийся наружу и душащий его изнутри. Если бы дергающийся на цепях в непроизвольных конвульсиях моррон проявил слабость и позволил себе закричать, то это немного ослабило бы нестерпимую боль, но он лишь тихо рычал сквозь крепко сжатые зубы, не давая, возможно, наблюдавшим за пыткой откуда-то из темноты врагам насладиться его громкими воплями и жалобными стонами. Как ни странно, гордость не была причиной столь стоического перенесения чудовищных мук; не стали ею и лживые представления о воинской чести, не дающие узникам показывать бессердечным палачам свои страдания. Чем старше и опытней моррон, чем больше повидал на своем веку, тем с большим презрением он относится к лицемерным условностям, которыми наивные люди охотно забивают свои недальновидные головы. Одному из самых прославленных солдат Одиннадцатого Легиона на самом деле было глубоко безразлично, услышат ли палачи его крики и увидят ли слезы, обильно льющиеся из стариковских глаз. Молчал же он исключительно из прагматичных соображений, дабы не сделать хуже самому себе. Разжав зубы и тем самым позволив себе извергнуть воздух, накопившийся в груди, можно было получить мимолетное облегчение, но Анри не был готов заплатить за это непомерно большую цену и в результате нелепой случайности усугубить свое положение. Из-за непроизвольных, сильных сокращений мышц челюсти он мог бы откусить себе язык, что привело бы к новым страданиям. Но что еще хуже, поступление внутрь страдающего от удушья организма порции свежего воздуха на пару минут отсрочило бы потерю сознания, к которой моррон стремился. Обычно Фламмер оставался в сознании во время всей пытки, но в парочке счастливых случаев он прощался с ним задолго до основной части мучений, а именно как только мерзкие щупальца, раздвигая его плоть изнутри, сходились где-то в области гортани и, переплетясь вокруг позвоночника в один толстый жгут, устремлялись вверх, к конечной цели их разрушительного путешествия по живой плоти, к мозгу. Хоть лекари и утверждают, что в самой голове нервных окончаний нет, но перелопачивание содержимого черепной коробки почему-то было самым мучительным из всего, что Фламмеру доводилось пережить. Немудрено, что моррон желал как можно раньше лишиться чувств и поэтому делал все, чтобы сбить собственное дыхание и лишить свой многострадальный мозг чистого, неотработанного воздуха. Как правило, задумка срабатывала, однако в этот день капризная госпожа Фортуна не улыбнулась старому солдату и заставила его испить полную чашу боли. Увеличив в полтора раза, если не в два, напряженную шею моррона и пронзив насквозь кадык, переплетение мерзких прутиков забралось внутрь головы и тут же принялось перемешивать мозг, разделяя его однородную массу на мелкие кусочки. Теперь уже Анри не находил в себе сил сдерживаться, а кричал так громко, как только мог, сотрясая стены узилища безудержным, яростным криком существа, заживо раздираемого на части. В этот момент воин грезил о потере сознания или о смерти, как о манне небесной, но разум не внял мольбам терзаемой плоти, хоть и нельзя сказать, что остался к ним глух. В какой-то миг все в корне изменилось. Щупальца по-прежнему продолжали перебирать мозг пленника по крошечным частицам, но боль исчезла, и обессиленный моррон тут же затих, обмяк и, наслаждаясь потерей чувствительности изуродованной плоти, повис на раскачивающихся цепях. Еще недавно желанное забытье так и не наступило, хотя теперь в нем уже и не было никакого смысла. Анри не страдал, а сам факт, что у него в голове копошатся инородные тела, уже настолько казался пленнику привычным и обычным, что вызывал лишь досаду, но никак не страх и не отвращение. Моррон знал, чем все закончится, ведь эта пытка повторялась много-много раз. Не получив искомого, щупальцы с позором удалятся, и его окровавленное, разодранное изнутри тело останется раскачиваться на цепях, медленно восстанавливаясь для новой пытки. Так уже бывало не раз, и у впавшего в отчаяние бессмертного воина не было оснований полагать, что этот проклятый замкнутый круг когда-нибудь будет разорван. Анри и представить себе не мог, как скоро это случится и что уже через пару секунд наступит избавление, о котором он так долго и страстно мечтал. В череду привычных событий внезапно ворвалось новое, неизвестно чем грозящее явление. Уши мерно раскачивающегося на цепях моррона пронзила острая, резкая боль, как будто в них сразу с обеих сторон ударили молнии. Закричать Анри не успел, сошедшиеся в его голове электрические разряды парализовали все до единой мышцы тела и объяли пламенем терзаемый щупальцами мозг. Нет, конечно, на самом деле никакого огня внутри головы моррона не вспыхнуло, но неспособному в этот момент даже худо-бедно дышать Фламмеру показалось, что ему за считаные доли секунды выжгли все содержимое черепной коробки, включая глаза, которые, по его субъективному ощущению, вот-вот должны были раздуться и лопнуть. Странное состояние продлилось чуть долее секунды, а затем началось твориться то, что моррон никак не мог объяснить. Клубок щупальцев задергался и распался. Большинство мерзких отростков оказались мертвы и начали с поразительной скоростью распадаться, как растворяется сахар, брошенный в кипяток. Те же немногие мучители-прутики, что пережили тепловое воздействие неизвестной природы, стали поспешно выползать из головы по проторенным ранее в теле канальцам. Однако бегство их не спасло. Высокая температура следовала за ними по пятам, охватывая один за другим участки бессмертного тела. Пожар без дыма и огня, возникший в голове моррона, сперва переместился в шею, а затем проследовал в грудь, где и затух, но только после того, как догнал и сгубил последний, инородный отросток. В следующее мгновение моррона с ног до головы обдало обжигающим холодом, как будто дунул огромный северный великан, непонятно зачем посетивший тюрьму и неизвестно ради чего решивший навеки превратить пленника в скульптуру изо льда. Сознание тут же померкло, но всего за миг до того, как связь с окружающим миром была потеряна, Фламмер увидел, как лопаются крепкие цепи, на которых он так долго провисел, а также услышал надсадный отрывистый рев трубы. В тюрьме что-то случилось, стражники подняли тревогу… * * * «_Семь бед – один ответ!_» – Дарк не ставил под сомнение правдивость этой народной мудрости, но его личный опыт убеждал, что она до конца не доработана. И хоть краткость, как известно, является сестричкой таланта, но далеко не всегда родные сестры похожи друг на друга как внешне, так и характерами. Порой случается, что одна сестра – писаная девица-красавица, а на другую без содрогания не взглянешь; одна сам образец кротости и иных девичьих достоинств, а другая – хитрая, спесивая, самовлюбленная пройда, которой палец в рот не клади. Краткость выражает лишь основную мысль изречения, опуская когда несущественные, а когда и весьма значимые нюансы, в корне меняющие смысл поговорки. За семь бед действительно приходится отвечать лишь однажды, и с этим трудно поспорить, но в жизни частенько выходит так, что беды творят одни, а держать ответ за них вынуждены другие. Надо признаться, это весьма несправедливое разделение труда – одни варят кашу из неприятностей, а другие ее как могут расхлебывают, платя втридорога за чужие грешки иль глупости! Вернувшись в звериную нору, Дарк не бросился сразу вскрывать бочонки, а какое-то время расхаживал по убежищу взад-вперед, не столько размышляя над дальнейшими действиями, сколько уповая на чудо. Ему почему-то казалось, что Румбиро Альто и Сыны Великого Горна не могли, просто не имели права погибнуть. Он надеялся… он искренне надеялся, что вот-вот в опустевшем логове вновь возникнет магическое свечение, из которого гордо выйдут старый друг и еще хотя бы парочка-тройка израненных, но все же способных воевать гномов. В этом случае проклятые узилища-бочонки можно было бы вообще не вскрывать и по завершении опасного похода так и доставить в них агентов разведки пред светлые очи фон Кервица; изрядно пьяных, ничего не знающих и не помнящих, но зато живых и здоровых. Аламез был даже готов часть пути пронести один из бочонков на собственных плечах, лишь бы не будить занудливой, своенравной Ринвы и не выслушивать ее недовольного бурчания, сводящего с ума ничуть не хуже, чем капли холодной воды, непрерывно барабанящие по темечку. Но более моррон опасался не постоянных, неприятных разговоров, а губительной непредсказуемости, которой просто веяло от девицы. Чутье редко подводило Дарка, и теперь оно ему подсказывало, что навязанные ему попутчики еще натворят немало бед, за которые ему придется сурово расплачиваться, и не исключено, в конце концов, поплатиться собственной головою. Факел медленно, но непреклонно угасал. Его свет стал уже не таким ярким, как ранее, а чудо, к сожалению, так и не произошло. Померкнувшее однажды зеленое свечение не желало возвращаться в тихую подземную обитель. В ожидании несбыточного Аламез потерял время, много времени, но зато ему в голову пришла простая, как все гениальное, мысль, воплощение которой в жизнь позволило бы избежать большей части предстоящих мучений. Если в первом вскрытом бочонке оказался бы Крамберг, то второй можно было не открывать, по крайней мере в ближайшее время, пока они не минуют Марфаро и не достигнут ворот главной цитадели вампирского клана. Вдвоем катить тяжелый бочонок было бы не столь утомительно, тем более что это можно было бы делать попеременно, а наградой за труды стала бы тишина, то великое благо спокойствия, к которому любой настоящий мужчина стремится, когда рядом находится непоседливая, говорливая, то и дело пытающаяся вырвать бразды правления женщина. Дарк не сомневался, что после недолгих раздумий (_и то ради соблюдения приличий_) Крамберг согласится с ним. Во-первых, разведчик был сам далеко не в восторге от частенько вызывающего поведения любимицы их общего шефа. Во-вторых, Вильсет не только боялся бывшего командира, но и искренне уважал, поскольку долго ходил под его началом и много раз убеждался, что рыцарь фон Херцштайн способен на многое, но только не на низкий, подлый поступок. Таких рыцарей мало, а известная формула «без страха и упрека» применительно к большинству благородных воителей – всего лишь слова, к сожалению, лишь изредка подтверждаемые делами. Принятие предложения Дарка об увеличении срока заточения спутницы стало бы своеобразным знаком доверия и расположения, которое могло бы вскоре привести к примирению. Это был бы реальный шанс для Крамберга сократить ряды своих недоброжелателей на одного серьезного врага. И наконец, в-третьих, запоздалое освобождение Ринвы не дало бы не в меру напористой девице возможность присвоить себе все их общие заслуги. Скорее всего, во время отчета о походе красавица все повернула бы так, что достижения небольшой боевой группы стали бы исключительно ее заслугами, а все до одного промахи произошли только по вине прямолинейных, нерасторопных тугодумов-напарников. Нет, однозначно, Крамберг должен был согласиться с предложением Дарка, ведь он не был сам себе врагом и не собирался отказываться от заслуженной части вознаграждения. Мечта о покое в пути и об отсутствии фактора женской непредсказуемости согрела сердце моррона, жаль только, что ненадолго. Она развеялась, как туман поутру, когда Дарк вскрыл мечом крышку одного из бочонков. В нем, как назло, оказалась Ринва; вся покрытая вязкой, подсыхающей слизью, в которую превратилось дорогое вино то ли вследствие перемещения через портал, то ли в результате нарушения условий хранения и слишком долгого физического контакта с погруженным в него живым существом. Желая исправить ошибку, Аламез быстро захлопнул едва приподнятую крышку, но было уже поздно. Узница внутри бочонка зашевелилась, заворочалась и тихонько застонала, впрочем, это мог быть вовсе не стон, а один из нечленораздельных звуков, которые пьянчужки частенько издают во сне. Таким образом, раздосадованному моррону не осталось иного выбора, как только распрощаться со своим более чем скромным желанием покоя и подсунуть лезвие меча под крышку второго бочонка. На этот раз глазам освободителя предстало еще более интересное зрелище. Вина в бочонке с Крамбергом вообще не осталось, так что в вязкую, липкую слизь превращаться было нечему. По раскрасневшейся, отекшей и умильно улыбающейся роже Вильсета Дарк сразу понял, куда подевалась, как минимум, треть бочонка куэрто, причем еще до телепортации. Характерный, стоялый запах совсем иной жидкости, мгновенно ударивший моррону в нос, лишь подтвердил его предположение об успешно протекшем процессе естественной переработки хмельной влаги во вторичный, годный лишь для удобрения соседских цветочков продукт. Впрочем, большая часть жидкости наверняка еще оставалась внутри опухшего разведчика. Откупорка сразу двух бочонков была большой ошибкой. Воздух пещеры мгновенно пропитался винными парами и другими столь же неприятными запахами, весьма затруднившими дыхание. А их живые источники не только очнулись от дурманного сна, но и заворочались, совершая первые неловкие попытки вытянуть затекшие конечности. Пока что потуги разведчиков были неосознанными и тщетными, бочонки лишь немного шатались, но вскоре разумы узников должны были избавиться от оков забытья, а руки окрепнуть настолько, чтобы сдвинуть тяжелые крышки, не выпускавшие наружу остатки паров и не впускавшие внутрь узилищ свежий воздух. Этого пленительного комично-трагического зрелища Дарк благоразумно решил избежать, руководствуясь элементарным знанием неуравновешенности человеческой натуры (_в особенности это касалось вспыльчивых девиц_) и чувством брезгливости. При подобных обстоятельствах многие пробудившиеся дамы ведут себя как дикие, напуганные кошки. То есть вначале устраивают истеричный скандал, причем пуская в ход как маленькие кулачки, так и острые коготки, а уж затем, обильно разукрасив лицо подвернувшегося под руку ротозея синяками да кровоточащими царапинами, начинают припоминать, что же произошло, а также призадумываются над тем, что дальше делать. Говоря проще, узрев саму себя, покрытую с ног до головы мерзкой зловонной слизью, изрядно вымокшая в вине Ринва, не раздумывая, обвинила бы в своем насильственном заточении Дарка и тут же набросилась бы на него. Воевать же с нетрезвой девицей моррону крайне не хотелось. Он боялся, что может ненароком осерчать и случайно покалечить едва стоявшую на ногах, но чрезмерно агрессивную девицу из рядов герканской разведки. Что же касается брезгливости, то Аламез и так увидел много тошнотворного, лишь мельком заглянув в бочонки. Усугублять впечатление моррону не хотелось, тем более что он давненько ничего не ел, а извержение желчи из желудка, по утверждению эскулапов, весьма неблагоприятно сказывается на здоровье. Едва бочонки зашатались сильнее, а крышки на них заходили ходуном, моррон поспешил выйти наружу, милостиво оставив попутчикам с боем добытый им факел. Делать возле карьера было нечего, поскольку гномы усердно трудились и не думали даже оскорблять нового хозяина любопытными взорами, не то чтобы за ним следить; ну а неприятных встреч с шеварийцами можно было в ближайшую пару часов не опасаться. Пока не закончилась смена, убитых Дарком мастеров никто бы не хватился. По поводу же тревоги, поднятой Фегустином Латом и остальной компанией вампиров, обнаруживших, что моррон исчез из Храма Первого Молотобойца, Дарк не сильно тревожился. Все зависело не только от наблюдательности и смекалки врагов, но и от их возможностей связаться с главной цитаделью. Поскольку Аргахар находился очень-очень далеко от Марфаро, а вампирские телепорты вряд ли в подземельях Махакана действовали, то этот риск можно было считать минимальным, хоть и не стоило совсем сбрасывать со счетов. В общем, тревога могла начаться в любое мгновение, как, впрочем, и не подняться совсем. Она была фактором непредсказуемым, как изменение направления ветра в открытом море, и поэтому исключена из перспективных расчетов. Таким образом, Аламез решил позволить себе с полчаса отдыха. Поспать бы толком не получилось, но вот спокойно помародерствовать, а затем посидеть да подышать относительно свежим воздухом можно было вполне. * * * Поборов тяжелую болезнь, любой человек чувствует необычайный прилив сил, как будто он заново родился, а точнее, переродился в могущественное существо, которому все под силу. Выздоровевший ощущает эйфорию каждой клеточкой своего уставшего от надоевшей болячки организма. Ему хочется работать, действовать, вкушать прелести жизни и ежесекундно доказывать, прежде всего самому себе, что все еще жив, свеж и молод. Этот закон природы незыблем, и в нем не бывает особых случаев иль исключений, этому правилу жизни неотступно следуют все не только люди, но и морроны. Анри очнулся на мокром, холодном полу камеры и сразу же, как только открыл глаза, сделал парочку интересных наблюдений. То, что вокруг была вода, а на его руках, ногах и иных частях обнаженного тела быстро таяли льдинки, расплываясь каплями холодной воды, ничуть не удивило пленника, как, впрочем, и то, что вверху над его головой раскачивались оборванные цепи. Его память отчетливо сохранила последнее мгновение перед потерей сознания. Он помнил странные обстоятельства своего освобождения, воспринимал их как необычный, но все же свершившийся факт и не озадачивался неуместными вопросами: «_что, как да почему?_», ведь Коллективный Разум умудрился помочь ему вернуть свободу отнюдь не для того, чтобы солдат, подобно какому-то ученому мужу, впадал в раздумья. Раз руки воителя более не скованы, ему следовало как можно быстрее вернуться в строй. Подивило же Фламмера нечто другое, а именно четыре обстоятельства, никак не укладывающиеся в его слегка кружащейся голове. Во-первых, он не лежал на полу, а сидел, широко раздвинув ноги, на которых, наверное, уже разучился ходить. При падении с высоты в пару метров невозможно было так точно приземлиться на пятую точку да еще при этом не отбить себе копчик. Поскольку его тело ощущало сырость и холод, значит, должно чувствовать хотя бы легкую боль от ушибов. Но ее не было, не говоря уже о синяках. Во-вторых, в темнице откуда-то взялся факел, мирно горевший в уключине рядом со входом. В-третьих, дверь камеры была смехотворно непрочной, всего лишь деревянной, а не стальной. Выбить ее не составило бы труда, как плечом, так и ногой. И в-четвертых, хоть каменные стены камеры были толстыми, но он отчетливо слышал, какая снаружи поднялась суматоха. До ушей моррона доносились не только кричащие голоса, топот ног и лязг стальных запоров, но и скрежет скрещивающихся мечей, пыхтение, стоны, грохот падения мебели и мертвых тел и прочие, привычные для слуха воина звуки. Там, за стенами темницы, бушевало настоящее сражение. Кто-то тайно пробрался в тюрьму и напал на тюремщиков, чтобы вернуть узникам свободу. Настоящий воин не мог просто так сидеть и ждать, когда же спасители победят и ворвутся в темницу; удел настоящего воина – сражаться, действовать, бороться, как за правое дело, так и за собственную жизнь. Естественно, Фламмеру тут же захотелось вскочить и, вооружившись всего лишь факелом, поспешить на помощь освободителям, кем бы они ни были: пробравшимися в логово врага соклановцами или просто солдатами герканской армии, бродившими по вражеским тылам и случайно натолкнувшимися на тайную шеварийскую тюрьму. Однако логика, мгновенно выстроившая на основе мимолетных наблюдений цепочку рассуждения, не дала взять верх инстинктам и совершить необдуманный поступок. Едва привстав с каменных плит пола, Анри тут же опустился обратно и громко разразился длинной бранной тирадой в адрес подлых, хитрых кровососов и их шеварийских прихвостней. На этом все и закончилось. Факел у двери мгновенно померк, погрузив камеру во мрак, звуки идущего рядом сражения стихли, а кожа так и не успевшего согреться моррона вновь ощутила неприятное прикосновение холода, не только постепенно превращающего его в ледышку, но заставляющего уснуть. – Ты опять проиграл! Три раза из трех все та же реакция, – отойдя от смотрового окна, произнес ученый-вампир, одарив развалившегося по соседству в кресле коллегу белоснежной улыбкой. – Я же предупреждал, бесполезно!.. Какую ситуацию ни создай, как антураж ни обставь, а модель поведения все та же! Это тебе не цыпленок-новичок, а матерый морронище! В его бритой башке накопилось столько опыта, а его разум так быстро успевает обрабатывать входящую информацию и принимать оптимальные решения, что для импульсивного, необдуманного действия просто не остается времени! Ведь секунда прошла, не более, а он, паразит, нас уже раскусил, понял, что это всего лишь инсценировка побега… обман! – Во-первых, слово «_паразит_» более относится к нам, а не к нему, – невозмутимо заявил второй шевариец, с виду не ученый, а вельможа, ставя на столик наполовину пустой бокал с кровью. – А во-вторых, не беснуйся! Я же спор проиграл, а не ты… – А-а-а!.. – отмахнулся экспериментатор, с безысходностью наблюдая сквозь окно, как выползшие из стен щупальца вновь затаскивают обледеневшее тело моррона под потолок и вешают на цепи. – Три галлона крови – слабое утешение… Уж лучше бы я проспорил. – Ну, уж извиняй, так вышло… – рассмеялся второй вампир. – Может, стоит слегка изменить условия эксперимента, сделать его более достоверным. Предлагаю проникнуть в мысли объекта и притворится Гласом Коллективного Разума. – Наивно и глупо! – отрицательно замотал головой ученый. – Не все так просто, Ваше Сиятельство, не все так просто! Нам до сих пор недоступны мыслительные каналы связи морронов. Они односторонние, в том и беда… Коллективный Разум шлет своим твореньям послания, в основном предостережения или приказы, а они не обладают правом ответа! – Что ж, очень разумно! – усмехнулся командир третьей исследовательской бригады научного корпуса клана Мартел, граф Норвес. – Солдаты должны лишь получать приказы и их исполнять, а не вступать в дискуссии с командиром. Зачем им связь, связь им ни к чему! – Вот из-за этой разумности и топчемся на месте, – тяжко вздохнул ученый и, подойдя к лабораторному столу, принялся бегло просматривать страницы журнала. – Граф, вы говорили с герцогом? – Сонтерий, дружок, я вот подумал, а что, если другого моррона к объекту подпустить, не настоящего, конечно, а иллюзию… – внес вельможа предложение по ходу следующего эксперимента, дипломатично сделав вид, что не расслышал заданного ему неприятного вопроса, – за пару секунд, поди, не раскусит. – Уже обсуждали, раскусит! – скупо ответил экспериментатор, вновь подойдя к стеклу и задумчиво глядя на раскачивающегося на цепях, начинающего постепенно оттаивать Фламмера. – Значит, герцог Мартел отказал. – Его Светлость пока не видит необходимости в использовании остальных пленников для научных целей. Они нужны ему для другого… – уклончиво ответил граф, не желая открывать своему подчиненному замыслы Главы клана. – Но, полагаю, если ты добьешься хороших результатов, то получишь приз… не сразу, но получишь. – Облагодетельствовали… можно подумать, для себя стараюсь, – тихо проворчал ученый, но благоразумно не стал повторять более громко. – Не ворчи, Сонтерий, не ворчи! – рассмеялся граф Норвес, величественно поднимаясь с кресла, и, даже мельком не взглянув через смотровое окно, направился к выходу. – Во времени тебя никто не ограничивает, потерей головы в случае неудачи не пугает! Работай себе спокойненько, ну, а большего не проси! Дал, что могу, другого подопытного материала не получишь… Порадовался бы лучше, что такого именитого вражину тебе кромсать отдали! Сам же знаешь, и известного интригана былых времен, маркиза Норика, он упокоил, и в падении Кодвусийской Стены поучаствовал… Не просто подопытный образец, а живая легенда! – Да радуюсь я, радуюсь! Просто ликую, танцуя от счастья! – недовольно проворчал ученый, провожая суровым взглядом покидающего его лабораторию вельможу. – Только вот… Высказать аргумент в защиту своих требований ученый не успел, поскольку Его Сиятельство, граф Норвес, уже скрылся за дверью, естественно, не забыв напоследок ею демонстративно хлопнуть. Глава 3 Военно-полевой маскарад «_Людей встречают по одежке, а провожают по уму!_» – как ни прискорбно, но это несправедливое, нелогичное правило действует всегда и везде: как в мирное время, так и на войне, как на ратном поле, так и в тылу, причем не важно, в своем родном или чужом. Форма шеварийского пехотинца хоть и была далека от совершенства, как в плане защиты, так и в плане удобства, но полностью устраивала Дарка, пока он вместе с махаканскими воинами отступал к Аргахару. Здесь же, глубоко во вражеском тылу, она смотрелась в высшей степени нелепо, потому что большая часть штанов была утрачена, а также из-за того, что солдаты регулярных частей редко посещали горные разработки, тем более тайные, ведущиеся глубоко под землей и явно не включенные королевскими чиновниками в перечень казенных приисков. Встреча с первым же патрулем стражи или иными шеварийцами, вынужденными прозябать в захваченных подземельях, например мастеровыми, торговцами, фуражирами или надсмотрщиками, грозила полным разоблачением и, как следствие, массой мелких и крупных неприятностей. Вряд ли кто из врагов не удивился бы, узрев вблизи от «_гномоводческих_» ферм или карьеров практически бесштанного шеварийского пехотинца с далеко не армейской котомкой за плечами да еще разгуливающего в компании двух основательно пропахших вином обнаженных особ, одной мужского, а другой женского пола. И хоть Крамберг, в отличие от Аламеза, болтал на языке врагов ничуть не хуже уроженца Гилаца или любого иного шеварийского города, но троице непристойно выглядевших путников было не отбрехаться. Их нелепых, похожих на сказку объяснений никто и слушать бы не стал, а сразу же взяли бы чужаков под стражу. Как ни крути, а забравшимся далеко в шеварийскую глубинку герканцам срочно нужно было разжиться достойной и в то же время неброской по меркам подземелья одеждой. К счастью, Аламез знал, как ее раздобыть и, главное, где. Фактически, он уже сделал большую часть дела, убив четверых беспечных мастеров. Теперь ему только оставалось завершить начатое и стянуть с бездыханных тел рубахи, башмаки, портки, диковинно пестрые подвязки и прочие смешные части одежд, которые безумные шеварийцы считали красивыми и изящными. Никакой трудности это не представляло, благо что неуместной на войне брезгливостью Дарк не страдал и к мародерству, в отличие от большинства людей его положения, то есть рыцарей, относился весьма и весьма положительно. Высокородные воители на службе у любого короля частенько с презрением отзывались о тех, кто собирал на бранном поле трофеи. Тем самым они пытались подчеркнуть величие и благородство своих возвышенных натур, но на самом деле проявляли красивыми речами лишь аристократическое чистоплюйство и смехотворное ханжество. Ведь им самим, конечно же, не было нужды мараться, обшаривая мертвецов и стаскивая с них не запачканные кровью одежды. За них эту грязную, но очень доходную работу всегда выполняли оруженосцы, денщики и прочие слуги. Самим же рыцарям победившей в сражении стороны оставалось лишь разделить собранные и уже отчищенные от крови и грязи трофеи, то есть решить, что оставить себе, что продать неотступно следовавшим за войсками маркитантам и что из добытого милостиво даровать своим людям, которые, собственно, и месили за них грязь, раздевая окоченевшие тела умерщвленных врагов да отрубая ради колец с перстнями пальцы у трупов. В общем, поскольку верной челяди у Аламеза не было, то презренным мародерством ему пришлось заняться самому. Впрочем, Дарк не испытывал даже мало-мальского отвращения к этой работе. Она была для него делом привычным, естественным и ничуть не более зазорным, чем убийство солдат противника, как в честном бою, так и при нападении тайком из засады. Покинув звериную нору на этот раз менее изощренным и рискованным прыжком, Аламез сразу же направился к костру, возле которого остывали так и лежащие в прежних позах шеварийцы. Послушные горняки добросовестно исполняли его указание, усердно долбя скалу и не глазея по сторонам. Они даже на минутку не отвлеклись, чтобы аккуратно уложить рядком трупы бывших хозяев да привалить их сверху камнями. Такое бездумное послушание не только поражало, но и угнетало. Покорность рабов всегда встречает непонимание в сердце любого вольного человека, не готового беспрекословно подчиняться чужой воле, но и не желающего самому принуждать других. Стараясь не смотреть в сторону тружеников, вызывающих у него лишь жалость да искреннее сожаление, что с таинственным кланом Мартел еще не покончено, Дарк приблизился к трупам вплотную и навскидку, пока не дотрагиваясь до тел, а только их осматривая, оценил, насколько одежды убитых пригодны для носки. Платья двух мертвецов абсолютно не пострадали в результате его внезапного нападения. Смертельный яд мгновенно сделал свое дело, и шеварийцы умерли, не успев подпортить платьев, то есть не разорвав от резких движений по швам рукавов, не продрав нелепые черные чулки на пестрых лентах-подвязках. Впрочем, если бы это даже и случилось, то небольшие повреждения одежды ничуть не вызвали бы подозрений и не сказались бы на успехе маскировки. Как известно, во время работы, тем более в карьере, немудрено и рукав порвать, и штаны на коленках разодрать. Таким образом, платья для пока еще находившихся в далеко не лучшей физической форме спутников без особых трудов были найдены, их оставалось лишь быстренько снять с бездыханных трупов и донести до убежища. Что же касалось третьего шеварийского платья, предназначенного для самого Аламеза, то дела были не столь хороши, как хотелось бы. Третий шевариец упал прямо в догоравший костер, затушив его собственным телом. Верхние одежды, что кожаная куртка, что штаны, оказались сильно обожжены и, похоже, безвозвратно испорчены. Трофеями с этого мертвеца могли только стать неуклюжие с виду, остроносые и квадратнопяточные деревянные башмаки, штопаные-перештопаные чулки, едва доходившие мертвецу до середины его тощих икр, да ярко желтые ленты-подвязки, намертво затянутые вокруг кожаных надколенных ремешков тройными узлами. С лежащего же чуть в сторонке от остальных тела последнего шеварийца вообще нечего было взять. Старший надзиратель оказал моррону сопротивление, и теперь его труп скорчился на боку в луже собственной крови, а в засаленной куртке зияла довольно внушительная, заметная издалека дыра от лезвия меча. Оттирать кровь – дело неблагодарное, тем более когда поблизости нет ни колодца, ни иного источника воды, а со дна походных фляжек много влаги не насобираешь. В окровавленных одеждах расхаживать тоже нельзя. Кровь – особая жидкость, она вызывает слишком много вопросов, на которые далеко не всегда удается подобрать убедительные ответы. Продолжать же щеголять в потрепанном солдатском одеянии было бы еще более глупо и, как следствие, куда опасней. В голове первого же встречного стражника мгновенно возникли бы два убийственных вопроса: «_В каком полку служишь?_» и «_Каким-таким непутевым ветром тебя, олух, сюда занесло?_» Недолго поразмыслив над внезапно возникшим осложнением, Дарк принял единственно возможное решение, как составить свой ущербный трофейный гардероб так, чтобы он выглядел не очень подозрительным. Найдя более-менее подходящий выход, моррон тут же приступил к действию, тем более что особо рассиживаться было некогда. Гномы устали, работали гораздо медленней, и это означало, что их смена заканчивалась. Вскоре к карьеру должен был подойти новый отряд, естественно, с новыми надсмотрщиками. Их маленькой не столько разведывательной, сколько диверсионной группе лучше было покинуть место проведения горных работ до этого момента. Скинув с плеч котомку, с которой моррон не хотел разлучаться даже на краткие полчаса, Дарк склонился над трупами и принялся снимать с них одежды умелыми, не раз проделанными ранее движениями. Естественно, при этом Аламез не забывал поглядывать в сторону карьера, следя за реакцией на его действия работавших гномов, и избавлять пояса да карманы мертвецов от тощих кошельков. Если Дарк милостиво жертвовал спутникам лучшую одежду, это еще не означало, что он должен проявлять альтруизм во всем и делиться с разведчиками звонкой монетой. В конце концов, это была его добыча, его честно добытые в бою медяки, ну а Ринва с Вильсетом не были ему друзьями, так что дележ должен быть справедливым, по заслугам, а не пополам, как водится среди доверявших друг другу боевых товарищей. Старые навыки сохранились отменно, руки солдата помнили, как вершить незазорное дело сбора трофеев, презрительно называемого глупцами мародерством. За минуту, а может, чуть более, Аламез ловко раздел пару тел и свалил предназначенную для попутчиков одежду на одну из подстилок, оказавшуюся не чем иным, как стареньким, драным, обильно заляпанным грязными ручищами плащом. Завязав «обновки» в узелок, моррон занялся собственным перевоплощением в шеварийского горных дел мастера, являвшегося на самом деле не только тружеником-ремесленником, но и ленивцем-надсмотрщиком; жуткой гремучей смесью «_добытчика_» и «_паразита_». Особи этого гибридного, искусственно выведенного вида не выживают в дикой природе, среди волков, медведей и прочих зверей, но зато довольно комфортно чувствуют себя в человеческой общности, и поэтому их популяция непрерывно растет. Стянув с наполовину обгоревшего трупа деревянные колодки-башмаки с как будто намертво приклеившимися к ним изнутри влажными, липкими и очень ядрено пахнущими чулками, Дарк со злостью чертыхнулся. Затем он, стараясь дышать исключительно через рот, а не нос, принялся стаскивать с грязнули штаны, пострадавшие от горячих углей и золы только в верхней части. Отрешившись от остатков брезгливости и от безвыходности позабыв о неоспоримой истине, что чужие обноски не следует надевать на голое тело без предварительной, основательной стирки, моррон быстро разделся. Еще быстрее, чтобы не застынуть на холодном сквозняке, беспрепятственно разгуливающем по тоннелям и пещерам подземелья, он натянул на себя лишенные доброй половины передней части штаны. Как ни странно, но удача улыбнулась находчивому мародеру, притом так широко, как он и не ожидал. Чужие штаны оказались не только впору, но и уцелели в месте, прикрывающем мужское достоинство, а в области поясницы, где грубая ткань была местами полностью уничтожена, а местами лишь частично повреждена огнем, положение дел спас его собственный широкий пояс, прикрывший от посторонних глаз абсолютно все, что им не следовало видеть. С заношенными до тошноты и слипания чулками моррону пришлось помучиться. Особо много хлопот доставили дурацкие, выскальзывающие из пальцев завязки, но зато деревянные башмаки наделись на удивление легко и вовсе не доставили четко зафиксированным в них ступням болезненных ощущений. Потоптавшись для порядка на месте и даже немного попрыгав, Аламез был приятно удивлен тем, насколько удобной оказалась смехотворная с виду обувь. Прочные, нерастягивающиеся, высокие стенки ничуть не жали на ногу, но в то же время и не допускали, чтобы башмак слетал. Мягкие стельки и внутренние боковые накладки из особого вида кожи не только позволяли ноге пружинить, но и уберегали пальцы с пятками от натираний. Но главное скрытое достоинство шеварийских башмаков состояло в том, что они совершенно не скользили при ходьбе по камням, причем как крупным, так и по мелкой, неоднородной россыпи. Этому во многом способствовали как необычная форма башмаков, так и глубокие, рельефные прорези, идущие поперек основательно просмоленной подошвы. В такой обуви можно было не только передвигаться гораздо быстрее, но и навсегда позабыть о растяжениях, вывихах лодыжек и о прочих неприятностях, которые частенько возникают при быстрой ходьбе или даже беге по каменистой и прочей пересеченной местности. Искренне порадовавшись неожиданному и весьма приятному открытию, Аламез надел на голову причудливую шляпу с торчащими во все стороны, изрядно ощипанными обломками перьев и на том завершил мародерство. Хоть торс моррона остался обнажен, но он решил позаботиться о том чуть позже, а именно всего лишь прикрыть его тем самым до неприличия драным и грязным плащом, в который пока что была завернута одежда для компаньонов. Дарк понимал, что будет выглядеть как презренный пьянчужка, методично прогуливающий скудное жалованье задолго до момента его получения из рук помощника приискового казначея, но разумно рассудил, что уж лучше выглядеть опустившимся, чем подозрительным типом. Иного выбора, к сожалению, вовсе не было. Оставшись в форменной куртке пехотинца, он рисковал быть заподозренным в дезертирстве, ну а сменить ее на обгоревшую или окровавленную одежду было еще глупее. Так что на ближайшее время Дарку пришлось смириться с ролью спившегося босяка. Впрочем, он о том не очень-то и горевал, ведь в предстоящем ему маскараде имелся один весьма существенный плюс. От пропойц люди инстинктивно стараются держаться подальше и брезгливо отводят взгляды, как только те попадаются им в поле зрения. Это правило касается не только обычных прохожих, но и стражников, опасающихся запачкать казенные мундиры и пропахнуть отбросами при слишком близком и долгом контакте со спившимся отребьем. Завершив перевоплощение в шеварийца, Дарк решил заняться трупами. Конечно, хоронить он их не стал, поскольку на то было жалко как сил, так и времени, но за валун, за которым сам недавно прятался, он мертвецов оттащил и слегка камнями присыпал, чтобы их не сразу обнаружили надсмотрщики-сменщики. К сожалению, время всегда ведет себя вопреки желаниям человека: когда нужно обождать, тянется; а когда пребываешь весь в хлопотах да трудах, летит незаметно. Сбор трофеев, переодевание и последовавшая за ними уборка отняли у Дарка более получаса, так что посидеть, подремать да меланхолично поплевать на камушки и пары жалких минут не осталось. Вернувшись к костру, Аламез тут же добровольно возвел себя в незавидный ранг вьючного животного. Перекинув через правое плечо котомку с дротиками, а на левое взвалив огромный, хоть и легкий узелок с одеждой, моррон необычайно шустро заковылял по осыпающимся под ногами камням обратно к звериной норе. Его спутники уже наверняка пришли в себя и, возможно, даже слегка отчистились. Если же нет, то их следовало срочно поторопить. * * * Жизнь богатеев, бесспорно, сытна, но зато скучна и безлика. Властелины серебра да злата потребляют лишь те развлечения, что для них готовит их раболепная челядь, далеко не всегда талантливая настолько, чтобы радовать избалованных господ неповторимыми чудесами фантазии. Толстосумы тешатся лишь за деньги и лишь, когда захотят. Как следствие, они лишены счастья внезапных сюрпризов и испытывают довольно скудный набор давно приевшихся, не будоражащих сердце и не щекочущих нервишки эмоций. Развлечения состоятельного люда, как высокородных вельмож, так и успешных купцов, весьма похожи на сытный и вкусный обед. Он подается точно по расписанию, в незыблемой последовательности чередования блюд и со строгой расстановкой столовых приборов на столе, причем на том же самом, за которым неизменно в течение долгих лет проходят нудные трапезы и за которым редко можно узреть новое лицо сотрапезника. Что ж, во всем есть своя закономерность и высшая справедливость. За достаток и безопасность богачам приходится расплачиваться убогой серостью их однообразного бытия, возможностью восприятия лишь узкого, очень ограниченного спектра предсказуемых впечатлений и неспособностью бурно радоваться незначительным пустякам, которые каждый день преподносит им жизнь, но которые не вызывают в «спящих» сердцах эмоций. Беднякам же, в особенности странствующим, развлечения готовит сама судьба, поэтому ассортимент выпадающих на их долю приключений и злоключений в десятки, если не сотни раз многообразнее. Попадая порой в комичные, но гораздо чаще в трагичные ситуации, простолюдины переживают их, пропуская через себя, и поэтому куда более эмоциональны в позитивном плане, то есть умеют радоваться пустякам и от души веселиться. Они проще, чем богачи, переживают невзгоды, которые с ними случаются чуть ли не на каждом шагу, и намного дольше помнят добро, внезапно вошедшее в их жизнь. Спустя долгие-предолгие годы бедняк точно может сказать, близ какого города, под каким кустом и даже при какой погоде он случайно нашел кошель с медяками; купец же без своего гроссбуха вряд ли припомнит, сколько сотен золотых выручил пару месяцев назад и на каких сделках. Одним словом, жить богато и жить, дыша полной грудью, – две разные вещи. Чем беднее человек, тем меньше серости в его жизни и тем ярче впечатления от, в общем-то, заурядных событий. Если смотреть на жизнь с этой позиции, то Дарк, безо всяких сомнений, являлся одним из счастливейших людей. Провидение щедро одаривало его необычными сюрпризами, а яркие, незабываемые впечатления поджидали буквально на каждом шагу. Вот и в тот день судьба решила побаловать Аламеза не одним, а сразу двумя очень смешными и весьма пикантными зрелищами, шанс увидеть которые, да еще одновременно, другим людям выпадает раз в десяток лет. Лишь только протиснувшись с громоздкой поклажей на плечах сквозь недорубленные заросли колючей растительности, моррон тут же зашелся в приступе громкого хохота, ничуть не беспокоясь, что виновники его веселья могут обидеться, а безудержный и неосмотрительно громкий смех может быть услышан снаружи. Проспавшие в винных бочках около суток разведчики приводили в себя в порядок, избавляясь от последствий похмелья, но делали это настолько смешно, что остаться серьезным было просто невозможно. На заднем плане несуразной картины гордо возвышалась обнаженная фигура Крамберга, широко расставившего мускулистые ноги, повернувшегося к выходу спиной (_ну и, соответственно, тем местом, что чуть пониже_) и упершегося в стену пещеры не только руками, но и широким лбом. Сейчас Вильсет явно жалел, что, находясь в хмельном заточении, не удержался, пожадничал и опустошил большую часть бочонка, предпочтя внутреннее применение дорогого напитка и снадобья наружному. Его утомленный вином организм едва справлялся с задачей по избавлению себя самого от избытка жидкости. Судя по лужице, растекшейся по доброй половине пещеры, и по непрерывному, задорному звону, процесс опустошения мочевого пузыря разведчика проходил на пределе физических возможностей и намного быстрее, чем влага успевала просачиваться между камней. Попутно с явно уже притомившим его делом парень непрерывно жестикулировал, отчего то и дело падал на колени, но тут же снова вскакивал и, прежде чем опереться на стену руками, утыкался в камни лбом. При всем при этом плясуна мотало из стороны в сторону с интенсивностью хорошенько раскачанного маятника, и его выкрутасы возле мокрой стены очень напоминали бесхитростный танец вошедшего в боевой раж дикаря у костра. Отличий было всего два: воины диких племен все-таки носили набедренные повязки, и они поклонялись огню, а не луже зловонной жидкости, которую и водой-то назвать нельзя, не то чтобы гордо величать ее «_водной стихией_». Упорно борющийся с могучей силой земного притяжения и собственным мочевым пузырем Крамберг отплясывал не один. Его страстный, зажигательный танец решилась поддержать и Ринва, причем отсутствие музыки и неподходящее место для демонстрации чудес пластики красавицу вовсе не смущало. Распрощавшись с одеждами, насквозь пропитавшимися вином и поэтому непригодными для носки, полностью обнаженная, как и ее напарник, разведчица не выделывала ногами замысловатые кренделя, но зато со скоростью и гибкостью, достойными восхищения, изгибала свое стройное тело и при этом активно чесалась, раздирая острыми коготочками свою нежную кожицу в кровь. Пакли липких, густых волос, не ниспадали на плечи и аппетитную грудь девушки, а стояли на голове торчком и вздыбились в разные стороны. Это делало разведчицу похожей на молодую орчиху, только что вступившую в фазу половой зрелости и исполнявшую ритуальный танец, чтобы дать о том знать своим соплеменникам. Она интенсивно почесывала себя во всех возможных местах, до которых только могли добраться ее изящные пальчики; ну а там, где кожа уже была разодрана в кровь, страстно оглаживалась. Со стороны было необычайно забавно смотреть как на потуги Вильсета, так и на комичные, но в то же время пробуждающие желание телодвижения Ринвы. Безудержный, импульсивный танец обнаженных партнеров на сырых камнях возле перевернутых бочек чуть не привел моррона к смерти от хохота, по крайней мере, Дарк почувствовал сильные спазмы мышц внизу живота и надрывную, сухую резь, впившуюся мертвой хваткой в горло. На самом же деле происходящее было не столь комично, сколь опасно. Аламез вот-вот мог лишиться обоих напарников, и прежде всего это касалось Ринвы. Неуемный зуд, охвативший кожу девушки, походил на сильную аллергическую реакцию, вызванную долгим отмоканием в вине. Не исключено, что так проявила себя загадочная болезнь Ринвы, появившаяся у нее после пыток в шеварийском плену. До этого момента внешних симптомов смертельного недуга не наблюдалось, да и физическое состояние девушки было отменным, но, как знать, не запустила ли невинная ванна из махаканского вина необратимые процессы до поры до времени дремавшей внутри организма заразы. С этим нужно было что-то срочно делать, но вот что именно, насилу отсмеявшийся Дарк не мог ума приложить. Ни снадобий, ни мазей под рукой не было, а воды со дна всех фляг работавших в карьере гномов вряд ли хватило бы, чтобы хоть на время увлажнить и остудить сухую, горевшую кожу разведчицы. Самостоятельно Ринва была не в силах сопротивляться жуткой чесотке. Она только усугубляла свое незавидное состояние, медленно, но верно сдирая с себя кожу и впадая в безумие. Когда крепость нельзя взять штурмом, ее осаждают; когда врага невозможно победить, его пытаются остановить на укрепленном рубеже или хоть на какое-то время задержать. Выход найдется всегда, но, к сожалению, чаще всего он является не окончательным, а лишь промежуточным решением, позволяющим выиграть время. Аламез не мог помочь Ринве избавиться от сводившей ее с ума чесотки, но отсрочить ее страдания на пару-тройку часов был вполне в силах. Стерев неуместную улыбку с лица и борясь с соблазном вновь рассмеяться, Дарк развязал принесенный им узелок с трофейной одеждой и извлек из его глубин деревянный шеварийский башмак. К тому времени вся покрывшаяся красными пятнами и кровоточащими царапинами Ринва как раз нагнулась, чтобы почесать еще не изуродованные ноготками, но, видимо, изрядно зудящие икры. Не раздумывая, правильно он делает иль нет (_на поиски иного варианта все равно не было времени_), Дарк одним резким прыжком подскочил к девушке вплотную и с силой ударил надетым на правую руку башмаком по ее беззащитному затылку. Ничего не сказав, а только жалобно крякнув, больная мгновенно лишилась сознания, и ее обмякшее тело повалилось в своевременно подставленные руки Аламеза. Бережно опустив девушку на камни, Дарк ничего не стал объяснять только-только закончившему изнурительный процесс выведения жидкости Вильсету, а тут же принялся одевать бесчувственную Ринву в шеварийскую одежду. Начал он с натягивания чулков, самого трудного по уже приобретенному опыту действия. – Чего творишь? – прозвучал за спиной успешно натянувшего правый чулок на девичью ножку и взявшегося за левый моррона слабый, немного побулькивающий голосок страдающего не только от потери сил, но и от икоты разведчика. – А ты, что ль, не видишь, красавицу нашу одеваю… – невозмутимо ответил Дарк, не отрываясь от довольно-таки трудного дела. – Помочь мне не желаешь? Обернувшись, Аламез пожалел, что спросил. Его предложение было, мягко говоря, неуместным. Уставший, как будто только что в одиночку разгрузил пару телег с мукой, Вильсет полулежал на мокрых камнях и наблюдал за его действиями отрешенным, полным недоумения взором. Крамберг явно не понимал, где он находится, а события последних дней стерлись из его памяти. Похоже, защитники махаканских границ сильно ошиблись, посчитав, что долгое пребывание в бочонках с вином парочки непоседливых спутников Дарка обойдется без последствий. Впрочем, возможно, главным виновником вялого и плачевного во всех смыслах состояния разведчиков было не само необычное заключение, а процесс телепортации в емкостях с алкогольной жидкостью. Вероятно, именно магическое перемещение в неподходящей среде и привело к нежелательным побочным эффектам. – А мы, собственно, где? Что это за дыра такая? – подтвердил опасения Аламеза Крамберг, медленно обводя затхлую и зловонную (_в основном по его милости_) пещеру унылым взором. – Соберись, солдат! Напряги извилины! Назови последнее, что ты помнишь! – приказал Дарк по-армейски четко и строго, не желая тратить на вводную часть разговора ни минуты больше времени, чем она заслуживала. Как известно, хорошо поставленный командный глас заставляет мыслишки солдат шевелиться быстрее, да и имеет чудесное свойство, отрезвлять хмельные головы, что сейчас было весьма кстати. – Помню баррикаду, бой… – едва шевеля непослушным языком, прошептал Вильсет, закрыв глаза. – Мы с Ринвой бьемся вместе с гномами против шеварюг… Тебя почему-то не вижу… А, нет, это не последнее, потом еще склока с гномами была, но когда уже мы атаку отбили… Шмотки наши пропали, да и ты куда-то задевался, вот Ринва с коротышками и сцепилась… «_Ну, слава Небесам! Память вроде бы не пострадала! Помнит все до последней минуты, пока ему махаканцы кулачищем по башке не треснули!_» – с облегчением подумал Дарк, обрадованный сразу двумя благоприятно сложившимися обстоятельствами: тем, что второй чулок натянулся на девичью ножку гораздо быстрее первого, и тем, что ему не придется отвечать на наиглупейшие вопросы компаньона: «_Кто я, а кто ты?_», «_Что за девица с нами?_», «_Как под землей оказались?_», «_Куда бредем?_» и «_Зачем ты ее одеваешь, когда логичней раздевать?_». – Потом еще помню, меня в бочонок запихивают, но это уже смутно, – добавил Вильсет, попытавшись приподняться, но тщетно. Глупо было бы предполагать, что первая попытка окажется удачной, к примеру, Дарк и не рассчитывал, что развалившееся на камнях тело попутчика сможет принять вертикальное положение ранее пятой или шестой. Но он ошибся, уже третий заход Крамберга увенчался успехом. Разведчик не только поднялся на ноги и на них устоял, но и сделал пару робких шажков в сторону уже заканчивающего натягивать на девушку штаны Аламеза. Правда, эта небольшая прогулка далась Вильсету с трудом и была, судя по его сморщившемуся лицу, весьма и весьма болезненной. Впрочем, именно этот факт ничуть Дарка не удивил. После такого количества выпитого, переработанного внутри организма и выведенного наружу в виде вторичного, годного лишь для удобрения или дезинфекции, продукта – чудо, что Крамберг вообще мог ходить. – Так все ж… – попытался повторить свои вопросы Вильсет, но был грубо прерван как суровым взглядом на миг оторвавшегося от дела моррона, так и емким словом _«Заткнись!»_, произнесенным с весьма убедительной интонацией. – Времени языками чесать нет! Вместо того чтоб болтать, лучше одевайся! – произнес Аламез, кивнув на кучу трофеев. – Все, что там есть, бери, только плащ не тронь! Я его надену! А я пока кратко диспозицию изложу, если ты, конечно, способен два дела одновременно делать: срамоту прикрывать и что-то воспринимать. – Способен, – ответил Вильсет и в знак подтверждения чересчур интенсивно кивнул, так что чуть не потерял равновесие и не упал на сидевшего на корточках моррона. – Махаканцы народ добрый и сговорчивый, но дамских истерик терпеть не могут, так что не обессудь уж, что тя заодно с Ринвой в бочонок закатали, – пояснил Дарк, наконец-то завязав на животе Ринвы неуклюжий тряпичный пояс и приступив к самому трудному делу, к возне с тонкими, скользкими надколенными ремешками и перепутавшимися подвязками. – Первая атака, в отражении которой вы поучаствовали, действительно была отбита, но затем мертвяки гномов, или, как себя они величали, Сыны Великого Горна, не удержали пограничного рубежа и отступили к ближайшему гномьему городу Аргахару. – Почему «_величали_», почему в прошедшем времени? – задал вполне разумный и уместный вопрос Вильсет, решивший, что ему проще одеваться сидя, и грузно шлепнувшийся на камни. – Потому что их уже нет, потому что они все до одного погибли на крепостных стенах Аргахара, – соврал Аламез, не посчитавший нужным посвящать агента разведки в подробности совместного с махаканцами отступления. Во-первых, на данный момент это было совершенно не важно, а во-вторых, герканской разведке не стоило знать ни о Великом Горне, ни о том, что было сокрыто в тайном зале городского храма. – Но перед тем как погибнуть и уже не воскреснуть, гномы отвели меня к старому телепорту, туда же и бочонки с вами откатили. Вот мы и перенеслись в окрестности Марфаро, бывшего гномьего города, который шеварийские вампиры захватили первым. Таким образом, мы уже близки к конечной точке маршрута. Тоннель, соединяющий цитадель клана Мартел с подземельем Махакана, находится где-то поблизости, возможно, всего в нескольких часах пути. – Славно, – кивнул Вильсет, на удивление быстро приходящий в себя. – Ну а что поблизости творится? Только не говори, что ты сразу же бочонки вскрыл, а потом сидел да глазел, как мы из них, подобно тараканам, на пару выползали. Поди, уже разведку местности провел? Одежонка-то явно с дохляков снята, трупы, поди, где-нить недалече прикопаны… За то время, пока Аламез справился с подвязками на одной ноге девушки и только приступил к завязыванию ленточек на второй, Крамберг уже почти оделся. Вильсет ловко влез в узковато приталенные шеварийские штаны и с поразительной скоростью справился с чулками да перепутавшимися лентами. Сейчас он уже натягивал на ноги башмаки и оценивающе поглядывал на куртки, выбирая, какую надеть самому, а какую оставить Ринве. Сразу было понятно, что разведчик уже не впервой носил нелепые одежды шеварийских ремесленников. Не исключено, что до начала войны он какое-то время прожил в Шеварии, поэтому и лопотал на вражеском языке, как на родном. – Диспозиция такова, – не стал вдаваться в подробности Дарк, по достоинству оценив догадливость спутника. – Шеварийцы ведут в окрестности горные разработки. Прямо рядом с пещерой находится один из карьеров. Работают там гномы, но это совсем не те гномы, которых ты видел на заставе. Это их потомки, оболваненные с рождения, выращенные, как безропотный скот, с одной лишь целью – добывать руду. На их помощь нам не стоит рассчитывать, более того, они преданы шеварийским господам, как собаки хозяевам. От них лучше держаться подальше… Первичная сортировка руды производится шеварийскими мастерами-надсмотрщиками прямо на месте добычи. Кстати, именно в них мы уже и переодеваемся. Вторичная, скорее всего, вблизи от руин Марфаро, по крайней мере, именно туда телеги везут руду. Нас пока не разыскивают, но это лишь вопрос времени, а именно пары-другой часов. Наше, а точнее, мое исчезновение из Аргахара явно не осталось незамеченным, да и здесь наследить пришлось, чтоб одежонку раздобыть. Не голышом же было идти… – Это-то понятно, – кивнул Вильсет, всего за десяток секунд справившийся с тряпичным поясом и уже накинувший на плечи куртку. – Скажи лучше, зачем ты Ринву оглушил? Характер у нее, конечно, еще тот, но не думаю, чтоб она особливо на тя срываться за гномов стала б… – А ты видел, что с ней творилось? Иль те не до того было? – перебил Дарк и, получив отрицательный ответ в виде мотания головы, продолжил: – Так теперь приподними седалище и посмотри! Чесотка у нее. Жуткая чесотка девку одолела, всю кожу на себе разодрала. Если б я на пяток минут задержался, вусмерть ся б зачесала! – Эх, как ее! – присвистнул Крамберг, ползком переместившись ближе и наконец-то увидев в тусклом свете догоравшего факела ярко-красные пятна и кровавые царапины по всему телу девушки. – Болезнь, что ль, ее проявилась? Так вроде она говорила, что того… незаразная она да не докучавшая подобными пакостями… – Гадать не будем! – подвел Аламез черту, приподняв бессознательную, лишь слегка постанывающую девушку за голову, и при помощи Крамберга стал осторожно натягивать на изуродованное недугом тело спутницы куртку. – Главное, до лекаря какого быстрее добраться, а что это и как страдания красавице нашей облегчить, уж на месте и решим. – Да где ж его, лекаря, взять-то? – Ты не болтай, а слушай! – со злостью произнес Дарк, сверкнув глазами. – Иль уже позабыл армейскую науку, что языком не треплют, пока старшие говорят! В отличие от Ринвы, Крамбергу и в голову не приходило оспаривать старшинство моррона, потому что, во-первых, разведчик знал, кто рыцарь на самом деле, а во-вторых, уже довольно долго по меркам военной поры проходил под его началом и ни разу не разочаровывался в своем командире. – Да я ж только спросил… – произнес Вильсет виновато и инстинктивно отполз на пару шагов назад. – План действий такой, – продолжил Аламез уже спокойно и попутно застегивал куртку на груди у девицы. – Берем Ринву в охапку и тащим попеременно. Коль очнется, башмаком по голове бей, сонную артерию пережимай, в общем, все, что угодно делай, но лишь бы она раньше времени в сознание не приходила. – Ясно, – кивнул Вильсет, согласный с морроном в том, что пока больной лучше оставаться без сознания. – По дороге к городу, то бишь к месту сбора руды, мы шеварийцев встретить можем. Мелких группок опасаться не стоит, если это, конечно, не солдаты и не вампиры, ну а от отрядов горняцких да патрулей придется прятаться. С ними встречаться опасно, несмотря даже на весь наш маскарад. Хоть Марфаро в руинах лежит, но рядом наверняка шеварийцы жилища построили. Раз они здесь обитают да за добычей следят, то должны же где-то жить. Как бы убого ни было их поселение, но наверняка в нем один лекаришка да имеется. Плохонький, конечно, какой-нибудь пьянчужка-костоправ, который кроме переломов да похмелья ничего целить и не умеет, но нам его познания ни к чему, нам его запасы нужны: бинты, нательные мази для заживления ран, одним словом, все, что зуд кожный снять поможет. – А коль не поможет? – осмелился вставить слово Вильсет, что, однако, на этот раз не разозлило Дарка. – Там поглядим, что да как… – ответил моррон, бережно опуская полностью одетую красавицу на камни. – Обождем несколько часов в домишке лекаря, затаимся на время. Коль лечение наше Ринве поможет и она обузой не станет, дальше вместе пойдем, ну а коль нет, то уж извиняй… – Аламез развел руками, показав этим жестом, что иного выбора нет. – Придется ее оставить, бросить, так сказать, на произвол судьбы. Если, конечно, хочешь, можешь при ней сиделкой побыть, а я к врагам в логово один отправлюсь… – Ну уж нет! – замотал Крамберг головою. – Я с тобой, Дитрих. Вдвоем сподручней, да ты и языка не знаешь… – Не хочу тебя расстраивать… – усмехнулся моррон, понявший истинную причину привязанности разведчика, – …но в цитадели клана Мартел без разницы, знаешь ты шеварийский или нет. К тому же шанс, что мы там оба головы сложим, настолько велик, что я бы на твоем месте подумал, что для тебя меньшее зло: смерть в бою да в пыточных муках или прослыть трусом в глазах фон Кервица? – А я уже подумал, я с тобой! – заявил Крамберг уверенно, но абсолютно без напускного пафоса. – Ладно, поживем, увидим, – подытожил моррон, сам не знавший, что его в ближайшем будущем ожидает, и не желавший ни секунды о том задумываться. – Факел вот-вот погаснет, нам двигаться пора. Сам-то ты как, идти можешь? – Могу, – кивнул Крамберг, и в подтверждение того, что уже способен твердо стоять на ногах, резко поднялся и, вытянув перед собой руки, быстро сделал несколько приседаний, а затем, для пущей убедительности, перевернулся, встал на руки и несколько секунд на них простоял, причем ни чуточки не покачнувшись. – Убедил, – кивнул Дарк, пораженный, насколько быстро разведчик сумел собраться с силами и побороть последствия похмелья, усугубленные болью в промежности. – Тогда Ринву первым ты тащишь. Давай-ка, взваливай девицу на плечи, да и не забудь волосы ей под шляпу заправить! Не думаю, что в подземелье женщины есть. Ну, а коль парочка потрепанных прелестниц даже и водится, то они явно мастера не горняцкого дела… – произнес Дарк с печальным смешком и, поднявшись на ноги, направился к выходу из пещеры. – Может, ты хоть палки с гвоздями мне дашь? – спросил Вильсет вслед. – У самого-то вон, меч на боку мотается. – Нет, не дам, – произнес Дарк, скупо покачав головой. – У костра четыре меча шеварийских валяются. Мимо пойдем, подберешь! Чай, ради такого дела и нагнуться не грех! Аламез не стал объяснять, насколько грозно для врагов пропитанное редким ядом оружие. Моррон устал и не хотел попусту утруждать язык объяснениями, а голову подбором слов, тем более что в первом же бою Крамберг сам быстро понял бы, какая убийственная мощь сокрыта в этих убогих с виду «_палках с гвоздями_». Жаль только, что, как недавно выяснилось, она действовала далеко не на всех. Некоторые люди были не восприимчивы к яду «_матерого убийцы_». * * * Хорошего хозяина отличить от плохого не так уж и сложно, достаточно взглянуть на забор его дома да бегающую по двору скотину. Если поросята упитанны, а пес на цепи не завшивел, значит, мужик работящ и не лежит на завалинке без дела. Если же наоборот, то это означает, что здесь проживает ленивый увалень, ценящий собственный покой гораздо больше, чем достаток, и относящийся к собственному добру как к чужому. Хоть шеварийцы уже довольно давно обосновались в подземелье, но все равно относились к новым территориям, как к чужим владениям, из которых хотели выкачать все ресурсы и при этом не дать ничему взамен. С первых же минут, как троица герканцев вступила на дорогу, по которой то и дело ездили нагруженные горной породой телеги, Дарк не мог избавиться от странного ощущения, что окружающий мир не настоящий, а всего лишь иллюзия, жалкая декорация, где все держится на ржавых гвоздях да на честном слове. Как ни странно, но заброшенные, уже давно заваленные камнями, поросшие дикой травой да изъеденные влагой караванные пути Махакана, по которым ему совсем недавно приходилось брести, выглядели куда более ухоженными и величественными, чем только что обновленная дорога, идущая от карьера к Марфаро. Несмотря на пыль, грязь и запустение, царившее теперь на торговых трактах когда-то величественного Махаканского Сообщества, идя по ним, Аламез чувствовал величие былого и основательность подхода гномьих мастеров ко всему, в том числе и к обустройству дорог, переживших их на долгие годы. Здесь же, на территориях, обжитых шеварийцами, этого ощущения не возникало. Упадком тут и не пахло, но зато бросалось в глаза наплевательское отношение к делу новых хозяев. На дороге, по которой они с Вильсетом шли, инстинктивно стараясь держаться ближе к обочине, лишь кое-где имелись небольшие участки, выложенные еще в давние времена булыжниками. Куда подевались камни из старой мостовой, обтесанные и уложенные еще вольными гномами в эпоху процветания подземного государства, оставалось только гадать. Наверное, шеварийские первопроходцы разобрали дорожное покрытие для возведения собственных домов и иных целей, поскольку не предполагали, что когда-нибудь будут в пещерах что-либо добывать и, соответственно, перевозить по тоннелям грузы. Их же нерадивые потомки не стали утруждать себя восстановлением гномьих дорог, а только расчистили их от камней, немного расширили по краям, практически лишив обочин, да на тех местах, где влага сотворила ямы да рытвины, соорудили временные деревянные помосты. Конечно, телегам по ним было ездить удобно, но доски из-за сырости быстро гнили, а хозяева карьеров и ферм, которые было бы более уместно назвать тюрьмами под открытым небом, не удосуживались за ними присматривать и регулярно их обновлять. В результате чего дерево помостов гнило и быстро превращалось под колесами тяжелых повозок в обломки да в зловонную, сырую щепу, которая мерзко пахла, отвратительно хлюпала под ногами и в которой к тому же ползала какая-то мелкая живность. Именно этот прискорбный факт и заставил Аламеза разочароваться в шеварийских башмаках, в которых и ходить было удобней, чем в кожаной обуви, и ноги гораздо меньше прели. Однако у сапог было два существенных преимущества, которых в данный момент что Дарк, что его спутник были лишены (_Ринва не в счет, она покоилась у Крамберга на плече и не ступала по гнилым настилам_). За их высокие голенища мерзким букашкам не удалось бы заползти, да и сапоги никто не пытался сожрать. Деревянная же обувь, как только соприкоснулась с трухой, мгновенно подверглась нападению полчищ крошечных паразитов. Оставалось только гадать, как по этой дороге ходили шеварийские мастеровые: то ли они вовсе и не ходили, а только разъезжали верхом да на телегах, то ли передвигались аккуратно, обходя помосты стороной и карабкаясь по камням, вместо того чтобы смело, как герканцы, ступить на огромное покрывало из древесной трухи. Впрочем, сохранность башмаков, густо облепленных букашками, впившимися во вкусную древесину, подобно клешням, крохотными лапками и зубками, моррона мало волновала. Их стенки были толстыми, и сколь голодны ни были бы паразиты, но за несколько часов пути до поселения горняков на месте гномьего города им было их насквозь не прогрызть. Раз уж так получилось и лазутчики совершили глупость, наступив на труху, то теперь им было проще раздобыть новую обувь, чем бороться за ее сохранность, тем более что ни у идущего немного впереди Аламеза, ни у следовавшего за ним с Ринвой на плечах Крамберга абсолютно не было времени, чтобы смотреть под ноги. Почти каждые пять минут на довольно оживленной подземной дороге что-то происходило, и лазутчикам приходилось либо прятаться за камнями, либо притворятся троицей изрядно подвыпивших мастеровых, скучающих на обочине, пока их четвертый «воображаемый» собутыльник чуток облегчится. Наиболее талантливо исполняла роль пьяницы, конечно же, Ринва. Ее вальяжно развалившееся на камнях тело и красные-прекрасные щеки не вызывали у случайных прохожих подозрений. Им сразу становилось понятно, что юный паренек очень сильно перебрал, а его более опытные в хмельном деле коллеги исполняют товарищеский долг, стараясь дотащить его до постели. К счастью, подобные спектакли маленькой труппе герканских бродяг устраивать приходилось нечасто, только пару раз, когда мимо проходили горняки-мастеровые да те шеварийцы, кто занимался разведением гномов на фермах. На телеги же, как груженные рудой, так и возвращающиеся порожняком на карьер, Дарк с Вильсетом внимания совсем не обращали, разве что прижимались к обочине, когда те проезжали мимо. Выращенным, как рабам, возницам-гномам, не было дела, что делают их господа пешком на дороге. Они лишь кланялись переодетым в шеварийские наряды диверсантам и, тут же смиренно потупив взоры, проезжали мимо. В остальных же случаях путники не полагались на удачу, а поспешно прятались, когда в камнях, а когда и в густых зарослях диковиной подземной растительности, которую, естественно, никто не удосуживался выпалывать или хотя бы стричь. Трофейные одежды, конечно, делали их внешне похожими на шеварийцев, но это был более подходящий маскарад для горняцкого поселка, до которого еще предстояло добраться. Встреч же на дороге с большими группами людей лучше было избегать. Всего один нелепый ответ на заданные им вопросы, и шеварийцы раскусили бы, что перед ними не соотечественники, а переодетые чужаки. До первой развилки дороги особо волноваться герканцам не приходилось, а вот после нее и до самого конца пути бедолагам то и дело приходилось скрываться, как от пеших патрулей стражи, так и от отрядов гномов, ведомых несколькими надсмотрщиками, как с работ, так и на работу; как на карьеры с фермами, так и в иные места, о которых довольно мало знавшим о подземной жизни чужакам оставалось только догадываться. Поскольку под землей не было солнца, не придерживались шеварийцы и привычных представлений о дне и ночи. Добыча велась круглосуточно, что, естественно, не могло не сказаться на интенсивности движения по подземным путям. Дорога практически не оставалась пустой, так что троице приходилось продвигаться к городу мелкими перебежками от одного укрытия к другому. Особо туго пришлось после второй, последней на их пути развилки. Вблизи от Марфаро на дороге стали появляться не только пешие патрули, но целые армейские отряды, конные разъезды, повозки с инструментами да провизией и даже кареты, каждая вторая из которых была украшена гербом. Вильсет был в шоке от увиденного. Он никак не ожидал, что подземелье настолько обжито, ну а Дарк хоть и удивлялся, но все же не так сильно, поскольку понимал, в чем крылась причина. Марфаро был не единственным гномьим городом, захваченным шеварийцами, и так уж получилось, что после последнего поворота дороги они вышли на тракт, ведущий к другим городам, находившимся в глубине Махакана. Ну а так как вход в подземное царство с поверхности был всего один, то и большаков было немного, не исключено, что этот был единственным. Непонимание же у моррона вызывало нечто иное, а именно, зачем шеварийским вампирам понадобилось нагонять под землю столько народу и вести добычу именно здесь, а не более простыми и дешевыми способами: карьерным на поверхности земли или методом пробивки отдельных шахт. «_Что было в махаканской руде особенного? Для чего она понадобилась кровососам в таком огромном количестве? Что они собираются с ней делать?_» – эти вопросы кружились в голове Аламеза и не давали ему покоя. Пока что ответы, которые он нашел, не проясняли ситуацию в целом, а лишь сужали круг поиска истины. Руда Махакана явно содержала в себе редкие элементы, которые было не найти в иных местах, а если и посчастливится, то не в таком умопомрачительно огромном количестве. Что же касалось практического применения добытой породы, то клан Мартел явно не собирался ни продавать уникальные сплавы, которые из нее получал, ни вооружать более крепкой броней и надежным оружием шеварийскую армию. Во-первых, в этом не было смысла, люди прекрасно убивали друг дружку на полях сражений и тем, чем были на данный момент вооружены, а во-вторых, все, что становится массовым, довольно быстро обесценивается. Затраты по освоению подземелий ни за что бы не окупились, если бы изделия из махаканской руды выставлялись на продажу в таких объемах. Вывод был очевиден, шеварийские вампиры добывали руду только для внутреннего потребления и совершенно в других целях, нежели повышение боеспособности шеварийской армии. Наверняка она им понадобилась для воплощения в жизнь знаний, которыми обладали только они, но для чего именно, Дарк не мог и предположить. Скорее всего, затруднился бы с ответом и Мартин Гентар, поскольку некромант не был умевшим читать чужие мысли провидцем, а всего лишь ученым, который далеко не все на свете знал. Размышления – хорошая вещь, они не только позволяют добираться собственным умом до сокрытой истины, но и скоротать долгие минуты ожидания. В последнем укрытии, а именно в густых и колючих кустах, путникам пришлось неподвижно пролежать около часа, пока на оживленной дороге не возникло короткое затишье. Дарк измучился, хоть и пытался отвлечь себя разными мыслями, а вот Крамберг к вынужденному пролеживанию боков отнесся с большим спокойствием. Он то подремывал, время от времени потихоньку меняя позу, то пресекал попытки Ринвы прийти в сознание несильным, но резким ударом каблука ее же башмака по затылку. Когда же на недолгое время дорога оказалась пустой, оба путника мгновенно вскочили и, превозмогая вялость в затекших конечностях, что есть сил понеслись вперед, к видневшемуся впереди повороту тоннеля, повернуть за который так и не успели. Слух бегущих мгновенно уловил дружный топот ног маршировавшего в их сторону отряда. Аламез не растерялся и за считаные доли секунды сообразил, где лучше спрятаться. Скупо бросив напарнику через плечо краткий и четкий приказ «_За мной!_», Дарк побежал к стоявшей на обочине телеге, на которой уже не было груза, за исключением ржавого, сбитого молотка да вороха протертых до дыр тряпок, а рядом с ней валялось расколовшееся почти пополам заднее колесо. Добежав до нее, моррон мгновенно упал и ловко заполз по-пластунски под днище, увлекая за собой и котомку. К сожалению, из-за нехватки места поступить точно так же Крамберг не смог, но разведчик на ходу сориентировался и нашел достойный выход из сложной ситуации. Скинув с плеч Ринву и запихнув ее бессознательное тело под телегу чуть ли не пинком ноги, Вильсет быстро нагнулся, подхватил разломанное колесо и одним точным броском закинул его на место возницы. Затем находчивый разведчик тут же вооружился молотком и принялся для вида стучать по месту разлома, как будто питая надежду починить отслужившее колесо, которое уже пару годков назад пора было отправлять на свалку или лучше в печь. Сделал он это весьма своевременно. Едва рукоять столярного инструмента коснулась ладони разведчика, как из-за поворота дороги показались первые ряды небольшого отряда лучников. – Чо, чумазявка горняцкая, поломкалась?! Меньше с гномьем на дряхлом возу кувырявкаться надоть! Чо, неужто взаправду, вам, горнявкам, пузаны подземельные милее девок будут?! – донесся до слуха лежавшего под телегой моррона задорный и задиристый голосок одного из шеварийских стрелков, тут же нашедший поддержку сослуживцев, выразившуюся как в дружном хохоте, так и еще в паре-другой более привольных реплик на эту же тему. – А чо? Мне о том девка разгульна поведкала… К ним на усладу редко горнявки захаживают… – Ляхами шевелявкай, солдапер, пока промеж них молотило не встряло! – сурово произнес Вильсет и, оторвав нахмуренный взор от колеса, пригрозил шутнику молотком. – У меня и колесявка найдется, чтоб в хлебало раззявистое впихать! – Да, ладно, горнявка, не серчай попусту! Пузаны – не овцы, позору тут не особливо много! – парировал напоследок любитель острот и, возможно, продолжил бы перепалку, да только уже порядком удалился, а покинуть строй продолжавшего движение отряда, естественно, не отважился. В который раз моррон убедился, что худа без добра не бывает и всякое зло при умелом подходе может обратиться благом. Шеварийские солдаты скучали на марше и поэтому спонтанно затеяли небольшую словесную перепалку с чинившим поломавшуюся телегу горняком, роль которого Крамберг отменно исполнил. Ни один из служивых не додумался опустить взор вниз и хотя бы мельком взглянуть под телегу, из-под которой торчали левый локоть, коленка и башмак не уместившейся целиком Ринвы. Но еще ранее стечение обстоятельств заставило Дарка спрятаться под телегой, и именно отсюда, из-под грязного, пропахшего гнилой капустой да тухлыми яйцами воза он заметил прикрепленный слишком низко к скале, практически на уровне колен, дорожный указатель: «_Рудно скопище / Горняво поселье_». Они с Крамбергом все же добрались до конца своего опасного и довольно долгого путешествия, хоть мимо места вторичной сортировки руды им предстояло еще пробраться, а в поселение горняков умудриться каким-то чудом попасть. Глава 4 Все ближе и ближе к цели Любое путешествие дарует много открытий, и чем неспокойней оно проходит, тем шире раздвигаются границы познания. К примеру, в тот день Дарк узнал, что лежать под старой телегой на острых камнях куда удобней, чем в колючих кустах, где тело страдает не только от мелких шипов и едкого запаха растения, но и от набегов многочисленных букашек и мошкары. Четверть часа, проведенная под поломанной повозкой, пронеслась практически незаметно, и когда пригревшийся, использовавший бесчувственное тело девушки, как огромную подушку, моррон так расслабился, что подумывал вздремнуть, Крамберг подал сигнал, что в округе все спокойно и можно покинуть убежище. Из-под повозки Аламез выполз в расстроенных чувствах, но спутнику того не показал. Накинув на плечо котомку со смертельным оружием, весьма походившую на обычную, но очень потрепанную дорожную суму, Дарк деликатно запихнул ногой выпирающие наружу конечности Ринвы под телегу. Затем моррон, подав Вильсету знак оставаться на месте и продолжать притворяться чинящим колесо горняком, медленно пошел к повороту дороги, ведь прежде чем двигаться дальше, нужно было взглянуть, а что за ним скрывалось. Ситуация позволяла такую неспешность. Неизвестно почему, но интенсивность движения по дороге телег, карет и пеших отрядов заметно упала. После отряда лучников мимо них прошло не более двух-трех дюжин человек, проехало не более трех телег и всего лишь одна небольшая карета. Открывшаяся взору Аламеза картина, с одной стороны восхитила, а с другой – вызвала отвращение; в одном смысле порадовала, а в ином весьма огорчила. Примерно такие же неоднозначные чувства испытывает человек, забежавший в кусты по малой иль великой нужде и обнаруживший там еще теплый труп молоденькой красавицы. Природой в сердца мужчин заложен инстинкт любоваться прелестями женского тела, даже если они частично уже потеряли свою красоту. Но близость чужой смерти и печальные мысли о том, что же здесь недавно произошло, не позволяют насладиться видом увядающего «цветка». Прекрасное и ужасное сталкиваются в голове случайного свидетеля преступления, и это весьма замедляет мыслительные процессы. Глазам застывшего на месте, обомлевшего моррона предстало огромное подземное плато, поражающее своей природной красотой, удачно подчеркнутое светом множества горевших где-то вдали факелов и костров. В самом центре, пожалуй, самой большой пещеры из тех, которые он видел, и раскинулся махаканский город Марфаро, точнее, его обезображенный землетрясением, временем, а затем уж и пришедшими в подземелье людьми труп, печально именуемый руинами. Небольшая подземная река, лениво несущая свои воды куда-то на юго-восток, отделяла изрядно разрушенные стены города от худо-бедно восстановленного махаканского тракта, простиравшегося далее на север, наверняка именно туда, где и находился выход из подземелья в наземный мир или сразу во вражескую цитадель. К самому же городу от большака вело довольно широкое ответвление, невымощенное, но целиком устланное деревянными помостами, почти новыми, на которых издалека не было заметно следов гнили. Через речушку был возведен хоть деревянный, но довольно основательный крепкий и широкий мосток, перед которым находился небольшой военный кордон. Видимо, стражи как таковой в подземелье не было, а все важные объекты охранялись обычными армейскими отрядами. Шеварийские пехотинцы у въезда на место сбора и вторичной сортировки руды несли службу весьма и весьма формально, поскольку и в мыслях не допускали, что сюда может проникнуть враг. Заступив на пост, они даже не облачились в доспехи, да и на проходивших мимо их походного застолья возле костра горняков или проезжавшие телеги лишь изредка поглядывали. Впрочем, это было немудрено и легко объяснимо. Возницы-гномы и их остальные сородичи были выращены, как смиренные рабы, и бунтарским идеям в их головах просто-напросто неоткуда было взяться. Что же касается шеварийских рабочих и мастеров, то их лица уже давно примелькались, стали привычными и обыденными, словно красивый, но наверняка уже наскучивший служивому люду подземный ландшафт. Как город Марфаро уже давно прекратил существовать, но на его руинах, по большей части разрушенных не стихией, а разобранных человеческими руками, взросла новая жизнь, далекая от красоты, с эстетической точки зрения уродливая, но зато весьма бурная и деловитая. Переделанный и заново обжитый шеварийскими мастеровыми город напомнил Дарку большой, черствый, растрескавшийся пирог, из которого нерадивая хозяйка взяла да и вырезала окончательно испорченную середину, тем самым поделив его на две невкусных, но еще годных к употреблению в пищу горбушки. Там, где раньше находился центр города и прилегавшие к нему богатые кварталы, теперь простирался огромный пустырь, на котором не было ничего, кроме залежей камней и обломков строительного мусора, свозимого сюда, похоже, со всей округи. Следами былого являлись лишь торчащие из каменистой почвы низкие основания стен когда-то возвышавшихся здесь домов. То, что не уничтожила природа, затем разобрали по камушку для собственных нужд захватчики, обосновавшиеся на западной и восточной окраинах разрушенного и вымершего махаканского города. Восточная часть была ближе к дороге и густо застроена производственными цехами, судя по всему, сталеплавильными, а также невзрачными подсобными домишками и крытыми складскими площадками. Именно туда в основном и направлялись везшие руду телеги. Похоже, гном, с которым Дарк разговаривал на карьере, сам точно не знал, что творится в городе, а точнее, как принято у нынешних обитателей подземелий называть «место сбора руды». Здесь явно производилось не только окончательное отделение насыщенной породы от малоценного шлака, но и металлургическая обработка руды. По крайней мере, телеги, переезжавшие через мосток и направлявшиеся не в сторону карьеров, а дальше по тракту на север, везли большие стальные листы, тщательно завернутые в мешковину. Кузниц, в привычном смысле этого слова, в Марфаро не было; из отсортированной руды выплавлялась лишь сталь, ну а что из нее делали потом, оставалось только гадать. От мостка по дорожке, ведущей к западной окраине, шел в основном лишь пеший люд. Там, судя по всему, и находилось небольшое поселение горняков и прочих шеварийских рабочих, командовавших многочисленными «стадами» гномов. Из-за почти уцелевших в том месте крепостных стен не видны были крыши жилищ, но, судя по общей площади, поселок был довольно большим, а народу в нем жило раза в три-четыре больше, чем Аламез изначально предполагал. В таком поселении, да еще находившемся вдали от больших городов, просто не могло не быть собственного аптекаря да лекаря, тем более что горняцкое дело и выплавка стали не менее травмоопасны, чем война. Переломы, ушибы, ожоги и прочие увечья в результате несчастных случаев наверняка происходят на плавильнях и складах чуть ли не каждый день. Большее, чем изначально Дарк предполагал, число жителей рабочего поселения играло на руку чужакам. Это обстоятельство внесло довольно существенную поправку в планы Аламеза и на практике означало, что шансы без стычки с солдатами миновать кордон да перейти через реку были довольно велики. Если на руинах Марфаро обитала хотя бы треть или половина тысячи человек, а не какая-то жалкая сотня, то часовые явно не знали всех до единого в лицо, даже если бы служили здесь с самого начала добычи. Пьяный горняк, которого товарищи тащили бы домой, подхватив под руки, бесспорно, привлек бы внимание расположившихся у костра солдат, но не заставил бы их приподняться с насиженных мест. Как известно, пьянство – всего лишь свинство, а не порок и уж тем более не проступок и не преступление. Перепившего мужика солдаты всегда поймут и простят, поскольку сами частенько грешат согревающими душу напитками. Вид перепившего лишь смешит, если, конечно, им не является близкий тебе человек и если едва стоящий на ногах, ничего не соображающий, но весьма агрессивно настроенный пропойца не пытается измутузить тебя кулачищами, случайно перепутав с заклятым обидчиком или явившимся за ним бесом. К тому же иного выхода у них с Крамбергом просто-напросто не было. Подземная речушка вряд ли была глубокой, да и хищной рыбы в ней явно не водилось, но открытое, хорошо просматриваемое со всех сторон пространство пещеры делало невозможным переправу что вброд, что вплавь, тем более с телом девицы на руках. Часовые заметили бы подозрительную троицу еще задолго до того, как та приблизилась бы к берегу. Оставлять Ринву одну на тракте было нельзя, причем как под телегой, так и в зарослях. Очнувшись одна, да еще непонятно где, девица либо натворила бы глупостей, либо банально зачесала бы себя до смерти. Тащить же разведчицу, перекинув через плечо, было явным провалом, как, впрочем, и попытка перевезти спутницу в бессознательном состоянии на телеге. У шеварийцев не принято подвозить попутчиков, да и повозку, которая бы направлялась не к производственным цехам на восточной окраине, а в жилую, западную часть города, можно было прождать несколько долгих часов. Осмотр того, как испоганили шеварийцы первозданную красоту махаканского подземелья, к которой прежние хозяева наверняка относились более бережно, продлился не долее двух-трех минут. За это время по неожиданно ставшей пустынной дороге никто не прошел и не проехал, что также слегка изменило первоначальную точку зрения моррона, наивно предположившего, что вынужденные работать и жить глубоко под землей шеварийцы позабыли различия между днем и ночью. Видимо, несмотря на отсутствие здесь солнца, горняки-поселенцы все же сохранили привычное представление о времени суток. Сейчас наверняка уже настала пора, которую с большим допущением, но все же можно было назвать поздним вечером или началом ночи. Завершив разведку местности, Аламез поспешил вернуться к телеге, где и опечалил пронесшего напарницу весь предыдущий путь на плече Крамберга возмутительно несправедливым заявлением, что до лавки лекаря Ринву придется вести под руки, причем мучиться с бессознательным телом предстояло обоим. * * * Вампир Сонтерий не спал, хоть ему очень-очень хотелось заснуть, чтобы проснуться не важно когда, но вдалеке от этого места, в котором он был вынужден безотлучно находиться вот уже десять долгих лет. Его заточение в прекрасных апартаментах, которыми и герцог не побрезговал бы, началось с тех самых пор, как клан Мартел уже перестал довольствоваться властью над Шеварией и решил усилить свое влияние в мире людей. Именно тогда бессменный глава и основатель клана, герцог Теофор Мартел, издал указ, запрещающий всем без исключения сотрудникам научного корпуса покидать пределы находившихся под властью клана подземелий. Рядовым членам лабораторных групп было проще, они могли ненадолго отлучаться в пещеры покоренного Махакана и проводить там исследования. Что же касается ведущих ученых клана, то есть шефов лабораторных групп и заместителей командиров всех трех исследовательских бригад, то запрет был еще суровей. Им требовалось личное разрешение графа Норвеса, чтобы ненадолго выйти за ворота подземной цитадели. Как нетрудно догадаться, получить его было гораздо сложнее, чем награду из рук самого герцога. Сонтерий мечтал очутиться в какой-нибудь далеко-далекой стране, где никто и никогда не слышал о вампирах, а политические интриги, мелочные склоки чиновников и дворян не вырывались за пределы королевского дворца. Вампир мечтал о покое, одиночестве, тиши и абсолютной свободе, не омраченной гонениями церкви и отсутствием средств, то есть о том, что потерял, когда был обращен и сразу же получил свою первую должность в научном корпусе самого могущественного из всех вампирских кланов. Лежа в собственной ванне, наполненной отнюдь не кровью, а обычной теплой водой, Сонтерий подремывал, время от времени окидывал беглым взором свое далеко не юное, но крепкое и полное жизненных сил тело и уже в который раз (_в сотый или в тысячный_) задавался одним и тем же вопросом: «_А не настала ли пора в корне поменять свою жизнь?_» Проживший века ученый муж уже не помнил, когда впервые этот серьезный, судьбоносный вопрос возник у него в голове, но зато мог точно сказать, когда впервые ответил на него: «_Да, пора!_» Это случилось в конце необычайно жаркого и душного лета двести восемьдесят семь лет назад, когда двадцатипятилетнему офицеру виверийской армии наскучило проводить дни, недели, месяцы и годы в бессмысленных драках, дуэлях, пьянках, гулянках да в неустанном повышении рогатости поголовья виверийских мужей. Военные будни надоели молодому командиру пехотной роты, наверное, потому, что протекали во время скучной мирной поры. Подав в отставку, Сонтерий решил заняться наукой, для чего и поступил в столичный университет, в котором сначала проучился, а затем и преподавал в общей сложности около сорока лет. Этот отрезок жизни ученого был, бесспорно, хоть и наполнен азартом познания с неутомимой жаждой открытий все новых и новых тайн мироздания, но окрашен в черный свет лишь с редкими проблесками тонюсеньких белых пятнышек и полосок. Если абстрагироваться от позитивных эмоций, которые ученый получал, и вести речь только о достижениях, то вспомнить особо и нечего. Больших открытий в ту пору он не сделал, поскольку любое, даже самое маленькое невинное исследование проводилось под строжайшим надзором святой инквизиции, чьи служители в науке не разбирались, хоть и делали важный напыщенный вид, а то, что не могли понять своими недалекими умишками, просто запрещали. И вот когда седеющему, сгорбленному под грузом болячек профессору вот-вот должно было исполниться шестьдесят пять лет, он во второй раз сказал: «_Да, пора!_» и снова резко развернул корабль своей загубленной жизни. Это произошло случайно, как будто по воле сжалившейся над стариком судьбы. Став жертвой весьма нетребовательного к пище вампира, которому вдруг захотелось испить крови из дряхлого стариковского тельца, Сонтерий не только помог себе выжить, хоть кровосос изрядно покромсал его дряблую, больную плоть, но даже оказался способен приготовить зелье, которое защитило бы его от превращения в «сына ночи». Приготовить-то он приготовил, а вот пить не стал, поскольку ему уже надоели изводящие тело болячки, да и мысли о приближении смерти отнюдь не красили серые будни старенького профессора. Обращение прошло успешно, и хоть молодость с былой красотой вернуть не удалось, но зато медленно отмиравшая плоть вновь преисполнилась сил, а наполнившаяся новыми страстями и ощущениями жизнь не стала казаться такой уж глупой, нудной и бесцельной. Лет двадцать Сонтерий лишь наслаждался ночным образом жизни и путешествовал, держась в сторонке как от политики в любом ее проявлении, так и от своих сородичей по крови. В то время он даже не знал, кровь какого клана текла в его жилах; не знал и не хотел узнавать. Но вот настала пора, когда странствовать приелось, а желания где-нибудь осесть и присоединиться к близким по духу и, главное, крови так и не возникло. Мысленно произнесся в третий раз «_Да, пора_!», Сонтерий решил ненадолго вновь заняться наукой, тем более что теперь инквизиция не могла ему помешать. Он и представить себе не мог, что это «ненадолго» превратится в «навсегда». Стоило ученому мужу лишь издать три небольших и, по сути, не таких уж и ценных трактата, как клан Мартел его приметил и призвал в свои ряды вольно блуждавшего по миру сына. Новичку с седой головой оказал честь беседы сам граф Норвес, и Сонтерий просто не мог отказаться от его заманчивых предложений и от возможностей, которые гарантировал могущественный шеварийский клан. В четвертый раз принятое решение: «_Да, пора!_» стало самым неудачным и даже, можно считать, трагичным, поскольку хоть многое и дало, но и привело к рабству почти на двести лет. Конечно, он многого за это время достиг, совершил открытия, о которых и не мечтал, и долгое время жил полной, насыщенной жизнью, не ограниченной ничем и ни в чем. Ему многие завидовали, и, как следствие, доносы на него частенько ложились на стол как покровительствующего ему графа Норвеса, так и других влиятельных особ, приближенных к самому герцогу. Однако его вклад в научные достижения клана Мартел был настолько высок, что ни одна из кляуз не возымела действия. Положение Сонтерия было не просто прочно, а незыблемо, но в то же время окаменело стабильно. Примерно лет пятьдесят назад ученый достиг вершины своей карьеры. Он стал заместителем командира третьей исследовательской бригады и шефом сразу пяти лабораторных групп, и это был предел, выше ученому было уже не подняться. Ключевые посты как в науке, так и в других областях жизни клана занимали лишь титулованные вампиры, являвшиеся непосредственным потомками самого герцога, число которых не превышало полсотни. Только те немногие, кто носил на плече небольшой кругляш черной нашивки с ярко-красным ястребиным когтем, имел право управлять и вершить судьбу клана. Право это, как нетрудно догадаться, давалось с рождения, и, сколько бы обычный шеварийский вампир ни старался, титула ему было не заслужить. Выдающийся и к тому времени уже снискавший признание ученый полагал, что станет исключением из этого правила, но жестоко ошибся. В течение последующих десяти-пятнадцати лет Сонтерий все еще надеялся, что ему доверят бригаду и сделают, как Норвеса, графом, но надежда умерла, вновь поставив рожденного виверийцем вампира перед сложным вопросом, на который он, к сожалению, вынужден был дать отрицательный ответ: _«Нет, не пора!»_ Необходимость перемен назрела, но для их осуществления не имелось возможности. Сонтерия не устраивало его положение в клане, и он был не в силах как возвыситься, так и сбежать. Бессмысленно было искать покровительства и у Ложи Лордов-Вампиров. Со многими Лордами он был лично знаком, и сразу несколько глав других кланов желали бы видеть его среди своих приближенных. Но портить ради него отношения с высокомерным, расчетливым, замкнутым и в то же время сумасбродным и жестоким герцогом Мартел никто бы не стал. Восприняв недовольство своим положением как неизбежное зло, Сонтерий смирился и ушел с головою в работу. Долгое время это избавляло от дурных мыслей и настроений, но как только грянула война Шеварии с Герканией, а на клан Мартел ополчилась не только Ложа Лордов-Вампиров, но и Одиннадцатый Легион, то к недовольству собственным положением в клане прибавился еще и страх неминуемо приближающегося конца. Многие, слишком многие члены клана, как рядовые, так и занимающие высокие посты, как безродные, так и титулованные, являющиеся носителями герцогской крови, были слепы и слишком сильно верили в мудрость герцога и его окружения, и лишь разрозненные единицы, вроде Сонтерия, которые свои опасения и вслух-то боялись произнести даже в очень обтекаемой, абстрактной форме, понимали, что клану Мартел грозит поражение и полнейшее уничтожение. Его Светлость герцог Теофор Мартел переоценил силы своих последователей, да и с шеварийскими вельможами был явно недостаточно строг. Шеварийские полководцы плохо вышколили свою довольно большую и хорошо вооруженную не без поддержки клана армию, и она не могла самостоятельно противостоять вторгшимся в королевство герканским войскам. Именно из-за этого клану пришлось далеко не в самое подходящее время растрачивать злато казны на сбор отрядов наемных головорезов и умасливание союзников. Тем не менее положение дел на всех без исключения фронтах оставалось незавидным. Несмотря на все уловки и диверсии, несмотря на коварное нападение на северные провинции Геркании подкупленных кланом Мартел соседей, противник не думал останавливаться, а медленно, но упрно, продвигался в глубь Шеварии и вскоре уже должен был бы взять в кольцо осады Удбиш. Родной клан Сонтерия слишком много времени, сил и средств уделял войне на поверхности земли, в то время как дела в махаканских подземельях шли все хуже и хуже и также требовали постоянного вмешательства. Карьеры по-прежнему давали слишком много шлака и слишком мало ценной породы. Подземные хищники все плодились и плодились, не желая вымирать, и делали попытки первой исследовательской бригады их извести откровенно смехотворными. Но самая большая опасность крылась в том, что покоренные, оболваненные и порабощенные гномы были не столь уж и безопасны, как это казалось с первого взгляда. Непокорная природа махаканцев брала свое, и это несмотря на тонны порошков, которые уже были подмешаны в еду да питье мирным и безвредным с виду рабочим. Управитель подземными выработками, маркиз Анвес, не видел и не хотел видеть угрозы, но Сонтерий чувствовал, что вот-вот и горняки поднимут восстание, даже если никогда и не задумаются о том, кем были и как жили их великие предки. От дешевой гномьей рабочей силы нужно было срочно избавляться, но вельможи с «ястребиными когтями» на рукавах были столь спесивы и самоуверенны, что откровенно не видели дальше своих высоко задранных носов. Кстати, далеко не глупый ум Сонтерия так и не мог постичь, как и, главное, для чего Его Светлость, являвшийся основателем клана, наплодил в давние времена не одного, не двоих и не троих, а с полсотни прямых наследников. Зато за последние двести лет, что ученый муж ему служил, не разродился ни на одного. Непостижимо странным казалось и то, что никто из его потомков не боролся за благосклонность правителя-отца и, казалось, даже не мечтал о вступлении в права наследства. Заговоры, интриги и козни, сетями которых окутаны любые иные дворы, были чужды клану Мартел, и возможность их случайного возникновения никогда серьезно не рассматривалась. У властителя Теофора не было даже личных охранников, и он частенько один, без сопровождения свиты, покидал пределы дворца. Непонятно аморфное, пассивно-сонливое поведение окружения герцога долго не укладывалось в пытливой голове ученого, но, когда в ней возникло смелое, граничащее с безумием предположение, все обрывки кривых линий логической цепочки выпрямились и соединились. Все сразу же встало на свои места, а убийственная правда явила свой уродливый, веками скрываемый под маской красивой лжи лик. Возможно, вельможи клана Мартел и состояли в каком-то отдаленном родстве с герцогом, но уж точно не являлись его потомками. Их объединяло нечто другое, то, что не должно было стать известным всем. Они составляли ядро клана, были чем-то вроде государства в государстве, а ложь насчет сыновне-отцовских отношений нужна была лишь для того, чтобы под благовидным предлогом не впускать в свой узкий круг чужаков. Таким образом, выходило, что «ястребиные когти» были совершенно иными существами, весьма отличными от остальных вампиров клана, которых они умело обманывали и которыми виртуозно управляли. Наблюдения за графом Норвесом и другими вельможами, с которыми Сонтерию время от времени по долгу службы приходилось общаться, лишь укрепили эти подозрения и открыли глаза на многое, чего ни ученый, ни другие члены клана не замечали в суетливых, проводимых в заботах и трудах буднях. К примеру, граф Норвес не любил пить кровь и каждый раз неохотно потягивал живительную влагу из кубка, как будто это был рыбий жир или иная, очень противная на вкус микстура. От корченья недовольных гримас вельможа при этом удерживался, но если приглядеться, то со стороны было заметно, что процесс испития не доставлял ему наслаждения. К тому же граф частенько обнажал клыки на глазах низкородных соклановцев, но никогда не обагрял их, вонзая в тело жертвы, хотя всем известно, что пить кровь из живого теплого тела куда приятней, чем из хладного, бездушного сосуда. Его Сиятельство любил разгуливать по шеварийской столице днем и даже хвастался загаром, списывая отсутствие губительного воздействия на него солнечных лучей на особое, проявляющееся с годами свойство клановой крови. Конечно, это приходилось принимать на веру, ведь вельможа жил уже около тысячи лет, а Сонтерий относительно недавно приобщился к клану шеварийских кровопийц. Однако почему-то у низкородных сородичей, проживших пятьсот-шестьсот лет, наблюдалась лишь легкая невосприимчивость к свету солнца. Их кожа выдерживала лишь несколько жалких секунд, а затем начинала краснеть, пузыриться и дымиться. Новички сгорали сразу, трехсотлетний Сонтерий мог продержаться под солнцем пару-тройку секунд, а те, кто был вдвое старше него – всего с десяток, поэтому ученому мужу казалось как-то нелогичным, что тысячелетний собрат мог спокойно разгуливать под губительными лучами и даже загорать. Если объект иль явление развивается эволюционным, постепенным путем, то качественные скачки случаются редко и они незначительны, а в случае с графом Норвесом наблюдался настоящий, революционный прыжок свойств организма. Налицо был явный пропуск нескольких этапов плавного, медленного развития и парочки тысячелетий, за которые они должны были произойти. Непонятных мелочей и более крупных странностей было множество. Их неполный перечень мог бы занять целый лист, так что у Сонтерия не оставалось сомнений. Он точно знал, что приближенные герцога являлись не только «сынами ночи», но и кем-то еще, более древними и могущественными существами, создавшими клан шеварийских вампиров как ширму, то есть лишь для того, чтобы в его тени прятаться от недоброжелателей и врагов, как явных, так и потенциальных. Ученый это понял, знал и благоразумно молчал, боясь допустить даже легкий намек на свою осведомленность. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org