Автор : Токмакова Ирина Петровна Название книги: Сосны шумят (сборник) Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/tokmakova-irina-petrovna/sosny-shumyat-sbornik Ирина Токмакова СОСНЫ ШУМЯТ Стихи, повести, сказки В.Александров «ГДЕ СОСНА ВЗРОСЛА, ТАМ ОНА И КРАСНА» Пой-ка, подпевай-ка: Десять птичек — стайка… Эта — зяблик. Эта — стриж. Эта — развесёлый чиж. Ну, а эта — злой орлан. Птички, птички — по домам! И двухлетняя девочка проворно ложится на пол, смешно изображает на лице ужас и ловко уползает под кровать… Так началось моё знакомство с поэзией Ирины Токмаковой. Под кровать уползала моя дочь, а стихи «Десять птичек — стайка» читала с выражением её мама. Десять лет спустя я увидел в газете «Правда» статью Токмаковой, Она писала, что современная детская литература, и в особенности обращенная к малышам, должна прежде всего учить… взрослого, учить его обращению с ребёнком! Писательница была права, и я знал это уже по СОБСТВЕННОМУ опыту. Ирина Петровна работает для самого маленького слушателя и читателя — для дошкольников и младших школьников. Пишет стихи, песенки, повести, сказки и пьесы. И во всех её произведениях идут рядом и дружат быль и небылица. Послушайте, почитайте стихотворения «В чудной стране» и «Букваринск», «Котята» и «Скороговорка», другие произведения, и вы согласитесь со мной. Например, сказка «Букваринск» — и небылица о необычной стране, и занимательная рифмованная азбука. Две истории про одну девочку: «Аля, Кляксич и буква «А» и «Может, нуль не виноват» — увлекательные буквенный и цифровой детективы. Это даже не повести-сказки, а повести-игры. Читают их девочки и мальчики и не замечают, как Ирина Токмакова учит их читать и считать. Стихотворения Токмаковой простые, короткие, звонкие, легко запоминаются. Они также необходимы вам, как и первые слова. Откуда же Ирина Петровна — взрослый человек — так хорошо знает первые слова детей? Или она их выдумывает, сочиняет? Хорошие детские книжки получаются лишь у того писателя, который не забыл, как это — быть маленьким среди взрослых. Такой писатель ясно помнит, как дети думают, чувствуют, как ссорятся и мирятся, — помнит, как они растут. Если бы не помнил, не нашёл бы слов, которым вы сразу поверите. — Сколько же надо помнить! — может удивиться кто-то из вас. Помнить и правда надо много. Но все запомнить про детство не может даже детский писатель. И тогда он сочиняет, придумывает интересные истории, которые вполне могли быть на самом деле. Двадцать пять лет Ирина Токмакова ни на один день не расстаётся со стихами, сказками, повестями, а значит, и с вами — своими читателями. Это мы немножко поговорили об особенных взрослых. Теперь поговорим об особенных детях. Это легче, потому что дети — все особенные. Только особенный человек играет в докторов и космонавтов, в «дочки-матери» и в принцесс, в учителей и разбойников, в капитанов и продавцов. В таких играх все как на самом деле, как и жизни, — всё «по правде»: серьёзные лица, важные поступки, настоящие обиды и радости, настоящая дружба. Значит, детская игра не просто забава, а мечта каждого о завтрашнем дне. Детская игра — это уверенность в том, что надо подражать лучшим делам и поступкам взрослых, это — желание поскорее вырасти. Вот Ирина Петровна и помогает детям: пишет, сочиняет книжки про всё на свете. Но пишет не просто, чтобы развлечь ребёнка, нет. Она учит серьёзно думать о жизни, учит серьёзным поступкам. Об этом её вмести, например «Сосны шумят», «Ростик и Кеша», стихотворения «Я слышал», «Разговоры» И многие, многие другие. У всех есть любимые игрушки. Вырастая, дети еще долго не расстаются с ними; расставляют на шкафах, полках, усаживают на диван, на пол. И правильно делают! Любимые игрушки, особенно куклы и зверюшки, — часть детства, детский мир, дети сами его сочинили вокруг себя. В таком мире можно жить сколько угодно, ведь кругом друзья. Этот мир населяют красивые герои — озорные и послушные, смешные и трогательные, честные и преданные. Зачем же с ними расставаться! Точно такой же жизнью живут и детские книжки — самые лучшие ваши друзья и советчики. У игрушки, например Дюймовочки или медведя, спросишь о чем-нибудь. Дашь им минутку помолчать-подумать и сам же за них себе отвечаешь. Интересно! А вот книжка сама отвечает нам голосами своих героев на любые вопросы. По-моему, ещё интереснее! Одну из таких книжек вы держите сейчас в руках. Любое известное произведение Токмаковой, вошедшее в книгу «Сосны шумят», обязательно заставит вас найти и вспомнить другие стихи и прозу Ирины Петровны, её переводы произведений для детей с армянского, литовского, узбекского, таджикского, английского, болгарского, немецкого и других языков. Токмакова вообще много переводит — помогает писателям других республик и стран прийти со своими книжками к детям, читающим по-русски. Так читатели и писатели с помощью книг учатся друг у друга хорошему, лучше и быстрее понимают, что человек рождается и живёт для счастья — для мира, для людей, а не для горя — для войны и уничтожения всего живого. А если человек этого не понимает, его жизнь проходит впустую, никому не приносит ни радости, ни пользы. Значит, зря родился… И всё же радости и печали в нашей жизни часто идут рядом. Взрослые, много пожившие люди говорят: — Так устроен мир. Интересно, что писатели и дети, не сговариваясь, чаще всего отвечают на эго так: — А мы хотим сделать мир лучше! Правильный ответ. Чужого горя не бывает, не должно быть. Поэтому детские писатели всегда ищут причины хороших и плохих поступков взрослых и детей: Я ненавижу Тарасова: Он застрелил лосиху. Я слышал, как он рассказывал, Хоть он говорил тихо. Теперь лосёнка губастого Кто же в лесу накормит? Я ненавижу Тарасова. Пусть он домой уходит! Когда человек стремится к лучшей жизни, он хочет справедливости не только для себя, но обязательно и для других. А «другие» — это не только люди, это — всё живое вокруг. Ирина Токмакова много пишет о природе, умеет личное состояние своих героев — детей и взрослых, деревьев и цветов, домашних и диких животных — сделать интересным каждому читателю. Даже в коротеньком стихотворении она мудро очеловечивает природу, раскрывает содержание ежедневных забот и дерева и зверя. А и замечательной повести-сказке «Счастливо, Ивушкин!» автор даже выдаёт нам очень важный, пожалуй, огромный секрет: как выйти из безвыходного положения! Оказывается, для этого не надо падать духом. В одной своей статье Ирина Петровна писала: «Дети, как всегда, чутко реагируют на сегодняшний день. У них стало появляться интересное, какое-то материнское чувство по отношению к живому. Они стали чувствовать свою ответственность и причастность к необходимости сберечь и сохранить природу». Почему книга называется «Сосны шумит»? Я точно не знаю, но догадываюсь. Писательница озаглавила новую книгу так же, как свою повесть, здесь же помещённую, думаю, вот почему. Повесть «Сосны шумят» — почти документальный рассказ о жизни детского дома во время Великой Отечественной войны в эвакуации, в глубоком тылу. Во многом повесть автобиографична: Ирина Петровна пишет о событиях, в которых участвовала. Вот в память о том суровом времени, о собственной юности, совпавшей с самой страшной в истории Земли войной, и с надеждой, что будущие поколения никогда не узнают жестокости, Токмакова, наверное, и назвала книгу «Сосны шумят». Вспомним пословицу: «Где сосна взросла, там она и красна». И ещё. Будете в лесу — обратите внимание: когда сосны шумят, слегка раскачивая макушками, кажется, будто они что-то рассказывают… Мир новой книги Ирины Токмаковой — цветной и живописный, весёлый и серьёзный и всегда дружеский. Я уверен, читатели узнают в этой книге свои сокровенные мысли или даже просто самих себя и своих лучших друзей. Пусть сосны шумят! _Владимир Александров_ ПОИГРАЕМ Стихи Поиграем _На лошадке ехали,_ _До угла доехали._ _Сели на машину,_ _Налили бензину._ _На машине ехали,_ _До реки доехали._ _Трр! Стоп! Разворот._ _На реке — пароход._ _Пароходом ехали,_ _До горы доехали._ _Пароход не везёт,_ _Надо сесть в самолёт._ _Самолёт летит,_ _В нём мотор гудит:_ _У-у-у!_ Дождик _Дождик, дождик, капелька,_ _Водяная сабелька._ _Лужу резал, лужу резал,_ _Резал, резал, не разрезал,_ _И устал,_ _И перестал._ Зёрнышко _Выйди, выйди, солнышко,_ _Мы посеем зёрнышко._ _Скоро вырастет росток,_ _Потянется на восток,_ _Потянется на восток,_ _Перекинется мосток._ _По мосточку пойдём,_ _В гости к солнышку придём._ Десять птичек — стайка _Пой-ка, подпевай-ка:_ _Десять птичек — стайка._ _Эта птичка — соловей,_ _Эта птичка — воробей,_ _Эта птичка — совушка,_ _Сонная головушка._ _Эта птичка — свиристель,_ _Эта птичка — коростель,_ _Эта птичка — скворушка,_ _Серенькое пёрышко._ _Эта — зяблик._ _Эта — стриж._ _Эта — развесёлый чиж._ _Ну а эта — злой орлан._ _Птички, птички — по домам!_ Аист _Аист, аист длинноногий,_ _Покажи домой дорогу._ _Топай правою ногой,_ _Топай левою ногой,_ _Снова — правою ногой,_ _Снова — левою ногой,_ _После — правою ногой,_ _После — левою ногой._ _Вот тогда придёшь домой!_ Ай да суп! _Глубоко — не мелко,_ _Корабли в тарелках:_ _Луку головка,_ _Красная морковка,_ _Петрушка,_ _Картошка_ _И крупки немножко._ _Вот кораблик плывёт,_ _Заплывает прямо в рот!_ Каша _Ну-ка, ну-ка, ну-ка, ну-ли!_ _Не ворчите вы, кастрюли!_ _Не ворчите, не шипите,_ _Кашу сладкую варите._ _Кашу сладкую варите,_ _Наших деток накормите._ Сонный слон _Динь-дон. Динь-дон._ _В переулке ходит слон._ _Старый, серый, сонный слон._ _Динь-дон. Динь-дон._ _Стало в комнате темно:_ _Заслоняет слон окно._ _Или это снится сон?_ _Динь-дон. Динь-дон._ Тили-тили _Тили-тили-тили-тили,_ _Мы по воду не ходили,_ _Приходил Егорка,_ _Приносил ведёрко._ _Мыли-мыли-мыли-мыли,_ _Бело-набело отмыли._ _Лишь головка одна_ _Всё черным-черна!_ Баиньки _Баиньки, баиньки,_ _Прибежали заиньки,_ _Сели на скамейку,_ _Попросили лейку,_ _Поливали огород,_ _Где капуста растёт._ Где спит рыбка _Ночью темень. Ночью тишь._ _Рыбка, рыбка, где ты спишь?_ _Лисий след ведёт к норе,_ _След собачий — к конуре._ _Белкин след ведёт к дуплу,_ _Мышкин — к дырочке в полу._ _Жаль, что в речке, на воде,_ _Нет следов твоих нигде._ _Только темень. Только тишь._ _Рыбка, рыбка, где ты спишь?_ В чудной стране _В одной стране,_ _В чудной стране,_ _Где не бывать_ _Тебе и мне,_ _Ботинок чёрным язычком_ _С утра лакает молочко_ _И целый день в окошко_ _Глазком глядит картошка._ _Бутылка горлышком поёт,_ _Концерты вечером даёт,_ _А стул на гнутых ножках_ _Танцует под гармошку._ _В одной стране,_ _В чудной стране…_ _Ты почему не веришь мне?_ Лягушки _Чьи там крики у пруда?_ _— Квасу, квасу нам сюда!_ _Ква-ква-квасу, просто-ква-ши,_ _Надоела нам вода!_ Усни-трава _Дальний лес стоит стеной,_ _А в лесу, в глуши лесной,_ _На суку сидит сова._ _Там растёт усни-трава._ _Говорят, усни-трава_ _Знает сонные слова;_ _Как шепнёт свои слова,_ _Сразу никнет голова._ _Я сегодня у совы_ _Попрошу такой травы:_ _Пусть тебе усни-трава_ _Скажет сонные слова._ Медведь _Как на горке — снег, снег,_ _И под горкой — снег, снег,_ _И на ёлке — снег, снег,_ _И под ёлкой — снег, снег,_ _А под снегом спит медведь._ _Тише, тише… Не шуметь._ Крокодилы _Прошу вас, не надо съезжать по перилам,_ _Вы можете в зубы попасть крокодилам!_ _Они притаились на каждой площадке_ _И всех, кто съезжает, хватают за пятки_ _И тащат на дно африканского Нила._ _Прошу вас, не надо съезжать по перилам!_ Невпопад _На помощь! В большой водопад_ _Упал молодой леопад!_ _Ах, нет! Молодой леопард_ _Свалился в большой водопард._ _Что делать — опять невпопад._ _Держись, дорогой леопад,_ _Верней, дорогой леопард!_ _Опять не выходит впопард._ Скороговорка _Был кашеваром кашалот,_ _А кашеедом — кит._ _Но простудился кашалот,_ _Стал сильно кашлять он, и вот -_ _Стал кашеедом кашалот,_ _А кашеваром — кит._ Букваринск _Был на речке на Чернильной_ _Город маленький, не пыльный,_ _С незапамятных времён_ _Букваринском звался он._ _Там, не ведая невзгод,_ _Очень славный жил народ:_ _Хлебосольный,_ _Незлобивый,_ _Дружный и трудолюбивый._ _А — аптекарь,_ _Б — бочар,_ _В — валяльщик,_ _Г — гончар_ _Д — дробильщик здоровенный,_ _Е — ефрейтор, он военный,_ _Ж — жестянщик-простачок,_ _З — закройщик-старичок,_ _И — историк бородатый,_ _К — красильщик франтоватый,_ _Л — лудильщик,_ _М — маляр,_ _Н — носильщик,_ _О — овчар,_ _П — писатель,_ _Р — радист,_ _С — сапожник,_ _Т — турист,_ _У — бесстрашный укротитель,_ _Ф — чудак фотолюбитель,_ _Х — художник-баталист,_ _Ц — известный цимбалист,_ _Ч — чудесный часовщик,_ _Ш — шофёр, большой шутник,_ _Щ — щенок его Букетик,_ _Э — электрик-энергетик,_ _Ю — юрист,_ _а дальше_ _Я — это я, мои друзья!_ КУКАРЕКУ Сказки Кукареку _Захотел Петушок_ _Сочинить стишок,_ _Написать кукареку_ _И к нему ещё строку._ _Но кукареку потерялось,_ _Ничего от него не осталось:_ _Ни ку, ни ка, ни ре…_ _Увидал он Хрюшку во дворе._ _— Хрюшка, — говорит Петушок,-_ _Я хотел сочинить стишок:_ _Написать кукареку_ _И к нему ещё строку._ _Но кукареку потерялось._ _Ты не знаешь, куда оно девалось?_ _Хрюшка головой покачала:_ _— Нет, кукареку я не встречала._ _Не печалься, тебе я хрю-хрю_ _Вместо него подарю._ _Говорит Петушок:_ _— Нет, спасибо,_ _Мне кукареку найти бы._ _Собрался Петушок,_ _Взял дорожный мешок_ _И пошёл шагать -_ _Пропажу искать._ _Видит — навстречу Кошка,_ _Кошка идёт, мягконожка._ _— Кошка, — говорит Петушок,-_ _Я хотел сочинить стишок:_ _Написать кукареку_ _И к нему ещё строку._ _Но кукареку потерялось._ _Ты не знаешь, куда оно девалось?_ _Кошка головой покачала:_ _— Нет, кукареку я не встречала._ _Не грусти, я тебе удружу -_ _Мяу-мяу тебе одолжу._ _Говорит Петушок:_ _— Нет, спасибо,_ _Мне кукареку найти бы._ _Вздохнул Петушок,_ _Подтянул ремешок,_ _До реки дошагал -_ _Очень устал._ _Видит — скачет Лягушка,_ _Известная всем болтушка._ _— Лягушка, — говорит Петушок,-_ _Я хотел сочинить стишок:_ _Написать кукареку_ _И к нему ещё строку._ _Но кукареку потерялось._ _Ты не знаешь, куда оно девалось?_ _Лягушка головой покачала:_ _— Нет, кукареку я не встречала._ _Ты возьми себе лучше ква-ква -_ _Для стихов неплохие слова._ _Говорит Петушок:_ _— Нет, спасибо,_ _Мне кукареку найти бы._ _Грустный Петушок_ _Срезал посошок,_ _На закат взглянул,_ _Домой повернул._ _Дома ужин ждёт,_ _Дома — детки._ _Глядь — на крылечке Наседка._ _— Муженёк, — кричит, — я так устала,_ _Всё кукареку твоё искала!_ _Утащили его цыплята,_ _Непослушные наши ребята,_ _Целый день с ним они провозились,_ _Говорят — кукарекать учились._ _Впредь храни ты его аккуратно,_ _А теперь получай обратно!_ _Тут Петушок_ _Сочинил стишок:_ _Написал — кукареку!_ _И ещё кукареку!_ _И третью строку -_ _кукареку!_ Котята _На свете есть котята -_ _Касьянка, Том и Плут._ _И есть у них хозяйка,_ _Не помню, как зовут._ _Она котятам варит_ _Какао и компот_ _И дарит им игрушки_ _На каждый Новый год._ _Котята ей находят_ _Пропавшие очки_ _И утром поливают_ _Укроп и кабачки._ _Котят купить просили_ _Продукты на обед._ _Они сходили в город_ _И принесли… конфет._ _Натёрли пол на кухне_ _Касьянка, Том и Плут,_ _Сказали: «Будет кухня -_ _Совсем замёрзший пруд»._ _И весело катались_ _По кухне на коньках._ _Хозяйка от испуга_ _Сказала только: «Ах!»_ _Котята за капустой_ _Ходили в огород._ _Там у капустных грядок_ _Им повстречался крот._ _Весь день играли в жмурки_ _Котята и кроты._ _А бедная хозяйка_ _Грустила у плиты._ _Косили на опушке_ _Касьянка, Плут и Том._ _Нашли в траве щеглёнка_ _С оторванным хвостом._ _Они снесли больного_ _К щеглихе-маме в лес_ _И сделали припарки,_ _Примочки и компресс._ _Ходили как-то к речке_ _Касьянка, Том и Плут,_ _Проверить, хорошо ли_ _В ней окуни живут._ _Приходят, а у речки_ _Лежит старик судак_ _И до воды добраться_ _Не может он никак._ _Скорей беднягу в воду_ _Забросили они_ _И крикнули вдогонку:_ _«Смотри не утони!»_ _Сказала раз хозяйка:_ _«Схожу куплю букварь,_ _Неграмотный котёнок -_ _Невежда и дикарь»._ _И в тот же вечер дружно_ _Уселись за столом_ _И выучили буквы_ _Касьянка, Плут и Том._ _А после, взявши ручки_ _И три карандаша,_ _Такое сочинили_ _Послание мышам:_ _«Эй, мыши-шебуршиши,_ _Бегите из-под крыши,_ _Бегите из подвала,_ _Пока вам не попало»._ _И подписались все потом:_ _«Касьянка, Плут и Том»._ Вечерняя сказка _Я целый день бродил в лесу._ _Смотрю — уж вечер на носу,_ _На небе солнца больше нет,_ _Остался только красный след._ _Примолкли ели. Дуб уснул._ _Во мгле орешник потонул._ _Затихла сонная сосна._ _И наступила тишина:_ _И клёст молчит, и дрозд молчит,_ _И дятел больше не стучит._ _Вдруг слышу — ухнула сова,_ _Да так, что вздрогнула листва:_ _— Уху! Уходит время зря,_ _Потухла на небе заря._ _Давай утащим крикуна,_ _Пока не вылезла луна.-_ _Другая буркнула в ответ:_ _— Я не доела свой обед.-_ _И снова первая: — Уху!_ _Ты вечно мелешь чепуху!_ _Мы не успеем долететь:_ _Ведь могут двери запереть._ _Бросай обед, летим сейчас,_ _Возьмём его, и кончен сказ.-_ _Раздвинул ветки я плечом_ _И крикнул: — Совы, вы о чём? -_ _Почистив клюв, одна из них_ _Мне отвечала за двоих:_ _— На свете странный мальчик есть._ _Он сам умеет кашу есть,_ _Линкор умеет рисовать_ _И злых собак дрессировать._ _Но только скажут: «Спать пора»,_ _Он рёв заводит до утра:_ _«Не гасите_ _Огня,_ _Не просите_ _Меня,_ _Всё равно_ _Не усну,_ _Всю постель_ _Переверну,_ _Не желаю,_ _Не могу,_ _Лучше к совам_ _Убегу…»_ _Мы рассудили: так и так,_ _Раз этот маленький чудак_ _Ночами не желает спать,_ _Ему совёнком надо стать._ _В дупло мальчишку принесём,_ _Пять страшных слов произнесём,_ _Дадим волшебную траву_ _И превратим его в сову._ _Тут совы с места поднялись_ _И в тьму ночную унеслись._ _Я знал, куда они летят,_ _Кого заколдовать хотят!_ _Ведь это Женька, мой сосед,_ _Ему пять с половиной лет,_ _А он все ночи напролёт_ _Кричит, буянит и ревёт:_ _«Не гасите_ _Огня,_ _Не просите_ _Меня,_ _Всё равно_ _Не усну,_ _Всю постель_ _Переверну,_ _Не желаю,_ _Не могу,_ _Лучше к совам_ _Убегу…»_ _Как этих сов опередить?_ _Как Женьку мне предупредить?_ _Никто не сможет мне помочь:_ _Совсем темно, настала ночь._ _Тумана дымка поднялась,_ _На небе звёздочка зажглась…_ _Я дятла кинулся будить:_ _— Послушай, дятел, как мне быть?_ _Мой лучший друг попал в беду,_ _А я дороги не найду… -_ _Подумал дятел, помолчал_ _И головою покачал:_ _— Никак ума не приложу,_ _Слетаю мышку разбужу.-_ _Сейчас же прибежала мышь_ _И пропищала: — Что грустишь?_ _Ведь мой знакомый старый крот_ _Прорыл прямой подземный ход._ _Ты можешь прямиком идти,_ _И не собьешься ты с пути.-_ _И, несмотря на темноту,_ _Бегом помчался я к кроту._ _Но здесь опять ждала беда:_ _Ход шириною был с крота!_ _Ну как в дорогу я пущусь,_ _Когда я в нём не умещусь?_ _Придётся поверху брести._ _Да как во тьме тропу найти?_ _Тут не помогут мне очки…_ _Но дятел крикнул: — Светлячки! -_ _И прилетели светлячки,_ _Такие добрые жучки,_ _И сразу отступила мгла,_ _И я помчался как стрела,_ _Как скороход,_ _Как вертолёт,_ _Как реактивный самолёт!_ _Вот я и дома. Раньше сов!_ _Обычный Женькин слышу рёв:_ _«Не гасите_ _Огня,_ _Не просите_ _Меня,_ _Всё равно_ _Не усну,_ _Всю постель_ _Переверну,_ _Не желаю,_ _Не могу,_ _Лучше к совам_ _Убегу…»_ _Я крикнул: — Женька, брат, беда!_ _Ведь две совы летят сюда!_ _Вот заварил ты кутерьму! -_ _И всё я рассказал ему._ _И Женька сразу замолчал,_ _Как будто в жизни не кричал._ _И больше он по вечерам_ _Не поднимает тарарам._ _Как только с4кажут: «Спать пора»,_ _Он засыпает до утра._ _А совы по ночам не спят:_ _Капризных стерегут ребят._ Сказка про сазанчика _Жил Сазанчик в приветливой речке,_ _Жил он в самом уютном местечке,_ _Где качалась прохладная мгла_ _И трава золотая росла._ _Утром солнце всходило зелёное -_ _Солнце доброе, не раскалённое,_ _Зайчик солнечный плыл по волне,_ _Было тихо в речной глубине._ _Вниз скользил водяной паучок_ _На прозрачной, невидимой нитке,_ _Проползали бесшумно улитки,_ _Пятясь, шёл пучеглазый рачок._ _А на дне, среди мягкого ила,_ _Всякой всячины множество было:_ _Червячки, червяки, червячищи…_ _Словом, лучше еды и не сыщешь!_ _Жил Сазанчик в приветливой речке;_ _Прогуляться любил недалечко:_ _В камышовую рощу мохнатую,_ _На речную полянку покатую,_ _Где трава, и тростник, и песок,_ _И весла голубого кусок._ * * * _Как-то раз плыл Сазанчик неспешно,_ _А куда, сам-то знал он, конечно._ _Было тихо в речной глубине,_ _Зайчик солнечный плыл по волне,_ _И зелёное солнце светило,_ _И Сазанчику радостно было._ _Только кто там нырнул в глубину,_ _Серой тенью метнулся по дну?_ _Оказалось, большая Лягушка,_ _Подплыла, зашептала на ушко:_ _— В речке, братец, плохое житьё,_ _Ерунда и еда и питьё!_ _Знал бы ты про чудесные страны,_ _Где ещё не бывали сазаны._ _Комаров там несметные тучи,_ _Мошек всяких и мушек летучих!_ _Не успел оглянуться — и сыт._ _Тёплый дождик с утра моросит._ _На траве, как на мягкой перинке,_ _На боку полежишь и на спинке,_ _Вот туда бы ты переселился,_ _То-то пожил бы, повеселился! -_ _Стало скучно Сазанчику в речке,_ _Неуютно в уютном местечке._ _Он подумал: «Чего же мне ждать!_ _В глупой речке зачем пропадать?»_ _И куда-то поплыл за Лягушкой,_ _Большеротой хвастуньей квакушкой._ _А навстречу ему Окунёк:_ _— Эх, Сазанчик, тебе невдомёк:_ _Рыбам можно жить только в реке,_ _Пропадёшь от реки вдалеке! -_ _Но Сазанчик махнул плавником_ _И не стал говорить с Окуньком._ * * * _Вот и берег. Большая страна_ _Над спокойной водою видна._ _И Сазанчик глядит не дыша:_ _До чего же земля хороша!_ _Заросла камышом и осокой,_ _Небосвод голубой и высокий,_ _Сколько мошек и мушек летучих,_ _И комариков — целые тучи!_ _И огромные бабочки есть._ _Можно целую тысячу съесть!_ * * * _Ускакала куда-то Лягушка,_ _Поспешила, наверно, к подружкам._ _А Сазанчик подпрыгнул разок_ _И упал на горячий песок._ _Солнце светит огромное, жгучее,_ _Душным зноем и сушит и мучает,_ _Нет ни тени, ни ветерка,_ _А осока-трава так жестка!_ _Эх, Сазанчик, попал он в беду -_ _Даже думать забыл про еду!_ * * * _Стал Сазанчик метаться и биться,_ _Шепчет: «Надо назад возвратиться,_ _В камышовую рощу мохнатую,_ _На речную полянку покатую,_ _Где трава, и тростник, и песок,_ _И весла голубого кусок»._ _Еле-еле до речки добрался,_ _Сам не помнит, как жив он остался._ _А в реке — столько свежей воды!_ _А в реке — столько вкусной еды!_ _Светит доброе солнце зелёное,_ _Не горячее, не раскалённое,_ _И трава золотая растёт…_ _И счастливый Сазанчик плывёт!_ МОЖЕТ, НУЛЬ НЕ ВИНОВАТ? Повесть-сказка Глава первая Погода испортилась. Дождь моросил по-осеннему, астры на балконе сникли, из окна пахло не свежестью, как бывало при летнем дожде, а сыростью. Настроение у Али тоже испортилось. До первого сентября оставалось ещё целых два дня. Уже всё готово к школе. Школьная форма висит на специальной детской вешалке, гладиолусы купили и поставили в воду с аспирином — чтоб не завяли. А тут ещё два дня. И дождь, и мамы дома нет, и Антошка пока не вернулся с дачи. Ну, разве не тоска! Аля протянула руку, взяла из стопки новеньких учебников тот, что лежал сверху. Оказалось — «Математика». Да… Как оно будет с этой математикой? Буквы Аля знала, можно сказать, по именам. А вот цифры — другое дело. Во-первых, их трудно писать. А во-вторых, просто напишешь — не отделаешься. Считать надо! Прибавлять, отнимать… Аля раскрыла учебник — так, наугад, где сам раскрылся. Прочла: «У Антоши на столе было девять солдатиков. Один барабанщик, остальные пехотинцы. Сколько было пехотинцев?» «У какого это Антоши?» — подумала Аля. Ах да, так вот же он нарисован на картинке. Аля пригляделась и даже ойкнула от удивления. В учебнике математики на семьдесят седьмой странице была нарисована Антошкина комната, всё, как на самом деле есть, — и диван такой же, как у Антошки, и аквариум с красными меченосцами, и старая с книгами этажерка, ну, словом, всё-всё. И сам Антошка был тут же. Он ползал под столом на четвереньках. Аля его окликнула. Антошка обернулся. Никакого сомнения, это был её приятель Антон Водовозов, с которым они договорились сесть в классе рядом, даже если кому-нибудь и придет в голову дразниться. — Как ты туда попал, Антошка? — воскликнула Аля. — Ты что, заколдованный? — Иди, помоги искать солдатика, — своим обычным голосом сказал нарисованный Антошка, точно ничего странного не происходило. — Как же я к тебе попаду, когда ты нарисованный, или заколдованный, или вообще, может, я тебя во сне вижу? — Ладно тебе. Какое там во сне! Ты идёшь или нет? — Хо-ро-шо, — очень неуверенно сказала Аля. — Только как? — Очень даже просто, — ответил вместо Антоши чей-то писклявый голосок. — Через мостик. Рядом с Антошкой оказалась Единица ростом с самого Антона. Она помахала Але рукой, поклонилась и вдруг… вдруг перекинулась мостиком прямо к Але, и Аля сама не заметила, как перебежала по этому мостику и оказалась рядом с приятелем. И сразу же не стало ни номеров, ни условий задач, не было никакой семьдесят седьмой страницы, а просто Антоша в своей комнате, а рядом — Аля, а рядом… В том-то вот и дело, что рядом стояла Единица. Худенькая, с длинной шеей и маленькой головой, забавная, живая. — Вот видишь, это совсем нетрудно, — сказала она. — Что? — спросила Аля. — Оказаться в математике, — пояснила Единица. Антошка встал с колен и озабоченно посмотрел на Алю. — Понимаешь, — сказал он, — потерялся пехотинец. А это очень плохо. — Антош, жалко, конечно, что потерялся. Но он ведь солдат, он мужественный. С ним ничего плохого не случится. Ты не тревожься. — Во-первых, плохой я командир, если о солдатах тревожиться не буду, — сказал Антон. — Мало ли в какую беду он может попасть. — А во-вторых, — подхватила Единица, — условие задачи без этого солдата нарушается. Без него нельзя решить задачу. Ответ не сойдётся. Вот какой это важный солдатик. Уж вы мне поверьте, я в математике четыреста лет служу. — Ого! — изумилась Аля. — Да, да, да! — опять сказала Единица. — Солдатика надо найти, иначе рухнет эта задача, очень важная задача на вычитание, а за нею следом — и другие, да-да-да, математика — наука стройная, и в учебнике всё-всё должно быть всегда там, где положено. — Как это? — спросила Аля. — Да так. Все цифры — на местах, все знаки — на местах. Все условия задач — каждое на своём месте. Порядок в учебнике должен быть, строгий порядок. — А при чём же тут солдатик? — уже немного робея перед Единицей, спросила Аля. — Очень даже при чём. В задаче что сказано? Было девять солдатиков. Так? — Ну да, — согласилась Аля. — Значит, и должно на столе стоять девять. А тут сколько? — Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь. Восемь, — сказала Аля. — Вот видишь, — произнесла Единица с укором, точно Аля спрятала недостающего солдатика у себя в кармане. Аля даже машинально сунула руку в карман. В кармане лежала пуговица. — Солдатика необходимо отыскать. Потому что, когда в математике начинается беспорядок, тогда над людьми берут верх двойки. Объединяются в стаи и берут верх, — втолковывала им Единица. Але, может, все это и показалось бы вздором, да вдруг в комнате распахнулось окно и в него влетело несколько странных красных гусей, которые закружились по комнате, не то с гоготом, не то с хохотом. Аля пригляделась к гусям и вдруг обнаружила, что это не гуси вовсе, а цифры два, то есть самые настоящие двойки. Влетев в комнату и немного погоготав, «гуси» вылетели вон, а окно само собой захлопнулось. — Вот видишь, — наставительно сказала Единица. Антошка окончательно вылез из-под стола и встал с коленок. — Нет, — сказал он, — нигде нет солдатика. Прямо не знаю, что делать. — В таком положении дело оставаться не может, — сказала Единица. — Как хотите, а необходимо отправиться на поиски. Ты не слышал, солдатик упал на пол или нет? — Он бы звякнул, — сказал Антошка. — Он же металлический, а не какой-нибудь пластмассовый. — Значит, кто-то просто незаметно унёс его. — Антош, может, это сделал Кляксич? — спросила Аля, вспомнив свои недавние приключения в Букваре. Она подробно описала их Антоше в своих письмах. — Вряд ли. Это сказал не Антон, это произнесла Единица. — Он всё больше по тетрадкам норовит бегать, — продолжала она. — Помарку и Описку подзуживает людям разные каверзы строить. В Математику ему не так-то легко пробраться. — Ты-то что думаешь, Антон? — спросила Аля. — Не знаю, Аль, — честно признался Антон. — Просто совсем ничего не понимаю. — Я знаю одно, — сказала Единица. — Надо идти искать пехотинца и найти его во что бы то ни стало. Это наш долг перед учениками первого класса «Б» и перед наукой — математикой, — добавила она торжественно. — Пошли. Глава вторая Единица распахнула дверь из Антошкиной комнаты, но за дверью оказался вовсе не коридор его квартиры, где все еще продолжал жить друг детства — трёхколесный велосипед и были сделаны до самого потолка книжные полки. Нет. Дверь, открывшись со скрипом, выпустила всех троих на весёлую, залитую солнцем лужайку. Дождя не было. И вообще было лето. — А может быть… Может быть… — произнесла Единица задумчиво. — Да-да-да. Вполне может быть. Он ведь любит аннулировать… — Кто? — спросил Антон. — Нуль, — сказала Единица. — Характер у него, знаете, такой, как бы это сказать… неопределённый… — У Нуля? Характер? — изумился Антон. — Очень даже просто. Характер, — подтвердила Единица. — Уж очень любит аннулировать. — И это он… аннулировал пехотинца? — почему-то шепотом спросила Аля. — Могло быть. Ох, могло быть! — сказала Единица. — Сейчас спросим, может, кто-нибудь из моих сестер что-нибудь заметил. И Единица, поставив ладони рупором, закричала: — Сестрички-единички, где вы? Издали, всё приближаясь и приближаясь, послышалась песенка: Мы не сойки, не синицы, Мы сестрицы-единицы. Тот, кто любит устный счёт, Знает нас наперечёт. В сад строем вошли похожие на свою сестру единицы. Они обошли сад, построившись в линеечку, в затылок одна другой, а потом стали перед Алей и Антоном без конца перестраиваться. При этом они всё время пели свою песенку: Посчитай и посмотри Хорошенько — Раз, два, три. Три у клевера листка, Три у дыма завитка, Три зубца у старой вилки, «Три» — в тетрадке у Данилки, Он урок недоучил, Вот и тройку получил! И тут, перестроившись по четыре, они запели опять: Ты взгляни на мир пошире, Будет — раз, два, три, четыре, У стола четыре ножки, Ну, а сколько лап у кошки? Столько ж, сколько у кота, Все четыре — мягкота. И снова перестроились — уже по пять, но петь не переставали ни на минуту: Раз, два, три, четыре, пять, Будем пальчики считать, Если пять стоит в тетрадке, Это значит — всё в порядке. — Погодите-ка, сестрички, — перебила их Единица. — У меня к вам серьёзное дело. Сёстры встали перед Единицей, выстроились в линеечку, точно их написал в тетрадке очень старательный ученик. — Слушаем, — сказали они хором. — Сестрички! — торжественно начала Единица. — Случилась прискорбная история. Испорчено условие задачи, потому что из условия похищен солдатик. Моим друзьям, — она кивнула в сторону Али и Антона, — и всему первому классу «Б» грозят неприятности. Вы можете себе представить, какую власть возьмут двойки, если в задачах не будет порядка? — Можем! — хором отозвались единицы. — Как вы думаете, кто в этом виноват? Тут поднялся невообразимый галдёж, потому что все сестрицы-единицы заговорили разом. — Погодите, говорите по одной, так ничего нельзя понять. Вот ты, сестричка, что думаешь? — Условие задачи испорчено? — спросила Единичка, к которой был обращён вопрос. — Конечно. — Значит, его всё равно что нет? — Вот именно. — Тогда оно, может быть, аннулировано? — подсказала Единичка. — Вот и подумайте. Остальные опять разом загалдели. — Кто-нибудь что-нибудь видел? — Я видела, — сказала тоненьким голоском самая маленькая Единичка, — как Нуль промчался сегодня в своей нулевой машине. Знаешь, где у него и колеса и руль — все такие на него самого похожие. — Ну и что? — По-моему, там кто-то сидел на заднем сиденье. — Это еще ничего не значит, — возразила Единица. — Да, но там сидел кто-то не просто. Там был кто-то очень грустный. — Это меняет дело, — заметила Единица. — Куда он поехал? — Он свернул на дорогу, которая ведет к Тришке. — Ясно, сестрички. Ну, идите по своим делам, спасибо. Единицы так же, как и пришли, удалились строем. Аля и Антон растерянно глядели на Единицу. — Да, дела не так просты, как кажутся, — сказала она. — Слушайте меня внимательно. У меня перед началом учебного года очень много дел. Я провожу вас до дороги, которая ведет к Тришке, а там вы идите сами. Тришка — это цифра три, ее зовут Тройка, а Тришка — это ее прозвище. Пойдите спросите, может, Тришка знает поточнее, Нуль или не Нуль унёс солдатика. Аля и Антон послушно пошли за Единицей, вышли из сада через калитку, оказались на дороге, обсаженной высокими (видно, очень старыми) кустами акации. Тут Единица с ними попрощалась. Она ещё долго стояла у калитки, приветливо и ободряюще махала им вслед. Наконец дорога вильнула в сторону, и Единица скрылась из виду. Глава третья — Антош, куда это мы с тобой идём? — тревожно спросила Аля. — К Тришке идём, ты же слыхала; что из этого всего будет, я и сам не знаю. Но не отступать же? Вдруг да этот Тришка нам поможет? Нуль-то все-таки к нему, говорят, сегодня ездил. Надо же нам найти солдатика и вернуть его в задачу. — А может, эту задачу и вообще никому никогда не зададут? — смалодушничала Аля. — Зададут не зададут, это не важно, — возразил Антон. — Важно навести в задачках порядок. Иначе двоек не оберемся. — Мы с тобой? — спросила Аля. — Ну, а если и не мы с тобой? Ты хочешь, чтобы другие ребята двоечниками были, так, что ли? Нет, Аля вовсе этого не хотела. — Тогда не трусь и иди не как утиная бабушка, — сказал Антон. Аля обиделась на «утиную бабушку», но пошла бодрее. «Интересно! — думала Аля. — Когда смотришь на учебники, то они с виду такие скучные. А как туда попадешь, так в них, оказывается, все живые, и такая идет своя, занятная жизнь. Обязательно надо будет про это рассказать ребятам в классе». — Ой, Аль, погляди, дерутся там, что ли? Аля, погруженная в свои мысли, и не заметила, как дорога кончилась и подвела их к дому, сложенному из красного кирпича. Дом был узенький, но высокий, трехэтажный, крыша у него была странная, она состояла из двух покатых арок, точно цифра три, но только уложенная «носом вниз». На лужайке перед домом шла, по-видимому, свара. Какой-то толстенький и сутулый человечек отчаянно ругался с другим. Причем тот, другой, что-то выдирал из рук у толстенького. — Вечно тебе надо отнимать! — кричал толстенький. — Не отдам, да и все. Аля и Антон сначала было испугались, но, поняв, что двое ссорящихся не обращают на них решительно никакого внимания, осмелели и подошли поближе. К их удивлению, в руках у толстенького, который явно напоминал цифру «три» и был упомянутым Тришкой, трепыхался кролик. — Тришка, у тебя три кролика. Отдай одного мне. Он мне очень нужен. У тебя останется два, это все равно больше, чем один. Отдай! — кричал отнимавший. — Тебе бы только отнимать, паршивый Минус! Все отнять, да отнять, да отнять! Поработай с мое, не одного, а десять кроликов купишь себе на базаре! — Жадюга! Кролика соседу пожалел! — вопил Минус, дергая бедного кролика за лапу. Видно было, что толстый Тришка устал, запыхался и вот-вот уступит кролика, но тут Минус увидел Алю и Антона и так удивился, что отпустил кроличью лапу. Тришка мгновенно этим воспользовался и с неожиданным проворством убежал и скрылся в доме с кроликом. — Ладно, — махнул ему вслед Минус. — Все равно в следующий раз отниму. А что у вас? — обратился он к Але и Антону. — Ничего у нас нет. Мы ищем пехотинца из задачи, — сказал Антон. — Он пропал. — Я не отнимал, — тут же сказал Минус. — Это не моих рук дело. Нет, нет. — А вы не скажете нам… — начала было Аля, но Минус уже торопливо удалялся. — Не моих рук дело! — крикнул он им, оборачиваясь. — Спросите у Тришки. Он от жадности что хочешь себе возьмет. Может, и пехотинца прикарманил. Антон постучал в запертую дверь. Из-за двери послышалось пыхтенье, но никто не ответил. — Откройте нам, пожалуйста, — сказала Аля. Дверь открылась на щелочку, и в щелочку шепотом спросили: — Ушел? Минус ушел? — Ушел, — сказал Антон. Тогда дверь открылась пошире, и на крыльцо вышел Тришка. — Это невозможная жизнь, — пожаловался он. — Только и знает — отнять! Забрать. Чтоб у тебя стало обязательно меньше, чем было. Чума, а не сосед. Совсем от рук отбился. В дверь прошмыгнули три кролика и стали бегать кругами по лужайке. — Побегайте, голубчики, пока этот разбойник не вернулся. Ну, так зачем я вам понадобился? Антон и Аля рассказали Тришке, что случилось. — Нуль? Проезжал он действительно, только мимо. Нет, я про солдатика ничего не знаю. Вы думаете, Нуль взял? Что вы, это же честнейшее существо в Математике. — Что же нам теперь делать? — спросила Аля. — Никаких сомнений — искать, найти, водворить на место. Единица правильно вам сказала, как только начнется беспорядок, так посыплются двойки. Они удивительно быстро плодятся. Прямо как комары! — сокрушенно покачал головой Тришка. — Ну, а где же нам искать солдатика? Мы ведь нездешние, ничего тут не знаем, — вздохнул Антон. — Ума не приложу. Ну, сходите, что ли, к Дыдве. Может, она что слыхала, — посоветовал Тришка. — А кто это? — спросил Антон. — Это Четверка, ну, знаете, цифра четыре, — пояснил Тришка. — Почему же ее так странно зовут? — Дыдва? Да мы-то уж привыкли. Это длинная история. А если коротко, то ведь дважды два — четыре? — Четыре, — подтвердили Аля и Антоша. — Ну вот. Дваждыдва. Минус такому длинному прозвищу позавидовал и попытался отнять. Но оно порвалось. «Дваж» осталось у Минуса, а «Дыдва» — у Четверки. Но «дваж» ему оказались совершенно ни к чему, он его потом вернул, да оно как-то обратно не пристало. Вот так и осталось — Дыдва. — А где живет эта Дыдва? — За четырьмя мосточками, за четырьмя кочками, за четырьмя низинками, за четырьмя осинками, а там — уж рядышком. «Странный адрес», — подумала Аля. — Аль, пошли, — взял ее за руку Антон. Тришка не обратил на их уход никакого внимания. Он загонял домой кроликов. Кроликов по-прежнему было три, и это обстоятельство, по-видимому, его очень радовало. Глава четвертая Прямо сразу за Тришкиным домом протекал ручеек. На берегу ручейка под кустом красной смородины лежала одна из сестричек-единичек и читала книжку. Как только она увидела Алю и Антона, она быстро отложила книжку и со словами «Прибавить единичку» перекинулась мосточком через ручей. Они остановились в недоумении, поглядели на мостик. Это была хорошо обструганная дощечка. Аля и Антон перешли по ней. А как только перешли — дощечка тут же превратилась обратно в сестричку-единичку и как ни в чем не бывало улеглась с книжкой под смородиновым кустом. А за первым ручьем, как и сказал Тришка, был второй, а за вторым — третий, а за третьим — четвертый. И каждый раз очередная единичка превращалась в мостик и переводила их на другой бережок. Только кусты были разные — то красная смородина, то черная, а то и вовсе крыжовник. Но за четвертым ручьем дорога обрывалась и начиналось болото. Вот тут единички очень бы пригодились, да ни одной не было видно. Болото было топкое, идти по нему было страшно. Вдруг Антон, приглядевшись, заметил, что над болотом возвышается одна за другой четыре болотные кочки. И даже было такое впечатление, что они находятся на равном расстоянии друг от друга. Точно кто-то их так расположил нарочно. По кочкам болото можно было перейти, да кочки были не так уж близко одна от другой. Ну, Антон, может, и перепрыгнет, он мальчишка, а вот Аля — та вряд ли. — Как же нам быть, Аль? Тришка направил нас к этой самой… — Дыдве, — подсказала Аля. — Ну да, к Дыдве. Но тебе же не допрыгнуть. Может, я тебя перетащу? Антоша попробовал поднять Алю. — Уй, тяжеленная ты какая! Аль, ты вот что. Ты подожди меня здесь. Я быстро. Только никуда не уходи отсюда! Я сейчас сбегаю. Может, я все и разузнаю. А может, найду. И мы тогда быстренько вернемся с солдатиком. Антон махнул Але рукой и, разбежавшись, прыгнул сначала на одну кочку, потом на другую, потом на третью, наконец, на четвертую — раз, два, три, четыре! — и скрылся в осиновой рощице. Аля опустилась на траву, пригорюнилась, принялась терпеливо ждать. Антон тем временем вышел на дорогу, которая бежала через осиновую рощу. Дорога была странная — точно земля была сначала морем, а потом так и застыла в одночасье — волнами, потому что дорога шла то вниз, то вверх. На опушке росли четыре высоченные осины. Их большие, с тарелку, листья, трепетали на ветру и шелестели, шелестели. Антону показалось, что они что-то шепчут. Он прислушался. Оказалось, они пели песенку: Раз, два, три, четыре ветра С четырех сторон, Налетев, прогнали с веток Четырех ворон. Раз, два, три, четыре буквы В этих семенах. Значит, репу, а не брюкву Будем есть на днях. Антон не стал больше слушать эту чудную песенку, он стремился скорее повидать Дыдву — Четверку. Не успел он подойти к дому, как Четверка сама вышла на крыльцо. На ней был сомнительной чистоты передник, руки — все перепачканы мукой, на лице грустное, впрочем, даже и не грустное, а замученное выражение. — Нет, — сказала она, — это все ужасно. Я просто не выношу детских слез, но и печь пироги — освободите меня от этого, печь пироги я тоже не умею. Не умею, и все тут! И Четверка при этом даже топнула ногой. Тут она увидела Антона. — Ты не плачешь? — спросила она у него с подозрением. — Нет, — удивился Антон. — Я не плачу. — Ну, хоть этот не плачет, — облегченно вздохнула Четверка. — Ведь что же такое творится? — продолжала она взволнованно. — Ну, задача. Обыкновенная задача, — говорила Четверка, не давая Антону вставить ни словечка, хотя он уже несколько раз говорил «кхе», чтоб наконец спросить о солдатике. — Вот, послушай. «Мама дала Зине четыре пирожка, а Кирюше на один пирожок меньше». Это что ж за безобразие, я тебя спрашиваю? — Какое безобразие? — не понял Антон. — Четыре пирожка — это хорошо. Четыре — прекрасно число. Но ведь на один меньше — это, если подумать хорошенько, будет три. Вот мальчик и расстраивается. Он хочет, чтоб у него тоже было столько же, сколько у сестры. То есть четыре. Он маленький, он плачет. А эта самая мама поделила пирожки и ушла на работу. И вот я пытаюсь испечь ему еще один пирожок, чтоб было поровну. И не умею. А мальчик все плачет и плачет. Ужас какой-то. Тут Четверка повернулась на каблучках и, не обращая на него больше никакого внимания, точно он тоже вслед за Кирюшиной мамой ушел на работу, захлопнула за собой дверь. Антон сначала нажимал кнопку дверного звонка, потом дергал ручку, потом стучал. Никто ему не открыл, никто на крыльцо больше не вышел. Как ни жаль ему было возвращаться к Але ни с чем, а что поделаешь? Не ночевать же ему на крыльце у Дыдвы?! Антон проделал весь путь обратно — через осиновую рощу, по болотным кочкам. Вот сейчас Аля узнает, что он ровно ничего не добился, и расстроится. Но… на краю болота, где она должна была его ждать, никого не было. Глава пятая А случилось вот что… Как только Антона не стало видно, Але сделалось очень грустно и даже как-то не по себе. Но вдруг до нее донеслись веселые звуки гармошки и песенка, которую распевал молодой задорный голос: Лучше нету, чем прибавить, Всем подарки подарить, Рассмешить и позабавить, Сделать, сладить, смастерить. Дать воробышкам пшена, Дать дождинкам имена, Огонек — полену в печке, Ну, а грядке — семена. Кто-то шел со стороны четвертого ручья прямо к Але. Подошел, сложил и снова растянул свою гармошку и улыбнулся. — Хочешь, я подарю тебе белую мышку? — спросил он у Али с ходу. Аля покачала головой. — Может, дать тебе тыквенных семечек? Снова качание головой. — А дудочку из ивового прутика? — Спасибо, не надо, — сказала Аля. — Да ты не стесняйся, — сказал гармонист. — Я ведь Плюс. Я всегда всем все даю. Такой у меня характер. Вот братец Минус — тот отнимает. А я — прибавляю. Ведь если к двум конфетам прибавить еще одну конфету, так будет сразу три. А это вкуснее. Ведь если к трем песенкам прибавить еще одну, будет четыре, так это веселее. Если к двум тучкам прибавить две тучки, будет четыре, а это прохладнее в жаркий день, так? Аля кивнула. — А чего ты такая печальная? Аля рассказала. Плюс задумался. — Думаешь, Нуль его забрал? Что-то я не знаю. — Говорят, — сказала Аля. — Может, и он. Вот беда, некогда мне тебе помочь. Я за Пятеркой иду. Я ее заберу, и мы пойдем ко мне пить чай со сладким пирогом. У нас — праздник. — Какой? — Двадцать девятое число. — Что ж это за праздник? — Один мальчик, Костя его зовут, однажды двадцать девятого числа получил по математике пятерку с плюсом. Вот тогда мы с Пятеркой очень подружились. И каждое двадцать девятое число отмечаем это событие. Вот только февраль нас иногда подводит… Слушай! — вдруг встрепенулся Плюс. — Пятерка такая умная, недаром же это самая похвальная отметка. Пошли со мной. У нее наверняка по твоему делу родится какая-нибудь мысль. У нее всегда рождается мысль, а иногда целых две зараз. — Я не могу отсюда уйти. Я жду своего друга Антона. — Вот видишь, и у тебя есть свой плюс, — сказал Плюс обрадованно. — Как это? — А так. Хороший друг — это всегда плюс. А куда он девался? — Он пошел к Дыдве. — Ну, вряд ли она что знает. Она печет пирожки. Бежим! Мы сейчас вернемся! И не успела Аля возразить, как он схватил ее за руку и, увлекая за собой, рысью помчался вдоль ручья. Они быстро добежали до маленького домика с пятью чистенькими, блестящими на солнце окошками. Перед домиком росли пять елочек и пять молоденьких лип. На крылечке их уже кто-то поджидал. Вдруг Плюс с разбега остановился. На крыльце стояла Тройка. Нет, не Алин знакомый Тришка, а какая-то незнакомая Тройка, у которой верх был не круглый, а, наоборот, ровная палочка. — Тройка с Плюсом? — пробормотал Плюс. — Что же это за отметка? Неужели Костя стал троечником? Да нет. Ведь уроки в школе еще не начались. — Слушай, Тройка, а где мой дружок Пятерка? Что тут происходит? «Тройка» рассмеялась, взмахнула «палочкой», откинула ее назад и сделалась Пятеркой. — Что? Напугала я тебя? — весело закричала Пятерка. — Напугала, — признался Плюс. — Слушай-ка, — продолжал он. — С семьдесят седьмой страницы из задачи похищен пехотинец. Вот эта девочка его ищет. — Как зовут? — спросила Пятерка. — Солдата? — Нет, девочку. Плюс поглядел на Алю. — Аля, — сказала она. — А какая задача? — спросила Пятерка. — Не моя, — сказал Плюс. — Задача на вычитание. — Так, может, это твоего братца Минуса дело? Что пропало? Вычитаемое? — В том-то и дело, что нет. Солдатик-пехотинец принадлежал к уменьшаемому. — Да. Плохое дело. Полный беспорядок. При таком беспорядке пятерки с плюсом никто никогда не получит. Они поглядели на Алю и вдруг сообразили, что она ничего не поняла из их разговора. Добрая Пятерка тут же принялась ей объяснять. — Вычитание — это когда надо отнять, понимаешь? — При этих словах она полезла в карман, пошарила в нем, вытащила и показала на ладони пять лесных орешков. — Видишь орешки? Их пять. — Вижу, — подтвердила Аля. — Пять. Пятерка протянула Але один орешек. — Угощайся, — сказала она. Аля послушно разгрызла орех и сжевала ядрышко. — Видишь, осталось меньше — четыре. Ты один съела. Ты его как бы у меня отняла. Значит, пять было уменьшаемое, а один было вычитаемое, а четыре — это то, что осталось. А называется — разность. Ты поняла? — Нет, — призналась Аля. — Я ничего не отнимала. — Тогда — на, возьми себе разность; когда захочешь — сгрызешь, потому что орешки на самом деле очень вкусные. Отнимать — не мое дело, вот я и объясняю непонятно, — вздохнула Пятерка. — Отнимать — это дело Минуса, — подхватил Плюс. — Но по закону отнимать он должен только вычитаемое, а не что попало. — Послушай, а может этот фокус выкинул Нуль? Взял да и уволок солдатика. Он ведь вообще-то хороший, но иногда, знаешь, способен взять да и аннулировать, — высказала предположение Пятерка. — Погоди, погоди, у меня родилась мысль. Нет, стой, кажется, даже целых две… Но Пятерка не успела высказать ни одной из своих мыслей, потому что на куст рядом с ними опустилась целая стая воробьев. Воробьи отчаянно кричали: — Чрезвычайно срочно! Чрезвычайно срочно! Скачите-бегите, возле черемухи Больше и Меньше опять дерутся! Выручайте, выручайте, а то они покалечат друг друга! Пятерка и Плюс тут же кинулись бежать, и Але ничего не оставалось, как бежать следом. Глава шестая На полянке под большой черемухой с криком налетали друг на друга два пестрых петуха. Они колотили друг друга своими крепкими клювами, а время от времени один орал: «Больше, я тебе говорю, что больше!», а другой вопил: «Меньше, ты меня не переспоришь, а не согласишься, так получай!» — Что это? — В ужасе спросила Аля. Пятерка, схватив стоявшую неподалеку чью-то лейку с водой, стала лить воду на дерущихся. Те, захлебываясь и фыркая, разлетелись в разные стороны. Пятерка, оторвав от черемухи веточку, старалась отогнать их подальше друг от друга. Плюс объяснял Але: — Понимаешь, это знаки Больше и Меньше. У них клювы один против другого направлены, вот они как встретятся, так и дерутся. Пятерка управившись с драчунами, вернулась и тоже включилась в объяснения. — Вот посмотри, — сказала она. Черемуховой веточкой она нарисовала на земле два значка› и ‹. Потом снова вытащила из карманов несколько орешков. — Вот тебе три орешка, — сказала она. — Я еще те, которые «разность», не успела сгрызть, — сказала Аля. — Это не важно, — ответила Пятерка. — Смотри. — Она разжала кулак. У меня на ладони четыре ореха. А у тебя — три. У кого больше? — У тебя, — сказала Аля, не понимая пока, к чему та клонит. — А у кого меньше? — У меня, — сказала Аля. — Так вот, — сказала Пятерка, — это мы и запишем с помощью знаков Больше и Меньше. И она написала веточкой на земле: 4› 3 3 ‹4 — То есть четыре больше трех, а три меньше четырех. Поняла? Ты теперь поняла? — Кажется, — сказала Аля. — Видишь, какие у них клювы? Клюв нацеливается на того, кто меньше. Петухи к этому времени, совершенно успокоившись, разошлись в разные стороны и отправились каждый по своим делам. — Мне нужно поскорее вернуться к четвертому ручью, — сказала Аля. «Антон, наверно, уже там. Он будет меня искать», — подумала она. — А как же все-таки будет с солдатиком? — спросила она у Плюса. — Пятерка, куда ты девала свои мысли? У тебя же целых две родилось по этому поводу, — напомнил Плюс. Пятерка замолчала, точно прислушиваясь. — Нету, — сказала она, несколько смутившись. — Разбежались. Такой шум был, они не любят шума. — Тогда у меня есть мысль. Мы сейчас пойдем за Алиным плюсом… Я хочу сказать — другом. — Его зовут Антон, — заметила Аля. — За Антоном, — подхватил Плюс, — потом пойдем ко мне и все обсудим. У меня дома ждет пирог с вареньем. Сегодня ведь все-таки двадцать девятое число, не забывайте, что это праздник! Они очень быстро оказались около четвертого ручья. Никакого Антона на берегу не было. На берегу прохаживался кто-то и кувыркался. — Шестерка! — крикнул Плюс. Это была действительно Шестерка. Она делала несколько шагов по берегу, потом хлопала в ладоши, говорила: «Раз… и девять», переворачивалась, становилась на руки и тут же превращалась в Девятку. — Она готовится к выступлениям по гимнастике, — сказала Пятерка. — Тренируется. Шестерка — первоклассная гимнастка. Эй, Шестерка! Шестерка еще раз перекувыркнулась, приняла свое нормальное «шестерочное» положение. — А? Это ты, Пятерка? Как поживаешь? — Слушай, ты не видела здесь мальчика? — Какого? Але вдруг пришло в голову, что она ни разу не задумывалась над тем, какой Антон. Ну, беленький такой, ну… просто он Антон, и все тут. — Впрочем, я никакого не видела, — заметила Шестерка. — Жаль, — вздохнул Плюс. — Нет, постойте, постойте, когда я сюда пришла, Минус с кем-то шел. — С кем? Куда? — Кажется, в сторону Семеркиного дома. А с кем? Как я со спины узнаю, с кем? Аля встревожилась. Странно, что Антон куда-то ушел. А как же она, Аля? А как же пехотинец? Он забыл про них, что ли? — Мой братец Минус — существо весьма сомнительной доброты, — заметил Плюс. — Что-то мне в этом во всем не нравится. «Может, Нуль вовсе ни в чем и не виноват», — подумал он, но пока этого предположения вслух не высказал. — Пошли к Семерке, узнаем, — предложила Пятерка. — Дружочек мой Пятерка, — сказал Плюс, — а как же наш праздник? Ты забываешь, какое сегодня число! — Я все прекрасно помню. Сегодня двадцать девятое. Но согласись, что нехорошо не помочь девочке Але и мальчику Антону. Тем более что если в первом классе «Б» у ребят будут нелады с математикой из-за непорядков в учебнике, так это затрагивает и нашу честь! Ты так не думаешь? — Ты права, Пятерка! Пошли к Семерке. Узнаем, куда девался мальчик, а там уж сходим к тебе и попьем чайку с праздничным пирогом. Пошли, Аля. И не падай духом, пожалуйста. И все трое направились по песчаной тропке, которая, видимо, и вела к Семеркиному дому. Глава седьмая Тропа свернула в густой еловый лес. В лесу было душновато и пахло грибами. Некоторое время все шли молча. Вдруг Плюс остановился и прислушался. — Ты что? — спросила Пятерка, а Аля посмотрела на него с тревогой. — Нет, ничего. Мне показался какой-то шум, вроде хлопанья крыльев, и какой-то возглас. Но, видно, я ошибся. Все трое минуточку постояли. Где-то на дереве тенькала синица, больше ничего не было слышно. Они направились дальше. Вскоре тропинка вывела их на опушку. На опушке стоял зеленый домик с красной черепичной крышей. По стене вился дикий виноград. Семерка в саду возилась на клубничных грядках. Увидев их, она тотчас оставила свою работу и бросилась к ним навстречу. — Входите, входите, гости дорогие! — затараторила она. — Проходите на террасу, садитесь, я сейчас из погреба холодненького молочка принесу. — Да не надо, Семьпятниц, мы на минуточку, только узнать… — попытался остановить ее Плюс. Но Семерка уже убежала. Але странным показалось, что Плюс назвал ее Семьпятниц. Она не успела спросить его почему, как Семерка тут же вернулась, но никакого молока не принесла. — Я передумала. Что я вас держу на террасе, заходите в дом, располагайтесь, я сейчас самоварчик поставлю и угощу вас чайком. Заварю душистого, крепкого. — Погоди, — сказала Пятерка. — Ты скажи нам только, не приходил ли сюда… Но Семерка была уже далеко и не слышала. — Почему вы зовете ее Семьпятниц? — спросила Аля. — Я думаю, ты сама скоро поймешь, — улыбнулась Пятерка. Тут опять вбежала Семерка. — Я передумала! — закричала она. — Зачем это пить чай в духоте, в комнате, когда такая чудесная погода. От самовара будет только жарко, и никакого удовольствия никто не получит. Мы устроим пикник в саду под яблоней. И Семерка опять умчалась. — Пошли дружочки мои, — сказала Пятерка. — У меня родилась мысль и даже целых две. Первая — если бы Минус с Антоном сюда пришли, то они бы не выбрались отсюда так быстро: Семерка все бы меняла и меняла свои решения, а они бы ждали. И мы бы их тут непременно застали. А вторая — раз их тут и не было, значит, нам надо скорее уходить и искать Антона, потому что твой братец Минус, знаешь, Плюс, может и какую-нибудь каверзу подстроить. Когда они спустились с крылечка и уже подходили к калитке, к ним подбежала Семерка и воскликнула: — Знаете я передумала… — До свидания. Мы тоже передумали, Семьпятниц, — сказала Пятерка. — Ну что же вы, я хотела угостить вас мороженым на скамеечке под липами! — Как-нибудь в другой раз! — махнул рукой Плюс. «У нее семь пятниц на неделе, — подумала Аля. — Так вот почему ее так зовут». Они решили еще раз пойти на берег четвертого ручья. Может быть Антон туда уже сам вернулся. В обратный путь они двинулись по той же песчаной тропинке, и когда она вела по густому ельнику, Плюс опять остановился и стал прислушиваться. — Гогочут, — сказал он. — И крыльями машут. Что-то неладно. Постойте здесь. Я посмотрю — и тут же назад. И Плюс мгновенно скрылся в еловой чаще. Глава восьмая А было так. Когда Антон вернулся от Четверки и не нашел Алю на берегу, он ужасно встревожился. — Аля! Аль! Где ты? — позвал он. Но никто ему не ответил. Вдруг, непонятно откуда, перед ним возник Минус. — Здравствуйте, — сказал Минус. — Мы уже с вами где-то встречались. Я рад видеть вас снова. Антон не стал ему напоминать, при каких обстоятельствах они встречались. Не очень-то эта история с Тришкиным кроликом говорила в пользу Минуса. К тому же свою радость он выражал каким-то противным голосом. Что именно было противно, Антон не мог бы сказать. Но — было, это точно. — А я знаю в чем состоит ваша трудность. Вы потеряли солдатика? Правильно? — Правильно, — подтвердил Антон. — И даже обрадовался. Может, сейчас что-нибудь выяснится. — Ну так вот. Я знаю и еще кое-что. Минус хитро посмотрел на Антона. — Мне известно, — продолжал он, — что девочка исчезла. — Где она? — спросил Антон. — Там же где и солдатик, — сказал Минус. — Так пошли туда скорее! — воскликнул Антон. — Алька хоть и не трусиха, а все-таки девчонка! — С удовольствием вас туда провожу, — сказал Минус. — И имейте в виду — я не отнимал солдатика. И более того — девочку тоже я у вас не отнимал. Есть тут некоторые, которые любят все аннулировать. Я бы серьезно обсудил этот вариант. Да-да. Я бы советовал поразмыслить. Минус шагал в сторону елового леса. Антон старался от него не отставать, хотя идти за Минусом ему не хотелось. Однако не было другого выхода: вдруг то все-таки знает, где Аля и где солдатик. Минус свернул с тропы, стал пробираться куда-то в самую глубь еловых зарослей. — Куда мы идем? — спросил Антон. «Зачем бы Алька забралась в такие дебри? — думал он. — Что все это значит? Что-то тут не так. Но вот — что?» Вдруг Минус остановился и крикнул: — Ко мне гуси-лебеди, исполняйте, что обещали! Послышался гогот, шум крыльев, и откуда-то из-за облаков опустилась целая гусиная стая. Гуси были как гуси, только не белые, не серые, красные. Они окружили Антона плотным кольцом. — Кыш! — закричал на них Антон. — Вы что?! Дайте пройти, отстаньте от меня! Но гуси только гоготали, вытягивали шеи, шипели и на слова Антона не обращали никакого внимания. Антон даже слегка начал бояться. — Минус! — крикнул он. — Куда ты меня привел? Что за гуси? Где Аля? — Где Аля — мне неизвестно. Это я просто так сказал, будто знаю. А вот где пехотинец — известно. Только я не скажу. Антон от возмущения не нашелся что ответить. Это было предательство. И оно Антона обескуражило. — Стеречь и не выпускать, — скомандовал Минус гусям. — За это обещаю вам, что будете спокойно пастись во всех тетрадках первого класса «Б». Потом он повернулся и ушел. Антон остался, замкнутый плотным гусиным кольцом. Положение было отчаянным. Антон приготовился закричать, что бы кого-нибудь позвать на помощь, и вдруг увидел, как отмахиваясь от колючих еловых лап, к нему продирается Некто. — Эй, это ты — Антон? — спросил этот Некто. — Я. — А я Плюс. — Я не могу справиться с гусями, — сказал Антон. — Их на меня наслал Минус. — Ах вот оно что! — рассердился Плюс. — До чего же паршивый у меня братец, просто ужас! Ничего, сейчас я из этих гусей сумму сделаю. И тут произошло чудо. Плюс начал гусей просто… складывать… — Два гуся, — говорил он, — и два гуся — в сумме четыре… И как только он произнес: «В сумме четыре», так сразу четыре Гуся превратились в Четверку и с криком: «Мальчик опять плачет!» — Четверка убежала. А Плюс продолжал свою работу. — Два плюс два да плюс два — будет шесть. При этих словах целых шесть гусей превратились в Шестерку, и она быстренько, встав на руки и показав, что она может быть и Девяткой, тут же убежала на тренировку. — Три, — продолжал Плюс, — да четыре — будет семь. Тут же явилась Семерка и со словами: «Ах, нет, я передумала, лучше сыграем в прятки!» — ушла. И так Плюс сложил всю стаю, и Антон оказался совершенно свободен. И все это было похоже на чудо или, может быть, на цирк. — Вот видишь, какое великое дело найти сумму, — сказал он Антону. Антон посмотрел на него удивленно. — Ах да, ты еще не учился в школе, — сообразил Плюс. — Я поясняю. Когда прибавляешь одно число к другому (а это, как ты уже понял, моя основная работа), такие действия называются сложением. А результат сложения — когда все соберется вместе — называется с у м м а. «Почти что сумка, в которую все сложили», — подумал Антон. — Ты Алю не встречал? — спросил он. — Девочка такая. — Аля ждет тебя на тропинке, вот тут, совсем рядом. — Что ж ты молчишь, про сумку объясняешь! — вспылил Антон. — Не сумка, а сумма, — обиделся Плюс. — И еще я тебе не сказал, а это очень важно. То, что ты складываешь, называется слагаемое. — Потом объяснишь. Пойдем к Але. Ведь солдатика еще надо найти, ты понимаешь? Плюс засмеялся. — Да найдем, найдем. — Говорят, его мог забрать Нуль, — сказал Антон. — Это мы еще посмотрим, — загадочно улыбнулся Плюс. — Вовсе уж Нуль не такой плохой. К чему бы ему забирать солдатика, да еще перед самым учебным годом. Может, он не виноват. — Говорят, у него плохой характер, — заметил Антон. — Не всегда плохой характер означает, что человек плохой, — наставительно сказал Плюс. Антону стало смешно. Какой же Нуль человек?! «А впрочем, — подумал он, — в учебнике все цифры словно люди». — Ну вот и пришли! — сказал Плюс. И они точно вышли туда, где, напряженно прислушиваясь к тому, что происходит в еловой чаще, стояли Аля и Пятерка. — Ну вот! Все вместе и душа на месте, — произнес свою любимую поговорку Плюс, выскакивая из чащи на тропинку. — Антошка! Как я перетрусила! Что с тобой было? — закричала Аля, бросаясь Антону навстречу. — А куда ты девалась от ручья, я же быстро вернулся! — сказал Антон строго. Но он был очень рад, что Аля нашлась. И еще — очень не хотел, чтобы Аля заметила, что и он немножко струхнул. — Ну, теперь уж пошли все ко мне. Надо же, наконец, сладкого пирога попробовать и двадцать девятое число отпраздновать, — сказал Плюс. — Сегодня день какой-то. Никому ничего не удается дать, подарить или прибавить. И они пошли по тропинке, теперь уже весело рассказывая друг другу о своих приключениях. Но такой уж выдался день, это двадцать девятое августа, что попасть к Плюсу на праздничный пирог им и на этот раз не удалось. Глава девятая На опушке елового леса кто-то, ссутулившись, сидел на пеньке. Они подошли поближе, чтобы узнать, в чем дело. — Что с тобой, Восьмерка? — спросила Пятерка участливо. Это и в самом деле была Восьмерка. Возле пенька стояла плетенная из прутьев корзиночка. В ней лежали грибы. — Ты что печальная? А? — тормошил ее Плюс. Восьмерка хлюпнула носом и показала рукой на корзинку: — Вот. — Да что там? Хорошие грибы. Белые. Как на подбор. — Посчитай, — сказала Восьмерка. Плюс посчитал: — Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь. — Вот видишь, — сказала Восьмерка. — А мне надо восемь. Не могу же я так опозориться, что семь грибов домой принесу. Восьмерка я или не Восьмерка? — А что, в лесу грибов, что ли, нет больше? — спросила Пятерка. — Найти не можешь? Восьмерка печально вздохнула. — Ну, давай мы тебе поможем, вон нас сколько, живо найдем, — продолжала утешать Пятерка. — Да не в этом дело, — сказала Восьмерка. — Минус отнимает. Как только найду восьмой гриб, так он, откуда ни возьмись, — и отнимает. — А ты не давай! — сказала Пятерка. — Да где ж мне с ним справиться! Он вон какой — юркий. А я — толстая. Пока повернусь, а он уже уволок. И Восьмерка опять вздохнула. Аля и Антон глядели на эту сцену во все глаза. Подумать только, как это все в учебнике математики бывает, оказывается! — Ну вот что, — сказала Пятерка. — У меня родилась мысль. Перестань вздыхать, бери корзинку, и пошли. Сейчас найдем восьмой гриб. А то нам всем некогда. — Да толку-то что, — сказала Восьмерка, — он опять отнимет. — Ну уж нет, — сказал Плюс. — При мне он даже не покажется. Можешь быть спокойна. Восьмой гриб они действительно нашли быстро. Пятерка нашла. Она положила его в корзину, и все быстрыми шагами двинулись по направлению к Восьмеркиному дому, чтобы проводить Восьмерку. Не бросать же ее одну. Того и гляди, откуда-нибудь выскочит Минус, и все начнется сначала. Восьмерка повеселела. Она бодро шагала, гордо неся свою корзину с восемью белыми грибами. Она сочиняла на ходу шутливую песенку и пела ее во все горло: Когда на свете есть друзья, Беду мы легче переносим. К тому ж, должна заметить я, Как хорошо быть цифрой восемь Я так мила и так кругла, Я состою из двух кружочков. Как хорошо, что я нашла Себе таких, как вы, дружочков! Теперь — шалишь! — попробуй, брат, Руками голыми возьми нас! Не страшен мне ни гром, ни град, Ни даже злой и жадный Минус! Так с песней они дошли до ее дома. Восьмерка пригласила их зайти, но они поблагодарили и отказались. Восьмерка ушла домой. — В магазине бывает перерыв, — сказала Пятерка. — В театре бывает антракт. В школе бывает переменка. Еще где-то там бывает пауза. А мы, как тучи в небе, как волны в море, как механические игрушки, которые какой-то дурень все время заводит и заводит — не останавливаемся. Но что же это похоже? Я, наконец, хочу чаю в праздничный день. Не говоря уж о пироге с вареньем! — Спасибо, но мы лучше пойдем искать солдатика, — сказал Антон. — Все пойдут искать солдатика, — отрезал Плюс. — Но только сначала — чай с пирогом. Или — пирог с чаем. Кто как хочет. Я, как Плюс, должен вас заверить, что от перемены мест слагаемых сумма не меняется. Удовольствие такое же. Аля посмотрела на Антона. Антон — на Алю. Чаю хотелось. Пирога тоже. Но пехотинца-то ведь надо было найти. Просто необходимо! Как всегда и во все на свете и на этот раз вмешались обстоятельства. Обстоятельства явились в виде Девятки, которая теперь, после знакомства с Шестеркой, выглядела Шестеркой наоборот. Именно об этом и пошла речь. — Послушай, Пятерка, — заговорила она взволнованно, даже забыв поздороваться, — ты умная! Послушай, Плюс, ты добрый! Дайте мне совет, как бороться с этим безобразием?! Это же все возмутительно, это обидно, наконец! — Успокойся, Девятка. Расскажи, что случилось? — попытался урезонить ее Плюс. — Шестерка безобразничает! — Мы ее недавно встретили. Она вела себя вполне прилично, — заметила Пятерка. — Готовилась к соревнованиям… — И ты называешь это «вести себя прилично»? Она становится вверх ногами и объявляет себя «Девяткой», и ты считаешь это приличным? Какая же она «Девятка», когда она ровно на целую тройку меньше меня? Ну, произведи же простое сложение, Плюс, ты это умеешь. И убедись. — Действительно, — сказал Плюс. — Коротко это можно записать так: 3 + 6… гм… будет-то оно, конечно, девять. Но где же у нас Знак Равенства? Я его сегодня целый день не вижу. И в эту же минуту, прямо как в кино бывает, издали послышалась песенка: Что когда чему равно, Знать не каждому дано. И не всем дано понять, Что, когда и с чем равнять. Но легко найти ответ: То равно, а это — нет, Знаю я ответ к задачке, Только это мой секрет! И перед ними, сделав еще два шага на месте, остановился Знак Равенства. Для краткости все его называли просто Будет. Потому что некоторые, когда считают, говорят: «равняется», некоторые — «получится», а иные — просто «будет». Будет в два счета помог Плюсу записать как положено: 6 + 3 = 9 — Вот видишь! — закричала Девятка. — Я ее на целую тройку старше! А она что себе позволяет! — Успокойся, Девятка, — сказала Пятерка. — Раз тебя это так обижает, мы попросим Шестерку быть поскромнее и не величать себя Девяткой… Успокоилась? — Успокоилась, — тут же совсем миролюбиво отозвалась Девятка. — Только пусть все-таки Шестерка поменьше ходит на руках и поменьше хвастает. — А теперь все быстро — к самовару! — обратился ко всем сразу Плюс. Глава десятая Но и на этот раз чаепитие сорвалось. Что-то невдалеке зашумело, зафыркало, и на дороге показался автомобиль. — Гляди-ка, Нуль! — закричала Пятерка. Плюс, рискуя жизнью, кинулся наперерез машине. Машина ехала, к счастью, очень медленно. Нуль тут же нажал на тормоз и вышел из машины. Он был толстенький, невысокий и очень добродушный на вид. — Плюс, ты с ума сошел? — спросил он, протягивая руку и здороваясь со всеми по очереди. — Что-нибудь случилось? — добавил он озабоченно. Ему никто не ответил. «Нет, — подумал Антон, — совершенно непохоже на то, чтобы он мог так легкомысленно взять и стянуть пехотинца из задачи». «И это — Нуль? — подумала Аля. — Тот, который уволок солдатика? Что-то непохоже». — Что вы все так странно молчите? — допытывался Нуль. — Нуль, — торжественно обратилась к нему, наконец решившись, Пятерка. — Ходят непроверенные слухи, что ты аннулировал солдатика из задачи на семьдесят седьмой странице. Вот, — она указала на Алю и Антона, — будущие ученики первого класса «Б» ищут его и очень расстраиваются. Нуль посмотрел на Пятерку удивленно, перевел такой же удивленный взгляд на Алю и Антона и вдруг, поджав руки и ноги, стал колесом кататься по траве и хохотать, хохотать, захлебываясь и повизгивая. Потом он поднялся, отряхнулся и спросил: — Кто говорит? И, не дождавшись ответа, опять покатился со смеху. Как следует прохохотавшись, Нуль опять встал на свои коротенькие толстенькие ножки и сказал: — Ну, а теперь давайте говорить серьезно. Раз пропал солдатик из условия задачи, значит, это грозит беспорядком во всем учебнике. Значит, его надо искать. Кто же это такой глупый слух про меня распустил? Я люблю аннулировать — но только то, что должно быть аннулировано. Тогда я это умножаю на Нуль. Но совсем не здесь, а в другом учебнике — для шестого класса. — Кто-то из сестер-единичек сказал, что ты вез кого-то сегодня в машине, — сказала Пятерка. — И что этот кто-то был грустный! — добавил Плюс. — А грустным должен был оказаться тот, кому не хотелось ехать в твоей машине. Верно? — Верно, — подтвердил Нуль. — Но при чем тут солдатик? — А кто же это был? — спросила Пятерка. — Дыдва. — А почему же она была грустная? — Да ее утром возил к зубному врачу. Ты когда-нибудь видела, чтобы кто-нибудь веселился, когда его ведут к зубному врачу? Лично я не видал! Все посмотрели друг друга, чувствуя себя довольно глупо. — Я так и знал, что Нуль не виноват! — Где же искать солдатика? Плюс хлопнул себя по лбу: — Ах, какой же я дуралей! Как же я не сообразил сразу? Для того Минус на Антона двоек наслал, чтобы отвлечь всех от поисков, чтобы все начали Антона искать, чтобы всех отвлечь и переключить! — И ты хочешь сказать… — начала было Пятерка, но Плюс ее перебил: — Конечно, Минус. Он за лето, что не было занятий, так разболтался, что стал отнимать что надо и не надо. С этим пора покончить! — А где он живет? — спросил Антон. — Кто помнит, где он живет? — спросил Нуль. — Я что-то забывчив стал. Плюс — он тебе брат как-никак, ты-то хоть знаешь, где он живет? — Приходится помнить, — сказал Плюс. — За высокой оградой посреди сада крошечный домок, а на нем большой замок. — Вот так адрес! — заметила Аля. — Садитесь все в машину, и поехали, — пригласил всех Нуль. — Разве мы все поместимся? — спросил Антон. — В машине всем не хватит места. — Хватит, — сказал Нуль. — Это особенная машина. В нее помещаются все, к кому ее хозяин хорошо относится. — А к кому плохо? — полюбопытствовал Антон. — Те не помещаются? — Не помещаются, — сокрушенно вздохнул Нуль. Потом он лукаво улыбнулся и добавил: — Потому что их нет! Тут все, включая Девятку, уселись в машину. Нуль сел за руль, включил зажигание, и машина рванулась с места. Глава одиннадцатая Забор был покрашен в белый цвет. Он был такой высоченный, что через него невозможно было заглянуть. Калитка в заборе с трудом отыскалась. Она была заперта. Плюс нажал на кнопку звонка. Звонок прозвенел, но к калитке никто не подошел. — Может, его дома нет? — высказала предположение Девятка. Вдруг из-за забора донеслись звуки беседы. — Ну, ты только покажи, как надо, и все, и я тебя отведу на место, — говорил Минус. Чей-то незнакомый голос возражал: — Солдат прежде всего должен знать дисциплину. — Ну, ладно, — говорил Минус. — Ты только покажи мне, как ходят строевым шагом. Это так красиво. А я не умею. Ну, научи! — Не хочу, — возражал голос. — Я из-за тебя дисциплину нарушаю. Через два дня занятия в школе начинаются, а ты что? Обманул меня, научился под моего командира голос подделывать, заставил обманом покинуть казарму, то есть задачу. Я же, получается, самовольно отлучился. Это, по-твоему, порядок? — Непорядок, — отвечал Минус. — Но мне так хочется уметь ходить строевым шагом! Я ведь для тебя старался. Грибами тебя угощал. Кролика хотел тебе принести. — Минус! — закричал Нуль. — Сейчас же отопри калитку! — Меня нет дома, я в гостях у Пятерки, — ответил Минус и калитку не отпер. — Как не стыдно выдумывать, Минус! — крикнула Пятерка. — Я же тут — возле твоего забора. За забором послышался какой-то шорох, потом ключ в замке что-то прочирикал, и калитка открылась. — А, это вы? — сказал Минус безразличным тоном. — Что, будет общее собрание по случаю нового учебного года? Я повестку не получал… — Перестань, — прервал его Нуль. — Ах, какие славные ребята пришли ко мне в гости, — выкручивался Минус, сделав вид, что и Алю и Антона он видит в первый раз. — Это что — ученики первого класса? — Минус! — строго сказал Плюс. — Или ты сейчас же вернешь солдатика, или мы тебя переселим в какую-нибудь очень скучную книжку без картинок и заставим там работать обыкновенным Тире. — Нет, нет, не надо, пожалуйста! — испугался Минус. — Ты вообще последнее время ведешь себя недостойно, — сказала Пятерка. — Ты наладился отнимать что захочешь, у кого захочешь. Это же безобразие! — Тебе что положено отнимать? — грозно спросил Нуль. — Вычитаемое, — сказал Минус. — А ты? Как ты себя повел? — Но ведь вычитаемое в этой задаче — барабанщик. А я так хотел, чтобы настоящий пехотинец научил меня шагать строевым шагом. Я думал… — Что ты думал? — еще суровее спросил Нуль. — Я думал, меня когда-нибудь, может быть, тоже пригласят на парад… — Его положительно надо превратить в Тире, — фыркнул Нуль. — Нет, нет, пожалуйста, не надо! — запричитал Минус. — Ты обещаешь исправиться? — спросил его Плюс строго. — Иначе ты всему первому классу «Б» испортишь учебу. — Я прошу у вас всех прощения, — сказал Минус. — Я понял. Я был не прав. В математике нельзя так самовольничать. Извините меня. — Где солдатик? — спросил Нуль, все еще сердясь. — Я его спрятал в крыжовнике. Я думал, вы там искать ни за что не будете. Он колючий. Не солдат, конечно, а крыжовник. Минус вывел пехотинца, тот отдал всем честь и тут же стал проситься, чтоб его отпустили. — Мне надо срочно вернуться! — сказал он. Ему никто не успел ответить, потому что калитка распахнулась и в нее влетела Единица. — Наконец-то я вас догнала, — говорила она, задыхаясь от быстрого бега. — Мне было так неловко. Я заподозрила, что солдатика забрал Нуль. А потом подумала и поняла: нет, Нуль так никогда не поступит. Мало ли что он умеет аннулировать в тех случаях, когда это необходимо. И что мне вступило в голову? Простите меня, Нуль! — Да ладно уж, — сказал Нуль примирительно. — А тебе не стыдно, Минус? — Я так больше никогда не поступлю, — угрюмо сказал Минус. — Успокойся, Единица, — сказал Нуль. — Пожмем друг другу руки и помиримся. Нам ведь много придется с тобой работать в паре. Аля не поняла, что Нуль имел в виду. Единица и Нуль подошли друг к другу, и рукопожатие состоялось. Тут Алю осенило: вместе они были цифрой Десять, а Десять — это ведь очень важная цифра! — Пожалуйста, поскорее покажите мне, как вернуться на семьдесят седьмую страницу! — попросил пехотинец. — За чем же дело стало?! Я тебя сейчас отвезу на машине! — А как же чай с пирогом, или пирог с чаем, что практически одно и то же? — спросил Плюс. — Как-нибудь в другой раз, Плюс, — сказал Нуль. — Вас я тоже захвачу, — обратился он к Але и Антону. Все друг с другом сердечно простились. Минус снова попросил прощения и обещал вести себя примерно. — Я приду к вам в тетрадки и в дневники! — обещала Пятерка. — Остерегайтесь двоек по двадцать девятым числам, потому что двадцать девятого я бываю занята! Плюс и Девятка махали им на прощание. Машина мгновенно доставила всех на семьдесят седьмую страницу. Там шла перекличка. Пехотинец как раз, секунда в секунду, успел встать в строй на свое место. …Когда мама вернулась домой, она застала Алю с учебником математики в руках. — Умница, доченька, — сказала мама. — Будешь у меня отличницей! Тут зазвонил телефон. — Антоша? — спросила мама. — Вы уже вернулись с дачи? Скажи своей маме, что я к ней вечерком зайду. Тебе Алю позвать? Александра, тебя Антон — к телефону. Мама теперь часто называла Алю полным именем. Чтоб она привыкла к тому, что так ее будут называть в школе. — Да? — сказала Аля. Ее вдруг охватили сомнения: не приснились ли ей все их приключения в учебнике математики. Она ждала, что скажет Антон. — Аль, будем рассказывать или нет? — спросил Антон. — Я боюсь, засмеют и не поверят. — А пусть, — сказала Аля. — Я думаю, кто умный, тот поверит, правда, Аль? — сказал Антон. Аля с ним согласилась. ВЕСЕЛО И ГРУСТНО Стихи Праздник первомайский _Это праздник,_ _Это праздник,_ _Это праздник Первомайский,_ _Это лёгкий-лёгкий шарик,_ _Это новая рубашка,_ _Это флаги, флаги, флаги,_ _Это красные балконы,_ _Это праздник Первомайский,_ _Это лёгкий-лёгкий шарик,_ _Это мама, это папа,_ _Это песенка такая!_ Жду _Как пятница долго тянется._ _Я не играю. Жду._ _Друг мне сказал: — В пятницу_ _Я непременно приду._ _И вот уже очень поздно,_ _И мама велела спать._ _Но он же совсем взрослый -_ _Не мог он неправду сказать!_ Джумбо _Я лепить никогда не учился._ _Но слон у меня получился._ _И я назвал его Джумбо._ _И он быстро так приручился!_ Плим _Ложка — это ложка,_ _Ложкой суп едят._ _Кошка — это кошка,_ _У кошки семь котят._ _Тряпка — это тряпка,_ _Тряпкой вытру стол._ _Шапка — это шапка,_ _Оделся и пошёл._ _А я придумал слово,_ _Смешное слово — плим._ _Я повторяю снова:_ _Плим, плим, плим!_ _Вот прыгает и скачет_ _Плим, плим, плим!_ _И ничего не значит_ _Плим, плим, плим._ Мне грустно _Мне грустно — я лежу больной,_ _Вот новый катер заводной._ _А в деревне — лошади._ _Папа мне купил тягач,_ _Кран игрушечный и мяч._ _А в деревне — лошади._ _Мне грустно — я лежу больной,_ _Вот вертолетик жестяной._ _А в деревне — лошади._ _А я в деревне летом был,_ _Я лошадь серую кормил,_ _Она сухарь жевала_ _И головой кивала._ Кораблик _Летний ливень лужи налил -_ _Целые моря!_ _Дача встала у причала,_ _Бросив якоря._ _Только мой корабль отважный_ _Борется с волной._ _И неважно, что бумажный_ _Парус надо мной._ Я слышал! _Я ненавижу Тарасова:_ _Он застрелил лосиху._ _Я слышал, как он рассказывал,_ _Хоть он говорил тихо._ _Теперь лосёнка губастого_ _Кто же в лесу накормит?_ _Я ненавижу Тарасова._ _Пусть он домой уходит!_ Живи, ёлочка! _Мне ёлку купили!_ _Мне ёлку купили!_ _В лесу на опушке её не рубили._ _А сделали ёлку на добром заводе_ _Хорошие дяди, весёлые тёти._ _Скорей приходите,_ _Скорей поглядите_ _На ёлку из тонких серебряных нитей:_ _Вся в хвое мохнатой,_ _Блестящей и пышной,_ _Задень -_ _И она зазвенит еле слышно._ _А ёлка лесная осталась живая,_ _Стоит на опушке,_ _Макушкой кивая._ _Кому?_ _Никому!_ _Просто — ветру, метели,_ _Такой же красивой_ _Неспиленной ели!_ _Куда в машинах снег везут_ _Куда в машинах снег везут?_ _Наверно, в странах жарких_ _Его ребятам раздают_ _На Новый год в подарках._ _Получат полные кульки -_ _И все бегом играть в снежки!_ _Снежки не долетают,_ _На жарком солнце тают,_ _И только лужи там и тут…_ _Куда в машинах снег везут?_ Ничья кошка _Это ничья кошка,_ _Имени нет у неё._ _У выбитого окошка_ _Какое ей тут житьё?_ _Холодно ей и сыро._ _У кошки лапа болит._ _А взять её в квартиру_ _Соседка мне не велит._ Ящерка _А у меня есть ящерка!_ _Живёт она в старом ящике._ _И я её утром кормлю._ _И я её очень люблю._ Гном _К нам по утрам приходит гном._ _В Москве приходит, прямо в дом!_ _И говорит всё об одном:_ _— Почаще мойте уши!_ _А мы кричим ему в ответ:_ _— Мы точно знаем, гномов нет! -_ _Смеётся он: — Ну нет так нет,_ _Вы только мойте уши!_ Голубая страна _А я рано утром залез на сосну,_ _Я видел вдали голубую страну,_ _Голубых людей,_ _Голубых лошадей,_ _Голубых-голубых индюков._ _А я поздно вечером влез на сосну,_ _Я видел вдали золотую страну,_ _Золотых людей,_ _Золотых лошадей,_ _Золотых-золотых индюков._ _А если б я ночью залез на сосну,_ _Увидел бы я никакую страну,_ _Никаких людей,_ _Никаких лошадей,_ _Никаких-никаких индюков._ Ну зачем? _Я могу и в углу постоять,_ _Час могу, два могу или пять._ _Я не брал эту запонку красную,_ _Ну зачем говорите напрасно вы!_ _Я могу и в углу постоять,_ _День могу, два могу или пять._ _Я не брал эту запонку красную,_ _Ну зачем говорите напрасно вы!_ Теплый вечер _Тёплый вечер._ _Тёплый ветер._ _Кусочек тёплого неба._ _Кусочек тёплого хлеба._ _Молоко парное, тёплое очень._ _— Мамочка, тёплой ночи!_ РОСТИК И КЕША Повесть Глава первая ПРИШЁЛ КЕША Наконец Ростика оставили в покое. Теперь он сидел на крылечке изоляторного домика и больше не кашлял. Елизавета Елизаровна, сказав: «Нет, это не пертуссис», удалилась в свой кабинет, «Пертуссис» — на докторском языке означает «коклюш». Ростик обрадовался. Выходит, никакой у него не коклюш. Славно! «Славно», — подтвердила весёлая берёзка, которая росла рядом с крылечком. Так, во всяком случае, показалось Ростику. Куст орешника молча кивнул, но не потому, что хотел принять участие в разговоре, а потому, что как раз в этот момент, раздвигая ветки; из куста выбиралась собака. Она остановилась перед Ростиком, шумно подышала, свесив язык, и спросила: — Ты кто? — Ростик, — ответил Ростик. Собака осторожно приблизилась, понюхала Ростикову колонку. — А я — Кеша, — сказала она. — Я тебя не боюсь? — Нет, — сказал Ростик. С чего бы это? Собака вильнула хвостом, завернув его колёсиком. — Ты не бросаешь в собак камнями? — Да ты что?! — А палки не бросаешь? — И палки не бросаю. Коша опять вильнул хвостом-колёсиком. — Ты мне помоги, — сказал он. — Хорошо, — сказал Ростик. — А как? — Надо поговорить с Глебом. — Кто это Глеб? — Самый хороший человек на свете. Он ваял меня к себе вчера на всю жизнь. И назвал Кешей. Правда, хорошее имя? — Да. А как тебя раньше звали? — Звали… — сказал Коша грустно, — Тузиком звали. А потом — Развелитутсобак. — Не может быть, такого имени нет. — Вот я и думаю, не должно быть. — А почему ты убежал от Глеба? — Я убежал?! Я не убегал. Меня выгнали! — Глеб? — Да почему Глеб! Дедушка выгнал. Бросил в меня камень, а потом палку, а потом… ботинок. — За что же? — Он сказал… Как это он сказал? В общем, нехорошо сказал. Глисты. — Да уж… — Ростик даже смутился. — Ну и что же теперь? — Я вот тебя прошу: помоги мне. — Что же нужно сделать? — Не знаю… — Кеша помолчал, опустив голову. Потом поглядел на Ростика, — Пойдём со мной, ты Глеба позовёшь. Он ведь ждёт, а дедушка меня даже к калитке не подпустит. Пойдём. — Я не могу, — огорчился Роетик. — Почему? — Я ведь не один живу. Я в детском саду. На даче. — А почему ты сидишь здесь один? — Потому что тут изолятор. — Я не знаю такого слова, — вздохнул Кеша. — Изолятор? Ну, в общем, больных сюда отделяют от здоровых. — Ты больной? — Нет. Я рисину вдохнул, из рисовой каши. Закашлялся. А они подумали — заболел. А потом передумали. — Чего же тогда оставили тебя здесь? — Так… На три дня. На всякий случай. — Ну вот, — сказал Кеша. — Со мной ведь и случился случай. Кеша подошёл к Ростику и положил ему голову на колени. Ростик эту голову погладил. Одно ухо у Кеши было рыжее, и кончик хвоста тоже рыжий. И на белом боку рыжее пятно. Глаза у Кеши были большие, тёмные и невесёлые. Видно, Кеше в жизни несладко досталось. — Понимаешь, — сказал Ростик, — если я уйду, меня будут искать и беспокоиться. — А если попросить, чтоб отпустили? — Шутишь, — сказал Ростик, — меня ни за что не отпустят. Колесико Кешиного хвоста развилось и повисло прутиком. — Ничего не поделаешь, — сказал он и зевнул долгим, нервным зевком. — Я так долго был ничьей собакой, я думал… Кеша не успел договорить. — Пошли! — перебил его Ростик. — С ума сошёл! — всплеснула веткой береза. — Я не больной, — решительно сказал Ростик. — Я просто вдохнул рисину и закашлялся. Значит, мне можно ходить. Мария Васильевна ушла с ребятами за ромашками. Обед ещё не скоро. Пошли, Кеша, ну что ты стоишь! Кеша сорвался с моста, нырнул в ореховый куст, распугал солнечных зайчиков. Они с Ростиком выбежали на тропинку, которая спускалась вниз по косогору. На косогоре толпились сосны. Они не по-доброму шумели. То одна, то другая выскакивала на тропинку, стараясь преградить Ростику путь. Спуск кончился. Ростик и Кеша выскочили на полянку и пошли шагом. Тропинка перестала петлять и двинулась через луг — ровная и прямая. Ростик огляделся. Высоко над лугом летала какая-то большая птица, подолгу плавала в воздухе, раскинув крылья. Луг уходил далеко, там вдалеке сливался с небом. Нигде не было видно жилья только трава, трава — ярко-зелёная, густая и блестящая. — Кеша, — спросил Ростик, — где живёт Глеб? — Там, — ответил Кеша, — где дома. За большой водой. — За рекой? — Да, наверно, за рекой. Кеша бежал впереди, как бы указывая дорогу. Ростик вдруг остановился. Кеша тоже остановился. — Кеша, — сказал Ростик, — почему тебя раньше звали Тузиком? Кеша тут же развернул своё колёсико и свесил его прутом. — Так было, — сказал он нехотя. — В щенячестве. — Где? — Не «где». В щенячестве. Ну, как это называется? В детстве. — Что было? — Хозяева были, одни там. Люди. Они и назвали меня Тузиком. — А их как звали? — Никак не звали. Это хороших хозяев зовут как-нибудь. А плохие — просто хозяева. — Что ты у них делал? — Стерёг сад. Сперва вишни. Потом яблони. — Кеша сказал это точно через силу, и Ростик подумал, что эти люди, наверно, очень обидели Кешу. — На цепь посадили, — продолжал Кеша. — А зачем? — На цепь? — На цепь. И потом уехали. Яблоки забрали. Мешки. Варенье. Банки. А меня оставили. — На цепи? — На цепи. — Что же с тобой было дальше? — Оборвал цепь. Сначала думал — приедут. Ждал. А потом сорвался. Ну ладно, пойдем скорее, что мы стоим? Кеша заторопился. Ростик тоже прибавил шагу и вскоре издали увидел реку. Река широкая, вода и ней спокойная, гладкая; берег тоже широкий, белый чистый песок, на песке редкие, низкие кустики. Мимо быстро прострекотала моторная лодка. Ветер принёс запах бензина. Потом ветер ещё раз слетал к реке и вернулся с запахом водорослей и свежей речной воды. Глава вторая РАЗНЫЕ ЛЮДИ НА ПАРОМЕ Паром, построенный из досок и брёвен, плоский, похожий на большой плот, отвалил от берега. Вода зачмокала у его бортов. Паромщик покрутил колесо, приделанное к борту, потом ушёл в маленькую дощатую будочку, у которой не было двери, а на стене снаружи был приклеен плакат: «Почаще проветривайте помещение». Один конец плаката отклеился, его трепал свежий речной ветерок. Ростик и Кеша пристроились за большими мешками, набитыми чем-то твёрдым. Паром скользил по воде медленно и спокойно, слегка покачивался. — Ты не испугаешься дедушки? — спросил Кеша у Ростика. — Нет, не испугаюсь, — ответил Росток, правда не совсем уверенно. Конечно, он боялся чужого, незнакомого дедушки. Но ведь надо же помочь Кеше! — Он, наверно, не будет бросать в тебя ботинком, размышлял Кеша. — Это ведь в собак бросают ботинки. — Ну, не все же бросают, — успокоил его Ростик. — Только злые люди бросают. А Глеб тут, на даче? — Он у дедушки. Летом — у дедушки. — А всегда где? — Всегда — это когда холодно? — Ну да. Зимой, осенью… — Он живёт с мамой в городе. — Ну, значит, он тут, на даче, — сказал Ростик. Берег понемногу отбегал назад. На мостках какой-то босоногий парень длинной удочкой вытащил маленькую рыбку. Белые утки подплыли к прибрежной осоке, громкими голосами сообщили ей, видимо, важные новости и уплыли. Вода хлюпала под плоским днищем парома, спрашивала: «Ладно ли так, ладно ли так?» Солнце усыпало речку весёлыми бликами. С того берега тянет приятным смоляным дымком. Небо ясное — ни облачка. Не будет ни туч, ни дождя, ни грозы. Ростик прислонился к мешку, зажмурил глаза, улыбнулся. Как хорошо на реке! — Это чтой-то такое тут? — вдруг рявкнул мешок, и Ростик вздрогнул. Из-за мешка выдвинулась какая-то незнакомая тётя. Ростик посмотрел на неё испуганно. — Чья собака? Развели тут собак! Кеша опустил хвост. — Дитё от ей болячками забросает! Ростик оглянулся. Где у этой тёти «дитё»? Рядом стояли только два её мешка, как два огромных шкафа в химчистке на углу Ростикова дома. — Чья собака? — Это моя собака, — сказал Ростик. — Глядите-ка! Его собака! А если она тут всех угрызёт? — Как это «угрызёт»? Почему? — Я не люблю кусаться, — сказал Кешэ. — Ишь, лает! — Тётя отскочила в сторону, стукнувшись о свой же набитый мешок. Ростик понял, что она не разбирает Кешиных слов. — Он не кусает людей, — сказал Ростик. — Как это не кусает? Собака есть собака. Ты знаешь, что у ей на уме? «У неё», — поправил про себя Ростик, но ничего не сказал, а только взглянул исподлобья. — Вы, гражданочка, не кричите, оно так некрасиво, — сказал кто-то из-за мешка, а вслед за словами возник невысокий старичок. Он был в белых брюках и немножко прихрамывал. — Чего?! — Тётя тут же кинулась на старичка. — А вот чего, — сказал старичок. — Понимать надо. Дитёнок об собаке позаботится. После — ещё о ком. А потом о товарище, с которым вместе в бой придётся идти. А вы всё хотите, чтоб дерево без корня да без комля было. — Понёс… — сказала тётя презрительно. На шум из будки вышел паромщик. — Собаки подлежат провозу в намордниках, — сказал он, не вникая в суть спора. — Где намордник? Сердце у Ростика неприятно застучало. Старичок сказал: — Да ведь он, собака-пёс, смирнёхонько стоит. — Я никого не трону, — сказал Коша. — Лаять воспрещается, — сказал паромщик. — Собаки подложат провозу в намордниках. Согласно инструкции. Да. — Да ведь не посерёд же реки гнать его будешь! — возмутился старичок. — Инструкцию нарушать, хоть и посерёд реки, не велено, — строго заметил паромщик. — Ростик. — сказал Кеша, — я поплыву. Ничего. Кеша подлез под перила, прыгнул, мордочкой вперёд, вынырнул, мотнул головой и поплыл, мелко-мелко перебирая лапами, пытаясь плыть рядом с паромом, но всё-таки слегка отставая. Кеша не сводил глаз с Ростика, а Ростик стоял возле перил. Он сощурился и молчал. Старичок подошёл к ному и погладил по голове. — Ты, цыплачок, то и сё, не расстраивайся. Гляди, как плывёт! Ишь ты, собака-пёс! Умная. Всё понимает. Бессловесный только. Сказать не может. «Может!» — хотел было возразить Ростик. Но промолчал. Доплыть бы до того берега! Вот он уже хорошо виден. У того берега тоже пристань, и растёт осока, и плавают утки. Такие же белые. Доплыть бы и найти Глеба, и чтоб у Кеши наконец настала хорошая жизнь. Паром причалил. Ростик неуверенно сошёл на землю. Он на мгновение потерял Кешу из виду и очень испугался. Ростику вдруг покачалось, что он заболевает и что у него поднимается температура. Но вот оп увидел Кешу, Кеша быстро приближался к берегу, ровно перебирал лапами и изредка лакал речную воду. Потом он коснулся лапами дна и пошёл в воде. Выбрался на берег, передёрнул шкуркой, отряхнулся. Ростик погладил мокрую собачью шерсть. Кеша вильнул хвостом и улыбнулся. У берега лежали две большие лодки, кверху чёрными, просмоленными спинами. Белый козлёнок с маленькими бубенчиками под подбородком щипал траву. Берег поднимался отлого. К посёлку от реки вела разъезженная песчаная дорога. У дороги рос старый тополь-осокорь, недалеко от кого стояла купа бузинных кустов. Листья и ягоды у бузины поседели от дорожной пыли, которую тучами поднимали машины и телеги. Ростик и Кеша двинулись вверх по дороге. Кешина густая шерсть быстро высыхала на солнышке, мокрые слипшиеся лохмы расправлялись. — Нам далеко идти? — спросил Ростик. — Близко, — сказал Кеша, радуясь скорой встрече с Глебом. Глава третья РОСТИК БЕЗ КЕШИ Идти по улице посёлка было весело. Сирени-то, сирени! В городе такого не увидишь. Белая, лиловая, розовая, простая, махровая, она залила все сады и палисадники. Гроздья сирени горделиво покачивались на ветру: — Полюбуйтесь-ка нами! Мы красивые, мы махровые, мы персидские… А из-за другого забора поднимались ветки, усыпанные белыми цветами: — А мы белые, изящные, светлые, прозрачные, душистые… Возле каждой калитки стояла маленькая лавочка. Ростику на такой лавочке очень хотелось тихо посидеть, поглядеть в небо и немножко поболтать ногами. Только некогда, потому что Кеша торопится. Обгонит Ростика, а потом оглянется: — Идёшь? «Какой умный, какой симпатичный пёс Кеша, — думает Ростик. — Вот сейчас придём к этому самому деду, позовут Глеба… — Но тут какая-то нерадостная мысль шевельнулась у Ростика: — А хорошо бы ты, Кеша, был моей собакой! — Этого Ростик не сказал и даже не подумал — это у него так почувствовалось внутри. — Одно ухо рыжее, и хвостик рыжий, и рыжее пятно па белом боку… Интересно, что за человек этот Глеб?» — Глеб хороший, — сказал Кеша, точно угадав его сомнения. Ростик ничего не возразил, молча перепрыгнул через канаву. Теперь они шли по узенькой улочке. Тротуаров на этой улочке не было. Ростик и Кеша шагали посередине, по теплой и мягкой, мелко размолотой пыли, оставляя в ней аккуратные следы. Вдруг из-за угла вывернула рыжая корова. Следом за ней посыпались овцы, потом пошли ещё коровы, коровы, коровы… Они заполнили улочку, шли, задевая заборы палисадников раздутыми боками, и от этого возникали какие-то шершавые звуки. Слышались выстрелы пастушьего кнута, окрики, мычание, блеяние. Проходившая мимо Ростика чёрная корова с белой метиной на лбу остановилась, уставилась на него, нагнула голову и нацелилась своим единственным рогом. Второй был у неё обломан, и от этого она казалась Ростику особенно грозной. Он забрался на лавочку, стоял неподвижно, держась за штакетник и, не сводя глаз с чёрной коровы. Но она только мотнула головой и, повернувшись, пошла вслед за остальными. Постепенно коровий поток стал редеть. Шествие замыкал пастух, который больше не стрелял кнутом, а просто перекинул его через плечо. Кнут волочился за ним в пыли, как длинный и тонкий хвост. Ростик слез на землю. Дорога была совершенно испорчена, изрыта следами копыт и зашлёпана коровьими лепёшками. У противоположного забора качалась обломанная ветка сирени. А Кеша где? Кеши нигде не было! Ростик позвал. Кеша не откликнулся. — Кеша! Кеша! Кеша! Тихо. Ростик добежал до угла, Ростик вернулся. — Кеша! Кеша! Кеша! Где же он? Ушёл со стадом? Зачем? Забежал в какой-нибудь двор? Почему не возвращается? Скрипнула калитка. Кеша? Нет, не Кеша. Из калитки выглянула старая-престарая бабушка: — Иван! Ванюшка!.. Сынок, ты Ванюшки не видал? — Нет, — сказал Ростик. — А Кеша к вам не заходил? — спросил он с надеждой. — Какой? Шуранин, что ль? Так он не Кеша, он Паша. — Я Пашу не знаю. Кеша — собака. — И точно, он как собака… — сказала бабушка, видимо за что-то сердясь на Шураниного Пашу. — Сынок, иди пособи-ка мне! Подержи бидончик. Керосину нальём. Руки-то у меня дрожат. Ванюшку кликала — нейдёт Ванюшка. Поглядев через плечо, не появился ли Кеша, Ростик вошёл вслед за бабушкой на двор. На крыльце стоял керогаз. Рядом бидон с керосином. Бабушка сняла приделанный к керогазу жестяной бочонок, отвинтила крышку: — Вот налей-ка, руки у меня что-то дрожать стали. Корову-то ещё доить могу, а вот налить — расплёскиваю. Ростик поднял бидон. Он был полный, тяжёлый. Ростик даже слегка покачнулся. В жестяной бочонок полилась широкая керосиновая струя. Немного плеснулось Ростику в сандалик. — Спасибо, сынок, — сказала бабушка, завинчивая крышку. — Молочка хочешь? Ростик поспешно отказался и выбежал за калитку. А вдруг Кеша его там ждёт? Но нет. Нет! Нет! Что же будет? Кеша без Ростика не сможет поговорить со своим Глебом! А Ростик сам? Он, во-первых, не знает дороги обратно на пристань. А во-вторых, во-вторых… Как же он так вот просто потеряет Кешу, и не поможет ему, и не узнает о нём ничего, и вообще, как же он без Кеши?… Ростик всхлипнул. — Ты чего тут делаешь, эй? — Это к Ростику подошёл босой мальчик. Выл он какой-то очень уверенный в себе. — Ты чей дачник? — Я ничей. — Не дачник? — Нет. — А как звать? — Ростик. — Ростислав, значит. А я — Иван. Мальчик протянул Ростику руку. — Рукопожатие — древний обычай, — сказал он таком голосом, каким говорит диктор по радио. — В древние времена племенные вожди протягивали друг другу правую руку, чтоб показать, что у них нет оружия… А когда День геолога, знаешь? Ростик мотнул головой — нет. — Эх ты! Четвёртого апреля. А знаешь, какие планеты видно в апреле? — Нет. — Сатурн. Чего смеяться-то? Ростик вздохнул. Он вовсе и не думал смеяться. — А ты чего такой? — Какой? — Вроде собрался реветь. — У меня собака пропала. — Овчарка? — Нет. Кеша. — Кешей звать? Он борзая? Борзые могут бежать со скоростью сто километров в час. — Нет, не борзая. Умная очень собака. — Они все умные. Собаки сражаются на войне. — Как — на войне? — Во время Великой Отечественной войны специально обученные собаки с привязанными к спинам минами бросались под фашистские танки и взрывали их. Иван выпалил всё это одним духом, глядя не на Ростика, а куда-то вверх, в небо, точно он не просто говорил, а читал. Потом он посмотрел на Ростика и увидел, что ему не удалось утешить собеседника. — Ну погоди, что-нибудь придумаем. Иван стал думать. Он чудно вытаращил глаза и вытянул губы трубочкой. — Вот чего. Пошли к дедушке Колдырю. — К кому? — Ну, дедушка такой. — Твой? — Нет. Вообще. Общий. Фома Никитич. А прозвище — Колдырь. — Что это значит? — Ну, знаешь, на берёзе бывает такой крепкий нарост. Называется кап. А ещё, по-деревенски, колдырь. Его топором не отрубишь. Пилить — и то трудно. — А дедушку почему так зовут? — Крепок потому что. И правильный человек. Все так говорят. Он придумает, где твою собаку искать. Пошли! — А далеко идти? — За Светлую Рощу, на смолокурню… Ба! — крикнул Иван в калитку. — Ба, я на смолокурню пошёл! — Ванюшка, иди хоть поешь. Я оладушков напекла! Ростик проглотил слюну. — Пошли, Ростислав! — скомандовал Иван. Ростик тронулся вслед за Иваном. Повернули за угол, откуда недавно так неожиданно появилось стадо. «Может быть, и правда этот дедушка Колдырь сумеет разыскать Кешу? — думал Ростик. — Наверно, сумеет, раз Иван так о нём говорит». У него немножко посветлело на душе и появилась надежда. Улица оказалась очень длинной. Ростик с любопытством глядел по сторонам. Очень интересно идти по посёлку. Дома все разные. Вот маленький — брёвна серые, окошки у него крошечные. А вот большой — брёвен не видно, он обшит сверху досками. Доски выкрашены коричневым, а наличники у окон белые. Нарядный дом! У всех домов подряд — и у больших и у маленьких — высоченные телевизионные антенны были не на крышах, а на длинных-предлинных шестах, вкопанных прямо в землю, рядом с крыльцом. Боком в улице, не огороженный забором, стоял маленький сарайчик. На нём была укреплена большая выцветшая вывеска: «Грибоварочный пункт». Для убедительности на ней были изображены две лисички, два гриба неизвестного Ростику названия и плёточка клюквы. На дверях сарайчика висел огромный замок, а рядом с сарайчиком валялось несколько рассохшихся бочек. Грибной сезон ещё не начался. Возле сарайчика на земле что-то сосредоточенно клевала стайка скворцов. Когда Иван и Ростик прошли мимо, скворцы все разом улетели. Ростик опять забеспокоился о Кеше. — А дедушка не рассердится? — спросил он Ивана. — С чего это ты? За что? — Ну, что мы пришли. — Никогда он не сердится без дела. Дедушка Колдырь — он добрый. — А Кешу он найдёт? — Сказал тебе, дедушка Колдырь что-нибудь придумает. Улица кончилась. Дорога взяла влево и миновала большой пустой сарай, перед которым валялась какая-то странная вещь: два колеса, а к ним приделаны железные рёбра — точно рентгеновский снимок грудной клетки, как Ростику делали перед отправкой на дачу. — Это копнитель, — сказал Иван. — На покосе сенокосилка работает, а с ней копнитель, вот этот вот. Только в этом году ещё не косили — рано ещё, травы ещё соку не набрали. У нас луга пойменные. На пойменных лугах преобладают многолетние злаки: овсяница, тимофеевка. Иван опять говорил, как диктор. — А ты откуда всё знаешь? В школе, что ли, проходят? — спросил Ростик. — Не. В школе проходят родную речь. А я численники читаю. — Что? Книги такие? — Численники, Ну, календари. Там про всё есть. Я уже за два года прочёл. Теперь ещё за тот год прочту. И за этот. Всё буду знать. Ростик подумал, что Иван — человек стоящий. Вскоре дорога пошла под горку и с разбегу влетела в сосновый лес. Роща была в самом деле светлая. Сосны росли не очень часто, не мешали друг другу. Солнечные лучи ныряли в мягкий мох и точно подсвечивали его изнутри. Оранжевые стволы сосен то ярко вспыхивали под солнцем, то гасли. Небо просвечивало сквозь сосновые ветки, которые всё время чуть покачивались, чуть шевелились, то пропуская свет, то задерживая его. Всё время слышался ровный шум, и этот шум успокаивал Ростика, ему казалось, будто сосны говорят: «Найдёшь Кешу, Кешу найдёшь». Потом сосны немного отодвинулись от дороги, и образовался прогал. Дорога устремилась в этот прогал и вывела ребят на опушку. Земля на опушке была чёрная, трава — черная, солнце отражалось в чёрных жирных лужах. — Вот и смолокурня, — сказал Иван. — Сегодня не курит. Ростик увидел две огромные печи не печи — не поймёшь. Эти вроде бы печи были круглые, сложены из кирпича и обмазаны глиной. На каждой печи было по трубе, похожей на ту, что бывает на крыше. Между печами была вделана деревянная избушка — слепая, без окон. На крыше у неё тоже торчала труба, только не кирпичная, а железная. Возле домика лежали в смоляной луже три железные бочки. Рядом был вкопан дощатый щит на ножках, такой, как в городе бывают доски объявлений. Он был покрашен красным, а вместо объявлений на нём висел топор, тоже красный, и красное же ведро. Вокруг смолокурни были навалены горы сухих выкорчеванных пней. Ещё одна гора из пней была нагружена на прицеп. Его только что притащил сюда трактор. Трактор что-то невнятно бормотал, пытаясь развернуться. На отшибе стоял домик. Возле него небольшой участочек был огорожен частоколом. На частоколе висели — сушились пучки каких-то жёлтых цветов. — Бессмертник песчаный, — сказал Иван. — А где же дедушка? — спросил Ростик испуганно. — Найдём. Дедушка Колдырь! — закричал он изо всех сил. — Здеся, кто меня? — Он, должно, па огороде, — догадался Иван. Скрипнула калитка. Показался дедушка Колдырь. Да это же старичок с парома! Только в чёрных старых, залатанных брюках. — Ты что, Ванюш? А, и ты тут, чурачок? И собака-пёс с тобою? — Нет, — ответил за Ростика Иван. — Дедушка, собака куда-то у него пропала. Может, кто привязал? А то бы она его по следам нашла. У собаки нюх острее человека в двенадцать тысяч раз! — Должна бы найти, — подтвердил дедушка. Он подошёл к огорчённому Ростику и положил ему руку на плечо. — Никак, керосином? — понюхал он воздух. — Я бабушке помогал наливать, — сказал Ростик. — Да на себя плеснул? — Только немного в сандалик попало. Ничего, уже высохло. — Эх, ты, да ты керосином свой запах отбил. Как же она, собака-пёс, по следу найдёт? Не может она тебя найти. Ростик приготовился плакать. Глава четвертая КЕША БЕЗ РОСТИКА Когда Кешины влажные ноздри ожёг едкий запах коровьего стада, он отскочил к забору, но не к тому, где стояла лавочка, а на противоположную сторону. Стадо заполнило улицу. Оно разделило Кешу с Ростиком и двигалось непрерывным грозным потоком. Одна корова, рыжая, опустила голову и мотнула ею в Кешину сторону. Кеша кинулся вдоль забора. Копыта топали по пыли, пыль лезла в нос и в глаза. Пока ещё невидимый и непахнущий, щёлкал кнутом пастух. Острое коровье копыто бухнуло где-то рядом с Кешей. Кеша увернулся. Бежать было некуда — стадо текло, заполнив всю улицу. Кеша вжался в забор. Забор вдруг подался, и Кета провалился внутрь. Куда это? Ах, вот что! Это отворилась калитка. Открылась и закрылась за ним. Кеша постоял молча. Калитка не открывалась. Кеша тихонько царапнул её лапой. Калитка не шелохнулась. — Откройся, — попросил он. Калитка и не подумала. — Ростик! — позвал Кеша. Но Ростик стоял на лавочке по другую сторону стада и не мог его услышать. — Собачка! — сказал вдруг чей-то густой, точно шмелиный голос. — Иди сюда, собачка. Кеша оглянулся. Девочка спрыгнула с гамака, который висел на столбах в глубине двора, и подошла к Кеше. — Калитка не открывается, — сказал он. — Выпусти меня, пожалуйста. — Он легонечко вильнул хвостом. — Ты хорошая собачка, — продолжала девочка своим смешным басом. — Ты будешь у меня жить. — Извини, — сказал Кеша, — но я не могу. Меня ждут. Выпусти меня. — Ну что ты лаешь? Я тебе бантик повяжу, хочешь? — Выпусти, выпусти! — Ты лайка? Что ты всё лаешь? А, понимаю, ты голодная. «Не понимаешь, — подумал Кеша. — Вот Глеб понимает. Ростик понимает. А ты — нет». — Идём, идём! Кеша поплёлся за девочкой в дом. Он слышал, что на улице топот стих, перестало пахнуть молоком и коровьей шерстью. На крыльце он сделал ещё одну попытку: — Ростик! Но Ростик в это время наливал бабушке керосин. Что же делать, что делать?! Есть, конечно, выход — укусить. Чтоб закричала, заплакала и выгнала его эта девочка. Но Кеша не мог. Он не сумел бы объяснить почему. Он не знал просто, что врождённое благородство не позволяет собаке обидеть ребёнка. Девочка привела Кешу па кухню. Таи на столе стояла сковородка и чем-то аппетитно пахло. — Вот, — сказала девочка. — Ешь котлеты. Тётя Нора нажарила. А я их не люблю. Она подняла крышку, ткнула вилкой в котлету и стряхнула её на пол. Кеша съел. Он был очень голоден. Может быть, и не надо бы есть в этом доме, где он все равно не мог оставаться. Может, и не надо бы. Но съел. И даже лизнул половицу, где только что была котлета. — Ариадна! Хлопнула дверь, и на кухню вошла пожилая женщина в короткой юбке, в тенниске и в кедах на шерстяной носок. — Ариадна, откуда на кухне собака? — Тётя Нора, она будет у нас жить. — Нет. Этого не будет. — Тётя Нора, мне скучно. Мне не с кем играть. С Иваном ты не разрешила. Я буду играть с собачкой. — Вздор. Иван тебе не общество, а от собаки ты получишь инфекцию. Играть мы будем в теннис. — Я не хочу в теннис. — Теннис продлил мне молодость и сделал содержательной жизнь. Теннис — очаровательный вид спорта. Кеша не знал, что такое теннис, но ни о чём не спросил. — Ариадна, бери ракетку, мы идём на корт! — Ну, тётя Нора, это же не корт, это просто поляна возле пруда на задах. — Фи, какие ты говоришь слова! — Все так говорят. Там огороды, а за ними огородные зады. За забором. У пруда. — Перестань болтать! Бери ракетку. Я обещала твоим родителям сделать из тебя человека. — А я кто? — Всякий человек должен уметь играть в теннис. — Тётя Нора, а собачка останется дома? — спросила девочка с надеждой. — Ариадна, не ерунди! — Тётя Нора, ну разреши… Её будут звать Пират. Нет, Джек. Нет, Рекс, Рекс, поди сюда! Тётя Нора взяла две теннисные ракетки — маленькую и побольше — и двинулась к калитке. Калитка послушалась её и открылась. Кеша выскочил и первым тут же позвал: — Ростик! Нет, Ростика нигде не было. Кеша перебежал улицу. Ростика нет. Лавочка пахнет Ростиком. Кеша кинулся обнюхивать дорогу. Слабый коровий запах, чей-то чужой запах… Керосин! Опять керосин! Кеша чихнул. Ариадна оглянулась: — Рекс, Рекс, идём с нами! Кеша немного проводил девочку и тётю. Из вежливости. Потом незаметно отстал и побежал обратно. Где-то здесь должен быть Ростик. Опять та же лавочка. Пахнет Ростиком. Куда потом девался Ростик? Куда пошёл? Никаких следов ни у забора, ни у другого забора, ни посреди дороги — нигде! Что же будет с Ростиком? Он заблудится. Кеша сам его сюда привёл, Ростик ведь не знает обратной дороги! И с ним хорошо. Ростик — настоящий друг. Он добрый. Ростик — он ведь всё понимает… Нет, нет нигде его следов! Как же быть, как теперь быть? — Ты чего, ласковый, потерялся, а? Посреди улицы стоял человек. Очень высокий. Синеглазый. Улыбался. Кеша не испугался его, подошёл. Человек присел перед Кешей на корточки прямо на пыльной дороге. Это был лейтенант Грошев. Лейтенант милиции Грошев. Глава пятая ТРЕВОЖНО Воспитательница Мария Васильевна была расстроена. Подумать только! Второй день на даче — и вдруг пожалуйста: один уже в изоляторе. Она медленно поднялась на крылечко, держа на развёрнутых ладонях полную тарелку супу, и позвала: — Ростик! Ответа не последовало. — Харитонов! — крикнула она, уже немного сердясь. — Отвори мне дверь, у меня руки заняты! Молчание. Мария Васильевна пристроила тарелку на перила и дёрнула ручку. В изоляторе было тихо. Ветер отдувал от окна марлевую занавеску, на подушке отдыхал солнечный зайчик. Берёза молчала. Очевидно, она решила ни во что не вмешиваться. — Ростислав! Тихо, тихо, тихо. Забыв про тарелку с супом, Мария Васильевна спустилась с крылечка и обошла изоляторный домик. Мальчика нигде не было. — А-а, наверно, Елизавета Елизаровна увела его в кабинет и осматривает. Мария Васильевна двинулась в сторону врачебного кабинета, но не дошла. Елизавета Елизаровна шла навстречу. — Ну что? Туссис? Я хочу сказать — кашель? — Елизавета Елизаровна, Харитонов у вас? — Я иду в изолятор посмотреть его, я ведь и спрашиваю — кашляет? — Его нет. — Кашля нет? — Да Харитонова нет! — Что вы говорите. Мария Васильевна, как можно, чтобы инфицированный ребёнок не находился в изоляторе? Правда, может быть, это и не пертуссис, но всё-таки его нельзя пускать в группу, опомнитесь! — Его нет в группе, ребята обедают. — Я вас не понимаю, Мария Васильевна, уж извините великодушно… * * * — Ребята, кто видел Ростика? — Я его вчера видел, а потом ведь его в изолятор изолировали? — Мария Васильевна, а я видел лягушку, а Павлик говорит, что это жаба. А это не жаба, у неё пупырышков нет! — Я спрашиваю: Харитонов не приходил сюда? — Не. — Нет. — Не приходил. — А ночью филин прилетает. Если не спишь. — Павлик, это моя ложка, отдай! — Ну, быстро, чтобы всё съели — и умываться! * * * — Уже три часа. А вдруг он заблудился? — Елизавета Елизаровна, ну где тут можно заблудиться! Три сосны, да три берёзы, да луг до самой реки — всё видео… Паршивец! — Боже мой, как же я забыла про реку! А вдруг он упадёт в воду?! — Пойдёмте сходим к реке. Там паром, люди, спросим… Вот паршивец! — Я с ума сойду! * * * — Вы давно здесь? — Давно, дамочки, давно. Некому ездить — в поле работают. Работа есть работа. — А мальчика не видели тут? — Рыбу ловил тут какой-то. — Да нет, маленького, шесть лет. — А кто его знает! — Ну, а… скажите, умоляю вас… тут… никто… не утонул? — Как же, утонул. — Что?! — Когда? — Да вот когда я ещё пацаном был, в тридцать восьмом году, что ли… Мужик один утопился, вроде как тронутый. — Зачем же вы так испугали нас? * * * — Алло! — Дежурный слушает. — Это пореченская милиция? — Да. — У нас пропал ребёнок. — Что? — Ребёнок. — Какой ребёнок? Откуда вы звоните? — Это детский сад льнокомбината. — Попрошу подробнее! В котором часу? Приметы? — А он не… Мы боимся, что утонул. — Нет, сегодня несчастных случаев на воде не зарегистрировано. Так, я вас слушаю. — Мария Васильевна, вы. Говорите вы, я не могу, я с ума сойду!.. * * * — Ну, что они сказали? — Сказали, будут искать, позвонят… Вот паршивец! — Кто? Милиционер? — Да при чём здесь милиционер! Милиционер очень вежливый. — Кого же вы ругаете? — Харитонова ругаю. И оставила-то всего на один час. Не разорваться же мне! Дуся обещала присмотреть. Она и заходила к нему. А потом обедом занялась. Запереть надо было его! — Мария Васильевна, а что, если… — Что? — Что, если он вздумал домой? — Да с чего бы это? Парень с трёх лет в саду. Никогда ему ничего такого в голову не приходило. — Может быть, позвоним родителям? — Так они же на работе. — На льнокомбинат позвоним. — Да зачем это? Мать треногу поднимет. А он, может, сейчас явится. — Вы думаете? Вы думаете? — Я пойду погляжу ребят. Вроде спят все. И в изолятор ещё схожу. * * * — Это кто там не спит? Павлик? — Мария Васильевна, а Ростик нашелся? — Он не терялся. Спи, Павлик. — Мария Васильевна, а где он? — В изоляторе. Спи. — А его скоро в группу переведут? — Не мешай ребятам, Павлик, спи. — Сплю. Глава шестая ЛЕЙТЕНАНТ ГРОШЕВ — Ну что, ласковый, хозяина потерял? Лейтенант Грошев погладил Кешу по голове. — Я смотрю, что ты всё от забора к забору бегаешь. Ищешь кого? Кеша поглядел на него недоверчиво и побоялся ответить: поймёт или не поймёт, неизвестно ещё. — Ты здоров? Нос прохладный. Значит, здоров. Вроде бы ты расстроен чем-то, а? Зовут-то тебя как? — Кеша, — решился ответить Кеша. — Кеша? Хорошо тебя назвали. Кеша поднял глаза на лейтенанта Грошева. Потом Кешин хвост качнулся и быстро-быстро замелькал в воздухе. И наконец весь Кеша — от хвоста до кончика чёрного влажного носа — наполнился радостью. Понимает! Кешины слова не кажутся ему пустым, бессмысленным лаем. — А я в милиции работаю. Я — лейтенант Грошев, — назвал себя Кешин собеседник. — А ты где живёшь? Ну где может жить бездомная собака, которая то к дело переходит от надежды и отчаянию? И Кеша, испытывая полное доверие к лейтенанту Грошеву, как, например, к Глебу или Ростику, рассказал ему свою короткую собачью жизнь. — Потерялся, говоришь? — Потерялся, — подтвердил Кеша. — Надо его найти. Он без меня обязательно заблудится. Ростик — он дороги сам не знает. — Да… — задумался лейтенант. — Ну, вот что, ласковый, тут я с одним заявлением разберусь, мой этот участок теперь, понимаешь? Словом, работу кончим, тогда и приятеля твоего поищем. Может, к дедушке Колдырю сходить? У него вечно ребятня толкается, точно там не смолокурня, а пасека. Кеша не успел спросить, что это — смолокурня или пасека. Откуда-то издалека раздался крик, слов нельзя было разобрать, но было ясно, что это крик какой-то неприятный. * * * Лейтенант Грошев и Кеша пошли на голос. Быстро прошли узким проулочком между двумя заборами и оказались у маленького круглого пруда. На пруду, недалеко от берега, плавали гуси. Они держались стайкой. Время от времени заводили разговор ржавыми голосами. На берегу тётя Нора и Ариадна ракетками кидали друг другу теннисный мячик. А кричала та самая тётка с парома, которая назвала Кешу самым ненавистным ему словом Развелитутсобак. У тёти Норы были каменное лицо, у Ариадны — испуганное. Теннисный мячик говорил: пок-пок-пок. — Что случилось? — спросил лейтенант Грошев. — Вроде по радио хорошую погоду обещали, а тут гром гремит. — Вот, товарищ милиционер, полюбуйтесь. Я тут птицу пасу, а они на выпасе который день мяч гоняют. Гусю от этого вред. — Ну? Гуси спортом, стало быть, не увлекаются? — Да какой тут спорт? — не поняла его тётка. — Штраф надо наложить, и всё тут. Я уже и заявленьице писала. — Прочёл с интересом, — сказал лейтенант Грошев. — Вы, значит, наш участковый будете? — Да уж и есть с сегодняшнего дня. — Вот и ладно. Значит, я там всё описала. Непорядок, чтоб гусей пугать. — Это и есть перепуганные гуси? — кивнул лейтенант Грошев в сторону пруда. — Мои, как же, мои это гуси. — Да вроде у них настроение бодрое, а? — Чегой-то? — не расслышала тётка. Тётя Нора, кока лейтенант Грошев говорил, стояла неподвижно, как статуя в парке, и глядела куда-то вдаль, поверх гусиных голов. Ариадна сначала испугалась, увидев милиционера, потом, почувствовав, что бояться нечего, подняла голову. — Рекс, Рекс, тётя Нора, это же наш Рекс! — загудела басом Ариадна. Она кинулась к Кеше. Кеша попятился, вспомнив о несговорчивой калитке, попытался спрятаться за ногу лейтенанта Грошева. Вид собаки вызвал у тётки новый прилив красноречия. — Видите, видите, товарищ милиционер! Собак водют. Собака тоже может гуся угрызть. Штраховать, одно слово! — Кого штрафовать, собак, что ли? Тётка на мгновение оторопела, но, поняв, что лейтенант Грошев шутит, сама захихикала. Потом, боясь, чтобы ее не перебили, стала быстро-быстро говорить: — Я в город молоко вожу. Мне одна женщина, учёная очень, даже сказала: от собак деревьям извод, сохнут они, значит… — Что же они, собаки, керосином, что ли, заряжены? — перебил её лейтенант. — Всё дело-то яйца выеденного не стоит, нашли о чём заявление писать. Ну люди, ну гуси, ну собаки… В мире надо жить, вот что! — А штраховать? — спросила тётка. — Да некого и не за что, — спокойно ответил ей лейтенант Грошев. Он козырнул сначала тётке с парома, потом тёте Норе и быстро пошёл прочь. Кеша кинулся за ним. — Ты чего это, ласковый? Рексом тебя зовут? — Да нет. Я же рассказывал. Это там, где калитка. — А-а, ну-ну, — сказал Грошев, думая о чём-то своём. А потом сказал, видимо что-то додумывая, вслух: — Грамотные. Пишут. Руки грамотные, а души тёмные. — И обращаясь к Кеше: — Ну вот и пришли! Домик милиции был маленький, в четыре окна, обшит досками и покрашен синей краской. Палисадника у домика не было, а прямо возле крыльца цвёл куст сирени и росла мальва — вытянулась уже, но еще не цвела, раскачивала на ветру длинные стебли с бутонами. — Это наше отделение, — сказал лейтенант Грошев. На вывеске было написано: «Пореченское отделение милиции». — Погоди на крылечке, я сейчас, ласковый, и пойдём тогда. — А они меня не прогонят? — Кто «они»? Тут народ хороший. Никого не бойся. Кеша сел. Лейтенант Грошев зашёл в синий домик и очень быстро вышел. Кеша тут же поднялся ему навстречу. — Вот дела-то какие. Ещё поработать надо. Какой-то пацан Харитонов пропал. Убежал из детского сада. Харитонов. А как звать — неизвестно. Дежурный не понял. Два раза, говорит, переспросил. Отвечают: «Хвостик». А какое же это имя для пацана «Хвостик»? Ну, ласковый, пойдём искать. Поможешь мне, ладно? А потом уж и твоего приятеля разыщем. Глава седьмая ПРЕСТУПНИКИ В БУЗИНЕ — Ты погоди, цыплачок. — утешал дедушка Колдырь, — Ну не плачь, не плачь, я это так сказал. Сейчас уладим. Иди-ка сюда. Дедушка повёл Ростика за дом. За домом были грядки. Над молодыми ещё огуречными плетями, покачиваясь, расцветали маки. К стволу высокой и голой, одной-единственной на огороде, сосны был прибит рукомойник. Кусок серого хозяйственного мыла лежал на блюдечке, прямо на земле. — Мой ноги-то, — сказал дедушка и большим пальцем правой руки нажал носик рукомойника. Из рукомойника потекла тёплая, нагретая на солнце вода. Ростик сбросил сандалии. — Ну вот, то и сё, вроде керосин отбили. — А всё-таки как собака-то, дедушка, а? — спросил Иван. — Собака-пёс? Искать будем. Только тебя-то вот, цыплачок. как бы маманя искать не стала. — А мама в городе, на работе. Она на льнокомбинате работает. — Ну, стало быть, не угадал. Бабаня, стало быть. — Нет, бабушка далеко живёт, в Пензе. — С кем же ты живёшь? — С детским садом. — С кем, с кем? — Ну, на той стороне, — вмешался Иван. — За переправой. Сад. Льнокомбинатский. — А-а-а, то-то я тебя на пароме видал. С собакой-псом. Погоди, дак тебя там хватились небось, в саду-то! Ростик опустил глаза. — Я не знаю, что делать, — честно признался он. Ростику пришлось рассказать дедушке Колдырю всю историю с самого начала. — Глеб, говоришь? — переспросил дедушка. — У кого же это внучонок Глеб? — А есть ещё Кирилл и Мефодий, — некстати вылез со своей учёностью Иван. — Они азбуку сочинили, Чего смеяться-то? Буквы изобрели. — Да это, никак, Митрия Глебыча, — продолжал размышлять дедушка. — У них всегда в роду Глебы. Да, Митрий Глебыч он как можжевеловый корень, характерный… Вот чего, чурачки. Людей так нельзя тревожить. Ты, Ванюш, давай на паром да мальца в его детский сад проводи. А то они там иэмытарются, чай, уже заискались. — А как же Кеша? — приуныл Ростик. — Да схожу к Митрию Глебычу, погляжу. Может, он, собака-пёс, туда сам придёт. — Кеша умный, — сказал Ростик. — Ясно, умный, — подтвердил дедушка. — Ну, в добрый час, цыплачки. Ванюшка, ты потом зайди, я тебе камеру-то залепил, сохнет. Иван и Ростик пошли обратно к посёлку. Некоторое время шли молча. Солнце зашло за облако! В роще было уже не так светло. И на душе у Ростика тоже было мрачно. — Ростислав, слышь, па минутку домой зайдём, есть охота. Бабушка оладьев напекла. Бот и лавочка. Вот и калитка. Иван нырнул во двор. Ростик остался ждать. Сколько собачьих следов на дороге! А вдруг Кешины? Нет, наверно, не Кешины. Мало ли собак ходит по дорогам! Из калитки выглянул Иван. Выражение лица у него было хитрое. Он подмигнул Ростику и скрылся. А через секунду калитка не просто открылась, а как-то с грохотом отпрыгнула. Иван стремительно выкатил со двора мопед. — Видал?! — кричал Иван в полном ликовании. — Видал?! Федька мопед запереть забыл. Айда, сейчас до парома доедем! — А разве тебе разрешат? — А кто спросится-то? Ведь он его не запер! Мопед слепил глаза никелем. Сзади за седлом был голубой багажник. Иван скомандовал: — Садясь на багажник. Ростислав! Сейчас до парома доедем. Ростик влез на багажник, сел. Иван взгромоздился в седло, нажал па педали. Мотор не завёлся. Ивана это не смутило. — Слезай! С горы поедем, он с горы заведётся. Иван почти бегом повёл мопед за красные резиновые ручки. Ростик поплёлся за ним, последний раз с тоской оглянувшись на собачьи следы. Кешины? Или не Кешины? Может, дурак, что не подождал на лавочке? Может, Кеша приходил? Иван выкатил мопед на дорогу. Она спускалась внял крутым скатом и соединялась с большой дорогой, но которой Ростик и Кеша утром поднялись от берега к посёлку. Там торчал уже знакомые Ростику осокорь, и бузинные кусты тоже были па месте. Паромный причал был скрыт за поворотом, зато виднелся тот берег, поросший соснами, и стайка белых уток у того берега, и чья-то лодка возле травы. «Как далеко отсюда видно», — подумал Ростик. Солнце опять выглянуло из-за облака. Высоко в небе, неслышный с земли, казалось, медленно плыл-уплывал маленький блестящий самолёт. Запел жаворонок. Ростик поискал глазами, где он поёт, но не нашёл. Возле дороги росла серебристая полынь. Ростик сорвал листок, растёр пальцами, понюхал. Мама всегда так делает. — Вроде бы дорога не очень крутая, — сказал Иван. — Чего смеяться-то! Я видел, как с неё раскатили «Москвича», а потом он завёлся. А это — мопед. — Он что-то покрутил возле руля, постучал по голубым щиткам, попробовал, крепкие ли спицы, надуты ли шины. Словом, явно подражал старшему брату Федору, владельцу нарядного мопеда. — Ну, садись. Ростислав! Ростик опять залез на багажник. Иван, переваливаясь с боку на бок — ноги ещё толком не доставали, — стал жать на педали. Мопед двинулся, как самый простой велосипед. Мотор молчал. Но с горы машина поехала быстрее, и скорость её всё увеличивалась на спуске. И вот уже мопед несётся почти сам по себе, нисколько не желая слушаться Ивана. Иван вцепился в руль так, что у него пальцы стали лиловыми. У Ростика во рту противно дрыгает язык. Какие-то камешки подскакивают с дороги и больно бьют Ростика по ногам, и ударяются о спицы, и спицы неприятно взвизгивают. Иван напряжённо смотрит на дорогу. А дорога сама как-то странно кидается под колёса. Мопед совсем перестаёт ему подчиняться, он едет вовсе не туда, куда ого старается направить Иван. Вот мопед неожиданно свернул с дороги, три раза подпрыгнул на кочках и свалился. Руль свернулся на сторону, и переднее колесо как-то жалко скособочилось. Ростик упал боком. Он ушибся, но не сильно: с багажника всё-таки не так высоко падать. Иван перелетел через руль и расшибся сильнее. На скуле у него краснела ссадина, и руки он ободрал, и колено зашиб. Вид разбитого мопеда здорово его испугал. Он попытался поднять машину, потом опять положил, стал выправлять переднее колесо, но оно не выправлялось. По дороге кто-то спускался к парому. Иван оглянулся. Батюшки мои, милиционер! — Иди сюда, прячься! — крикнул Иван и ринулся к кустам бузины. Он дёрнул Ростика за руку и втащил его под кусты. Там не было травы, земля была взрыта дождевыми червями, пахло сыростью, каким-то лекарством и погаными грибами. У Ростика на ноге саднила содранная кожа да ныл слегка локоть левой руки. Ему опять, как тогда на пристани, показалось, что он заболевает. Глава восьмая ЕЩЁ ТРЕВОЖНЕЕ — Ну что, Мария Васильевна? — Да говорят, какой-то лейтенант Грошев его ищет. Говорит, никаких несчастных случаев не было. Успокаивают. — Ох, ужас, ужас! Мария Васильевна, давайте звонить на льнокомбинат. — Придется. — Звоните, Мария Васильевна. — Елизавета Елизаровна, вы звоните, я к ребятам схожу. Они там с Дусей, надо её на кухню отпустить. * * * — Ну вот, молодец, Саша, хорошо вылепил мишку. — Это не мишка, это собачка. — Ах да, да, хорошая собачка. — Мария Васильевна, и у меня собачка. — Да, да, и у тебя. Павлик, а ты что так сидишь? — Я не так сижу. — Но ты же ничего не лепишь. — Не леплю. — Что ты сегодня капризничаешь, Павлик? — Я не капризничаю. Я Ростика жду. — Ох, наказание! * * * — Девушка, да послушайте же, девушка, я льнокомбинат просила! Как это не отвечает? Ну, цех не отвечает, в завком позвоните, я же вам два номера дала. * * * — Ну что? — Ничего. Не соединят никак. Сейчас ещё покручу. — Давайте я сама. — Хорошо, Мария Васильевна. * * * — Поречье? Поречье, что там льнокомбинат? Жду. Алло! Алло! Товарищ Харитонова? Это Мария Васильевна. Из детского сада. — Мария Васильевна? Что случилось, Мария Васильевна? — Да нет, вы не тревожьтесь, вы только не тревожьтесь! — Что случилось? Что с Ростиком? — Он кашлял, был в изоляторе. — Что случилось? Он заболел? — Он ушёл… — Как — ушёл? Куда? Я ничего не понимаю. — Он недолго был один. Я пришла кормить его обедом… — Его с обеда нет? — С обеда нет. — Боже мой, там ведь река! — Да нет, река ничего. Мы в милицию звонили. — Почему в милицию? Я сейчас приеду. Алло! Вы слышите? Я сейчас такси возьму и приеду. Где же он, боже мой! Я приеду! — Она приедет. — Мария Васильевна, я к реке пойду. — Хорошо, Елизавета Елизаровна, только вы что-нибудь примите, на вас лица нет! Глава девятая «ХАРИТОНОВ — ЭТО Я» Иной раз шаг шагнёшь — просто шагнёшь, а другой раз шагнёшь — и что-то важное случится. Уже сколько улиц прошли лейтенант Грошев и Кеша совсем понапрасну, а на этой улице Кеша вдруг что-то почувствовал, заволновался. Это же Глебова улица! Вот гора свежего песку у чьего-то забора, вот сгорбившаяся от старости, дуплистая, вечно о чём-то вздыхающая ива, а вот и Глебова калитка! — Ты что это, ласковый? Что тебе померещилось? — Здесь, здесь! — крикнул Кеша, — Здесь живет Глеб. Вот тут, тут! Лейтенант Грошев подошёл к калитке. С той стороны сомкнутым строем стояли высокие кусты жёлтой акации. За забором разговаривали два голоса, а людей не было видно из-за густой зелени кустов. — Всякий на свой манер воспитывает, — говорил сердитый голос. — Без зверья обойдёмся. Другой голос возражал ему: — Да не прав ты, Митрий Глебыч. Всякий зверь человека слабее, потому как разум и слова ему не дадены. И оттого ему забота нужна и защита. А забота-то, она душу мягчит. Кто в малолетстве жалость к живому имеет, тот вырастет — к людям душой обернётся, сердцем прилепится. — Сказал уж… — опять вступил в разговор сердитый голос. — Псарню в саду разводить не позволю! У меня в саду клубника. И в доме у меня чистота. Лейтенант толкнул калитку. Где-то к калитке был приделан звонок. Калитка открылась — звонок позвонил, На узкой садовой дорожке стоял Дмитрий Глебович — Глебов дедушка. — Ошибка, — сказал он лейтенанту Грошеву. — Сюда милицию не вызывали. Вам нужен дом семь, а наш — девять. — Зачем мне дом семь? — удивился лейтенант Грошев. — Мне дом семь совершенно ни к чему. Мне Глеб нужен. — Глеб? Когда же это он накуролесил? Он и за калитку-то вчера не выходил! — А где он? — Нету. Увезли. Заболел, и увезли. — Куда? — На аэродром, — сказал Дмитрий Глебович с раздражением. — Фокусы. — Какие фокусы? — Лечить. — Как — лечить? — Так вот. Новомодные фокусы. Парень коклюшем заболел, кашляет, так ему вместо тёплого молока с медом самолёт прописали. На самолёте, мол, если, мол, по воздуху полетать, кашель, мол, проходит. Фокусы и один пустой расход. — А, по-здорову ли, милок!.. — Это лейтенанта Грошева приветствовал возникший из-за куста акации дедушка Колдырь. — Ну, дак, то и сё, бывай, Митрнй Глебыч. Он обошёл Глебова дедушку, сойдя с узкой дорожки — на ней было не разойтись, — и вместе с козырнувшим Дмитрию Глебовичу лейтенантом Грошовым вышел за калитку. Калитка опять позвонила. Кеша, не дозевав очередной нервный зевок, подбежал к ним. — Вот ты где — собака-пёс! — поразился дедушка Колдырь. — А цыплачок то уж какой иск из-за него принял. — Тут что-то все друг друга обыскались, — усмехнулся Грошев. — Я тоже насчёт всяких «цьшлачков» розыск веду… Фома Никитич, тороплюсь, хочу до пристани дойти. Лейтенант Грошев и дедушка Колдырь, слегка прихрамывая, пошли рядом, а Кеша за ними сзади — шаг в шаг. — Так что это за «цыплачок»? — Да тут один из-за собаки-пса из детского сада вбежки убежал. — А кто такой? Из какого сада? Как фамилия? — А я не пытал фамилию. Из льнокомбинатского сада. А что, хватились? — Одного какого-то хватились, запутаешься тут с ними! Их тут вроде бы целых два бегают. — Ну, я этого-то назад наладил. Ванюшку с ним к парому послал. — Так. Съезжу-ка я на ту сторону, узнаю. Вышли на дорогу, ведущую к пристани. Показалась купа бузинных кустов. На дороге никого не было, но Кеша насторожился. Он остановился, его чёрный нос заходил из стороны и сторону. Ветер, долетевшим от бузины, принёс знакомый запах. Кеша помчался к кустам: — Ростик! Ростик! В ту же минуту дедушка Колдырь взмахнул руками, удерживая равновесие. Он споткнулся о колесо искалеченного мопеда. Лейтенант Грошев сделал шаг к нему. В этот момент из бузинных кустов выполз на дорогу перепуганный Ростик, а в противоположную сторону, прочь от дороги, шастнул Иван. — Ванюшка! Ах ты, ботало коровье, стой-ка! — Голос у дедушки Колдыря был необычный, сердитый. — Так, — сказал лейтенант Грошев. — Это что, марсиане тут приземлились? — Он показал на разбитый мопед. — На Марсе воздуха в восемь раз меньше, чем в земной атмосфере, — мрачно сказал Иван. — Там человеческие существа обитать не могут. — Да? Поди ж ты! Так это, может, кто-то чужой мопед разбил, а? — Ты чего ж это в сад-то не вернулся? — спросил Ростика дедушка Колдырь. — А ты кто такой? — одновременно спросил его лейтенант Грошев. — Ростик. — А Харитонов кто? Он с тобой? — Харитонов — это я, — прошептал Ростик. — Ты? Лейтенант Грошев захохотал. — Хвостик! Дежурный-то не понял! Ростик, значит, а не хвостик, как это я не догадался! Ну, небеса проясняются. Значит, вместо двух пропаж — одна, и та нашлась. Он опять засмеялся, а потом строго сказал Ивану: — Ну, вот что. Ты давай транспортируй мопед домой, получай за это порцию благодарности, а завтра чтоб в отделение пришёл. — Зачем? Я ничего не сделал… — заканючил Иван. — Это Федькин мопед, не чужой. — Я уж понял, что Федькин. — Так я что? Я его в детский сад вёз, я не виноват, это центр тяжести сместился… — Разговор у меня с тобой завтра будет, профессор. Хмурый Иван поднял машину. Ни на кого не глядя и ни с кем не простившись, стал толкать упирающийся мопед вверх по дороге. Маленькая аккуратная птичка трясогузка, которая в этот момент переходила дорогу, отлетела в сторону и опять зашагала, недовольно покачивая хвостиком. — Ну что, милок? — обратился дедушка Колдырь к лейтенанту Грошеву. — Я, может, пойду? Завтра утром смолу курим, там разобраться надо бы. — Идите, Фома Никитич. Я сейчас на катере его отвезу. Кеша поглядел на Ростика, потом па лейтенанта Грошева. «А что же будет со мной?» — спрашивали его глаза. Глава десятая У КАЖДОЙ СОБАКИ ДОЛЖЕН БЫТЬ ХОЗЯИН Елизавета Елизаровна не отрываясь глядела на дорогу, которая вела через луг к реке. А мама всё ходила взад и вперёд, от кривой сосны до пенька и обратно. Елизавета Елизаровна держалась за щёку, как будто у неё только что вырвали зуб. На дорожке показалась возбуждённая Мария Васильевна: — Нашёлся! Звонили! Сейчас привезут. И все трое, как ребята, когда играют в салочки, побежали вниз и через луг — к реке. Маму осалить мог бы разве что только ветер — так быстро она неслась к берегу. Вот и берег. Милицейская моторка гонит волны сразу вверх и вниз по течению и шумит, и кричит что-то неразборчивое. Вот уже видно всех, кто сидит в катере. «Они нашли его с ищейкой, — думает Мария Васильевна, — Вот паршивец!» «Наконец-то нашелся! Но откуда и зачем с ними собака?» — думает Елизавета Елизаровна. «Сыночек, целый, живой!» — думает мама и не замечает ни милиционера, ни собаки. Мотор замолкает. Катер наполовину наползает на берег. Прибрежные волны и мокрый песок приветствуют Ростика по-своему: песок шуршит, а волны плещут, точно хлопают в ладоши. Первым перешагивает через борт улыбающийся лейтенант Грошев, следом спрыгивает Кеша — хвост ещё колечком, но колечко свесилось. А потом, ухватившись за руку лейтенанта Грошева, из лодки выбирается Ростик. Он минутку стоит на сыром песке, сандалики подмокают, потом он бросается к маме и устраивает рёв — громкий, безутешный, очень дошкольный рёв. И мама берёт его на руки, как маленького, и все идут к детскому саду. И сосны чуть-чуть расступаются, чтобы все могли идти рядом. Мама, не спуская с рук, несёт тяжелого Ростика. Он перестал реветь и теперь только иногда вздрагивает и всхлипывает, лейтенант Грошев рассказывает, как всё было, и Кеша — нога за ногу, нос опущен — ковыляет рядом с ним. * * * Елизавета Елизаровна и Мария Васильевна ушли к ребятам. Ругали Ростика. А как же! Столько заставил всех волноваться. А потом — простили. Успокоились, что цел, и простили. Они ведь обе добрые. Елизавета Елизаровна спросила: — Но ты определённо не кашлял?… Нет, это не пертуссис. Теперь Ростик сидит у мамы на левом колене, а Кеша — рядом с правым, и мама гладит его правой рукой. — Может быть, я сама виновата, — говорит мама лейтенанту Грошеву. — Я не выношу чёрствости в людях. Я сама приучила его оказывать помощь тем, кто слабее. Читала ему книжки, и когда мы гуляли… Сама виновата, — перебивает она себя. — Вот он что натворил. Мама издыхает и гладит сразу двумя руками — Кешу и Ростика. — У вашего сына был трудный выбор, — говорит лейтенант Грошев. И, помолчав, добавляет: — У каждой собаки должен быть хозяин. Каждая собака имеет на это право. — Да, — согласилась мама, — Да, конечно. Но что же будет с этим хорошим псом? Кеша насторожил уши. Оглядел каждого по очереди. — У меня их четверо, — сказал лейтенант Грошев, почему-то смущаясь. — Прямо ума не приложу. Что делать, ласковый, а? Кеша вильнул хвостом, моргнул, ничего не ответил. Глеб уехал. А больше Кеша ничего не знает. — Эх… — сказала мама. — Во-первых, я работаю, Во-вторых, квартира маленькая. — Ростик не понял, зачем мама про это говорит. — Но, — продолжала она, — сын у меня растёт, помощник. А квартиру в завкоме уже обещали. Значит, дадут. А? — обратилась она к Ростику. И начался страшный шум. И Ростик повис у мамы па шее. И Кеша подпрыгивал, чтобы лизнуть маму непременно в кончик носа, и лейтенант Грошев улыбался и почему-то благодарил. * * * И вот мама уехала назад, в город, и Кеша ушёл с ней — на верёвочке: где же тут возьмёшь поводок и ошейник для своей собаки! И Ростик уснул — не в изоляторе, а в группе, на своей кровати, рядом с кроватью Павлика. И задремал ореховый куст, и выплыл месяц и осветил берёзу. И она стояла красивая и тихая — все спят и ей до утра не с кем поговорить. СОСНЫ ДО НЕБА ХОТЯТ ДОРАСТИ Стихи ДЕРЕВЬЯ ЯБЛОНЬКА _Маленькая яблонька_ _У меня в саду,_ _Белая-пребелая,_ _Вся стоит в цвету._ _Я надела платьице_ _С белою каймой._ _Маленькая яблонька,_ _Подружись со мной!_ РЯБИНА _Красненькую ягодку_ _Мне дала рябина._ _Думал я, что сладкую,_ _А она — как хина._ _То ли эта ягодка_ _Просто недозрела,_ _То ль рябина хитрая_ _Подшутить хотела?_ СОСНЫ _Сосны до неба хотят дорасти,_ _Небо ветвями хотят подмести,_ _Чтобы в течение года_ _Ясной стояла погода._ ИВА _Возле речки, у обрыва_ _Плачет ива, плачет ива._ _Может, ей кого-то жалко?_ _Может, ей на солнце жарко?_ _Может, ветер шаловливый_ _За косичку дёрнул иву?_ _Может, ива хочет пить?_ _Может, нам пойти спросить?_ ОСИНКА _Зябнет осинка,_ _Дрожит на ветру,_ _Стынет на солнышке,_ _Мёрзнет в жару…_ _Дайне осинке_ _Пальто и ботинки -_ _Надо погреться_ _Бедной осинке._ ЕЛИ _Ели на опушке -_ _До небес макушки -_ _Слушают, молчат,_ _Смотрят на внучат._ _А внучата — ёлочки,_ _Тонкие иголочки -_ _У лесных ворот_ _Водят хоровод._ ДУБ _Дуб дождя и ветра_ _Вовсе не боится._ _Кто сказал, что дубу_ _Страшно простудиться?_ _Ведь до поздней осени_ _Дуб стоит зелёный._ _Значит, дуб выносливый,_ _Значит, закалённый._ БЕРЁЗА _Если б дали берёзе расчёску,_ _Изменила б берёза причёску:_ _В речку, как в зеркало, глядя,_ _Расчесала б кудрявые пряди,_ _И вошло б у неё в привычку_ _По утрам заплетать косичку._ РАЗГОВОРЫ ХОДИТ СОЛНЫШКО ПО КРУГУ… _Ходит солнышко по кругу,_ _Спит в лесу лосиха,_ _Мы идём с тобой по лугу_ _Тихо, тихо, тихо._ _Мы походим по опушке,_ _Мы найдём тропинку._ _Вон сорока на верхушке_ _Клювом чистит спинку._ _Вон на камне придорожном,_ _Словно вросшем в землю,-_ _Осторожно, осторожно! -_ _Ящерица дремлет._ _Слышишь, звякнул колокольчик_ _На лесной лужайке._ _Есть у нас магнитофончик,_ _Маленький всезнайка._ _Он на тоненькую плёнку_ _Пишет разговоры:_ _Что сказал комар зайчонку,_ _Лягушачьи споры…_ _Целый день он с нами ходит,_ _А настанет вечер,_ _Разговоры переводит_ _В звуки нашей речи._ _Тихо, тихо. Ни словечка._ _Мы нажали кнопку._ _Так о чём спросила речка_ _Узенькую тропку?_ _И о чём поведал ветер_ _Листьям дикой груши?_ _Мы узнаем всё на свете._ _Посиди. Послушай._ ЧТО ОРЕХОВЫЙ КУСТ СКАЗАЛ ЗАЙЧОНКУ _— Стой, Зайчонок, не беги_ _По тропинке узенькой,_ _Лучше ты побереги_ _Хвостик свой кургузенький._ _Лис крадётся вдоль тропы._ _Вряд ли ищет он грибы!_ РАЗГОВОР СИНИЦЫ И ДЯТЛА _— Вынь-вынь,_ _Вынь, вынь, вынь_ _Червячка из глубины,_ _Кинь-кинь,_ _Кинь, кинь, кинь_ _На дорожку у сосны._ _Накорми подруг!_ _— Тук-тук-тук!_ _Тук!_ РАЗГОВОР ТРОПИНКИ И РЕЧКИ _— Речка, речка, где тут брод?_ _— Вот!_ РАЗГОВОР СТАРОЙ ИВЫ С ДОЖДЁМ _— Восемь — у дороги,_ _Девять — на лугу…_ _— Что ты, Дождь, считаешь?_ _Может, помогу?_ _— Две — под старой елью,_ _Возле стога — шесть…_ _— Что ты, Дождь, считаешь?_ _Да не можешь счесть?_ _— Тороплюсь ромашки_ _Все пересчитать,_ _Десять — на опушке,_ _Под осиной — пять…_ _Ну как просчитаюсь,_ _Долго ль до беды!_ _Вдруг на всех не хватит_ _У меня воды!_ РАЗГОВОР БОЛЬШОЙ ЕЛИ И МУШКИ _— Ты кому, большая Ёлка,_ _В небе пасмурном киваешь?_ _И не ты ли втихомолку_ _Тучи с тучами сшиваешь?_ _— Что ты, глупенькая Мушка,_ _Я не шью и не тачаю,_ _Я тихонько на верхушке_ _Ветер маленький качаю._ РАЗГОВОР ТАТАРНИКА И СПОРЫША _— Твой цветочек, братец Спорыш,-_ _Недомерок и заморыш._ _То ли дело я цвету,-_ _Людям видно за версту!_ _— Я не спорю, брат Татарник,_ _Ты большой, почти кустарник,_ _Ты — богач,_ _А я — бедняк…_ _Я — целебный,_ _Ты — сорняк!_ КОЛЫБЕЛЬНАЯ ЛОСЁНКУ _Спи, Лосёнок тонконогий,_ _Ночь уже пришла._ _На пригорке у дороги_ _Дрёма расцвела._ _От гнилушек — слабый свет,_ _На траве — медвежий след._ _Сонно сосны повторяют_ _Песенку одну._ _Звёзды с облака ныряют_ _Прямо в глубину._ _Сено смётано в стога._ _У тебя растут рога._ _Месяц прятки затевает,_ _Выглянул — исчез…_ _Здесь зверей не убивают,_ _Это добрый лес!_ _Завтра утром рано-рано_ _Встанешь — и иди._ _Ни ловушек, ни капканов_ _Нету на пути._ _Будет так, как повелось._ _Спи, мой мальчик. Спи, мой Лось._ ПЕСЕНКА ДУБОВЫХ СЕЯНЦЕВ _Ты росток_ _И я росток._ _Раз — листок,_ _И два — листок._ _Подрастём ещё чуток,_ _И — чего же проще! -_ _Ты — дубок,_ _И я — дубок,_ _Я — дубок,_ _И ты — дубок,_ _Станем рядом бок о бок,_ _Вот и будет роща!_ РАЗГОВОР ВЕТРА И ОСИНОК _— Здравствуй, Ветер!_ _Ветер, здравствуй,_ _Ты куда летишь, вихрастый,_ _Что поднялся до зари?_ _Погоди, поговори!_ _— Я спешу, осинки, в город,_ _Я несу приветов ворох,_ _Должен их сегодня сам_ _Разнести по адресам._ _Площадям и переулкам,_ _Фонарям, тоннелям гулким,_ _Перекрёсткам и домам_ _Я приветы передам_ _От тропинок и дорожек,_ _От рябинок-тонконожек,_ _От калиновых кустов,_ _От малиновок, дроздов,_ _Чтобы город стал весенним,_ _Чтоб пришло туда веселье,_ _Чтоб запахло там весной,_ _Светлой радостью лесной!_ КОЛЫБЕЛЬНАЯ РЕКЕ _Гаснет в небе зорька алая:_ _Приготовилась ко сну._ _Спи-усни, речушка малая,_ _Не гони вперёд волну._ _Укроти воды движение,_ _Бег бессонный прекрати._ _Звёзд небесных отражение_ _Ты не путай — не мути._ _Укачай икринки-бусинки,_ _Сом усатый пусть уснёт._ _Пусть рачок совсем малюсенький_ _В мягком иле прикорнёт._ _Спит цветок душистой таволги,_ _Спит кузнечик — не куёт._ _Месяц, вниз сойдя ненадолго,_ _Возле брода воду пьёт._ РАЗГОВОР ЛЮТИКА И ЖУЧКА _— Лютик, Лютик, что хохочешь?_ _— Да ведь ты меня щекочешь,_ _Так листочки мне щекочешь,_ _Что не хочешь — захохочешь!_ * * * _Тихо-тихо. Ни словечка._ _Сонно гнутся травы,_ _Да ворчит устало речка_ _Возле переправы._ _Голос филина во мраке_ _Прозвучал над бором._ _Сколько разных, сколько всяких_ _В мире разговоров!_ _К ночи — глуше, к утру — звонче,_ _То слышней, то тише…_ _Завтра наш магнитофончик_ _Снова их запишет._ ТИХО-ТИХО _Тихо-тихо-тихо-тихо,_ _В наши двери входит Тихон,_ _Не аукать, не кричать,_ _А баюкать и качать._ _Тихон песенку поёт,_ _Сны ребятам раздаёт:_ _«В этом сне — воздушный шарик,_ _В этом сне — собака Шарик,_ _В этом голуби летят,_ _В этом — дети спать хотят»._ _Тихо-тихо-тихо-тихо,_ _Сумрак, дрёма и покой._ _Дети спят. Уходит Тихон_ _В тихий домик за рекой._ ВЕСНА _К нам весна шагает_ _Быстрыми шагами,_ _И сугробы тают_ _Под её ногами._ _Чёрные проталины_ _На полях видны._ _Верно, очень тёплые_ _Ноги у весны._ РУЧЕЙ _Бежал ручей по камешкам,_ _Бежал, бежал, бежал…_ _Потом в глубокой лужице_ _Лежал, лежал, лежал…_ _То снова он пустился вскачь,_ _То будто бы уснул…_ _Увидел речку — прыг туда_ _И сразу утонул!_ ВЕТРЕНО! _Ветрено,_ _Ветрено,_ _Вся земля_ _Проветрена!_ _Ветер листья с веток_ _Разогнал по свету:_ _Липовый,_ _Берёзовый,_ _Жёлтый лист_ _И розовый,_ _Красный,_ _Разноцветный,_ _Старый лист газетный…_ _Солнечно,_ _Ведренно…_ _Ветрено!_ _Ветрено!_ ПАРАШЮТИСТЫ _Из шариков пушистых_ _Над пёстрым летним лугом_ _Летят парашютисты_ _Вдогонку друг за другом._ _Едва земли коснутся -_ _Уснут, как на диванчике._ _А по весне проснутся…_ _И будут — одуванчики!_ СЕНОКОС _Сенокос, сенокос!_ _Луг остался без волос!_ _Он пострижен косами,_ _Он побрызган росами._ _Как причёска эта_ _Хороша для лета!_ СЕНТЯБРЬ _Кончается лето,_ _Кончается лето,_ _И солнце не светит,_ _А прячется где-то._ _И дождь-первоклассник,_ _Робея немножко,_ _В косую линейку_ _Линует окошко._ ОСЕННИЕ ЛИСТЬЯ _Опустел скворечник,_ _Улетели птицы,_ _Листьям на деревьях_ _Тоже не сидится._ _Целый день сегодня_ _Всё летят, летят…_ _Видно, тоже в Африку_ _Улететь хотят._ ТУМАН _Кто-то ночью утащил лес._ _Был он вечером, а утром исчез!_ _Не осталось ни пенька, ни куста,_ _Только белая кругом пустота._ _Где же прячутся птица и зверь?_ _И куда ж за грибами теперь?_ Октябрятский сад _За окошком зимний сад._ _Там листочки в почках спят._ _И листочки те во сне_ _Размечтались о весне._ _А у нас, у октябрят,_ _На окне — зелёный сад._ _Тут листочкам не до сна,_ _Тут уже пришла весна._ НА РОДНОЙ ЗЕМЛЕ Предание _Россы победили. Тишина над лугом._ _Воины расселись по смолёным стругам._ _С неба ночь спускалась_ _Утицею серой,_ _Песня расплескалась_ _Над рекою Мерой:_ _— Не летай к нам издалёка, чёрный ворон,_ _Не топчи земли родимой, злобный ворог,_ _На тебя у нас мечи да стрелы._ _И не быть тебе живым да целым._ _И поплыли струги по волнам, по волнам_ _В городище, что звалося Холохолна._ _И луна, сестрица солнца Ярилы,_ _Скатный жемчуг им дорогой дарила._ _Лунный жемчуг не тонул — качался,_ _Светлый путь по реке намечался._ _Только воин Доброгост победе не радуется,_ _Он вперёд не глядит, всё назад оглядывается,_ _Меч булатный сжимает рука._ _Чем победа для него горька?_ _О своей он и не думает ране:_ _Братья не вернулись с поля брани._ _«Ой ты, брат мой Бушуй, брат мой Ждан,_ _Я напрасно вас искал да напрасно ждал._ _Нету вас ни на юру, ни во сыром бору,_ _Нет на берегу да на речном ветру._ _Где-то вас настигли вражьи меч и стрела?_ _Но могли мы вас найти, да, видно, смерть нашла._ _Знаю я, враги над вами не смеются,_ _Россы в плен живыми не сдаются._ _Ой ты, лес, лес, тёмный лес, бор сырой,_ _Ты от чёрного воронья братьев скрой._ _Вы, четыре ветра, братьев не оставьте,_ _Вместо нас над ними тризну справьте»._ _Взмахи вёсел — раз, два! — друг за другом_ _Движется по светлой Мере струг за стругом._ _Соловей умолк. Дрозд прокричал._ _Вон и Холохолны крепкий причал._ _Соловей уснул. Проснулась кукушка._ _Заалела боровая опушка._ _Дунул ветер._ _Дуб шагнул из тумана._ _Тяжело глаза открылись у Ждана._ _Боль в ногах, ноют грудь и плечо._ _Голове, что в огне, горячо._ _Меч лежит с перебитым клинком._ _Рядом шлем, мятый шлем с шишаком._ _А под ним постель не постель — ой жестка!_ _А над ним ель — ель высока._ _Прилетел ветерок, правнук Стрибога-ветра, сел на ель._ _Перепутал у ели ветки, как у пряхи кудель._ _Говорит: — Ты послушай, ель, смоляная сестра,_ _Как разбили злобных ворогов россы вчера,_ _Да остался на поле воин раненый Ждан,_ _Да Бушуй, меньший брат его, погибает от ран.-_ _И услышал Ждан тихий шёпот, словно сквозь сон,_ _Точно кто зовёт его, чей-то вздох, чей-то стон._ _И увидел он: поодаль среди горьких трав_ _Брат Бушуй белый лежит, словно выпил отрав._ _И со лба сбегает тонкая и багряная нить,_ _Еле слышно шепчут губы бледные: «Пить!»_ _Ой, как берег крут, ой, как Ждан ослаб._ _Если б Мера сама да испить дала б!_ _— Государыня быстра река,_ _Что торопишь волну,_ _И зачем ты, быстра река._ _Камни катишь по дну?_ _Долгий век тебе, река,_ _Берег к берегу шить,_ _Что бежать тебе, река,_ _Да куда спешить?_ _Ты поишь волка серого_ _И медведя поишь,_ _Государыня река Мера,_ _Ты меня услышь!_ _Как бежит твоя волна,_ _Словно конь без узды._ _Государыня быстра реченька,_ _Дай для брата воды!_ _И взметнулась волна в реке, точно конь гнедой,_ _До краёв Жданов шлем налила водой._ _Прилетают ветры — улетают,_ _Жар по лугу кубарем катают._ _Кузнецы-зеленцы звенят в мураве._ _Братья Ждан и Бушуй лежат на траве._ _Вышел из лесу Лось, как выплыл._ _Воздух носом втянул, как выпил._ _Глаз у Лося приветлив, взгляд светел._ _Он под елью братьев приметил._ _Говорит он: — Горько вам досталось,_ _Вы еще потерпите малость,_ _Вот вам свежие ветки еловьи,_ _Постелите себе в изголовье._ _Я пройдусь по травам ни росным._ _Поклонюсь цветам живоносным._ _Выходил Лось на луга, на угоры._ _Наклонясь, говорил слова-уговоры:_ _— Упади, тень, тень от дубравы._ _Укажи, тень, тень,_ _На цветы, на травы._ _Добрый ветер, дохни,_ _Прогони за леса_ _Ветер чёрный._ _Шевельнись, листок,_ _Распустись, цветок_ _Животворный._ _Возвратился Лось_ _И принёс цветы братьям._ _Говорит: — Без них_ _Вам не жить — не быть_ _И не встать вам,_ _Как первый цветок_ _Золотой кружок,_ _Золотой круг -_ _Да не сам-друг._ _Лепестки вокруг._ _Лепесточки малы._ _Как зубочки целы._ _Белою каймой._ _Будто снег зимой._ _Говорил братьям Лось:_ _— Вот найти довелось_ _Золотой кружок,_ _Милу солнцу дружок._ _Вы ромашкой его назовите,_ _Из него густо зелье сварите.-_ _Научал он Бушуя со Жданом: -_ _Приложите вы зелье к ранам,_ _В теле жар понемногу остынет,_ _Злая боль ваши раны покинет._ _У второго цветка_ _Ножка тонка._ _Как стрела в небеса,_ _Вот и вся краса._ _Да листочки-плошки_ _Толеньки, плоски,_ _Светлой строчкой строчены,_ _Пушком оторочены._ _Говорил он Бушую со Жданом:_ _— Приложите вы листья к ранам._ _Лист целебный не скоро вянет._ _Он глубокие раны затянет._ _Тот цветок растёт в придорожье,_ _И зовётся он подорожник._ _Ходит солнце синею тропкой._ _Продолжает Лось неторопко:_ _— Вот и третий цвет._ _От Ярилы привет,_ _На тоненькой дудочке_ _Солнышка чуточка._ _Листья сборчатые,_ _Узорчатые._ _А из листьев отвар_ _Остудит жар,_ _На сон укачает._ _Голове полегчает._ _Всю болезнь как рукою снимет,_ _А цветку — одуванчик имя._ _Сладким мёдом пахнуло с луга._ _Братьям любо глядеть на друга._ _Лось повёл костяными рогами,_ _Перебрал тростяными ногами,_ _То ль ушёл в тёмный бор, то ль уплыл,_ _Лёгкий след свой росой запылил._ _А в Холохолне россы тризну правят по братьям._ _Пенный мёд и хмельную брагу пьют из кованых братин,_ _Ложки стучат, гудочки гудят, жалейки плачут._ _Да горят костры, да храбрецы над пламенем скачут._ _Только Доброгосту ни куска не съесть, не сглотнуть глотка._ _Так печаль его темна, так утрата его горька._ _Вышел он к Мере на берег, на дубовый причал._ _Говорит: — Речной ветер, ты б хоть весть мне домчал,_ _Где да как погибли братья, где покой обрели,_ _Да могло ли быть, что вороги их в полон увели? -_ _Но молчит речной ветер, только волны морщит_ _Да на водах колеблет золотой лунный щит._ _Доброгост снова просит: — Сизый сокол мой,_ _Облети леса-поля да вернись домой,_ _Ты высмотри, сизый сокол, братья где полегли._ _На лугу ль, во сыром ли бору, на краю ль земли._ _Да притомился сокол, никуда не летит._ _На осинушке горькой молчком сидит._ _И сошёл Доброгост к Мере, прямо к самой воде._ _Рассказал реке Мере о своей беде:_ _— Государыня быстра река,_ _Что торопишь волну,_ _И зачем ты, быстра река,_ _Камни катишь по дну?_ _Ты постой, быстра река._ _Не беги, не спеши._ _Ты о братьях родимых_ _Мне, река, расскажи._ _И взметнулась вода в реке, точно конь гнедой._ _— Жив твой брат Бушуй, да и Ждан живой._ _Ты садись-ка в чёлн да греби, я тебе помогу._ _И увидишь ты братьев своих на моём берегу._ _Ель взмахнула ветвями,_ _Точно крыльями птица._ _У Бушуя и Ждана_ _Стали светлыми лица._ _В небе зори погасли._ _День с собой увели._ _И луна показалась_ _Из-за края земли._ _В рощах дробным раскатом_ _Кличет дятел-желна._ _Луг оделся туманом._ _Плещет в речке волна._ _А на волне в челне — Доброгост,_ _Добрый гость._ _Чёлн в осоке шуршит,_ _Доброгост на берег спешит._ _А перед ним Ждан и Бушуй, как у орла два крыла._ _— Здравствуй, брат! Нам родная земля умереть не дала!_ _Помогли нам река и трава, и помог нам зверь лесной._ _Не тревожься, брат! Снова мы сильны, как дубы весной.-_ _Уплывает чёлн, и во тьме уже не видать челна,_ _Только бор шумит, над рекой только песнь слышна:_ _— Не ярись ты, враг, и на россов ты не ходи войной._ _Непокорен росс. Не отдаст тебе он земли родной._ _Верен меч в руке, и надёжен щит, и стрела остра._ _Духом крепок росс. И земля к нему, словно мать, добра._ _Животворны цветы на родном лугу, там, где он родился и рос._ _И в родном краю, на родной земле вечно жив и бессмертен росс!_ СОСНЫ ШУМЯТ Повесть НОЧЬ Сейчас ночь. Тамара не спит. Тетя Нюра, которая дежурит сегодня, сидит в уголке. Там на маленьком столике горит коптилка — баночка с керосином, а в ней фитилёк. Ребята спят. А Тамара не спит. Тамара плачет. Ридом стоит Валина кроватка. Вале три года. Он ещё очень маленький. Он ничего не понимает и не помнит. Он спит спокойно. А Тамара — большая. Ей уже шесть. Тамара знает, что сейчас война. Что её привезла в деревню Сосновку. «в глубокий тыл», из Минска. В Сосновке она живёт с ребятами в светлом деревянном доме, который раньше был школой, а теперь он называется «Дом ребёнка». В Минске осталась Тамарина мама. Тамара всё время ждёт маму. Ночью она не может спать. Она слушает, как шумят за окном сосны. В открытую форточку пахнет дождём. Ночью Тамаре кажется, что мама никогда не приедет. И она тихонько плачет, чтобы не услышала тётя Нюра. Потом она засыпает. ОЛЕСЯ А утром в большое незанавешенное окно весело светит солнце. Тётя Нюра кричит: «Дети, в школу собирайтесь, петушок пропел давно!» В школу никто не ходит, это просто у тети Нюры такая будилка. Прибегает Олеся. Олеся — большая девочка, дочка Веры Александровны — заведующей. — Ребята! — говорит она. — Тётя Нюра отпускает вас после завтрака со мной гулять. Собирайтесь скорее. Она помогает тёте Нюре принести с кухни кашу. Ребята старательно выскребают кашу из глиняных мисок. Добавки не будет. Тётя Нюра говорит, вздыхая: «Война». Собрались. Построились парами. Тамара, как всегда, в паре с Инночкой-красавицей. Её так зовут, потому что так её называет папа. Инночкин папа на фронте. Он пишет ей письма, а тётя Нюра читает их два раза: один раз Инночке, а потом всем ребятам. Инночкин папа написал: «Всё будет хорошо, Инночка-красавица, мы обязательно победим фашистов». Тамара думает: «Какие они — фашисты? Наверно, толстые, красномордые и косоглазые». Из-за них мама не едет за Тамарой… Олеся выводит ребят во двор. Высокие сосны окружили дом, как будто играют в каравай. Кажется, сейчас запоют: «Каравай, каравай, кого любишь — выбирай!» Но у них получается только бесконечное «ш-ш-ш-ш», и они с досады размахивают ветками и сыплют на землю сухую хвою. Олеся говорит: — Тамара, ты будешь за старшую. Построй ребят полукругом, а я сбегаю за Альфой. Альфа — это Олесина овчарка. Сейчас они будут её дрессировать. Ребячий круг смыкается. Олеся и Альфа — в середине. Ушки у Альфы — торчком, шерсть серебристо-серая. Она виляет хвостом и дрессироваться не хочет. Олеся кричит ей: — Альфа, сидеть, сидеть! Альфа нехотя садится. Олеся гладит её по голове. Надо бы дать ей сахару, но сахару у Олеси нет. Утром она сама пила противный сладковатый чай с сахарином. — Альфа, лежать! — командует Олеся. Альфа и не думает ловиться. Она увидела Кашлатика — рыжего важного кота, который эвакуировался из Москвы вместе с Олесей и Верой Александровной. Альфа бежит по кругу, потом прорывает его там, где стоит маленький Валя, и кидается за котом. Кашлатик, не хуже белки, одним махом взлетает на сосну. Альфа на него громко лает, ребята хохочут. На этом дрессировка кончается. РОЯЛЬ И СМЕТАН СМЕТАНЫЧ Как-то раз в коридоре шёл странный разговор. Заведующая Вера Александровна и завхоз Исаак Маркович разговаривали друг с другом сердито и непонятно. Тамара ходила в бельевую за наволочками и всё слышала. — Я знаю, что война. Ну и что же? — говорила заведующая. — Нам ведь не только их растить, нам их и воспитывать надо. Вкус им прививать. Развивать чувство прекрасного. — Вы фантазёрка! — кричал завхоз, размахивая левой, единственной рукой. — Это нереально. У нас нет на это денег. Мне нужны лошади. Лошади, а не фигли-мигли! Мне нужно возить, дрова со сплава. Я же не могу навозить дров на всю зиму на одном нашем дохлом Мишке! Мне нужно платить за лошадей. Я должен их а-рен-до-вать! Так они покричали и ушли. А на следующий день шуму в коридоре было ещё больше. Ходили какие-то чужие дядьки. Открывали двери. Вторая половинка, которая была на крючке, открываться не хотела. Её колотили топором. Кто-то говорил: «Снимите с петель, снимите же её с петель!» И наконец много людей сразу внесли в коридор через кухню {ребятам ходить в эту дверь запрещалось) большущий рояль. Его поставили в коридоре, в углу, и он стоял там, как испуганный чёрный слон. Ребята подходили к нему, гладили его и ждали, что же будет дальше. А дальше было вот что. После полдника к ребятам пришла Вера Александровна и сказала: — Возьмёте каждый свой стульчик и пойдёте в коридор. В коридоре за роялем сидел высокий, очень худой старик. — Это Степан Степанович, — сказала Вера Александровна. — Ваш учитель. Садитесь все возле рояля. Ребята пошумели, повозили стульчиками и наконец расположились и затихли. Степан Степанович сказал: — Мы сейчас выучим песенку, — И заиграл. И запел. Он пел тихим голосом смешную песенку: — Мой маленький ослик на рынок пошёл, Мой маленький ослик сто крынок нашел. Ни красных, ни белых, Ни битых, ни целых, Мой маленький ослик сто крынок нашёл! Ребята быстро выучили песенку про ослика. А потом Степан Степанович рассказал им, что у него есть сын и что его сын — лётчик, он воюет с фашистами и с фронта прислал Степану Степановичу песню, которую любят петь лётчики. Это была взрослая, серьёзная песня. Но Степан Степанович спел её ребятам, и они запомнили припев и подпевали: Петлицы голубые, Петлицы боевые, Я вижу вас при свете и во мгле. Лети, мой милый сокол, Лети, мой друг высоко, Чтоб было больше счастья, Счастья на земле! А вечером, когда все легли спать и тётя Нюра вышла из комнаты, был такой разговор. — Тамара, а Тамара… — шептал Валя. — Это что — сокол? — Птица такая. — Тамара, а про какой же тогда самолёт мы пели? Ведь про него поют, что он сокол, а как это — самолёт и сокол? — Наверно, такой волшебный самолёт, — шепчет в ответ Тамара. — Как птица. У него белые железные крылья. — И он ими машет, да? — Машет. И на них красные звёзды. — И он убьёт всех фашистов? — Убьёт. И тогда приедет моя мама. — И моя? — И твоя… Степан Степанович стал приходить к ребятам часто. Ребята полюбили его. Им всё правилось в старом учителе: и как тихо и мягко он разговаривает, и как красиво поёт, и как прямо и ровно ходит — как военный. Только маленький Вала никак не мог выговорить его имени и отчества правильно. У него получалось что-то вроде «Сметан Сметаныч». Ребята так и стали звать своего учителя — Сметан Сметаныч. За глаза, конечно. А то ещё обидится. Они ведь ив со зла, а просто передразнивают Валю. РЕПЕРТУАР Однажды, когда Сметан Сметаныч пришел на урок, с ним вместе появилось непонятное слово: «репертуар». — Нужен же репертуар, — говорил он тёте Нюре и Вере Александровне. — Помилуйте, как же так — просто взять и выступать? Потом на урок прибежала Олеся и тоже говорила: «Репертуар, репертуар». Ребята толком ничего не поняли. Но с этого урока стали не просто все хором петь песни, но каждый ещё дополнительно разучивал свою песенку или стишок. Инночка-красавица выходила на середину коридора и объявляла: — Моцарт. «Колыбельная». — И начинала петь тоненько-тоненько: Спи, моя радость, усни… Валя тоже выходил на середину. Он читал стихи. У него получалось так: Взяй баясик Каяндасик. То есть «взял барашек карандашик». Смешно, конечно, но над ним не смеялись. Хвалили даже. Валя ведь маленький. А Тамара танцевала под музыку. Когда Степан Степанович играл что-нибудь красивое и медленное, ей так и хотелось медленно поднимать руки и кружиться. Олеся как-то случайно увидела, как Тамара в уголке, в коридоре, кружится и приседает. — Степан Степанович, — сказала она, — а Тамара-то у нас настоящая балерина. Не поставить ли нам ещё и балетный номер? — Превосходная мысль, — обрадовался он. — Она будет танцевать «Сентиментальный вальс». Неплохо, а? И он заиграл красивую музыку, а Олеся показывала, что надо делать, и Тамара плавно поднимала руки, и ходила по кругу на цыпочках, и у неё было очень радостно на душе. ГОСПИТАЛЬ Скоро выяснилось, что «репертуар» — это всё вместе: и песня лётчиков, и Инночкин Моцарт, и «Баясик», и Тамарин вальс, и всё-всё, что ребята выучили со Сметан Сметанычем. А учили они это всё не просто так, а потому что их пригласили в гости раненые из госпиталя; а чтобы раненым было интересно, ребята и приготовили «репертуар». Олеся сшила Тамаре белое платьице из марли с коротенькой юбочкой и множеством оборок. Это называлось «пачка». Всем ребятам починили ботинка. И вот наконец Вера Александровна пришла и сказала: — Завтра едем. Утром после завтрака в телегу запрягли Мишку. На дно телеги положили сено и байковые одеяла. Взяли с собой хлеб. Тётя Нюра сказала: — Мало ли что… И ещё взяли с собой горшок — тоже «мало ли что». И ещё два бидона е водой. Потом нарядились. Потом пришёл Степан Степанович. И Вера Александровна. И Олеся. И все поехали. Мишка шел медленно. Его погоняли, но он всё равно шёл медленно, потому что ему было тяжело. Все нервничали и боялись опоздать. Потом у Мишки порвался какой-то чересседельник. Потом Тамара захотела пить, и все захотели пить, и тётя Нюра всех поила и ругалась. Наконец проехали большое поле и въехали в город и так затряслись по булыжной мостовой, что языки во рту задрыгали и заныло в животе. Свернули на ту улицу, где был госпиталь. У ворот их дожидалась тётенька. Она была в белом халате, а из-под халата выглядывала военная гимнастёрка. Она кинулась навстречу и закричала: — Ну что же вы, ну где же вы? Раненые ждут. Обед уже скоро. Ну, скорее, скорее… Вошли в госпиталь. Там пахло свежей масляной краской, варёной капустой и каким-то знакомым-знакомым лекарством. Прошли белыми гулкими коридорами, поднялись по каменной лестнице, потом протопали по деревянным ступенькам и вдруг очутились на сцене. На сцене стоял такой же рояль, как у ребят дома. А в зале на стульях и на подоконниках сидели раненые в серых халатах. Фашисты ранили их на войне, и теперь они лечились в госпитале, чтобы снова поехать на фронт и выгнать фашистов с нашей земли. Ребята выстроились в два ряда. Степан Степанович заиграл. Ребята запели «Петлицы голубые». …Тамара танцевала. Она плавно поднимала руки, и опускала их, и вставала на цыпочки, и приседала, и кружилась. Когда кончился танец, раненые закричали и захлопали в ладоши, а один раненый хлопал ладонью по коленке, потому что у него не было второй руки. Степан Степанович снова заиграл Тамарин вальс, и она танцевала всё сначала. А Валю заставили три раза подряд прочесть «Баясика». Потом звонил какой-то звонок, приходили тётеньки в белых халатах, говорили: — Товарищи, ведь обед, идите же, наконец, в столовую! Но никто не двинулся с места до тех пор, пока ребята не исполнили весь свой репертуар до конца. ИНЕЙ Настала зима. Вода в затоне замёрзла, покрылась льдом. Олеся каталась по льду на коньках, а ребят туда не пускали. Потом затон замело снегом. И всё кругом замело снегом, так что возле дома приходилось самим прокапывать дорожки. Завхоз Исаак Маркович всё-таки достал лошадей и навозил дров, и в доме жарко натапливали печи. Однажды, когда ребята вышли во двор гулять, они увидели такое, чего раньше никто из них не видел. Светило солнце. Небо было светло-голубое, как летом. Сосны стояли тихо, не шевелились. Они были белые-белые, каждая веточка, каждая иголочка была покрыта чем-то белым, чем-то сахарным. — Он, как красиво! — сказала Тамара. — Как в сказочной книжке. — Это иней, — сказала тётя Нюра. А ребята даже не галдели, как обычно. Они стали на крыльце и молча смотрели на сосны. Кругом была тишина. И было слышно, как кто-то вдалеке, в деревне, рубит дрова. ВЕЧЕРНЯЯ СКАЗКА И ещё Исаак Маркович достал керосиновые лампы. Не какие-нибудь коптилки, а настоящие, со стеклом. Они горели светло и уютно, И вечером, когда за окнами было темно и тихо, ребята садились вокруг столика с лампой, и тётя Нюра рассказывала им сказку: — В некотором царстве, в некотором государстве жил старый старик, и было у него три сына: Иван Большой, Иван Меньшой да Иван Средний брат. Жили они дружно, пахали, сеяли, землю свою лелеяли. Всё было бы хорошо, да напало па их землю злое Чудище. Днём-то тихо, а ночью — лихо. Только стемнеет — налетает Чудище на города и деревни. Как дохнёт огнём — так дым столбом. Горит город, горят деревни, люди гибнут, дети остаются сиротами. Ходят дети по дорогам, плачут, убиваются, а Чудище над ними насмехается. Как налетит Чудище на поле, так людям недоля: вытопчет пшеницу, сожжёт рожь — ни колоска не соберёшь. Говорит старик своим сыновьям: «Собирайтесь-ка все трое: Иван Большой, Иван Меньшой да Иван Средний брат. Нечего сидеть да горевать, надо с Чудищем воевать. Поешьте посытней да садитесь на коней. В добрый вам час». Так братья и сделали. Выехали они в поле, стали темноты дожидаться. Вдруг слышат из-под земли доносится голос: «Эй, Иван Большой, Иван Меньшой да Иван Средний брат. Это и говорю, ваша Земля. Вы обо мне радели, сил своих не жалели, сеяли, пахали, устали не знали. Теперь настал мой час с вами за добро добром расплатиться. Видите, вон среди поля дуб стоит? В дубе том чудесная сила, а Чудищу — могила. Отломите себе по суку от того дуба да Чудище этими дубинами и бейте». Дождались братья темноты. Налетело Чудище на поле, стало пшеницу губить. Тут поднял Иван Большой свою дубинку и огрел Чудище по голове. Замахнулся Иван Меньшой дубовым суком — Чудищу в хвост угодил, а Иван Средний брат своей дубинкой Чудищу хребет переломил. Тут Чудище и сдохло. Спилили братья дуб, выкорчевали пень, а в яму Чудище свалили да засыпали. Поклонились они родной Земле, поблагодарили за совет и помощь и вернулись к отцу _с _победою… Сказка кончилась. Сначала все молчали. Потом Валя говорит: — Чудище больше никогда не вернётся? — Нет, не вернётся, — успокаивает его тетя Нюра. — А дальше что? — А дальше будем спать. Валя капризничает, он просит, чтобы ему рассказали, что было дальше. Но уже поздно. Все ложатся спать и быстро засыпают. Тамара засыпает тоже. ИДЁТ ВОЙНА НАРОДНАЯ Однажды ребят никто не разбудил. Никто не спел им: «Дети в школу собирайтесь». Валя открыл глаза первый. Ребята ещё спали. Разговаривать было не с кем. Оп пощипал паклю из стенки. Потом сунул мизинец в расщелившееся бревно. Мизинец застрял. Валя его подёргал и вытащил. Из щели выбежал и побежал к потолку маленький чёрный паучок. Вале надоело молчать. Он подёргал Тамарино одеяло. — Тамара, а я видел во сне мыльную лошадь. Она была вся красивая, как мыльные пузыри. Тамара посильнее зажмурилась, потом поняла, что она не спит, и открыла глаза. — Ой, ребята, как светло! — закричала она. — А где же тётя Нюра? В коридоре радио пело всем известную и почему-то страшную песню «Идёт война народная…». За стеной на кухне тётя Маруся-водоноска громыхала вёдрами. На дворе запрягали Мишку: Исаак Маркович собирался в город за продуктами. А тётя Нюра не приходила. Потом прибежала Олеся. У неё были красные глаза и какое-то не такое лицо. — Ребята, быстро одеваться и в умывальную, — сказала она. — Старшие, помогите маленьким застегнуть лифчики. Умоетесь — садитесь за столики. Я сейчас принесу кашу. — А тётя Нюра? — Тётя Нюра не придет. Тётя Нюра плохо себя чувствует. А днём ребята угнали, что тётя Нюра получила «похоронную». Тёте Нюре написали, что её муж отважно сражался за Родину и погиб как герой. Тётя Нюра пришла на другой день. Была она как обычно. Только бледная. И всё время туго стягивала косынкой голову. Ребята вели себя тихо. Даже маленький Валя не капризничал совсем. ЁЛКА-СОСНА Приближался Новый год. Ёлка. Только вот не были ёлочных игрушек. Олеся принесла бумаги. Её выкрасили карандашами в разные цвета и выпросили у Исаака Марковича клей. Олеся разрезала бумагу на узенькие коротенькие полоски и научила ребят клеить из них цепи. Склеиваешь колечко, потом продеваешь полоску в это колечко и склеиваешь концы — получается два колечка вместе. Нанизываешь много-много колечек разного цвета, и получается длинная красивая ёлочная цепь. Вера Александровна дала немного ваты. Вату смачивали клеем и скатывали в виде морковок. А когда клей засыхал и морковки твердели, их раскрашивали красной краской, приклеивали зелёный бумажный хвостик и ниточку — чтоб вешать. Пока красили и клеили, вес с ног до головы выпачкались краской и клеем. Зато было весело. Олесю кто-то из деревенских угостил орехами. Она их грызть не стала. Принесла ребятам. Орехи тоже раскрасили и приклеили к ним ниточки. Все было готово. Олеся, и тётя Маруся-водоноска, и сам Исаак Маркович отправились в лес за ёлкой. Пошли и пропали. Ребята совсем их заждались. Стало темнеть. Вера Александровна беспокоилась за Олесю. Наконец пришли. Все в снегу, носы — красные, брови — белые, замороженные как сосульки. Оказалось, зря исходили все ближние леса. Не растут в них ёлки. Ничего не поделаешь. Срубили маленькую сосенку. Тетя Маруся принесла ведро с песком. Сосенку укрепили в ведре. Запахло снегом и лесом. Ну и пусть не ёлка. Пусть сосна. Всё равно красивая. Ветки — свечками, прямые, с голубоватой хвоей. И нарядная: на ней яркие цепи, пёстрые орешки и морковки — как настоящая. Пришёл Степан Степанович. Ёлка-сосна ему очень понравилась. Он играл. Ребята пели «В лесу родилась ёлочка». А потом приходил Дед Мороз. Он был с длинной белой бородой, в красном пальто с мехом, только без палки. Потому что у этого Деда Мороза была только одна рука, а в ней он пёс корзину. В корзине лежали аккуратно свёрнутые кулёчки из газетной бумаги, а в них но целому яблоку, по две жареных белых лепёшки, по комочку розовых конфет-подушечек и по куску толстого наколотого шоколада. Настал Новый год. ВЕСНА Постепенно стало теплеть. У сосновых стволов снег стаял, показалась чёрная земля. Около самого берета распустилась верба. На ветках качались маленькие пушистые зайцы. Ребята набрали сосновых веток, наломали вербы, принесли домой. Запахло весной. ОГОРОД Скоро снег совсем растаял. Вера Александровна выхлопотала «гектар», это земля за домом, за соснами — большое поле. Там теперь пашут и будут сажать огород — «подсобное хозяйство». У ребят тоже будет огород — прямо позади сарая. Они сами вскопали землю, а тётя Нюра показала, как делать грядки. Вышло семь грядок. Олеся пошла в деревню, а потом к Исааку Марковичу — добывать семена. Она принесла в пакетиках маленькие гладенькие семечки: и длинные, и узкие, и плоские, и овальные, и круглые — в виде шариков с шипами. Б каждом семечке сидела свёкла, или морковка, или репка. Надо было теперь посадить их в землю и поливать водой. Скоро грядки зазеленели. На них появились топкие зелёные росточки — всходы. ПРОГУЛКА НА ЛОДКАХ На затоне была лодочная пристань. Две или три лодки болтались на причале. Остальные лежали кверху дном — на берегу. До войны сюда по воскресеньям приезжали люди из города — отдыхать и кататься. А теперь Олеся иногда училась грести да деревенские переезжали на ту сторону — на картофельное поле. Однажды вечером тётя Нюра сказала: — Если все ребята, все-все, лягут спать быстро и тихо и будут как мышки в норке, тогда завтра поедем кататься на лодках. «Мышки» сначала заорали как сумасшедшие, захлопали в ладоши, но потом притихли. Гуськом пошли умываться, не гремели рукомойником, не брызгались и тихонько улеглись спать. Тётя Нюра никогда не давала пустых обещаний. На следующий день после полдника пошли на пристань. Разместились в трёх лодках и поплыли по затону. А где кончался затон, была протока. Въехали в протоку и поплыли по ней — прямо в реку Радомлю. Над протокой сплелись ветками ветлы, сделали зелёную крышу. Листья отражались в воде, сквозь них просвечивало солнце, прямо рядом с лодками солнечные лучи ныряли и плавали на воде. Выбрались на Радомлю и поплыли против течения. Радомля — широкая, по берегам лес. Плыли долго, плескались водой, раскачивали лодку — пугали тётю Нюру. Потом все хором пели речную песенку: Реченька быстрая. Ты куда течёшь? Ты куда, реченька. Лодочку несёшь? Я теку меж лугов, Я теку в лесу, К морю, морю синему Лодочку несу. В первой лодке на вёслах сидел дядя Митя — из деревни. Когда от протоки отплыли довольно далеко, дядя Митя стал грести к берегу; он разогнал лодку, и она с шуршанием заползла на берег. Остальные две причалили рядом. На берегу в высокой траве росли крупные лесные колокольчики, пахло разными цветами и тёплой травой. В воздухе стоял ровный и тонкий звон: жужжали пчёлы, трещали кузнечики. Тётя Нюра сказала: — Погуляем здесь и нарвём домой букеты. Не ходите далеко, и пусть никто не лезет в воду. Ребята разбрелись по берегу. Валя срывал цветы очень коротко, прямо у самого цветка, так что они не годились в букеты, и подбегал с каждым цветочком к тёте Нюре: — А этот цветочек кто? — Это лютик, — объяснила тётя Нюра. — Что значит лютик? — Он лютый, как волк, он кусается, — вмешалась Тамара. И засмеялась. Валя надулся и отошёл, а через секунду приставал снова: — А это что? — Это ромашка. — А это? — Это мята. — Мятая? А кто её измял? — Медведи, — опять поддразнила Тамара. Потом тётя Нюра плела всем венки из ромашек. Один венок остался лишний. Не хватило головы. — А кто без венка? — спросила тётя Нюра. Никто не ответил. Все только вертели головами в белых ромашках. Тётя Нюра забеспокоилась и быстро всех пересчитала. Одного кого-то не было. Тётя Нюра стала выкликивать по именам. Валя не отозвался. — Да где же он? Валя-а-а! Никто не ответил. — Валя! Валя! — стали звать ребята. Опять никакого ответа. Тётя Нюра побледнела. — Все стойте на месте, — сказала она. — Я пойду поищу. Она скрылась в кустах. Потом вышла из кустов и снова ушла. Потом вернулась. Вали нигде не было. Недавно он был тут. только что приставал с цветами и… вдруг исчез. Ребята всё кричали и звали, но Валя не отбывался. Тётя Нюра позвала дядю Митю, он привязал лодки и тоже пошёл искать Валю. Тётя Нюра нервничала, бегала то к ребятам, то в лес. Потом остановилась как вкопанная, ещё больше побледнела и побежала к реке. Она подумала, наверно, что Валя пошёл к речке и упал в воду. Но дядя Митя успокоил её. Он всё время сидел в лодке, к реке никто из ребят не подходил. — Пусть бы ребятишки поискали, — сказал он, — Давайте всем миром по кустам поищем. — Нет-нет, — запротестовала тётя Нюра. — Так они все перетеряются. — Авось нет. А ну, ребята, берись все за руки, — скомандовал он. Пошли все разом. Стеной. — Куда ему тут пропасть? Сейчас сыщем. Ребята пошли вытянутой цепочкой, крепко держась за руки. Тётя Нюра шла сзади и всё время всех пересчитывала. Вдруг Инночка-красавица споткнулась. Её правая нога ушла куда-то под землю, и она упала носом вниз и потащила за собой тех, кого держала за руки. А из ямы, которая была скрыта высокой травой, неслись истошные крики: — Ой, медведи!.. Медведи! Медведи!.. Все кинулись к яме, и тётя Нюра выволокла оттуда ревущего, перепачканного Валю. — Как ты туда попал? — И провалился, я не нарочно! — А почему ты не откликался? — Да-а, а медведи? — Какие медведи?! — Я боялся, что услышат медведи! — Какие медведи? — Лесные, — проговорил Валя сквозь слёзы и заревел так, что его не скоро удалось успокоить. Поплыли домой. Солнце садилось. Лес по берегам Радомли потемнел, только кое-где ярко вспыхивали в закатном солнце стволы сосен. Ныло тихо. Какая-то птица поскрипывала в кустах. — Это коростель, — сказала тётя Нюра. Ребята примолкли. Валя задремал. Когда выплыли из протоки в затон, увидели, что на пристани кто-то стоит. Это была заведующая, Вера Александровна. ТАМАРА ЗАБОЛЕЛА Тамара отодвинула миску с супом: — Не буду. Тётя Нюра не поняла: — Что, горячо, что ли? — Не буду. — Совсем не будешь? Не хочешь есть? — Не хочу. — Не капризничай, Тамара, мы же пойдем потом сосновые шишки собирать. И Олеся пойдет. И Альфа. Кушай, детка. — Никуда не пойду. Ни с кем. Я спать хочу. Тётя Нюра пощупала Тамарин лоб. — Ого! Да ты уж не захварываешь ли? После обеда позвали Веру Александровну. Она посмотрела Тамару, послушала, постукала но спине, поглядела горло, надавив на язык холодной блестящей пластиночкой — шпателем. — Ничего, Тамусик, — сказала она весёлым голосом. — Скоро поправишься, — А потом вышла за дверь, вздохнула и совсем уже невесело сказала тёте Нюре: — И где она могла зацепить? Сыпь. Горло красное. Похоже, что скарлатина. Уложите её в изоляторе, я через час зайду. «ОЛЕСЯ, ТЫ МОЯ МАМА?» Тамаре больно глотать. Глазам жарко. Голова горит. К ней часто приходит Вера Александровна. Изоляторная сестра тётя Зоя всё время кладёт ей на голову мокрое, холодное полотенце. Полотенце сразу нагревается. Тётя Зоя мочит его в тазу, выжимает и кладёт снова. Кто-то в белом халате входит в изолятор. Тамаре больно повернуть голову. Тамаре трудно открыть глаза. Кто-то подходит к кровати, садится рядом и говорит шёпотом что-то хорошее. Тамара с усилием поднимает веки. Это Олеся пришла. Она сама сменила холодный компресс. Она где-то раздобыла настоящую конфету в бумажке и положила её в Тамарин горячий кулак. Добрая, хорошая Олеся. Тамаре хочется плакать. — Олеся, может, ты моя мама? — спрашивает она неожиданно. Олеся глядит грустно и качает головой. Она гладит Тамарины растрёпанные волосы. Она знает, что Тамарина мама погибла в Минске во время фашистского налёта. Но она не может сказать этого Тамаре. Она говорит: — Может, ты поспишь? — И на цыпочках выходит в коридор. ПОЭТЫ Тамара уже поправлялась, когда заболел Валя. Потом Инночка-красавица. Потом в изоляторе не хватило места — заболели ещё пять человек. Но всё-таки настал день, когда поправились все. Тётя Нюра встречала всех радостно и весело. Когда в комнату вошёл бледный, похудевший Валя, она так и ахнула: — Валенька, мальчик, как ты вытянулся! А Тамара, которая вернулась из изолятора на неделю раньше, пританцовывала вокруг пего и пела: — Мальчик с пальчик влез в карманчик, мальчик с пальчик влез в карманчик… Тетя Нюра, хорошие я стихи сочинила? Инночка-красавица сказала: — Я тоже умею. Знаешь, что я сочинила? «На кровать улёгся кот, у него болит живот». Это про Кашлатика. — А откуда ты узнала? — Что? — Что у него живот болел? Ниночка застеснялась, а потом хитро прищурила спои голубые глазёнки и сказала: — Он мне сам сказал. Вот. — Ну и ладно, — сказала Тамара. — А у меня ещё другой есть стих, я в изоляторе, когда лежала, сочинила. «Цветик-семицветик, радостный цветок, вот бы у тебя бы выросли бы ножки». Валя, который всё это молча слушал, вдруг сказал: — Плохой стих. — Почему это? — Нерифменный. Он — нерифменный. — Сам ты нерифменный, — обиделась Тамара. — Э-э, Валька нерифменный! — Ну тебя, ну тебя, Томка! Вмешалась тётя Нюра, развела поэтов по разный углам. Если бы кто-нибудь подошел к тому углу, где Валя возил по полу кубики, то он услышал бы такое бормотание: Самолёт летит, гудит, Наш советский лётчик Вдаль глядит. Показались танки — трах, трах, Разбомбили всех фашистов. Наши победили! Потом всё бормоталось сначала. УРОЖАЙ Пока болели, наступил август. Кто не был в изоляторе, вместе с тётей Нюрой и Олесей ухаживали за огородом. Поливали, носили воду из затона. Пололи. Прореживали морковку и свёклу. Росточки окрепли. У морковки выросла красивая вырезная ботва. Огурцы зацвели маленькими жёлтыми граммофончиками. К ним прилетели пчёлы. Протискивались внутрь жёлтого цветка и вылетали оттуда с довольным жужжанием. Потом жёлтые цветы завяли и отвалились. Появились маленькие огурчики — пуплята. И вот однажды был назначен день, когда весь обед должен был готовиться из овощей с ребячьего огорода. Вечером пошли на огород с тётей Нюрой. Позвали Олесю. Пригласили Веру Александровну. Вале доверили выдернуть первую морковку. Он уцепил морковку за пушистый хвост, дёрнул. Ярко-оранжевая, кургузенькая, с кусочками сырой земли, она была похожа на улыбающуюся рожицу. Тамара сказала: — Здравствуйте, Морковка Валентиновна! И все засмеялись. Потом все дёргали по очереди: морковку, ещё морковку, свёклу. Выдернули несколько кустиков картошки — на суп. А на следующий день был невероятно вкусный обед. И всем давали добавку. «ЗДРАВСТВУЙ, ИННОЧКА-КРАСАВИЦА!» Однажды утром, после завтрака, открылась дверь, вошла Вера Александровна, а с ней высокий военный. Он быстро оглядел всех ребят по очереди и воскликнул, протягивая руки: — Здравствуй, Инночка-красавица! Инночка поглядела на него своими круглыми синими глазами, и вдруг закричала, и бросилась к нему, и уткнулась лицом в его гимнастёрку. Это был Инночкин папа! А дело было так. Инночкиного папу ранило осколком в ногу. Его отправили в госпиталь. Доктор-хирург вынул у него осколок. Теперь нога у него совсем не болит. И он опять уезжает на фронт. А целых два дня он пробудет с Инночкой. И со всеми ребятами тоже. НЕЗНАКОМЫЕ ЛЮДИ Никто ничего не знал, никто не слыхал этого разговора. И Тамара тоже не слышала. Пришли как-то к Вере Александровне двое незнакомых людей. Мужчина и женщина. Женщина протянула ей какую-то бумажку. Она сказала: — Муж уже больше не сможет вернуться па фронт. Он просил, настаивал, но врачи не признают его годным. Будет работать на заводе. У нас никогда не было детей. А сейчас так много сирот. Мы хотим взять себе ребёнка. Не бойтесь, мы воспитаем его как родного. Мальчика или девочку — всё равно. Никто не слыхал этого разговора. Просто к ребятам пришли двое незнакомых людей. Они разговаривали с ребятами, играли, смотрели, как ребята обедали. Потом ушли. Назавтра они приехали снова. Они привезли цветные карандаши и две настоящие тетрадки. Из тетрадок вынули скрепки, и всем ребятам хватило листочков. Все рисовали. Тамара нарисовала дом, и забор, и дорожку и подарила гостье свой рисунок. Женщина ласково погладила её по головке… Вечером, когда Олеся пришла сказать ребятам «спокойной ночи», Тамара подозвала её к своей кровати. Она стала шептать Олесе на ухо: — Олеся, мне кажется, сегодня приходила моя мама. Эти моя мама? Да, Олеся? Олеся смутилась. Что сказать Тамаре? Она уже слышала, что этим людям понравился мальчик — Толя Нестеров и на днях они, наверно, за ним придут. — Олеся, это моя мама. Ты не веришь? Тамара расплакалась. МАМА И ПАПА Неизвестно, по каким делам Вера Александровна ездила в город. Мало ли у заведующей в городе дел! А на следующий день опять приехали те двое. Они привезли с собой узелок. В узелке было платье для девочки, туфли, кофточка и панамка. Они прошли прямо к Вере Александровне. Вера Александровна позвала Тамару к себе. Она сказала: — Тамара, ты теперь будешь жить не в Сосновке, а у мамы с папой. Твои мама и папа пришли за тобой. …И Тамара ушла. Она обещала приезжать к ребятам и к тёте Нюре, она со всеми попрощалась, и Вера Александровна дала ей большой пакет на дорогу. У тёти Нюры текли слёзы, но она сказала, что это от радости. Она поцеловала Тамару, поправила на ней панамку, застегнула пуговицу на кофточке и сказала: — Ну, в добрый час. До свидания. СОСНЫ ШУМЯТ Сосны шумят. Машут ветками, сыплют жёлтой хвоей на землю, на крышу деревянного дома, к дверям которого прибита вывеска; «Средняя школа». Война кончилась давно. Кончилась славной, незабываемой победой. Давно уже в деревне Сосновке нет «Дома ребёнка». Все дети стали взрослыми. Но они до сих пор помнят этот деревянный дом и сосны, которые все шумят и шумят в вышине. А ещё они помнят тех людей, которые в те далёкие трудные годы старались сделать их жизнь беззаботной и радостной. КОНЕЦ 123 Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org