Автор : Синдаловский Наум Александрович Название книги: Легенды петербургских садов и парков Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/sindalovskii-naum-aleksandrovich/legendy-peterburgskikh-sadov-i-parkov Наум Александрович Синдаловский Легенды петербургских садов и парков Часть I Город [Легенды петербургских садов и парков - i_001.jpg] [Легенды петербургских садов и парков - i_002.jpg] [Легенды петербургских садов и парков - i_003.jpg] Среда обитания Мало кому из столичных городов мира так не повезло с климатической средой обитания, как Петербургу. Из крупнейших мегаполисов, население которых превышает один миллион человек, Петербург – самый северный. Он находится на 60-й параллели, расположен севернее Новосибирска и Магадана, всего на два градуса южнее Якутска. Шестидесятая параллель, по мнению многих ученых, считается «критической для существования человека». Как писал виктор топоров, именно здесь возникает «крайнее напряжение ума и психики, когда границы существования, сон, бред, лихорадка, границы этого мира и мира потустороннего, иного – все двоится» и начинается «искушение разума и искушение разумом», способствующее развитию неврозов и некого «шаманского комплекса». На протяжении всей своей истории петербуржцы шутили: «климат в Петербурге таков, что большая часть петербуржцев, не успев родиться, торопится поселиться где-нибудь в здоровой сухой местности», и дальше идет перечисление петербургских кладбищ: охтинского, Смоленского, волковского, Митрофаньевского и так далее. «Если вы хотите видеть в Петербурге лето, а в Неаполе зиму, оставайтесь лучше во Франции», – советовал своим соотечественникам Александр дюма, посетивший однажды Петербург. Сами петербуржцы, правда, не столь категоричны, но и они не спорят с очевидными фактами: «климат в Петербурге хороший, только погода его портит». Далеко не случайно древние государства, владевшие территориями вокруг непроходимых гнилых болот Приневской низменности, на протяжении многих веков к их освоению относились с известной осторожностью. Достаточно напомнить, что великий Новгород за шесть столетий обладания невскими берегами не предпринял ни одной попытки основать здесь город или крепость. Отдельные сторожевые посты на пути «из варяг в греки» не в счет. Да и Петр I первоначально не придавал особого стратегического значения балтийским берегам. Как известно, он пытался выйти в Европу через Черное море. И даже когда он наконец решается на объявление войны могущественной в то время Швеции, войны за возвращение исконно русских Приневских земель и выход россии к берегам Балтики, то, надо признать, скорее всего, он рассчитывал на овладение уже существовавшими портовыми приморскими городами – таллином, ригой или Нарвой, нежели на строительство нового. Среди современных историков даже бытует легенда о том, что и началу войны якобы предшествовала тактическая просьба Петра отдать ему один из городов на Финском заливе – Нарву или выборг. И только после того, как карл XII просьбу проигнорировал, война началась. Не последнюю роль в выборе такой стратегии играл климат Приневья, о котором еще до основания Петербурга говорили: «Здесь Сибирь сходится с Голландией». А едва город появился, как тут же возникла первая поговорка, в которой народ предпринял первую попытку сформулировать свое отношение к среде обитания: «С одной стороны – море, с другой – горе, с третьей – мох, а с четвертой – „ох“». Границы времен года в Петербурге так размыты и неопределенны, что за 300 лет существования города в фольклоре сложился целый цикл пословиц и поговорок, каждая из которых способна окончательно запутать питерский календарь: «В Петербурге три месяца зима, остальное – осень»; «Поздняя осень Петербурга, незаметно переходящая в раннюю весну»; «Лето в Петербурге короткое, но малоснежное»; «В Петербурге лета не бывает, а бывает две зимы: одна белая, другая – зеленая»; «восемь месяцев зима, а четыре – дурная погода». Дурная погода в Петербурге сопровождается еще и постоянными, почти как в Лондоне, туманами. Поэт георгий иванов однажды попытался соединить несоединимое и сказал: «Лондонский туман в Северной столице». Японский путешественник, посетивший Россию в XVIII веке, с изумлением писал на родину, что «землетрясения в Петербурге случаются редко и что императрица отправляется весной в Царское Село, чтобы полюбоваться снегом». Тема петербургского климата становится дежурной. Ее подхватывают современные частушки: В нашей Северной столице Самый модный – серый цвет, Он и в небе, и на лицах, И другого цвета нет. У природы нет плохой погоды. В Петербурге ж много лет Замечаем всем народом, Что погоды вовсе нет. Вот бегут спокойно воды Переполненной Невы — Ждем у моря мы погоды, Но погоды нет, увы. Хорошо тому живется, Кому солнышко смеется! В Петербурге ж по полгода Прячут солнце от народа. В Петербурге небо серо, Мокрые асфальты. Почему здесь то и дело Рождаются таланты. Петербургские дожди давно уже стали постоянной и привычной приметой городского быта. С началом дождя мало кто стремится укрыться под крышей. В петербургском городском фольклоре этим надоедливым непрекращающимся дождям присвоили даже собственное имя: «Питерская моросявка». К дождям так привыкли, что даже дети радостно восклицают: «Мама, давай не побежим, ведь мы же петербуржцы». Дожди стали местной достопримечательностью. О них рассказывают анекдоты. Приезжий спрашивает у петербуржца: «А есть ли у вас какие-нибудь местные приметы, по которым вы предсказываете погоду?» – «Конечно, есть. Если виден противоположный берег Невы, значит, скоро будет дождь». – «А если не виден?» – «Значит, дождь уже идет». Есть в Питере характерная черта, отличающая его от других городов мира: «Везде дождь идет из туч, а в Петербурге из неба». Кроме не просыхающей слякоти под ногами и не прекращающегося дождя над головой, Петербург славен своими ветрами. Как утверждает статистика, до 50 процентов всех ветров, проносящихся над нашим городом, всегда или западные, или северо-западные. Может быть, поэтому петербургский ветер обладает странным мистическим свойством. Он всегда ощущается на лице, независимо от того, в каком направлении движется человек, и с какой стороны дует ветер. В городском фольклоре это обстоятельство сформулировано давно: «в Петербурге всегда ветер, и всегда – в лицо». Лето в Петербурге короткое и жаркое. Как пошутил однажды приятель поэта Михаила Светлова, сообщая ему по телефону о погоде в Северной столице: «В Ленинграде жарко. 25 градусов. Еще 15 и можно пить». Но эта жара продолжается недолго, и петербуржцы на вопрос: «А лето в вашем Петербурге в этом году было?» – вправе ответить: «да лето было. Только я в тот день работал». В середине XIX века зимой на центральных улицах Петербурга устанавливались легкие дощатые павильоны, в центре которых разводили костры. Вокруг них, греясь, попивая сбитень и балагуря, собирались извозчики в ожидании своих хозяев после ночных балов и вечерних спектаклей. Про такие костры язвительные петербургские пересмешники говорили: «Сушить портянки боженьке». Иностранцы, во множестве посещавшие Петербург, с восторгом рассказывали своим соотечественникам, что зимой в россии так холодно, что «русские принуждены топить улицы – иначе бы, дескать, им и на улицу нельзя выйти». Впрочем, в конце концов и в Петербурге наступало время, когда в атмосфере возникало всеобщее радостное предощущение весны. С главных улиц и площадей города исчезали сугробы – характерные атрибуты петербургских зим. По воспоминаниям художника Мстислава Добужинского, в конце зимы «целые полки дворников в белых передниках быстро убирали снег с улиц». Среди петербуржцев это называлось: «дворники делают весну в Петербурге». Затем начинался торжественный проход по Неве ладожского льда, или «Ладожских караванов», как называли петербуржцы неторопливо проплывающие между гранитными берегами ледяные глыбы. Они вселяли окончательную уверенность в приходе долгожданной весны. В петербургский климат ледоход вносит некоторые изменения. Среди обывателей живут давние питерские приметы: «Пойдет ладожский лед – станет холодно», и в то же время: «Ладожский лед прошел – тепло будет». В начале XX века в Москве вышел известный двухтомник «опыт русской фразеологии» М.и. Михельсона, в котором автор наряду с другими устойчивыми фразеологизмами дает и такое понятие, как «петербургский климат» – в смысле «нехороший, нездоровый», и «петербургская погода» – в значении «нездоровая, переменчивая». Это давнее наблюдение время от времени подтверждается фольклором весьма отдаленных от Петербурга регионов. Однажды на Кавказе автору этих строк довелось выслушать традиционное признание горцев в их любви к ленинградцам. Сделано это было в обыкновенной фольклорной форме: «Любим мы вас, ленинградцев, но никак не можем понять, как вы живете на одну зарплату и дышите не воздухом, а водой». Оставим «одну зарплату» на их совести, но вот с «водой вместо воздуха» они угадали. И как бы они удивились, если бы еще знали, что в XIX веке рафинированные предки этих самых невзыскательных ленинградцев не только предпочитали душному летнему городу влажную прохладу болотистого балтийского взморья, но еще и кичились этим! В петербургском фольклоре сохранилась пословица: «Подышать сырым воздухом Финского залива». Понятно, что здесь больше насмешливой самоиронии, чем медицинского смысла. Петербуржцы на этот счет не заблуждались. «Жить в Петербурге и быть здоровым?!» – успокаивают они сами себя, а кашель, подхваченный гостями города, называют «сувениром из Петербурга». И все-таки наибольшую опасность для первых жителей Петербурга представляли не туманы или дожди, а повторявшиеся из года в год и пугающие своей регулярностью наводнения, старинные предания о которых с суеверным страхом передавались из поколения в поколение. Рассказывали, что древние обитатели этих мест никогда не строили прочных домов. Жили в небольших избушках, которые при угрожающих подъемах воды тотчас разбирали, превращая в удобные плоты, складывали на них нехитрый домашний скарб, привязывали к верхушкам деревьев, а сами «спасались на Дудорову гору». Едва Нева входила в свои берега, как жители благополучно возвращались к своим плотам, снова превращали их в жилища, и жизнь продолжалась до следующего разгула стихии. По одному из дошедших до нас любопытных финских преданий, наводнения одинаковой разрушительной силы повторялись через каждые пять лет. Понятно, что наводнения связывали с опасной близостью моря. Поговорки: «Жди горя с моря, беды от воды»; «Где вода там и беда» и «Царь воды не уймет» – явно петербургского происхождения. Если верить легендам, в былые времена во время наводнений Нева затопляла устье реки Охты, а в отдельные годы доходила даже до Пулковских высот. Известно предание о том, что Петр I после одного из наводнений посетил крестьян на склоне Пулковской горы. «Пулкову вода не угрожает», – шутя, сказал он. Услышав это, живший неподалеку чухонец ответил царю, что его дед хорошо помнит наводнение, когда вода доходила до ветвей дуба у подошвы горы. И хотя Петр, как об этом рассказывает предание, сошел к тому дубу и топором отсек его нижние ветви, спокойствия от этого не прибавилось. Царю было хорошо известно первое документальное свидетельство о наводнении 1691 года, когда вода в Неве поднялась на 3 метра 29 сантиметров. При этом нам, сегодняшним петербуржцам, при всяком подобном экскурсе в историю наводнений надо учитывать, что в XX веке для того, чтобы Нева вышла из берегов, ее уровень должен был повыситься более чем на полтора метра. В XIX веке этот уровень составлял около метра, а в начале XVIII столетия достаточно было сорока сантиметрам подъема воды, чтобы вся территория исторического Петербурга превратилась в одно сплошное болото. Но и это еще не все. Казалось, природа попыталась сделать последнее предупреждение. В августе 1703 года на Петербург обрушилось страшное по тем временам наводнение. Воды Невы поднялись на 2 метра над уровнем ординара. Практически весь город был затоплен. Но ужас случившегося состоял даже не в этом, а в том, что наводнение неизбежно. Но в августе?! Такого старожилы не помнили. В августе наводнений быть не должно. Это можно было расценить только как Божий знак, предупреждение. И тогда заговорили о конце Петербурга, о его гибели от воды. И в дальнейшем природа Петербурга напоминала о себе разрушительными наводнениями, каждое из которых становилось опаснее предыдущего. В 1752 году уровень воды достиг 269 сантиметров, в 1777 – 310 сантиметров, в 1824 – 410 сантиметров. Такие наводнения в фольклоре называются «Петербургскими потопами». Еще в XVIII веке в Петербурге сложилась зловещая поговорка-предсказание: «и будет великий потоп». Наибольшую опасность при наводнениях вызывала их непредсказуемость и бешеная стремительность распространения воды по всему городу. Спасались от разбушевавшейся стихии, как от живого противника, бегством, перепрыгивая через заборы и другие препятствия. Сохранился анекдот о неком купце, который, опасаясь воровства, бил несчастных людей палкой по рукам, когда они бросились спасаться от воды через ограду его дома. Узнав об этом, Петр I приказал повесить купцу на всю жизнь на шею медаль из чугуна, весом в два пуда, с надписью: «За спасение погибавших». Впрочем, для некоторых такие наводнения считались «счастливыми». Известны случаи, когда иностранные купцы приписывали количество погибших от наводнения товаров, чтобы извлечь из этого выгоду у государства. Один из иностранных наблюдателей писал на родину, что «в Петербурге говорят, что если в какой год не случится большого пожара или очень высокой воды, то наверняка некоторые из тамошних иностранных факторов обанкротятся». Не обошлось без курьезов и во время наводнения 1824 года, о котором в мемуарной литературе осталось особенно много свидетельств очевидцев. Известен анекдот о графе Варфоломее Васильевиче Толстом, жившем в то время на Большой Морской улице. Проснувшись утром 7 ноября, он подошел к окну и, к ужасу своему, увидел, что перед окнами его дома на 12-весельном катере разъезжает граф Милорадович. Толстой отпрянул от окна и закричал камердинеру, чтоб тот тоже взглянул в окно. А уж когда слуга подтвердил увиденное графом ранее, тот едва вымолвил: «Как на катере?» – «Так-с, ваше сиятельство: в городе страшное наводнение». – И только тогда Толстой облегченно перекрестился: «Ну, слава Богу, что так, а я думал, что на меня дурь нашла». Упомянутый в анекдоте граф М.А. Милорадович был в то время генерал-губернатором Петербурга. Он и в самом деле разъезжал по улицам города на катере, спасая утопающих. В тот день в Петербурге можно было увидеть и не такое. Рассказывают, что перед Зимним дворцом в какой-то момент проплыла сторожевая будка, в которой находился часовой. Увидев стоявшего у окна государя, часовой вытянулся и сделал «на караул», за что будто бы и был спасен. Не менее страшным было и наводнение 1924 года, когда многие улицы Ленинграда вдруг остались без дорожного покрытия. В то время оно было торцовым, то есть выложенным из специальных шестигранных деревянных торцовых шашек. Видимо, изобретатели этого остроумного способа одевать городские дороги не рассчитывали на подобные стихийные бедствия. С тех пор торцовые мостовые исчезли с улиц города навсегда. Память о них сохранилась разве что в фольклоре. Известна детская загадка с ответом «Наводнение»: Как звали то, которое с Дворцовой Украло кладку с мостовой торцовой? Надо сказать, наводнения сегодня уже не вызывают такого страха. В фольклоре даже отмечена некоторая путаница с причинно-следственными связями, которая появилась в детских головках. На вопрос: «Придумайте сложно-подчиненное предложение из двух простых: «Наступила угроза наводнения» и «Нева вышла из берегов», следует ответ: «Нева вышла из берегов, потому что наступила угроза наводнения». Между тем угроза на самом деле не исчезла. В апреле 1992 года по городу ходил некий Юрий Плеханов, на груди которого висел плакатик с коротким, но категоричным пророчеством: «13 апреля – наводнение!». В редакцию газеты «Смена» Плеханов принес «две странички текста, в которых на основании Священного писания предсказывалось наводнение в Санкт-Петербурге 13 апреля». Как ни странно, но прогноз гидрометеоцентра на этот день был весьма схож с расчетами «христианина» Юрия Плеханова. Однако никакого наводнения не произошло. Памятные доски с отметкой уровня воды во время того или иного наводнения укреплены на многих петербургских фасадах. Петербуржцы относятся к ним достаточно ревностно, не без оснований считая их памятниками истории. В городе живет легенда об одной из таких досок, которая вдруг оказалась на уровне второго этажа, что никак не соответствовало значению подъема воды в сантиметрах, указанной на самой доске. На вопросы любопытных дворник с удовольствием объяснял: «Так ведь доска историческая, памятная, а ее мальчишки царапают постоянно». Есть в Петербурге и общая для всех наводнений памятная доска. Она находится у Невских ворот Петропавловской крепости к причалам Комендантской пристани. Ее в Петербурге называют «Летопись наводнений». Еще один указатель уровня наводнений – Шкала Нептуна – установлен у Синего моста. Как мы видим, среда обитания не располагала к освоению этих мест. Однако выбора не было. Загнанный следовавшими одно за другим поражениями, теряя один город за другим на побережье, Петр в конце концов был буквально прижат к самой восточной точке Финского залива. Дальше на восток простирались непроходимые мшистые леса и гиблые болота. И когда стало ясно, что дальнейшее отступление грозило полной потерей всякой надежды на овладение морем, случилось «небываемое». В октябре 1702 года русские войска овладели старинной новгородской крепостью Орешек и одержали славную «викторию» над гарнизоном шведской крепости Ниеншанц в устье Невы в мае следующего 1703 года. Все это дало возможность Петру основать на Заячьем острове военную крепость, под стенами которой и под ее защитой возник город Санкт-Петербург. Непросто начиналась эпоха освоения Приневья. Среди матросов на Троицкой пристани, гостинодворских купцов и торговцев Обжорного рынка из уст в уста передавалась финская легенда о том, что на таком топком гибельном болоте невозможно построить большой город даже с Божьей помощью. Видать, говорили люди, строил его Антихрист и не иначе как целиком, на небе, и уж затем опустил на болото. Иначе болото поглотило бы город дом за домом. П.Н. Столпянский рассказывает эту легенду так: «Петербург строил богатырь на пучине. Построил на пучине первый дом своего города – пучина его проглотила. Богатырь строит второй дом – та же судьба. Богатырь не унывает, он строит третий дом – и третий дом съедает злая пучина. Тогда богатырь задумался, нахмурил свои черные брови, наморщил свой широкий лоб, а в черных больших глазах загорелись злые огоньки. Долго думал богатырь и придумал. Растопырил он свою богатырскую ладонь, построил на ней сразу свой город и опустил на пучину. Съесть целый город пучина не могла, она должна была покориться, и город Петра остался цел». В середине XIX века эту романтическую легенду вложил в уста героя своей повести «Саламандра» писатель князь Владимир Одоевский. Вот как она трансформировалась в повести. «Вокруг него (Петра) только песок морской, да голые камни, да топь, да болота. Царь собрал своих вейнелейсов (так финны в старину называли русских) и говорит им: „Постройте мне город, где бы мне жить было можно, пока я корабль построю". И стали строить город, но что положат камень, то всосет болото; много уже камней навалили, скалу на скалу, бревно на бревно, но болото все в себя принимает и наверху земли одна топь остается. Между тем царь состроил корабль, оглянулся: смотрит, нет еще города. „Ничего вы не умеете делать", – сказал он своим людям и с сим словом начал поднимать скалу за скалою и ковать на воздухе. Так выстроил он целый город и опустил его на землю». Это в легендах. На самом же деле, чтобы строить и не терять «дом за домом», надо было в первую очередь избавляться от болота. И Петр обращается к давнему и испытанному союзнику всех времен и народов – многолетним деревьям с твердыми могучими стволами и мощной разветвленной корневой системой. И те, и другие укрепляли грунт – живые корни, разрастаясь и разветвляясь, впитывали в себя влагу и цепкими объятиями скрепляли болотистую почву, мертвые стволы – удерживали фундаменты зданий и сооружений. Для примера стоит напомнить, что в основание фундамента исаакиевского собора было забито 10 762 сваи. Страсть Петра I к древесным посадкам общеизвестна. Со временем исторические судьбы и Петра, и его деревьев поразительным образом срослись. С определенной долей условности можно считать, что даже первыми памятниками Петру были многочисленные деревья, якобы посаженные им собственноручно, о чем вот уже около трехсот лет из поколения в поколение передаются предания и легенды. Если верить некоторым подсчетам, таких деревьев насчитывается по россии около двухсот. Почти все они овеяны народными легендами. О некоторых из них мы расскажем позже. Сейчас же отметим одно обстоятельство, кажущееся нам исключительно важным в контексте нашего повествования: без царской любви к живому дереву, возможно, история петербургского паркостроения сложилась бы по-другому. Впервые современный европейский сад Петр увидел во время своего первого путешествия по Европе в составе так называемого Великого посольства. До этого россия знала только старомосковские усадебные, или загородные помещичьи, сады, основной акцент при создании которых делался на их утилитарной, хозяйственной роли. В садах высаживали плодовые деревья, ягодные кусты, устраивались гряды для выращивания огурцов и капусты, оранжереи и парники для теплолюбивых овощей, поляны для высевания трав в лекарственных целях. Сад должен был обеспечить безбедное существование хозяев не только летом и осенью, но и позволить рачительным владельцам подготовить достаточные запасы солений, варений, вялений и прочих заготовок на долгую, холодную зиму. Эстетическое значение таким садам, конечно же, придавалось, но оно не распространялось дальше естественной красоты и очарования самих плодов и ягод как таковых. Важное исключение составляли разве что цветочные клумбы да искусственные садовые пруды. Но и цветы в большинстве случаев воспринимались скорее как необходимая декоративная деталь для украшения внутренних покоев владельцев садов-огородов, нежели как красивые цветники посреди живой природы. А в прудах непременно разводилась рыба исключительно для хозяйского стола. Как, впрочем, и другая живность, которая мирно содержалась в специальных загонах и паслась на лужайках сада: куры, овцы, коровы и прочий домашний скот. Понятия «сад» и «огород» на руси были настолько близки, что долгое время мирно сосуществовали не только в сознании обывателя, но и в пределах одной территории в одной ограде. Вспомним оброненное в одном из пушкинских писем признание: «Летний сад мой огород». Вспомним и распространенный в течение всего XVIII века обычай устраивать в пригородных парках различные Молочни, Фермы, Зверинцы, Птичники, Вольеры. Не говоря уже о доставшейся нам в наследство от предков жесткой и неделимой песенной фразеологической конструкции «во саду ли в огороде». Переход от сада-огорода к собственно саду в современном понимании этого слова был длительным. Но начало этого перехода в фольклоре зафиксировано с определенной точностью. Скорее всего, идея нового садово-паркового строительства возникла в голове Петра во время посещения Парижа. Вернувшись в дикую азиатскую Московию, он вспомнил знаменитый парижский пригород – сказочный Версаль, впал в случайную сентиментальность и высказал сокровенное: «Если проживу еще три года, буду иметь сад лучше, чем в Версале у французского короля». Согласно городскому фольклору, сказано это было, кажется, на первой новомодной, устроенной царем ассамблее в Летнем саду. Можно себе представить, как утром, после похмелья, самодержавный монарх собственноручно набросал указ о том, чтобы «беглых солдат бить кнутом и ссылать в новостроящийся город Санкт-Петербург». Днем на эшафоте Обжорного рынка на правом берегу Невы, в виду Петропавловской крепости, Троицкой церкви и собственного первого деревянного одноэтажного Домика-дворца присутствовал при исполнении публичной казни. Позже полустриг-полувырывал бороды несговорчивым купцам. Забивал на смерть… Перешагивал через трупы… Время было такое. Места для сентиментальности в этом времени не было. А тут на тебе: «…буду иметь сад лучше, чем в Версале у французского короля». Что это? Царственная прихоть? Юношеский максимализм – застарелая болезнь, от которой Петру так и не удалось излечиться? Азарт игрока? Отчаянная попытка примириться с собственной совестью? Что? Так или иначе, но в новой, еще азиатской России началась невиданная эпоха строительства садов и парков. Летний сад Разбивка садов и парков в Петербурге началась практически одновременно с началом строительства самого города. Так называемое зеленое зодчество шло рука об руку с каменной архитектурой. В 1704 году в силу острой военной и производственной необходимости город, стихийно возникший на Петербургской стороне, перешагнул Неву и начал стремительно развиваться на его левобережной стороне. 15 ноября того года в «Походном журнале» Петра появляется знаменательная запись: «Заложили Адмиралтейский дом и веселились в Аустерии». Адмиралтейский дом представлял собой опрокинутое «П»-образное сооружение, раскрытая часть которого, обращенная к Неве, вместила в себя стапели для строительства судов, а закрытая – глухую крепостную стену, обращенную в сторону возможного нападения шведов со стороны Большой Новгородской дороги, сегодняшнего Лиговского проспекта. Не забудем, что Северная война еще только началась, и никто не знал, сколько она может продлиться. По законам военного времени перед крепостной адмиралтейской стеной был устроен так называемый гласис, или эспланада, – свободное, хорошо просматриваемое пространство, окруженное земляными валами с бастионами и рвами с водой. Следы этого мощного фортификационного сооружения сохранятся в Петербурге вплоть до первых лет XIX столетия и только в 1816 году начнут окончательно исчезать, уступая место вновь создаваемому в центре города парковому пространству. К этому мы еще вернемся в соответствующей главе, а пока продолжим наше путешествие в 1704 год. Созданная Петром Адмиралтейская судостроительная верфь требовала постоянного притока «работных людей», мастеровых и офицерских кадров. Для их расселения вблизи Адмиралтейства были выделены две слободы, вскоре образовавшие Большую и Малую Морские улицы. С «работными людьми» было просто. Для их пополнения использовали «беглых солдат», каторжников и согнанных со всех близлежащих губерний крепостных «людишек». Вольные же люди селиться в этих гиблых, непригодных и опасных для жизни местах не желали. Не помогали ни правительственные указы, ни царские угрозы вплоть до «лишения живота». И тогда, если верить городскому фольклору, Петр будто бы исключительно с целью привлечения жителей к жизни на левом берегу Невы решил разбить собственный сад с царским Летним дворцом. Надо сказать, что неравнодушное отношение Петра к отдельным зеленым насаждениям, особенно к могучим дубам, проявилось рано. Петербургская мифология богата целыми циклами легенд и преданий на эту тему. Одна из легенд рассказывает, как в 1703 году у реки Сестры Петром I была разгромлена шведская армия. Убегая, шведы будто бы зарыли армейскую кассу с гульденами и кронами под одним из дубов на Дубковском мысу Финского залива. Они собирались сюда вернуться. Прошло несколько лет. Трудно сказать, знал Петр об этом кладе, или нет, но в 1714 году, возвращаясь после битвы при Гангуте, он сюда заглянул. С небольшим отрядом высадился в Дубках. Согласно легендам, когда шлюпки шли к берегу, над заливом парил сокол. В когтях он держал золотую ветвь. Сделав несколько взмахов крыльями, сокол приблизился к берегу и выпустил ветку. Она упала к ногам Петра, золотая пыль покрыла сапоги царя, и в воде залива появилось отражение здания. «Посему быть тут моему дворцу, – решил Петр, – место красиво и благородно». Так будто бы возник город Сестрорецк. А тот золотой клад, если верить сестрорецкому фольклору, до сих пор лежит под одним из многочисленных вековых дубов в тенистой Дубовой роще Петра I. Еще одна легенда напоминает о том, что в свое время на развалинах поверженного Ниеншанца рос древний дуб, который Петр I будто бы лично посадил на братской могиле воинов, погибших при взятии Ниеншанца. Ограда вокруг него была сделана из вражеских пушек, извлеченных со дна реки Охты. Легенда эта документального подтверждения не находит. Однако в старом Петербурге легенде настолько верили, что к 200-летию города была даже выпущена юбилейная почтовая открытка с изображением мемориального дуба и надписью: «Дуб Петра Великого, посаженный в 1704 году на Мал. Охте». Насколько нам известно, это единственное изображение старого дуба. Правда, многие утверждают, что Петровский дуб давно погиб, а на его месте находится дуб более позднего происхождения, да, говорят, и надмогильного холма вообще будто бы никогда не было. Так ли это, автор не знает. Пусть дуб на территории исчезнувшей крепости Ниеншанц будет еще одной легендой нашего города. Есть, правда, и другая, еще более героическая легенда, согласно которой Петр на месте разрушенного Ниеншанца посадил не один дуб, а четыре мачтовых дерева, якобы «в знак выхода России к четырем морям». До недавнего времени сохранялись остатки мемориального дуба и на Каменном острове. От него оставалась только нижняя и весьма поврежденная часть ствола. Он стоял посреди каменного острова. Аллея, доходя до него, раздваивалась, обходя ствол слева и справа. Согласно легенде, Петр посадил этот дуб, находясь однажды в гостях у канцлера головкина, которому в то время принадлежал остров. А теперь вернемся к Летнему саду. Сад был разбит на берегу Невы, на месте старинной, еще допетербургской усадьбы шведского майора конау. Казалось бы, такая прозрачная и привычная этимология названия сада на самом деле не так проста. Дело в том, что первоначально сад засаживался только однолетними цветами, так называемыми летниками, отчего сад и получил свое имя. Затем значение этого имени расширилось, и оно стало пониматься в его подлинном смысле, то есть летним, в отличие от зимних садов, устраиваемых в Петербурге в закрытых помещениях в великосветских дворцах и особняках знати. Заразившись просветительскими идеями готфрида Лейбница, Петр хотел, чтобы Летний сад служил не только развлечению публики, но и ее просвещению. Один из ранних деятелей российской Академии наук, автор знаменитых записок «Об изящных науках России» наблюдательный Якоб Штелин, приехавший в Петербург в 1735 году, записал любопытное предание: «Шведский садовник Шредер, отделывая прекрасный сад при Летнем дворце, между прочим сделал две куртины, или небольшие парки, окруженные высокими шпалерами, с местами для сидений. Государь часто приходил смотреть его работу и, увидавши сии парки, тотчас вздумал сделать в сем увеселительном месте что-нибудь поучительное. Он приказал позвать садовника и сказал ему: „Я очень доволен твоею работою и изрядными украшениями. Однако не прогневайся, что прикажу тебе боковые куртины переделать. Я желал бы, чтобы люди, которые будут гулять здесь в саду, находили в нем что-нибудь поучительное. Как же нам это сделать?“ – „Я не знаю, как это иначе сделать, – отвечал садовник, – разве ваше величество прикажете разложить по местам книги, прикрывши их от дождя, чтобы гуляющие, садясь, могли их читать“. Государь смеялся сему предложению и сказал: „Ты почти угадал; однако читать книги в публичном саду неловко. Моя выдумка лучше. Я думаю поместить здесь изображения Езоповых басен“. <…> В каждом углу сделан был фонтан, представляющий какую-нибудь Езопову басню. <…> Все изображенные животные сделаны были по большей части в натуральной величине из свинца и позолочены. <…> Таких фонтанов сделано было более шестидесяти; при входе же поставлена свинцовая вызолоченная статуя горбатого Эзопа. <…> Государь приказал подле каждого фонтана поставить столб с белой жестью, на котором четким русским письмом написана была каждая басня с толкованием». К середине XVIII века количество скульптур в Летнем саду приближалось к 250. Остается только сожалеть, что большинство из них погибло в результате разрушительных наводнений 1777 и 1824 годов. Сохранилось только 89 скульптур, среди которых наиболее известна так называемая «Нимфа Летнего сада» – беломраморная Флора, выполненная в начале XVIII века неизвестным итальянским скульптором, и не менее знаменитая статуя Венеры, ныне хранящаяся в Эрмитаже. [Легенды петербургских садов и парков - i_004.jpg] Статуя «Мир и Изобилие» Эта подлинная античная статуя III века до н. э., изображавшая древнеримскую богиню красоты и любви, была найдена во время раскопок в Риме в 1718 году. Стараниями агента Петра I Юрия Кологривова и дипломата Саввы Рагузинского она была привезена в Россию. Надпись на бронзовом кольце пьедестала напоминает о том, что Венера подарена Петру I папой Климентом XI, хотя на самом деле Венеру с трудом удалось обменять на мощи св. Бригитты. С огромными предосторожностями, в специальном «каретном станке» статуя была доставлена в Петербург и установлена в Летнем саду «всем на обозрение и удивление». Появление Венеры в «мраморной галерее царского огорода» было воспринято далеко не однозначно. Венеру называли «Срамной девкой», «Блудницей вавилонской» и «Белой дьяволицей» и, по свидетельству современников, многие плевались в ее сторону. У скульптуры пришлось поставить воинский караул. Дальнейшая судьба Венеры напрямую связана с судьбой Летнего сада. После разрушительных наводнений 1777 и 1824 годов многие из скульптур, что оставались невредимыми, из Летнего сада убрали. Венера попала в Таврический дворец, откуда в середине XIX века была перенесена в Эрмитаж. Тогда-то за ней и закрепилось современное название – Таврическая. В октябре 1917 года, сразу после штурма Зимнего дворца, во избежание искушений возле безрукой нагой богини, как и в далеком начале XVIII века, был выставлен вооруженный матрос. Если верить фольклору, время от времени он озирался по сторонам и выкрикивал в толпу любопытных: «Кто руки обломал? Ноги повыдергиваю!» В 1855 году по модели П.К. Клодта был отлит памятник великому баснописцу И. А. Крылову. Споры о месте его установки долгое время занимали весь литературный и художественный Петербург. Памятник предполагали установить в сквере перед зданием Публичной библиотеки, где долгое время служил иван Андреевич; на Васильевском острове у здания Университета, почетным членом которого он был с 1829 года; на могиле в Некрополе мастеров искусств, где в 1844 году его похоронили. Выбор, однако, пал на Летний сад. Причем, городское предание утверждает, что место установки памятника определил сам баснописец еще при жизни. Легенду эту записал П.А. Вяземский, и вот как она выглядит: Крылов сидел однажды на лавочке в Летнем саду. Вдруг… его. Он в карман, а бумаги нет. Есть где укрыться, а нет чем… На его счастье, видит он в аллее приближающегося к нему графа Хвостова. Крылов к нему кидается: „«Здравствуйте, граф. Нет ли у вас чего новенького?» – «Есть: вот сейчас прислали мне из типографии вновь отпечатанное мое стихотворение», – и дает ему листок. «Не скупитесь, граф, и дайте мне 2–3 экземпляра». Обрадованный такой неожиданной жадностью, Хвостов исполняет его просьбу, и Крылов со своею добычею спешит за своим «делом». И, следовательно, местонахождение памятника, добавляет предание, «было определено „деловым“ интересом Крылова». При этом надо иметь в виду, что Хвостов был известным графоманом, над которым потешался весь читающий Петербург. [Легенды петербургских садов и парков - i_005.jpg] Памятник И.А. Крылову в Летнем саду Пьедесталом памятника служит гранитный куб, полностью покрытый бронзовыми рельефами на сюжеты басен Крылова, выполненные П.К. Клодтом по рисункам известного художника А.А. Агина. Несмотря на некоторую массивность и даже тяжеловесность бронзового монумента, особенно ощутимые среди беломраморных скульптур Летнего сада, «Дедушка Крылов», как его стали называть горожане, сразу же сумел вписаться в композиционную структуру сада и сделался необыкновенно популярным. Если пользоваться неожиданными парадоксами школьных сочинений, «вокруг памятника всегда много людей и животных». Особенно любят памятник ребятишки дошкольного возраста. Некоторые из них благодаря этому попали в городской фольклор. Говорят, одна мама, гуляя со своей дочкой по городу, все время натыкалась на памятники Ленину или его соратникам. И ей постоянно приходилось рассказывать об этом дочери. А когда они дошли до памятника «Дедушке Крылову», плоды воспитания тут же обрушились на маму. «Мам, – проговорила девочка, глядя на пьедестал, испещренный сценками из жизни животных, – это Ленин и его соратники?» Уже через месяц после открытия монумента петербургский обер-полицмейстер получил рапорт о необходимости поставить у памятника Крылову караульного, в целях «отвращения могущих случиться повреждений». А еще через несколько лет городские власти вынуждены были установить вокруг памятника чугунную ограду. Тогда же по городу распространилась эпиграмма: Лукавый дедушка с гранитной высоты Глядит, как резвятся вокруг него ребята, И думает: о, милые зверята, Какие, выросши, вы будете скоты. К 1735 году, когда в Петербург приехал Якоб Штелин, в Летнем саду было устроено более 30 фонтанов, хотя в предании, отрывок из которого мы привели выше, упоминается о шестидесяти. К сожалению, все фонтаны погибли во время наводнения 1777 года. Впоследствии их решили вообще не восстанавливать. Кроме фонтанов в саду было выкопано несколько искусственных прудов. Один из них создавался в 1719 году будто бы по чертежам Петра I. Пруд назывался Менажерейным. Посреди пруда на земляной насыпи Петр I приказал устроить беседку, в которой, если верить преданию, он «застукал» свою жену с другим. Согласно преданию, царь незаметно подошел на лодке к беседке и обнаружил любовников в объятиях друг друга. Другой пруд широко известен в народе благодаря паре великолепных белых лебедей, украшающих его в летнее время и ставших одной из достопримечательностей сада. Лебеди Летнего сада давно вошли в петербургскую мифологию. О них рассказывают анекдоты. Поручик Ржевский гуляет с девушкой по Летнему саду. «Поручик, а вы не хотели бы стать лебедем?» – наивно восклицает девушка. «Голым задом и в воду? – охлаждает ее романтический пыл поручик. – Нет уж, увольте!» Другой анекдот родился в эпоху тотального дефицита продуктов в конце 1980-х годов. В дирекции Летнего сада раздается телефонный звонок: «Простите, это Летний сад?» – «Летний сад». – «У вас лебеди в пруду плавают?» – «Плавают». – «Простите, а до шести часов проплавают?» До сих пор сохранилось и самое старое дерево Летнего сада, посаженное, как утверждают его работники, во времена Екатерины II, хотя, согласно местным легендам, его будто бы посадил сам Петр I. 27 ноября 1718 года в Летнем саду состоялось первое в России общественное собрание-бал с участием женщин, известное в истории как ассамблея. В отличие от процветавших до того заседаний пресловутого петровского «всепьянейшего собора», где ничего, кроме пьянства, обжорства и беспутства, не происходило, ассамблея предполагала наряду с умеренными развлечениями деловое общение. Женщины на такого рода собрания в России были допущены впервые. На ассамблеях учились танцевать и вести светские беседы, играть в застольные игры и демонстрировать друг перед другом праздничные одежды. Правда, присутствие дам не избавляло эти собрания от привычных стародавних казарменных шуток, инициатором и исполнителем которых чаще всего был сам император Петр I. Так, опоздавшему или провинившемуся, независимо от его пола и светского статуса, подносился огромный штрафной кубок вина – так называемый «Кубок большого орла», на крышке которого было выгравировано: «Пей до дна». Многие страдальцы, выпив такую смертельную дозу, тут же, под громкий хохот собравшихся, валились с ног. Идиома «Пей до дна», ставшая этакой раннепетербургской формулой щедрости и неумеренности, вскоре была подхвачена городским фольклором и превратилась в расхожую пословицу. Ритмическая хоровая мелодекламация безобидных трех слов до сих пор входит в обязательный ритуал русского обряда широкого гостеприимства. Во второй половине XVIII века в Петербурге возникла традиция, которая сохранялась на протяжении многих десятилетий: во второй день троицы богатое русское купечество и среднее мещанство устраивало в Летнем саду ежегодный так называемый «Купеческий смотр», или «Смотр невест». Разодетые в праздничные наряды дородные отцы семейств в сопровождении пышнотелых жен выводили своих разряженных и раскрашенных румянами дочерей на аллеи Летнего сада под пристальные взгляды расхаживающих взад и вперед разборчивых молодых франтов. Судя по песенному фольклору 1920—1930-х годов, традиция прогулок по Летнему саду в поисках случайных встреч и знакомств сохранилась. Приводим один из вариантов популярной уличной песни: На солнце цилиндром сверкая, Надев самый модный сюртук, По Летнему саду гуляя, ха-ха, С Марусей я встретился вдруг. Гулял я с ней четыре года, На пятый я ей изменил. Однажды в сырую погоду, ха-ха, Я зуб коренной простудил. Страдая от мучительной боли, Всю ночь на диване я лежал, К утру потеряв силу воли, ха-ха, К зубному врачу побежал. Врач грубо схватил меня за горло И в кресло свое усадил. Четыре здоровые зуба, ха-ха, В единый момент удалил. В тазу лежат четыре зуба, А я как безумный рыдал, А женщина-врач хохотала, ха-ха, Я голос Маруси узнал: «Тебя я безумно любила, А ты изменил мне, палач. Теперь я тебе отомстила, ха-ха, Изменник и подлый трепач. Пшел вон с мово кабинету, Возьми свои зубья в карман, Носи их всегда при жилету, ха-ха, И помни про подлый обман». На шолнце шилиндром шверкая, По шаду гуляю я вновь, И вслух я теперь проклинаю, ха-ха, Проклятую эту любовь. С начала XIX века Летний сад становится одним из наиболее любимых мест отдыха аристократической публики. Гвардейская «золотая молодежь», праздные великосветские щеголи, театральные завсегдатаи были его постоянными посетителями. Летний и находящийся с ним рядом Михайловский сад светский Петербург именовал «Императорскими садами». Простонародная публика в сад либо не допускалась, либо такое посещение было обставлено многочисленными условиями, касавшимися внешнего вида, одежды и поведения. Это наложило определенный отпечаток и на фольклор Летнего сада. За очень редким исключением, в нем нет текстов, окрашенных оттенком грубоватой низменности. Исключение составляет разве что добродушно-снисходительное митьковское «Летняга» да единственная в нашем собрании частушка подобного рода: В Летнем саде, в Ленинграде, Два подкидыша лежат. Одному под двадцать восемь, А другому пятьдесят. О том, как нагло и бесцеремонно однажды был использован аристократический статус Летнего сада, рассказывает легенда о неком семнадцатилетнем «отставном канцеляристе» Александре Андрееве. Этот «канцелярист» сочинил фальшивый приказ, согласно которому он, «комиссар Летнего сада Зверев», обязан смотреть за садом и «наблюдать, чтобы купцы, мещане и крестьяне не входили в сей сад в кушаке и шляпе, а ежели кто будет усмотрен, то с таковыми поступать по силе наказания: высечь плетьми и отдать в смирительный дом». С копией этого приказа «комиссар» ходил по Летнему саду, задерживал людей в кушаках и шляпах и делал вид, что собирается передать их на гауптвахту. Но в конце концов «по просьбе перепуганных нарушителей», брал с них штраф «по пятьдесят копеек, по рублю и более» и отпускал. [Легенды петербургских садов и парков - i_006.jpg] Центральная аллея Летнего сада Вместе с тем Летний сад воспринимался петербуржцами, как место доступное абсолютно для всех. Об этом постоянно напоминал общегородской фольклор: «достоевский сказал: „у каждого человека должно быть место, куда он мог бы пойти“. Это прочли и устроили Летний сад». О том же, если верить фольклору, говорил и ядовитый тютчев. Однажды, услышав о чьей-то женитьбе на даме легкого поведения, он будто бы иронически проронил: «Это похоже на то, как если бы кто-нибудь пожелал купить Летний сад… для того, чтобы в нем прогуливаться». Летний сад и сегодня традиционно считается одним из любимых мест отдыха петербуржцев. Меня бабушка любила, В Летний сад гулять водила. А как взрослая я стала, Сама дороженьку узнала. По канавке по Лебяжьей Зайчик солнечный плывет. Пушки выстрел – звук протяжный В Летний сад гулять зовет. В Летний сад гулять пойду, Разведу свою беду. Постою да полюбуюсь На такую красоту. В Летнем саде, в самом заде Вся трава помятая. То не ветер и не буря, А любовь проклятая. Как известно, опыт типового строительства впервые в России был применен в Петербурге. Город застраивался так называемыми образцовыми домами, стандартные проекты которых были разработаны архитекторами Доминико Трезини и Жаном Батистом Леблоном. Использование типовых проектов было обязательным. Таких образцов для строительства было три: для «бедных», «именитых» и «зело именитых». Представление о том, каким был Петербург в начале XVIII века, к сожалению, можно получить лишь по сохранившимся проектным чертежам да по старинным гравюрам. Подлинные дома не сохранились. Однако одно здание, возведенное по образцу для «зело именитых», можно и сегодня увидеть в Летнем саду. От подобных домов вельможных сановников Петровской эпохи он отличается разве что более богатой отделкой фасадов, да более сложной внутренней планировкой. Это Летний дворец Петра I в Летнем саду, или «Летний дом», как называли его в XVIII веке. Строительство Летнего дворца продолжалось с 1710 по 1714 год. Дворец представляет собой двухэтажное каменное здание с высокой, на «голландский манир», кровлей, построенное по проекту Д. Трезини при последующем участии архитектора А. Шлютера. Его фасады украшают терракотовые барельефы на темы побед русского морского флота. Перед южным фасадом был устроен так называемый «гаванец», соединенный с Фонтанкой. Непосредственно к входным дверям во дворец можно было прибыть на шлюпке. Планировка Летнего дворца отличается простотой и сравнительной скромностью. Комнаты были небольшими, с невысокими потолками. Известно, что Петр не любил высоких палат и предпочитал жить в тесных уютных покоях. Как утверждает молва, в тех случаях, когда ему приходилось останавливаться в просторных помещениях, он приказывал с помощью парусины занижать потолки и строить выгородки. [Легенды петербургских садов и парков - i_007.jpg] Летний дворец Петра I. Современное фото Одна из комнат на первом этаже служила Петру приемной, куда мог приходить любой человек всякого звания. Здесь царь обычно выслушивал просьбы и жалобы. Рядом с приемной располагался карцер с железной решеткой в двери, куда Петр, как говорят, собственноручно запирал провинившихся, и сам же затем выпускал их через другую дверь. В гардеробной дворца стоял большой деревянный шкаф, который, по преданию, император смастерил собственноручно. В фольклоре сохранилось много рассказов о предметах быта, изготовленных царем лично. Согласно одному старинному преданию, Петр смастерил большое трюмо в резной деревянной раме, которое сохранилось в Тронном зале Летнего дворца. На раме вырезаны имя «Peter», русская буква «П» и год окончания работы. [Легенды петербургских садов и парков - i_008.jpg] Летний дворец Петра I. Интерьер спальни. Фото 2000-х годов До середины XVIII века на половинках двери, ведущей в токарню, можно было увидеть изображение солдата с ружьем, написанное масляными красками. Сохранилось предание о том, как оно было создано. Однажды Петр, встав за токарный станок, велел часовому никого к нему не пускать. Меншиков, явившийся в это время, оттолкнул часового и попытался войти в токарню. Однако верный страж, выхватив штык и приставив его к груди светлейшего, закричал: «Отойди, не то приколю на месте». Петр услыхал шум и отворил дверь. Меншиков стал жаловаться ему на часового. Но Петр, выслушав солдата, вручил ему червонец за верную службу, а Меншикову сказал: «Он, брат Данилыч, более знает свою должность, нежели ты». Этого часового будто бы и запечатлел придворный живописец на створках двери в царскую токарню. Судьба дворца после смерти его первого владельца сложилась необычно. Его использовали как обыкновенное жилье. В Летнем дворце в разное время проживали члены Императорской фамилии или просто царские сановники. Только в конце XIX века дворец начали использовать в качестве выставочного зала. В 1923 году в нем открыли историко-бытовой музей. С тех пор статус музея за Летним дворцом сохраняется постоянно. [Легенды петербургских садов и парков - i_009.jpg] Решетка Летнего сада со стороны Невы. Дореволюционное фото Более пятидесяти лет Летний сад вплотную подходил к Неве. В 1760-х годах началась облицовка Невы гранитом, для чего в дно реки забили сваи и подсыпали грунт. Образовавшаяся таким образом набережная отделила сад от воды, что, в свою очередь, потребовало некоего архитектурного вмешательства для придания ему законченного вида. Сад решили отделить от набережной оградой. Возведение, ставшей впоследствии знаменитой чугунной ограды, продолжалось с 1771 по 1784 год. К сожалению, не осталось письменных свидетельств того, кто был автором прославленной ограды. В разное время ее сооружение приписывали и Ринальди, и Баженову, и Валлен-Деламоту. Большинство современных исследователей считают творцом ограды Юрия Фельтена в соавторстве с Петром Егоровым. Уже современники смотрели на ограду Летнего сада, как на очередное чудо света. И действительно, ритм чередующихся чугунных копий с изящным радиусным завершением вызывает смутное, словно во сне, необыкновенное ощущение, ради которого стоит хоть раз побывать в Петербурге. [Легенды петербургских садов и парков - i_010.jpg] Фрагмент решетки Летнего сада Одна из красивейших петербургских легенд, рожденная то ли на берегах темзы и завезенная британскими негоциантами в устье Невы, то ли возникшая в одном из петербургских аристократических салонов, была подхвачена тысячеустым Петербургом и распространилась по миру. Легенда рассказывает о неком сказочно богатом англичанине, который, наслышавшись на склоне лет о волшебной красоте Северной Пальмиры, вдруг заявил, что ему совершенно необходимо побывать в россии и увидеть ограду Летнего сада. В прекрасную пору белых ночей его яхта вошла в Неву и бросила якорь напротив Летнего сада. Изумленный и очарованный фантастической красотой северного шедевра, престарелый британец отказался сойти на берег, заявив, что в этом нет никакого смысла, так как ничего более прекрасного он уже увидеть нигде и никогда не сможет. «Я все, что хотел, видел в Петербурге: решетку Летнего сада на фоне белой ночи», – будто бы сказал гордый британский лорд. На глазах удивленных петербуржцев его яхта снялась с якоря и взяла курс на Англию. Нам неизвестно, кем был этот британец и какова его дальнейшая судьба. Но не тогда ли родилась поговорка о волшебной красоте Северной столицы: «Увидеть Петербург и умереть!». В 1950-х годах эта легенда приобрела еще один вариант, в котором подчеркивается совершенство ограды Летнего сада не самой по себе, а в сочетании с легендарными петербургскими белыми ночами. Автору этой книги легенду поведал в письме один из читателей его книг. Будто бы в Ленинград приехал какой-то английский лорд. Дело было летом. Лорд приказал привести его вечером в Летний сад. Камердинер поставил ему стул на одной из садовых аллей со стороны Невы. Лорд уселся на стул и молча сидел на нем, дымя сигарами и потягивая вино всю ночь. Ранним утром он встал и со словами: «Что ж, я все, что хотел, видел в Петербурге: решетку Летнего сада на фоне белой ночи». Сел в поджидавшую его машину и уехал в аэропорт. Наряду с поэтическими образцами фольклора о прекрасной ограде и очарованных англичанах существовал и другой, прагматический вариант легенды. Будто бы всемирно известные английские знатоки литейного дела съезжались на невские берега специально посмотреть на решетку, поражавшую «своей колоссальностью и отчетливой работой». До сих пор, говорят, с ограды Летнего сада то и дело исчезают ее декоративные украшения – позолоченные лепестки, которые, как говорят, увозят с собой «завистливые англичане, чтобы сравнить их с декором ограды Букингемского дворца». Если принять во внимание, что, по утверждению петербургского фольклора, одно из звеньев ограды – золотое и только выкрашено в черный цвет, то можно понять беспокойство петербуржцев. Тем более что фольклор на пустом месте не рождается. Например, известно предание, дошедшее до нас еще с первых лет советской власти. Будто бы пресытившиеся американцы предлагали голодным русским аж «сто новых паровозов» всего лишь за одну решетку Летнего сада. В 1950-х годах во время реставрации ограды Летнего сада, повествует одна легенда, ее звенья перед окончательной окраской были загрунтованы и на некоторое время приобрели непривычный ярко-оранжевый цвет. На редакции газет будто бы обрушился шквал писем и телефонных звонков с требованием вернуть ограде ее исторический черный цвет. Чтобы успокоить ленинградцев, на ней со стороны Невы укрепили фанерный щит с крупной надписью: «товарищи ленинградцы! Не волнуйтесь, это только технологический грунт. Ограда будет выкрашена в черный цвет». 4 апреля 1866 года Летний сад стал свидетелем одного из самых драматических событий в истории дореволюционной России. В Петербурге было совершено покушение на императора Александра II. Московский студент Дмитрий Каракозов выстрелил в царя во время его прогулки по Летнему саду. Выстрел оказался неудачным. Россия песнями славила Бога, спасшего императора: В шестьдесят шестом году Бог пронес мимо беду. Стукнем, брякнем чаша в чашу, Богу – честь, царю – хвала! Комиссаров подлетел И спасти царя успел. Стукнем, брякнем чаша в чашу, Богу – честь, царю – хвала! и т. д. Как мы видим, кроме Бога был тут еще и некий человек по фамилии Комиссаров. Действительно, по одной из легенд, императора спас крестьянин Костромской губернии Осип Комиссаров. Согласно общепринятой официальной версии спасения государя, которую, между прочим, начали оспаривать уже современники, Комиссаров, случайно оказавшийся рядом со стрелявшим, отвел руку убийцы. На самом деле, как утверждали очевидцы, террористу Каракозову в момент выстрела никто не мешал. Он просто промахнулся. А на «спасителя» ткнул пальцем оказавшийся на месте преступления городовой, когда ему стали досаждать вопросами. Таким образом, если верить фольклору, спасителем императора Комиссаров стал совершенно случайно. Судьба нечаянно оказавшегося в нужном месте и в нужное время крестьянина резко изменилась. Уже 13 апреля вышел указ императора о присвоении Комиссарову потомственного дворянского титула, по поводу которого в Петербурге распространился анекдот, впервые опубликованный в берлинских газетах. «Вы слышали, что в Петербурге в русского царя стреляли?» – «Да, слышал. А не знаете ли, кто стрелял?» – «Дворянин». – «А кто его спас?» – «Крестьянин». – «Чем же его наградили за это?» – «Сделали дворянином». На Комиссарова сыпались награды как из рога изобилия. От австрийского императора. От Луи Бонапарта из Франции. От других европейских монархов. Ему дарили поместья. В его честь устраивались званые обеды и внеочередные заседания аристократических клубов. Артисты Мариинского театра в честь «спасителя» дали специальное представление оперы Глинки «Жизнь за царя». Журналисты открывали все новые и новые подробности его жизни. Оказывается, он родился в нескольких верстах от родины Ивана Сусанина, да и зовут его почти так же: Комисарова – Осип Иванович, а Сусанина, наоборот, – Иван Осипович. Выдержать все это простому крестьянину было невозможно. Пройти медные трубы славы он не смог. В конце концов Комиссаров запил и вскоре умер от белой горячки. Трагически закончилась и судьба террориста Дмитрия Каракозова. 3 сентября того же года он был приговорен к смертной казни и повешен. А в честь «чудесного спасения» императора в 1866–1868 годах в Петербурге, у выхода из Летнего сада по проекту архитектора Р.И. Кузьмина была сооружена облицованная серым мрамором часовня с надписью «Не прикасайся к помазаннику Моему». Она была встроена в ограду. В 1918 году часовню закрыли, а в 1930-м – снесли. [Легенды петербургских садов и парков - i_011.jpg] Ограда Летнего сада со стороны Мойки В 1826 году появилась художественная ограда и с противоположной, южной, стороны Летнего сада. Она была отлита на Александровском чугунолитейном заводе по рисунку архитектора Людвига Ивановича Шарлеманя-второго. Она не так величественна, как знаменитая ограда со стороны Невы, и в известном смысле находится в тени мировой славы своей «старшей сестры». Но среди истинных петербуржцев эта скромная ограда пользуется давней и заслуженной любовью. Она представляет собой чередующиеся звенья, украшенные изображением тонко моделированной головы Медузы Горгоны. В центре ограды находится вход в Летний сад со стороны Мойки, то есть со стороны города. Именно поэтому этот вход наиболее популярен среди петербуржцев. Это давнее традиционное место встреч, которое со временем в городской фразеологии было персонифицировано и вошло драгоценной жемчужиной в свод городской мифологии. Петербуржцы, назначая друг другу встречи у южного входа в Летний сад, говорят: «Встретимся у Шарлеманя». Никаких дополнительных уточнений эта формула не требует, а сама фраза стала высшим признанием заслуг как самого Людвига Ивановича Шарлеманя-второго, так и всех без исключения петербургских зодчих. Марсово поле В начале XVIII века на запад от Летнего сада простиралось болотистое поле, поросшее деревьями и кустарниками. В 1711–1716 годах лес вырубили и от Невы к Мойке для осушения болот прорыли два канала – Лебяжий, существующий до сих пор, и Красный, вдоль современной западной границы Марсова поля. Впоследствии Красный канал был засыпан. Образовавшийся между Невой, Мойкой и этими каналами пустынный прямоугольный остров назвали Большим лугом. Он использовался для проведения смотров войск и праздников в честь побед в Северной войне. Официальные праздники переходили в народные гулянья с кулачными боями, травлей зверей и другими традиционно русскими забавами. Гулянья заканчивались сожжением праздничных фейерверков, которые в ту пору назывались «потешными огнями». От них произошло и следующее официальное название острова – Потешное поле. После смерти Петра в короткое царствование Екатерины I поле называлось Царицыным лугом – по имени «Золотых хором», или «Царского дома», стоявшего поблизости там, где позже архитектор росси построил павильон Пристань в Михайловском саду. В 1740-х годах была предпринята попытка превратить Царицын луг в регулярный сад. Работы велись по проекту архитектора М.Г. Земцова. Однако дальше прокладки дорожек, стрижки кустов и присвоения претенциозного названия «Променад» дело не пошло. На Царицыном лугу вновь стали проводить разводы караулов, военные учения, парады и смотры гвардейских полков. В 1805 году Царицын луг был переименован в честь античного бога войны Марса. [Легенды петербургских садов и парков - i_012.jpg] Памятник борцам революции. Фото 1980-х годов Едва наступали первые весенние дни и поле освобождалось от снега, десятки гвардейских полков с раннего утра стекались на продуваемое невскими ветрами место. «Вот лето наступило, теперь Манеж отдохнет, а Царицыну лугу достанется работа», – говорили солдаты, покидая казармы перед началом учений. Знаменитые парады на Марсовом поле воспеты петербургскими поэтами, изображены на полотнах художников, отражены в художественной литературе и в городском фольклоре. На них сходились толпы любителей воинского строя и маршевой музыки. Сохранился анекдот, подметивший типичную особенность петербургского быта того времени. «Куда вы ушли без спроса?» – спросила мать двух взрослых своих дочерей. – «Извините, маменька, я пошла смотреть парад на Царицыном лугу». – «Ну, а ты где была?» – спросила мать другую дочь. – «А я также ходила за сестрицею и помогала ей смотреть парад». Однажды петербуржцы заметили, что на ежедневных утренних разводах стали присутствовать танцовщицы императорского театра. Родилась легенда о том, как однажды во время развода император Павел заметил одну танцовщицу, которая рискнула таким образом прийти на свидание с офицером. Едва сдерживаясь, Павел крикнул: «Вам что здесь надо, сударыня?» – «Мы пришли полюбоваться красотой этого военного зрелища, Ваше величество». Павлу понравился ответ девицы, и он тут же приказал «ежедневно на утренний развод присылать из театра несколько танцовщиц». Однако не все заканчивалось так благополучно. Однажды на Марсовом поле Павел неизвестно за что разгневался на Преображенский полк. Неожиданно он закричал: «Направо кругом, марш… в Сибирь!» И полк, отличавшийся строгой дисциплиной и беспрекословным повиновением, по словам предания, в полном составе стройно прошагал с Марсова поля по улицам Петербурга. Так он дошел до Московской заставы и «направился далее по Сибирскому тракту». Только около Новгорода преображенцев догнал посланец от императора и объявил ему государево «прощение и позволение вернуться в столицу». В другой раз во время парада на Марсовом поле один офицер неосторожно забрызгал Павла I грязью. Реакция была мгновенной. Император рассвирепел. Офицер трусливо сбежал, и целый день мотался по городу, боясь гнева государя. Наутро его арестовали и привели к Павлу. Каково же было удивление несчастного офицера, когда он увидел императора, идущего к нему с распростертыми объятиями: «Дорогой мой, я так вам благодарен. Если бы вы не сбежали, я бы убил вас, совершив непростительный грех перед Богом». Рассказывали, что на третий день царствования Павел I после обеда поехал прокатиться верхом по городу. На Царицыном лугу стояло в то время большое деревянное здание «Оперного дома», в котором выступала итальянская труппа. Павел трижды объехал вокруг театра и остановился перед входом. «Николай Петрович, – крикнул он сопровождавшему его военному губернатору Архарову, – чтоб его, сударь, не было!» И ткнул рукой в сторону театра. Через три часа, рассказывает легенда, «Оперного дома» будто никогда и не бывало. Более пятисот рабочих при свете фонарей равняли место, где он стоял еще днем. В короткую эпоху царствования Павла I, в полном соответствии с воинским значением главного парадного плаца столицы, украсили монументы выдающихся русских полководцев. В 1799 году на северной границе Поля, вблизи берега реки Мойки, установили обелиск из серого сердобольского гранита, увенчанный бронзовым орлом с распростертыми крыльями, посвященный генерал-фельдмаршалу Петру Александровичу Румянцеву-Задунайскому. Обелиск выполнен по проекту архитектора В.Ф. Бренны. Через два года, в 1801 году, там же был установлен памятник Александру Васильевичу Суворову. Более чем трехметровую фигуру генералиссимуса в рыцарских доспехах, с мечом и короткой шпагой в руках выполнил скульптор М.И. Козловский. Памятники простояли на Марсовом поле недолго. В 1818 году по предложению Карла Росси они были перенесены: Румянцевский обелиск – в сквер на Васильевском острове, а памятник Суворову – на вновь созданную Суворовскую площадь, рядом с южной границей Марсова поля. Место оказалось более чем удачным. Памятник остался навсегда вписанным в ансамбль Марсова поля. Идея Росси напомнила петербуржцам о взаимоотношениях Суворова с сильными мира сего. Если раньше Суворов стоял лицом к Марсову полю, на котором регулярно проходили воинские смотры, учения и парады, то теперь он повернулся к нему спиной. Такое демонстративно пренебрежительное поведение полководца вызвало волну мифотворчества: Не хвастай, государь, своим ты вахт-парадом: Суворов не глядит, отворотившись задом. Но наряду с восторженными эпитетами, присвоенными памятнику народом: «Бог войны» и «Марс Российский», известны и менее лестные характеристики этой монументальной скульптуры. Многие считали художественную аллегорию, которой воспользовался Козловский, слишком отвлеченной, и монумент полководца иногда называли «Памятник дикарю без штанов». Во время Великой Отечественной войны памятник Суворову едва не погиб. Как известно, в блокадном Ленинграде существовала суеверная примета: город не будет сдан врагу до тех пор, пока в монументы великих русских полководцев Суворова, Кутузова и Барклая-де-толли не попадет хотя бы один снаряд. Памятники действительно на протяжении всей войны стояли ничем не защищенные, и даже во время самых страшных артобстрелов города они оставались невредимы. Чтобы спрятать их, скорее всего, не было ни сил, ни времени, ни достаточных средств. Например, памятник Суворову еще в самом начале войны предполагалось поместить в подвал соседнего дома. Но оказалось, что проем подвального окна узок, и его необходимо расширить. Однако сразу сделать это было невозможно, а затем переносить статую в укрытие было уже не по силам ослабевшим ленинградцам. Говорят, что фашистский снаряд, чуть-чуть не задев голову стоящего на пьедестале полководца, влетел в соседний дом и разорвался именно в том подвале, куда в самом начале блокады собирались спрятать памятник. В то время значение памятника Суворову было так велико, что, судя по фольклору, об этом знали далеко за пределами Ленинграда. Известная собирательница фольклора Н.А. Криничная на Урале записала солдатскую легенду о новобранцах, которых специально перед тем, как отправить на фронт, проводили мимо памятника Суворову у моста через Неву, «они ему честь отдавали». Памятник Суворову стоит на предмостной площади, известной в народе как «Площадь побед», на одном из самых оживленных транспортных перекрестков города. Но подойти к нему, чтобы рассмотреть вблизи, практически невозможно. Здесь всегда дежурят полицейские наряды. Но многие утверждают, что подойти к памятнику все-таки можно. Только надо предварительно заплатить штраф. Поэтому еще с советских времен за монументом Суворова сохранилось своеобразное прозвище: «Памятник трех рублей». [Легенды петербургских садов и парков - i_013.jpg] Парад по случаю окончания военных действий в Царстве Польском 6 октября 1831 года на Царицыном лугу в Петербурге. Г.Г. Чернецов. 1831–1837 годы Воспетая Пушкиным «воинственная живость потешных Марсовых полей» очень скоро превратила некогда зеленое поле в пустынный и пыльный плац, начисто вытоптанный тысячами солдатских сапог и конских копыт. Пыль, поднимаемая ветрами, толстым слоем оседала на деревьях Михайловского и Летнего садов, забивалась в оконные щели близлежащих домов, а сам плац превращала в подобие пустыни с миниатюрными дюнами и барханами. Уже в середине XIX века жители столицы окрестили эту площадь «Петербургской Сахарой». Поздней осенью и ранней весной размокало и превращалось в непроходимое пространство, которое петербуржцы называли «Центральное петербургское болото». Практически весь XIX век в Петербурге был отмечен ежегодными общегородскими народными гуляньями, праздничное половодье которых буквально захлестывало весь город во время Пасхи или Масленицы. Накануне этих православных праздников на Марсовом поле, Адмиралтейском лугу и в других местах с фантастической скоростью вырастали пестрые волшебные городки с балаганами, американскими горами, русскими качелями и каруселями. Между прочим, известное понятие «лубочное искусство», то есть искусство низменное, недостойное внимания высоколобых профессионалов пошло будто бы от тех самых временных балаганных строений, которые, ради экономии, делались из самого дешевого материала – луба, или из липовых досок. В связи с этим в фольклоре даже сохранились некоторые приметы довольно пренебрежительного отношения к балаганным постройкам. В 1838 году на Адмиралтейской площади возник пожар, пострадали люди. В «Записных книжках» П.А. Вяземского сохранился любопытный диалог, записанный по горячим следам: «Слышно, что при пожаре довольно много народу сгорело». – «Чего „много народу!“ – даже сгорел чиновник шестого класса». Шумные толпы простого люда с раннего утра тянулись на Марсово поле со всех концов города. Кареты и экипажи высшей и средней знати, обгоняя пеших горожан, спешили к началу гуляний. Отказаться от посещения этих ежегодных праздников в Петербурге считалось дурным тоном. В запасе петербургского городского фольклора имелся бесконечный синонимический ряд крылатых фраз и выражений на одну и ту же тему: «Побывать на балаганах»; «Побывать на горах»; «Под горами»; «На горах»; «Под качелями». На бытовом языке это означало «посетить пасхальные или масленичные гулянья». Зимой гулянья устраивались на запорошенном льду промерзшей Невы перед Адмиралтейством, где возводились гигантские ледяные сооружения, известные в просторечии под названием «Невские горы». Такие же горы для развлечения простого народа появлялись посреди Невы напротив Смольного собора. В отличие от «Невских» их называли «Охтинскими горами». На Конногвардейском бульваре, на площади перед Казанским собором и в других людных местах Петербурга перед Пасхой устраивались так называемые «вербные торги», на которых в огромных количествах продавались дешевые игрушки и сласти. Адреса этих торжищ имели один общий адрес: «На вербе». Гостей на балаганах встречали легендарные так называемые балаганные деды. Громкими голосами, стараясь перекричать друг друга, они зазывали на представления с балконов дощатых павильонов-балаганов. Чаще всего это были рифмованные монологи ироничного, «биографического» характера, что особенно импонировало невзыскательной публике: Жена моя солидна, За три версты видно. Стройная, высокая, С неделю ростом, и два дни загнувши, Уж признаться сказать, Как, бывало, в красный сарафан нарядится Да на Невский проспект покажется, Даже извозчики ругаются: Очень лошади пугаются. Как поклонится, Так три фунта грязи отломится. А вот, ребята, это Параша, Только моя, а не ваша. Хотел, было, я на ней жениться, Да вспомнил: при живой жене это не годится. Всем бы Параша хороша, да больно щеки натирает, То-то в Питере кирпичу не хватает. Жена у меня красавица, — Позади ноги таскаются. Теперича у нее нос С Николаевский мост. Но я хочу пустить ее в моду, Чтоб, значит, кому угодно. У меня жена красавица — Под носом румянец, во всю щеку сопля. Как по Невскому прокатит — Только грязь из-под ног летит. Зовут ее Софья, Которая три года на печке сохла. С печки-то я ее снял, Она мне и поклонилась, Да натрое и развалилась. Что мне делать? Я взял мочалу, сшил, Да еще три года с нею жил… Пошел на Сенную, Купил за грош жену другую. Да и с кошкой. Кошка-то в гроше, Да жена-то в барыше, Что ни дай, так поест. Венчали нас у Фрола, Против Гостиного двора, Где висят три фонаря. Свадьба была пышная, Только не было ничего лишнего. Кареты и коляски не нанимали, Ни за что денег не давали. Невесту в телегу вворотили, А меня, доброго молодца, посадили К мерину на хвост И повезли прямо под Тучков мост. Там была и свадьба. Настает, братцы, Великий пост, Сатана поджимает хвост И убирается в ад. А я этому рад. Пошел я гулять в Пассаж — Красоток там целый вояж: Одни в штанах да в валенках, Другие просто в тряпках, От одной пахнет чесноком, От другой несет вином. А у моей жены имений не счесть, Такие часы есть, Их чтоб заводить, Нужно из-под Смольного за Нарвскую заставу ходить. А рыжий-то, рыжий, глядите-ка, люд православный, Так и норовит кому-нибудь в карман. Доверительные монологи о женах перебивались рифмованными назидательными повестями, героями которых становились сами балаганные деды: У вас есть, господа, часы? У меня есть. Два вершка пятнадцатого. Позвольте, господа, у вас проверить, Или мне аршином померить. Если мне мои часы заводить, Так надо за Нарвскую заставу выходить. Это был только зачин. Дальше завороженные слушатели становились свидетелями захватывающих приключений, ради которых собственно все и затевалось: Был я тогда портным. Иголочка у меня язовенькая, Только без ушка — Выдержит ли башка? Как стегну, Так кафтан-шубу и сошью. Я и разбогател. У меня на Невском лавки свои: На правой стороне это не мое, А по левой вовсе чужие. Прежде я был купцом, Торговал кирпичом И остался ни при чем. Теперь я живу день в воде, день на дровах И камень в головах. А еще, ребята, что я вам скажу: Гулял я по Невскому пришпекту И ругнулся по русскому диалекту. Ан тут передо мной хожалый: В фортал, говорит, пожалуй. За что, я говорю?.. А не ругайся! — Вот за то и в часть отправляйся! Хорошо еще, что у меня в кармане рупь-целковый случился, Так я по дороге в фортал откупился. Так-то вот, ребята, на Невском проспекте Не растабаривайте на русском диалекте. Я по Невскому шел, Четвертака искал, да в чужом кармане рубль нашел, Едва и сам ушел. Потом иду да подумываю. Вдруг навернулся купец знакомый, Да не здоровый, Только очень толсторожий. Я спросил: дядюшка, в которой стороне деревня? А он мне сказал: у нас деревни нет, а все лес. А я к нему в карман и влез. Он меня взял да в баню и пригласил. А я от этого дела не раскусил: Я на даровщинку и сам не свой. Приходим мы в баню. Баня-то, баня – высокая, У ворот стоят два часовых в медныхшапках. Как я в баню-то вошел, да глазом-то окинул, То небо и увидел. Ни полка, ни потолка, Только скамейка одна. Есть полок, На котором черт орехи толок. Вот, голова, привели двое парильщиков, Да четверых держальщиков. Как положили меня, Дружка, не на лавочку, а на скамеечку, Как начали парить, с обеих сторон гладить. Вот тут я вертелся, вертелся, Насилу согрелся. Не сдержал, караул закричал. Банщик-то добрый, денег не просит, Охапками веники так и носит. Как я с этой бани сорвался. У ворот с часовым подрался. Богатые на коварную выдумку и щедрые на беззлобную шутку владельцы балаганов наперебой изощрялись друг перед другом. Доверчивые счастливчики, опережая один другого, протискивались внутрь ярко освещенной пустой палатки, вход в которую объявлялся бесплатным. Оглядывались вокруг, обшаривали глазами стены и, ничего не обнаружив, злые и раздраженные шли к выходу. И тут их встречал ухмыляющийся хозяин, над головой которого была прибита едва заметная вывеска: «Выход 10 копеек». Делать нечего – приходится платить, но признаться нетерпеливо ожидающим своей очереди в балаган в том, что ты остался в дураках, никто не решается. И очередь не убывает. Яркая броская реклама другого парусинового балаганчика весело зазывает публику всего за алтын увидеть Зимний дворец в натуральную величину. А внутри балагана хитро улыбающийся хозяин откидывает пеструю тряпичную занавеску и показывает застывшей от изумления публике стоящий напротив балагана Зимний дворец. Подсознательное желание разгоряченной всеобщим весельем публики быть обманутой было так велико, что подобные стереотипные розыгрыши предлагались порою в нескольких балаганах, стоящих друг с другом рядом, одновременно. «Ах, обмануть меня не трудно. / Я сам обманываться рад». При особом желании можно было увидеть в натуральную величину и Александровскую колонну, и панораму Петербурга, и многое другое. Самым любопытным предлагалось даже «Путешествие вокруг света», которое совершалось вокруг обыкновенного дощатого стола с горящей свечой посередине. В программу народных гуляний входили дешевые распродажи и розыгрыши всевозможных лотерей. Приглашения к лотереям отличались веселым, задиристым юмором с примесью обязательного петербургского колорита: Будет разыгрываться Великим постом Под Воскресенским мостом, Где меня бабушка крестила, На всю зиму в прорубь опустила, Лед-то раздался, Я такой чудак и остался. Бурнус вороньего цвету, Передних половинок совсем нету. Взади есть мешок, Кисточки на вершок. Берестой наставлен, А зад-то на Невском проспекте за бутылку пива оставлен. Вот, ребята, разыгрывается у меня лотерея: Хвост да два филея, Чайник без ручки, без дна, Только крышка одна, — Настоящий китайский фарфор, Был выкинут на двор, А я подобрал, да так разумею, Что можно фарфор разыграть в лотерею, Часы на тринадцати камнях, Что возят на дровнях. А чтобы их заводить, Надо к Обуховскому мосту заходить. Ну, ребята, покупайте билеты – на цигарки годятся, А у меня в мошне пятаки зашевелятся. Но больше всего публики скапливалось вокруг знаменитых раёшников (от слова «раёк» – райское действо). Они стояли в разных местах площади со своими потешными панорамами, которые представляли собой небольшие деревянные ящики с двумя отверстиями, снабженные увеличительными стеклами и несложным устройством внутри. При помощи рукоятки раёшник неторопливо перематывал бумажную ленту с изображением разных городов, событий, портретами известных людей и сопровождал показ веселыми рифмованными шутками и присказками. Понятно, что Петербург в этом популярном среди простого народа представлении занимал далеко не последнее место. Представление начиналось с традиционного приглашения: А вот и я, развеселый грешник, Великопостный потешник — Петербургский раёшник Со своей потешною панорамою: Верчу, поворачиваю, Публику обморачиваю, А себе пятачки заколачиваю. Здравия желаю, С Масленицей поздравляю; С выпивкой, закуской, С широкою русской, С разгулом великим, С восьмидневным веселием; С блинами, попойками, С ухарскими тройками; С пылом, с жаром, С хмельным угаром!.. Всех проздравляю, Гулять дозволяю!.. Пришел людей повидать, И себя показать; Покрутиться, покамборить, Ни в чем себя не неволить: Пущу свою картинку в ход, Потешить православный народ. Пришел к вам с Царицына лугу… Хотел ехать в Калугу, Да костоломки испужался Да в Дворянское собрание К охтинским ребятишкам и примчался… Машкарад, значит, почуял. Приглашение еще не успевало закончиться, а самые нетерпеливые уже прильнули к глазку панорамы и замерли в ожидании начала «райского действа». Публика замирала. Раёшник становился в позу. И все начиналось: А вот город Питер, Что барам бока вытер. Там живут немцы И всякие разные иноземцы. Русский хлеб едят И косо на нас глядят, Набивают свои карманы И нас же бранят за обманы. А вот андерман штук – другой вид: Петр Первый стоит; Государь был славный, Да при том же и православный; На болоте выстроил столицу… Вот смотри и гляди — Город Санкт-Петербург, Петропавловская крепость, Из крепости пушки палят, А в казематах преступники сидят, Сидят и пищат, А корабли к Питеру летят. А другое дело распрекрасный город Питер, Больно он карман вытер! Там окромя кабака да заведения Куда не взглянете – представление на представлении. На Царицыном лугу стоят балаганы, Бьют в них барабаны, Из ружей стреляют, Войну изображают, турок побивают! Там показывают «Кащея», А там «Два злодея», А Малофеев показал силу, Закатил «Аскольдову могилу»! Публика кругом ходит чистая, Суконная, форсистая, — А не важная, Просто сермяжная. Еле-еле пробивается к карусели, На качелях качается, Большим делом утешается, А то заплатит пятачок И глядит к нам в раёк. А вот – позвольте посмотреть: С птичьего полета, а может и выше — С золоченой адмиралтейской крыши, Как на ладони – весь город Питер, Что многим бока повытер. А это город Питер, Воды в нем тьма-тьмущая, Река течет пребольшущая, А мелкие реки не меряны, Все счета им потеряны. А это город Питер, Которому еврей нос вытер. А это город – русский, Хохол у него французский, Рост молодецкий, Только дух немецкий! Да это ничего – проветрится. А вот и петербургская дама, Только не из Амстердама, Приехала из Риги Продавать фиги. Купеческих сынков обставляет Да сети им расставляет. Карьеру начали с прачки, Да давали им много потачки. Вот на набережной Дворцовой Съезд для бар открылся новый. Два антрепренера, Чуть ли не куафера, Устроили картинное выставление, Столице на удивление, Закатили саженное объявление, Что-де по рублику Пускают публику, На французские картины надивиться, Французскому искусству научиться. Ну и точно, Собрали как нарочно, Да такие сюжеты, Что антиресней нету!.. То стражение, То бабы оголение. Да не просто так, Как нарисует русак, А во всем авантаже, В браслетиках даже!.. Смотри и любуйся. Смотрят ловкие кавалеры, Штатские и офицеры, Смотрят папаши и мамаши, А барышни-мамзели, Как маков цвет покраснели, Глазки потупляют, — Смотреть куда не знают. А старые мадамы Смотрят и картины и рамы, Делают замечания Насчет содержания: Искусство-де пропало, Игривости в нем мало!.. Подбавить надоть. А вот в Михайловском манеже стон стоит, Орава собак визжит, Воет и лает, Публику зазывает! Публика волнуется, На псов дивуется, О цене не торгуется: Платит за шавку малую, Что за кобылу чалую, За моську иную, Что за тройку лихую! На собаках висят медали, А на хозяевах едва ли… Чувствуют псы себя сами Здесь господами! Кассиры, сторожа и администрация — Только декорация… Устроили богатое барство Собачье царство, Вот теперь и любуются! А вот издатель «Петербургской газеты» Скачет на край света, Искать сюжета — Для балета! Газетное дело, Видно, надоело… Изучает новое «па» Под руководством Петипа, Чтоб легче канкан плясать! А заправилами в газете Остались грудные дети!.. Читают — Сами не понимают, Смотрят в книгу — Видят фигу. Есть надежда: к его возвращению Устроят полное крушение… Чего от них ждать? А вот еще изображение Достойное удивления: Петербургские финансисты в змей играют, Вверх запускают! Склеен змей из «кредиток», А под ними клубок немецких ниток. Напрасно господа хлопочат, Змей подыматься не хочет! А дело по простоте Не в одном хвосте. Он, пожалуй, и тяжел, К низу и повел, И нельзя убавить погремушки, Ядра да пушки, Да подбавить мало. Мало золотой мочалы… Лучше же выждать минуты, Да порвать иноземные путы, И с тяжелым хвостом Он взлетит орлом. А вот питерский купец — Молодец! Его смущает, Что мамаша долго не умирает… Зовет аблоката, А у аблоката ума палата… Говорит: мы доктора натравим, Все дело оправим, Деньги отдать заставим! А коли упрется на своем, Запрячем в сумасшедший дом!.. Сказано – сделано, Как по писаному обделано, Деньги получены, Наполовину прокручены, А как дошло до дележки, Оказались сухие ложки… Чуть не передралися, — Проболталися, — Дошло дело до суда — Пожалуйте-ка сюда, господа! Свидетели врали, Аблокаты болтали, Глотки надрывали, Да труды их пропали: Суд взглянул шире, — Всем нашел место в Сибири. А вот три петербургские портрета, Это три червонных валета: Купец-молодец, Адвокат лихой и доктор удалой! Эта тройка удалая к мамаше купца-молодца Доктора-лихача отправила И деньги отдать заставила, Ибо доктор к ней явился И с дерзкой речью обратился: «Нам деньги не нужны, А потому подавайте их сюды, А коли ты упрешься на своем, Мы тебя отправим в сумасшедший дом». Деньги получены И половина прокручена. Но старушка суду заявила, И наша тройка в Сибирь угодила. По делам ворам и мука! Славный век праздничных петербургских балаганов, вместившийся в календарные рамки XIX века, оставил по себе завидную славу в городском фольклоре. Имена актеров и владельцев балаганов не сходили с уст петербуржцев. В одном из раёшных стихов мы уже встречались с именем купца Василия Михайловича Малофеева, долгие годы владевшего многими балаганами на Адмиралтейском лугу и Марсовом поле. Малофеев много сделал для сближения народного и профессионального театра. Ему, например, впервые удалось поставить в балаганном театре целые пьесы. Вошла в пословицу и фамилия одного из строителей балаганов Власова, который был так скуп, что будто бы даже следил за тем, чтобы цена актерам за работу в его балаганах была самой низкой. С тех пор на языке артистов понятие «власовская цена» стало означать «ничего не стоит». В середине XIX века в Петербурге гремело имя первого иностранного актера-паяца Христиана Лемана, приехавшего в Россию из Франции в 1818 году. Он так долго выступал на праздничных петербургских гуляньях, что со временем его имя стало нарицательным. В Петербурге всех паяцев стали называть «Лейманами». В XX веке статус Марсова поля резко изменился. В марте 1917 года оно было избрано местом для захоронения погибших во время Февральской революции петроградцев. Среди них были не только погибшие в уличных беспорядках горожане, но и полицейские, которые, выполняя свой долг, стали жертвами разбушевавшиейся толпы. Впоследствии здесь же были погребены павшие в октябрьские погромные дни и во время подавления последовавших затем так называемых контрреволюционных мятежей. Над их общими могилами в 1919 году по проекту архитектора Л.В. Руднева был сооружен монументальный комплекс надгробий из блоков красного гранита. Неожиданное появление погоста в самом центре Петербурга, да еще на одной из его главных площадей, вызвало в городе самые противоречивые толки. По старой христианской традиции хоронить вне церковной или кладбищенской ограды не полагалось. А учитывая, что с началом революции и Гражданской войны уровень жизни в Петербурге стремительно покатился вниз, и в городе началась обыкновенная разруха, заговорили о том, что очень скоро «Петрополь превратится в Некрополь». В 1923 году на Марсовом поле появился партерный сквер, окончательно преобразивший облик старого военного плаца. Кажется, именно тогда родилась горькая шутка питерских безработных пролетариев. На вопрос: «Где работаешь?» они отвечали: «На Марсовом поле потолки крашу». При этом надо заметить, что парадоксальность этой шутки состояла не только в безжалостной самоиронии: какие уж потолки на Марсовом поле?! – но и в чисто петербургском характере юмора. В городе никогда потолки не красили. Их белили. В 1957 году к 40-летию Октябрьской революции на Марсовом поле, в центре памятника «Борцам революции», зажгли вечный огонь в память о жертвах всех революций. В народе его прозвали «факелом коммунизма». Сады и скверы от Адмиралтейства и Сенатской площади – вдоль Невского проспекта до Александро-Невской лавры Прокладка главной магистрали Петербурга – Невского проспекта – началась в 1711 году. Кроме основной градостроительной задачи Невский проспект должен был выполнить еще и, говоря современным языком, идеологическую роль – связать в одно целое административный центр города – Адмиралтейство, с его духовным центром – Александро-Невской лаврой. Прокладывали одновременно с двух сторон. Пленные шведские солдаты со стороны Адмиралтейства, и монастырские монахи со стороны Лавры. Последние преследовали еще и чисто утилитарные, хозяйственные цели. Лавра особенно остро чувствовала отсутствие удобной транспортной связи с городом. Предполагалось, что и те, и другие строители встретятся у Большой Новгородской дороги, будущей Лиговской улицы. Однако этого не произошло. Если верить старинному преданию, при прокладке трассы ошиблись как те, так и другие, и Невский проспект, вопреки логике петербургского строительства, предполагавшего открытые прямые перспективы, оказался не прямым, а получил нежелательный излом. Говорят, узнав об этой ошибке, Петр I был так разгневан, что велел уложить всех монахов, а в их вине он ни чуточки не сомневался, на месте образовавшегося излома и примерно высечь. Если верить легенде, царь лично присутствовал при этой экзекуции и старательно следил за точным исполнением своего приговора. Впрочем, истории хорошо известна личная неприязнь царя к «племени монахов». Строго говоря, ни монахи, ни пленные шведы здесь ни при чем. Существует вполне логичная версия, что излом Невского был заранее предопределен. Задуманное равенство углов между будущими гороховой улицей и Вознесенским проспектом, с одной стороны, и между Невским проспектом и Гороховой улицей – с другой, не позволяло Невскому напрямую выйти к Александро-Невскому монастырю. И поскольку это разрушало одну из главных политических концепций застройки Петербурга, пришлось якобы согласиться на «кривой» Невский проспект. В этой связи, может быть, отнюдь не случайным выглядит появление в петербургской микротопонимике такого названия, как «Старо-Невский», призрачная самостоятельность которого некоторым образом как бы снимала с официального Невского его «вину» за свою кривизну, или, если можно так выразиться, избавляла его от некоего комплекса неполноценности. Да и появление самого топонима «СтароНевский» на самом деле связано не с пресловутым изломом, а с более поздней неудачной попыткой выпрямить Невский проспект. Его продолжением от Лиговского проспекта до Александро-Невской лавры должны были стать Гончарная и Тележная улицы. Этот любопытный замысел осуществлен не был, улицы впоследствии разделили и наглухо перегородили жилые застройки. Между тем, по общему признанию современников, Невский проспект уже в XIX веке считался красивейшей городской магистралью в Европе. Классическая стройность Невского проспекта вошла в иностранные поговорки. Когда барон Жан Эжен Осман стал префектом Парижского департамента Сены, он предпринял невиданную ранее коренную реконструкцию французской столицы. Но и тогда влюбленные в свой город парижане говорили: «Сколько бы Осман Париж ни ломал, такого Невского не выломал». Этот почетный статус Невского проспекта поддерживался не только городскими властями. Всякое изменение внешнего облика проспекта вызывало негативную реакцию населения. Особенным внимание фольклора пользовался самый оживленный участок Невского – тротуар вдоль гостиного двора – традиционное место деловых встреч, молодежных свиданий, отдыха и прогулок горожан. Так случилось, что такие новые для России европейские понятия как «проспект» (от лат. «prospectus» – вид, обзор) и бульвар (от нем. «bollwerk» – аллея посреди улицы) в Петербурге появились одновременно. Вместе с прокладкой Невского проспекта на участке от Адмиралтейства и, по некоторым сведениям, вплоть до Фонтанки, по обеим сторонам были высажены березы. Этот первый петербургский бульвар просуществовал до середины XVIII века. Затем, уже при Павле I, был возобновлен в новых границах – от Мойки до Фонтанки. Бульвар, видимо, представлял собой довольно жалкое зрелище. Во всяком случае в городском фольклоре сохранилась ядовитая эпиграмма и на бульвар, и на самого Павла. Правда, уже после смерти императора: Поистине был он, покойник, велик, Поставил на Невском проспекте голик. Впоследствии границы Невского бульвара менялись, пока наконец не ограничились протяженностью фасада гостиного двора. Здесь то высаживались деревья, то разбивался партерный сквер, то все пространство между тротуаром и галереями гостиного двора просто засеивалось травой. Но всегда это место было вытоптано тысячами ног посетителей гостинодворских лавок и гуляющими горожанами. В городе это место так и называлось «Плешка». Обычай высаживать вдоль фасада Гостиного двора деревья дожил до наших дней. Может быть, такое бережное отношение к давней традиции не в последнюю очередь связано еще и с тем, что этот зеленый участок является единственным, находящимся буквально рядом с проезжей частью проспекта, и в массовом сознании воспринимается неким подобием городского бульвара. Все остальные сады и скверы Невского проспекта вынесены за красную линию его фасадов, находятся за оградами или на соседних улицах. Начало и конец Невского проспекта отмечены мощными зелеными парковыми массивами. У стен Адмиралтейства его украшают пышные древесные кроны Александровского сада, замыкает проспект ансамбль Александро-Невской лавры, утопающий в зелени своих знаменитых Некрополей. «Адмиралтейский променад» Как мы уже говорили, ко второй половине XVIII века надобность в Адмиралтействе как крепости окончательно отпала. Постепенно эспланада перед ним, которую в народе чаще всего называли «Адмиралтейской степью», теряла свои фортификационные черты. Уничтожались земляные валы с бастионами, засыпались рвы с водой. [Легенды петербургских садов и парков - i_014.jpg] Э.Л. Ригель. Сад с тремя фонтанами. Проект. 1872–1874 годы В 1816 году на месте наружного канала между Адмиралтейством и незастроенным лугом, или эспланадой, был проложен так называемый проезд, который стали называть «Адмиралтейским бульваром», или «Адмиралтейским променадом». Очень скоро бульвар стал одним из любимых мест праздных прогулок петербургской знати. По утверждению многих знатоков старого Петербурга, именно этот бульвар вошел в «энциклопедию русской жизни» – роман Пушкина «Евгений Онегин». Сюда, «надев широкий боливар», выходил на променад ее главный герой. По свидетельству историка М.И. Пыляева, Адмиралтейский бульвар был «центром, из которого распространялись по городу вести и слухи, часто невероятные и нелепые». Тем не менее авторитет сведений, полученных с бульвара, в петербургском обществе оставался непререкаем. «да, где вы это слышали?» – недоверчиво восклицали петербуржцы. «На бульваре», – торжественно отвечал вестовщик, и все сомнения исчезали. Таких распространителей слухов и новостей, услышанных на Адмиралтейском бульваре в Петербурге, называли: «бульварный вестовщик», или «гамбургская газета». Как нам кажется, этимология понятия «бульварный» в значении «газета или литература, рассчитанная на обывательские, мещанские вкусы», – восходит к тому знаменитому Адмиралтейскому бульвару. [Легенды петербургских садов и парков - i_015.jpg] Адмиралтейский бульвар. 1820 год [Легенды петербургских садов и парков - i_016.jpg] Горы на Адмиралтейской площади. Вторая половина XIX века [Легенды петербургских садов и парков - i_017.png] План Александровского сада и прилегающей местности. 1890 год [Легенды петербургских садов и парков - i_018.jpg] Проект фонтана И.А. Мерца. Рисунок А.Н. Бенуа. 1876 год Остальная территория перед Адмиралтейством представляла собой огромное неухоженное пыльное поле, которое в городе прозвали «Петербургской Сахарой». Сад на всей этой гигантской территории был разбит только в 1872 году и назван Александровским в честь Александра II, хотя в народе он был широко известен как «Адмиралтейский», или «Сашкин сад». Это прозвище сохранилось за садом даже в советское время, когда его официальным названием стало – Сад Трудящихся имени Максима Горького. Автором проекта сада был главный ботаник императорского Санкт-Петербургского ботанического сада Э.Л. Регель. В 1879 году на центральной площадке сада, напротив входа в Адмиралтейство, по проекту архитектора Н.Л. Бенуа был сооружен фонтан. Репутация Александровского сада у добропорядочных и морально стойких обывателей никогда не была особенно высокой. Еще в XIX веке во время масленичных и пасхальных гуляний раёшники сопровождали свои движущиеся картинки фривольными стихами собственного сочинения: А это – извольте смотреть-рассматривать, Глядеть и разглядывать, Лександровский сад; Там девушки гуляют в шубках, В юбках и тряпках, Зеленых подкладках; Букли фальшивы, А головы плешивы. [Легенды петербургских садов и парков - i_019.jpg] Памятник Н.М. Пржевальскому Ориентация за последние полтора века резко изменилась. Современные частушки не оставляют на этот счет никаких сомнений: В Александровском саду Я давно уж на виду. Я красивый сам собой И к тому же голубой. В Александровском саду перед главным входом в Адмиралтейство был установлен памятник великому путешественнику и исследователю Средней Азии Николаю Михайловичу Пржевальскому. Памятник отлит по модели скульптора И.Н. Шредера в 1892 году. В то время никто не мог предполагать, что почетный член Академии наук и почетный гражданин Петербурга генерал-майор Пржевальский, запечатленный в бронзе, окажется так похож на лучшего друга всех скульпторов, путешественников и географов иосифа Виссарионовича Сталина. Однако так распорядилась судьба. И в городе родилась интригующая легенда. Рассказывали, как однажды, путешествуя по Азии, Пржевальский неожиданно отклонился от маршрута, завернул ненадолго в грузию, встретился там с некой красавицей Екатериной георгиевной – будущей матерью Сталина, и осчастливил ее, став, как утверждает эта фантастическая легенда, отцом ребенка. Смущает, правда, верблюд, прилегший отдохнуть на землю возле пьедестала. Он кажется совершенно случайным и необязательным под бюстом импозантного мужчины в мундире гвардейского офицера с погонами и аксельбантами. Сохранилась легенда о том, что географическое общество, членом которого был Пржевальский, еще при установке памятника указывало городским властям на неуместность «корабля пустыни» (верблюда) в непосредственной близости с морским символом Петербурга – Адмиралтейством. Не вняли. И тем самым открыли небывалые возможности для мифотворчества. На настойчивые вопросы туристов: «А верблюд-то почему?» – современные молодые экскурсоводы отвечают, что «это символ долготерпения русского народа». И рассказывают легенду о каком-то «придурковатом полковнике», который в 1950-х годах, проходя Александровским садом к месту своей службы в главный штаб, не доходя двух-трех метров до памятника Пржевальскому, становился необыкновенно серьезным, переходил на строевой шаг и отдавал честь великому путешественнику. Среди многочисленных фольклорных микротопонимов Александровского сада издавна известен один, напрямую связанный с географическим положением сада. Сад раскинулся перед главным фасадом Адмиралтейства и потому в народе более известен как «Адмиралтейский». Как это не раз случалось в истории петербургской топонимики, при очередном переименовании был выбран именно этот, фольклорный, вариант. С 1989 года ему был придан официальный статус. Сад стал называться Адмиралтейским. Петровский сквер на Сенатской площади В начале XX века рядом с Александровским садом, в центре огромного пустынного пространства, известного как Сенатская площадь, возник сквер, названный Петровским. Сквер был разбит вокруг памятника Петру Первому, который был торжественно открыт 7 августа 1782 года в центре площади, при огромном стечении народа, в присутствии Императорской фамилии, дипломатического корпуса, приглашенных гостей и всей гвардии. Монумент создан французским скульптором Этьеном Фальконе. Это была первая монументальная скульптура, установленная в Петербурге. Место памятнику определил задолго до его установки, еще в 1769 году, «каменный мастер» Ю.М. Фельтен, которого именно тогда за «Проект укрепления и украшения берегов Невы по обеим сторонам памятника Петру Великому» перевели из разряда мастеров в должность архитектора. [Легенды петербургских садов и парков - i_020.jpg] «Медный всадник» Несмотря на это, в народе живут многочисленные легенды, по-своему объясняющие выбор места установки памятника. «когда была война со шведами, – рассказывается в одной из них, – то Петр ездил на коне. Раз шведы поймали нашего генерала и стали с него с живого кожу драть. Донесли об этом царю, а он горячий был, сейчас же поскакал на коне, а и забыл, что кожу-то с генерала дерут на другой стороне реки, нужно Неву перескочить. Вот, чтобы ловчее скок сделать, он и направил коня на этот камень, который теперь под конем, и с камня думал махнуть через Неву. И махнул бы, да Бог его спас. Как только хотел конь с камня махнуть, вдруг появилась на камне большая змея, как будто ждала, обвилась в одну секунду кругом задних ног, сжала ноги, как клещами, коня ужалила – и конь ни с места, так и остался на дыбах. Конь этот от укушения и сдох в тот же день. Петр Великий на память приказал сделать из коня чучело, а после, когда отливали памятник, то весь размер и взяли из чучела». И еще одна легенда на ту же тему, записанная в Сибири: «Петр заболел, смерть подходит. В горячке встал, Нева шумит, а ему почудилось: шведы и финны идут Питер брать. Из дворца вышел в одной рубахе, часовые не видели. Сел на коня, хотел в воду прыгать. А тут змей коню ноги обмотал, как удавка. Он там в пещере на берегу жил. Не дал прыгнуть, спас. Я на Кубани такого змея видел. Ему голову отрубят, а хвост варят – на сало, на мазь, кожу – на кушаки. Он любого зверя к дереву привяжет и даже всадника с лошадью может обмотать. Вот памятник и поставлен, как змей Петра спас». Со слов некоего старообрядца петербургский писатель Владимир Бахтин записал легенду о том, как Петр I два раза на коне через Неву перескакивал. И каждый раз перед прыжком восклицал: «Все Божье и мое!» А на третий раз хотел прыгнуть и сказал: «Все мое и Божье!» То ли оговорился, поставив себя впереди Бога, то ли гордыня победила, да так и окаменел с поднятой рукой. В одном из северных вариантов этой легенды противопоставления «моего» и «богова» нет. Есть просто самоуверенность и похвальба, за которые будто бы и поплатился Петр. Похвастался, что перескочит через «какую-то широкую речку», да и был наказан за похвальбу – окаменел в то самое время, как передние ноги коня отделились уже для скачка от земли. Но вот легенда, имеющая чуть ли не официальное происхождение. Как-то вечером наследник престола Павел Петрович в сопровождении князя Куракина и двух слуг шел по улицам Петербурга. Вдруг впереди показался незнакомец, завернутый в широкий плащ. Казалось, он поджидал Павла и его спутников и, когда те приблизились, пошел рядом. Павел вздрогнул и обратился к Куракину: «С нами кто-то идет рядом». Однако тот никого не видел и пытался в этом убедить цесаревича. Вдруг призрак заговорил: «Павел! Бедный Павел! Бедный князь! Я тот, кто принимает в тебе участие». И пошел впереди путников, как бы ведя их. Затем незнакомец привел их на площадь у Сената и указал место будущему памятнику. «Павел, прощай, ты снова увидишь меня здесь». Прощаясь, он приподнял шляпу, и Павел с ужасом разглядел лицо Петра. Павел будто бы рассказал об этой мистической встрече своей матери императрице Екатерине II, и та приняла решение о месте установки памятника. По замыслу Фальконе основанием конной статуи Петра должна была служить огромная естественная скала, очертаниями своими напоминающая морскую волну. В предварительных эскизах скульптора, сделанных им еще до приезда в Петербург, сразу после предложения императрицы Екатерины II работать над памятником, пьедестал выглядел именно так. Оставалось только найти такую скалу. Гранитный монолит был найден около прибрежного поселка Лахта, в 12 верстах от Петербурга. В народе этот пьедестал до сих пор называют «Лахтинской скалой». Когда-то давно, по местным преданиям, в скалу попала молния, образовав в ней трещину. Среди местных рыбаков скалу называли «гром-камень», или «Камень-гром». Но и это еще не все. Существует предание, что во время Северной войны именно на эту скалу не раз лично поднимался Петр I, осматривая окрестности в поисках неприятеля. Позже ко многим фольклорным названиям знаменитого пьедестала прибавились: «Петров камень», «Петровская горка», «Дикая гора». «Лахтинскую скалу» доставили в Петербург на специально построенной для этой цели барже. Но когда камень выгрузили на берег, Фальконе увидел, что он слишком велик. Несколько месяцев ушло на то, чтобы отделить лишний кусок. А вот что с ним делать, никто не знал. Долгое время этот гигантский осколок гранита оставался на площади и «всем мозолил глаза». И тогда, как рассказывается в одной легенде, какой-то «оборванный пьяненький мужиченко» предложил, как избавиться от него. Над ним посмеялись, однако «разрешили попробовать», пригрозив, правда, при этом наказанием плетьми, если «затея не удастся». На следующий день мужик взял лопату и рядом с осколком начал копать яму, а через три дня камень сам свалился в нее. Оставалось только забросать яму землей. Говорят, мужик на глазах восторженной публики утрамбовал землю, «сплясал вприсядку» и оглянулся вокруг. «Все выглядело так, будто никакой лишней глыбы рядом с будущим пьедесталом и не было». Следуя своему гениальному замыслу – установить конную статую на естественную скалу, – Фальконе соорудил в мастерской дощатый помост, имитирующий этот предполагаемый пьедестал. Из царских конюшен скульптору выделили лучших породистых жеребцов по кличкам Бриллиант и Каприз, управляемых опытным берейтором Афанасием Тележниковым. На полном скаку он влетал на помост и на мгновение удерживал коня в этом положении. За это мгновение скульптор должен был сделать набросок с натуры. Бесчисленное количество набросков через несколько лет завершилось блестящей композицией. Имя Афанасия Тележникова неоднократно упоминается в письмах Фальконе. Однако в Петербурге сложилась легенда о том, что скульптору позировал артиллерийский полковник Мелиссино, известный своим удивительным сходством с Петром Великим. Попытки сделать лаконичную надпись к памятнику предпринимали многие от Ломоносова и Сумарокова до дидро и самого Фальконе. Однако высшей лапидарности достигла все-таки сама императрица. Официальная версия такова. Когда Фальконе предложил вариант: «Петру Первому воздвигла Екатерина Вторая», то императрица вычеркнула слово «воздвигла» и тем самым осуществила свой сокровенный замысел. «Петру Первому Екатерина Вторая», и то же самое по латыни: «Petro primo Catharina seranda» – для Европы. Екатерина Вторая, но вторая не после Екатерины Первой – безродной Марты Скавронской, трофейной шлюхи, по случаю оказавшейся на русском престоле. Нет, вторая после великого монарха, античного героя нового времени, сдвинувшего неповоротливый материк русской истории в сторону Европы. И в этой истории не имели значения ни Екатерина Первая, ни московский царь Петр II, ни наложница герцога Курляндского Анна Иоанновна, ни малолетний шлиссельбуржец Иоанн Антонович, ни веселая императрица Елизавета, ни, наконец, голштинский солдафон Петр III. Великий смысл государственного развития сводился к математически ясной формуле: Петр Первый – Екатерина Вторая. Это следовало внедрить в сознание как современников, так и потомков. Это официальная версия. Но существуют легенды. Первая из них повествует, как известный в Петербурге актер Бахтурин вместе с друзьями однажды посетил мастерскую Фальконе и, когда все присутствовавшие благоговейно замолчали, увидев великое творение художника, воскликнул: «Подлинно, братцы, можно сказать, что богиня богу посвящает». Слова эти стали известны Фальконе и якобы подсказали принятый вариант надписи. Надо было всего лишь дать имена Богине и Богу. Появление на берегах Невы бронзового всадника вновь всколыхнуло извечную борьбу старого с новым, борьбу века минувшего с веком наступившим. Вероятно, в среде старообрядцев родилась апокалипсическая легенда о том, что бронзовый всадник, вздыбивший коня на краю дикой скалы и указующий в бездонную пропасть, – есть всадник Апокалипсиса, а конь его – конь бледный, появившийся после снятия четвертой печати, всадник, «которому имя смерть; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертой частью земли – умерщвлять мечом и голодом, и мором, и зверями земными». Все как в Библии, в фантастических видениях Иоанна Богослова – Апокалипсисе, получивших удивительное подтверждение. Все совпадало. И конь, сеющий ужас и панику, с занесенными над головами народов железными копытами, и всадник с реальными чертами конкретного Антихриста, и бездна – вод ли? Земли? – но бездна ада – там, куда указует его десница. Вплоть до четвертой части земли, население которой, если верить слухам, вчетверо уменьшилось за время его царствования. Одной из интереснейших композиционных находок Фальконе стал, включенный им в композицию памятника образ змеи, или «Кикиморы», как называли ее в народе, придавленной копытом задней ноги коня. С одной стороны, змея, изваянная в бронзе скульптором Ф.Г. Гордеевым, стала еще одной дополнительной точкой опоры для всего монумента, с другой – это символ преодоленных внутренних и внешних препятствий, стоявших на пути к преобразованию России. Впрочем, в фольклоре такое авторское понимание художественного замысла было расширено. В Петербурге многие считали памятник Петру неким мистическим символом. Городские ясновидящие утверждали, что «это благое место на Сенатской площади соединено невидимой обычному глазу „пуповиной“, или „столбом»“, с Небесным ангелом – хранителем города». А многие детали монумента сами по себе не только символичны, но и выполняют вполне конкретные охранительные функции. Так, например, под Сенатской площадью, согласно старинным верованиям, живет гигантский змей, до поры до времени не проявляя никаких признаков жизни. Но старые люди уверяют, что как только змей зашевелится, городу наступит конец. Знал будто бы об этом и Фальконе. Вот почему, утверждает фольклор, он включил в композицию памятника изображение змея, на все грядущие века будто бы заявляя нечистой силе: «Чур, меня!» Сразу поле открытия памятника рядом с ним установили сторожевую будку. Ее первым хозяином, по преданию, был дьячок из села Чижово Самарской губернии Тимофей Краснопевцев. Говорят, некогда он обучал грамоте светлейшего князя Кирилла Григорьевича разумовского. В благодарность за это князь будто бы выхлопотал для него у императрицы Екатерины II должность – караулить бронзовое изваяние Петра Великого. В 1902–1903 годах, накануне празднования 200-летия Петербурга, по инициативе петербургского градоначальника Н.В. Клейгельса вокруг памятника был разбит сквер. Сквер представляет собой прямоугольник с полуовальной площадкой, на которой стоит памятник Петру. Автор проекта сквера – городской архитектор Н.П. Стукалин. Работы осуществил садовый мастер В.И. Визе. В 1909 году в сквере был сооружен фонтан. Сквер назвали Петровским. Современная мифология «Медного всадника» продолжает оставаться столь же яркой и выразительной, как и прежде: «Ты слышал, Серегу в Питере крупно штрафанули! Врезался, понимаешь, по пьяному делу в лошадь с мужиком». – «Ну и как он, бедняга?» – «Все как положено. Мерседес всмятку, а сам в больнице валяется». – «А тот мужик с лошадью?» – «А что с ним сделается, с бронзовым?» Под стать остроумным анекдотам вокруг памятника складываются устойчивые традиции, первые из которых появились еще в XIX веке. Их ревниво оберегают курсанты Военно-морского училища имени Ф.Э. Дзержинского. В ночь перед выпуском они ухитряются накинуть на плечи основателя русского флота форменный флотский воротничок или надраить до ослепительного блеска интимные места Петрова коня. Традиция эта давняя. Старые петербуржцы вспоминают, что еще задолго до изобретения пасты ГОИ для чистки армейской фурнитуры в Петербурге существовал кадетский обычай: накануне Пасхи раскрашивать в два цвета гениталии бронзового коня. В заключение этого очерка надо сказать, что Этьену Фальконе не удалось лично довести дело всей своей жизни до конца. В 1778 году, за четыре года до открытия монумента, скульптор, обиженный на несправедливые обвинения в растрате казенных денег, покинул Петербург и возвратился во Францию. Уезжая из России, согласно одной легенде, Фальконе увез с собой на родину осколки «Гром-камня», которые раздаривал друзьям в качестве сувениров. Неожиданно в Париже возникла мода оправлять эти гранитные осколки в драгоценные металлы, превращая их в женские украшения. Надо сказать, что рождению этой легенды предшествовали совершенно реальные факты. Еще в то время, когда «Гром-камень» доставили в Петербург, а Фальконе даже не помышлял о досрочном выезде из россии, петербуржцы были так поражены этой гранитной скалой, что, как писал один из них, «многие охотники ради достопамятного определения сего камня заказывали делать из осколков оного разные запонки, набалдашники и тому подобное». Неудивительно, что даже сейчас, спустя более двух столетий после описанных событий, петербургский городской фольклор с благодарностью обращается к великому французскому скульптору и его русскому шедевру: Когда б не инородец Фальконе, И Петр не оказался б на коне. Судьба памятника Петру Великому на Сенатской площади сложилась счастливо. Став первым произведением монументальной скульптуры в Петербурге, он до сих пор остается одним из лучших ее образцов. Кажется, ярче всех об отношении к нему петербуржцев сказал Александр Блок: «„Медный всадник» – мы все находимся в вибрации его меди». По-своему сформулирована та же мысль в фольклоре: «Стоять Петербургу до тех пор, пока рука „Медного всадника“ не опустится долу». «Собственный садик» монархов Весной 1762 года был закончен строительством пятый по счету Зимний дворец, возведенный по проекту архитектора Бартоломео Растрелли. Дворец обжить не успели. Поспешно въехавшего в него императора Петра III в июле того же года свергла с престола собственная жена Екатерина Алексеевна, в одночасье ставшая императрицей Екатериной II. Екатерина взошла на престол в результате заговора, чувствовала себя неуверенно, и поэтому одним из первых ее мероприятий по освоению своей новой резиденции стало определение места ежедневных разводов гвардейского дворцового караула. Таким местом был выбран пустырь между Дворцовым проездом и западным фасадом Зимнего дворца. Границы и общий контур Разводной площадки, как стали называть с тех пор эту территорию, определил архитектор А.В. Квасов. Собственно, это была не площадка, а настоящая площадь, которая вместе с другими четырьмя площадями: Дворцовой, Исаакиевской, Сенатской и Адмиралтейской – образовала знаменитый петербургский так называемый «Звездный ансамбль центральных площадей». Статус Разводной площадки исправно сохранялся почти полтора столетия, пока в 1896 году ее не решили превратить в «Собственный садик» при Зимнем дворце. Общий проект сада исполнил архитектор Н.И. Крамской, а его разбивка осуществлялась садовым мастером Р.Ф. Катцером. Уровень сада был поднят почти на целый метр, в центре сада соорудили фонтан, вокруг которого разбили цветники и высадили деревья. [Легенды петербургских садов и парков - i_021.jpg] Фрагмент решетки и ворота «Собственного садика» Зимнего дворца. Фото начала ХХ века В 1902 году «Собственный садик» обнесли чугунной художественной оградой, выполненной по проекту архитектора Р.Ф. Мельцера. Мощные звенья, стилизованные под архитектурный стиль барокко, установленные на высокий фундамент из красных гранитных блоков, венчали царские вензеля. Одно из звеньев ограды было отправлено на Парижскую всемирную выставку, где ограда заслужила высокое признание художественной общественности и весьма достойную награду выставки – Гран-при. Однако судьба ограды «Собственного садика» сложилась печально. В 1918 году ее осквернила разъяренная революционная толпа: ломались, рушились и уничтожались царские вензеля, а в 1920 году, во время первого социалистического субботника, ограду разобрали, а на одном из гранитных блоков фундамента в рамках ленинского плана монументальной пропаганды установили гипсовый бюст А.Н. Радищева. К счастью, у новых хозяев страны хватило ума сохранить звенья ограды, правда, уже без символов ненавистной царской власти. Их перевезли на проспект Стачек и впоследствии установили в саду имени 9 Января. Но и этого оказалось недостаточно для искоренения памяти о «проклятом прошлом». Когда покончили с оградой, приступили к расправе над фундаментом. По преданию, гранитные пилоны и цоколь пошли на изготовление памятника «Борцам революции» на Марсовом поле. Правда, справедливости ради, надо сказать, что одновременно бытует в городе и другая легенда. Если верить ей, то на изготовление памятника на Марсовом поле пошли гранитные блоки старинного Сального буяна, стоявшего некогда в створе Лоцманской улицы, в Коломне, и разобранного еще в 1914 году. Сегодня трудно сказать что-нибудь определенное о восстановлении справедливости по отношению к ограде. Но то, что к этому есть обнадеживающие предпосылки, несомненно. Так, в 2007–2008 годах был отреставрирован по историческим чертежам фонтан в центре «Собственного садика». Сквер перед Казанским собором В 1737 году по указу императрицы Анны Иоанновны специально для иконы Казанской Богоматери на «Невской прешпективе» построили церковь Рождества Богородицы, ее тогда же в народе прозвали Казанской. Она стояла ближе к тротуару, примерно там, где сейчас расположены остановки общественного транспорта перед сквером у Казанского собора. Историки полагают, что она строилась по проекту одного из первых русских архитекторов Михаила Земцова. Согласно старинным легендам, впервые икона Казанской Богоматери была найдена в 1759 году, во время штурма Казани, после того как она явилась во сне девятилетней девочке, дочери купца онучина – Матроне. В 1612 году с иконой Казанской Божией Матери впереди шло освобождать Москву от поляков народное ополчение под предводительством князя Дмитрия Михайловича Пожарского и нижегородского земского старосты гражданина Кузьмы Минича Минина. С 1613 года, после избрания на русский престол первого царя из рода Романовых Михаила Федоровича, икона стала семейной реликвией царского дома. Перед Полтавской битвой Петр с войском молились перед ней. [Легенды петербургских садов и парков - i_022.jpg] Церковь Рождества Богородицы. Чертеж 1740-х годов По преданию, следуя обычаям православных царей, Петр I «в благословение новому городу» повелел перевезти икону из Москвы в Петербург и хранить в церкви Рождества Богородицы, что стояла на Посадской улице Петербургской стороны. Подлинник ли это, найденный в Казани, или его копия, с абсолютной уверенностью сказать невозможно. Неизвестен точно и год переноса. Известно только, что с окончанием строительства на Троицкой площади в Петербурге Троицкого собора икона долгое время хранилась в нем. В то время в новой столице это был главный храм. Сохранилось предание, что перед самой кончиной Петр I потребовал икону к себе и будто бы благословил ею свою дочь Елизавету. А та, в свою очередь, будто бы в ночь перед восшествием на престол именно перед нею молилась о благополучном исходе своего дерзкого предприятия. [Легенды петербургских садов и парков - i_023.jpg] Образ Казанской Божией Матери После строительства Рождественской церкви на Невском проспекте и переноса туда чудотворной иконы она стала считаться одним из главных православных храмов Петербурга. Известно, что под ее сводами венчалась на царство Екатерина II. Но к началу XIX столетия церковь Рождества Богородицы уже не отвечала столичному статусу Петербурга и его главного проспекта. Церковь решили снести и на ее месте построить кафедральный собор. Казанский собор начали возводить в 1801 году по проекту замечательного русского архитектора Андрея Никифоровича Воронихина, которого в чем только не обвиняли его завистники, соперники и просто недоброжелатели. По одной легенде, в том, что он составил проект собора по плану, начертанному архитектором Баженовым для парижского Дома инвалидов. По другой, проект собора представлял собой не что иное, как часть неосуществленного проекта одного из крыльев Кремлевского дворца того же Баженова. Еще одна легенда утверждала, что Казанский собор является точной копией собора Святого Петра в Риме. [Легенды петербургских садов и парков - i_024.jpg] Вид Невского проспекта в царствование Екатерины II. Гравюра по оригиналу Бенуа. Справа – церковь Рождества Богородицы Видеть в Казанском соборе копию собора Святого Петра и в самом деле было горячим желанием императора Павла I. Однажды, как пишет сардинский посланник Жозеф де Местр, в Петербурге распространился слух о том, что в беседе с каким-то приближенным Павел I будто бы проговорился, что в будущем Казанском соборе ему хотелось бы видеть «немного от Св. Петра и немного от Санта-Мариа-Маджоре в Риме». Может быть, посланник сардинского короля и прав, но это по многим причинам противоречило архитектурному замыслу Воронихина. И главной из этих причин была невозможность включить такую «копию» в структуру Невского проспекта. В соответствии с жесткими канонами культового православного строительства алтарная часть собора должна располагаться в его восточной стороне, а вход – в западной. При этом колоннада, задуманная Воронихиным, оказалась бы тогда со стороны Большой Мещанской (ныне Казанской) улицы. Именно поэтому у Воронихина и возникла блестящая мысль: соорудить грандиозную четырехрядную колоннаду, или «Казанский забор», как ее окрестили в народе, со стороны северного фасада собора, выходящего на Невский проспект. С одной стороны, она удовлетворит тщеславие Павла, с другой – превратит собор в центр целого архитектурного ансамбля. К сожалению, полностью проект осуществлен не был. По замыслу Воронихина такая же колоннада должна была украсить противоположный, южный, фасад храма. [Легенды петербургских садов и парков - i_025.jpg] Казанский собор. Б. Патерсен. 1811 год Недостает собору и другой существенной детали, задуманной Воронихиным. Колоннаду со стороны Невского проспекта, по проекту, должны были украшать две мощные фигуры архангелов, каменные пьедесталы для которых и сегодня можно увидеть пустыми. До 1824 года на них стояли гипсовые статуи архангелов. На бронзовые, как это и было задумано зодчим, скульптуры так и не смогли заменить. В народе родилась легенда о том, что архангелы сами не хотят занять предложенные им места, и так будет до тех пор, пока «в России не появится мудрый, правдивый и честный правитель». В чертежах утвержденного варианта проекта собора, выполненных Воронихиным, перед зданием храма показан обелиск. С одной стороны, он, по мысли архитектора, определял бы центр всей композиции, с другой, как утверждают некоторые источники, – указывал бы место разобранной церкви Рождества Богородицы. В книге «Казанский собор» А. Аплаксин отметил, что, как ни странно, «в делах построения Казанского собора не имеется дела или упоминания о построении обелиска и на воронихинских чертежах показан только план его. Существует предание, по которому указанный обелиск был сделан из дерева и выкрашен под гранит». Как было на самом деле, судить не беремся. Но, справедливости ради, напомним, что на живописном полотне художника Ф.Я. Алексеева «Вид Казанского собора со стороны Невского проспекта», созданном в 1811 году, и на акварели Б. Патерсена с тем же названием и того же времени обелиск изображен, а на знаменитой «Панораме Невского проспекта» Садовникова 1830 года его уже нет. [Легенды петербургских садов и парков - i_026.jpg] Казанский собор. Внутренний вид. 1830-е годы В Казанском соборе хранится икона Ченстоховской Божьей Матери, перед которой всегда любили молиться католики. Под иконой в свое время была помещена надпись, что она пожертвована храму в 1813 году князем Кутузовым. Существует легенда, что это подлинная икона, взятая М.И. Кутузовым из Ченстоховского монастыря. Правда это или нет, установить невозможно, потому что, согласно другой легенде, «католические монахи, поставив копию вместо подлинника, нашли невыгодным оглашать факт отсутствия подлинной иконы, а Кутузов сам счел неудобным распространяться о своем, кажется, не вполне деликатном поступке». Отечественная война 1812 года изменила судьбу Казанского собора. Построенный первоначально для чудотворной иконы Казанской Божией Матери, он превратился в хранилище священных реликвий победоносной войны. Сюда свозили военные трофеи, в том числе армейские знамена и полковые штандарты наполеоновских войск, ключи от завоеванных городов, маршальские жезлы. Одной из главных светских реликвий Казанского собора является гробница выдающегося русского полководца Михаила Илларионовича Кутузова, неожиданно скончавшегося 16 апреля 1813 года на одной из военных дорог в Силезии. Тело полководца набальзамировали и перевезли в Петербург, а часть останков, извлеченных при бальзамировании, запаяли в цинковый гробик и захоронили в трех километрах от Бунцлау на кладбище тиллендорф. Впоследствии на этом месте был установлен памятник. Вероятно, тогда и родилась легенда, которая вот уже более двух столетий поддерживается довольно солидными источниками. Согласно ей, в Петербурге, в Казанском соборе, покоится только тело великого полководца, а сердце, якобы во исполнение последней воли фельдмаршала, осталось с его солдатами и захоронено на кладбище тиллендорф. «Дабы видели солдаты – сыны Родины, что сердцем он остался с ними», – будто бы сказал, умирая, Кутузов. Так обыкновенная метафора, фигура речи, допущенная в эмоциональном порыве любимцем солдат, превратилась в легенду. Легенда со временем приобрела статус исторического факта и даже попала на страницы «Большой советской энциклопедии». [Легенды петербургских садов и парков - i_027.jpg] Могила князя М.И. Кутузова в Казанском соборе Между тем еще в 1933 году специальная комиссия произвела вскрытие могилы Кутузова в Казанском соборе. Был составлен акт, где сказано, что «вскрыт склеп, в котором захоронен Кутузов… слева в головах обнаружена серебряная банка, в которой находится набальзамированное сердце». Тогда появилась еще одна легенда. Да, утверждала она, сердце Кутузова действительно было захоронено в Бунцлау, но Церковь отказалась участвовать в похоронах тела без сердца, и по повелению Александра I сердце полководца было извлечено из могилы в Силезии и перевезено в Петербург. Похороны полководца состоялись 13 июня 1813 года. По словам газетных сообщений, в Петербурге «все дороги и улицы усыпаны были зеленью, а по иным местам и цветами». Рассказывали, что при въезде в город, у Нарвской заставы, народ будто бы выпряг лошадей и сам вез траурную колесницу до Казанского собора. 29 декабря 1837 года перед Казанским собором в ознаменование 25-й годовщины победы России над Наполеоном были открыты памятники выдающимся полководцам генерал-фельдмаршалам Михаилу Илларионовичу Кутузову и Михаилу Богдановичу Барклаю-де-толли. Памятники установлены в сквере у Казанского собора, симметрично, лицом к Невскому проспекту. Бронзовые фигуры отлиты по моделям, исполненным скульптором Б.И. Орловским, и установлены на высокие четырехгранные пьедесталы. [Легенды петербургских садов и парков - i_028.jpg] Похороны М.И. Кутузова Оба памятника, составившие общую скульптурную композицию, стали героями петербургского городского фольклора одновременно. Барклай-де-Толли и Кутузов В 12-м году морозили французов. Л ныне благородный росс Поставил их самих без шапок на мороз. Почва для возникновения ядовитых стихов и острых анекдотов была благодатная. Для этого годилось все. От отсутствия воинских головных уборов, что сразу же подметили в декабрьскую стужу, когда памятники торжественно открывались, до выразительной жестикуляции обоих полководцев, как бы разговаривающих друг с другом: «Куда и кому указывает рукой Кутузов у Казанского собора?» – «На туалет Барклаю-де-Толли, который держится рукой за живот». Та же тема дружественной взаимовыручки звучит и в стихах: Барклай-де-Толли говорит: – У меня живот болит. А Кутузов отвечает: – Вот аптека. Полегчает. Понятно, у каждого памятника были и индивидуальные особенности. Так сложилось, что исторические заслуги Кутузова объективно признавались выше, чем заслуги Барклая. Поэтому на вопрос: «Почему Кутузову в Петербурге памятник поставили?» питерские школьники, не задумываясь, отвечают: «Да потому, что он французам Москву сдал». [Легенды петербургских садов и парков - i_029.jpg] Памятник М.И. Кутузову Не повезло Барклаю и с композицией его памятника. Так случилось, что двусмысленное расположение его маршальского жезла по отношению к самой фигуре полководца породило в фольклоре расхожую романтическую легенду о необычной мести, будто бы придуманной скульптором Орловским фельдмаршалу. Согласно этой легенде, Барклай-де-Толли, придя однажды в мастерскую скульптора Орловского, когда тот работал над памятником, соблазнил жену ваятеля. А месть Орловского состояла в том, что, используя некоторые детали одежды полководца и его жезл, он создал иллюзию определенной части тела, выраженной до неприличия ярко. Правда, это обнаруживалось не сразу. Для этого нужен был определенный ракурс. Но говорили, что именно в этом и состояла необыкновенная тонкость мести – знать должны были только посвященные. Легендой не принималось в расчет даже то, что Барклай-де-Толли скончался в 1818 году, в то время как Орловский начал работать над памятником полководца только в 1832. [Легенды петербургских садов и парков - i_030.jpg] Памятник М.Б. Барклаю-де-Толли Со временем имя Кутузова стало нарицательным. В «Большом словаре русского жаргона», изданном в 2000 году петербургским издательством «Норинт», зафиксировано исключительно интересное с точки зрения городского фольклора понятие «Кутузов». Согласно словарю, это человек, который всех обхитрил, проделав, казавшийся невыгодным маневр. В 1929 году службы в Казанском соборе прекратились, а с 1932 года в нем разместился Музей истории религии и атеизма. В настоящее время Казанский собор передан Русской православной церкви, в нем, как и прежде, регулярно проходят церковные службы. В то же время собор остается памятником архитектуры, полюбоваться на который приходят тысячи петербуржцев, туристов и гостей города. Как всегда, он вызывает искреннее восхищение. И в ответ на традиционное: «Справа от нас Казанский собор», – слышится подозрительно-недоверчивое: «Удивительно, как это такую махину из Казани везли?» Площадь перед Казанским собором образовалась после сноса церкви Рождества Богородицы и окончания строительства Казанского собора. В 1829 году она получила официальное название. В 1899–1900 годах на площади был разбит сквер по проекту садового мастера Р.Ф. Катцера. Общественно-политическая судьба Казанской площади неожиданно определилась в 1876 году. Здесь прошла первая в России политическая демонстрация, организованная членами партии «Земля и воля», на которой с речью выступил Г.В. Плеханов. С тех пор, вплоть до 1917 года, Казанская площадь стала традиционным местом политических выступлений. Понятно, что после революции эта традиция была прервана. Однако с началом перестройки в конце 1980-х годов традиция проведения митингов на площади возобновилась. Тогда же к традиционно фольклорным названиям площади: «Казань», «Казанский пятачок» и «Казанка» – прибавились новые: «Казанская тусовка», «Диссидентская тусовка», «Гайд-парк», «Пятак пустобрехов». Политические мероприятия, проводимые на площади, в городе получили название «казанских митингов», а о самой площади распевали частушки: У Казанского собора Протестантов место сбора. И страдают, как от боли, И Кутузов, и де Толли. Со временем и эти страсти улеглись. Сквер на Казанской площади, украшенный величественной колоннадой собора, струящимися водами фонтана, художественно высаженными кустами и удобными деревянными скамьями – «ленинградскими диванами», сегодня стал одним из самых любимых мест отдыха и встреч горожан и гостей города. Садовая улица и «Катькин сад» Следующий зеленый остров в асфальтовом потоке Невского проспекта возникает сразу за углом здания Публичной библиотеки, едва мы перейдем улицу с характерным для нашего повествования названием – Садовая. Ее историческое имя и сегодня напоминает о садово-парковом прошлом одной из старейших улиц города. Сохранившиеся полностью или частично сады, протянувшиеся от Марсова поля и Летнего сада до сквера на площади Тургенева в центре Большой Коломны, образуют единую зеленую цепь, охватывающую исторический центр города. Звеньями этой неразрывной цепи служат сады Воронцовского и Юсуповского дворцов, сквер за чугунной оградой Ассигнационного банка и другие большие и малые островки зелени, с которыми мы еще встретимся в ходе нашего повествования. Они и сегодня создают довольно впечатляющий садовый облик Садовой улицы. Впервые этот один из известнейших в городе топонимов «Садовая улица» появился на планах Петербурга в 1739 году, когда небольшой участок дороги от Невского до Вознесенского проспекта был назван Большой Садовой улицей. По ту и другую сторону улицы в то время тянулись усадебные сады богатых владельцев. Со временем к этому участку присоединялись другие части будущей улицы. Постепенно улица удлинялась, тянулась параллельно Фонтанке, к ее устью, и повторяла все ее изгибы и повороты. Затем она продолжилась на север от Невского проспекта и уперлась в ограду императорского Летнего сада. Тогда-то из ее названия исчезло прилагательное «Большая», и улица стала называться просто Садовой. В начале XIX века, после того как Воронцовский дворец был отдан в распоряжение Пажеского корпуса, Садовая улица в народе стала называться Пажеской. Одно время ее называли Сенной, от рынка на Сенной площади. Однако чаще всего ее называли «улицей рынков». Название вполне соответствовало действительности. Кроме Гостиного двора и Сенного рынка на ней находились и многие другие городские торжища: Апраксин, Щукин, Никольский, Мучной, Щепяной, Александровский, Покровский, Лоцманский. В октябре 1923 года Садовую улицу переименовали в улицу 3-го июля, в память о демонстрации, устроенной в этот день 1917 года большевиками во главе с Лениным против Временного правительства. Демонстрация закончилась трагически. На углу Садовой улицы и Невского проспекта ее разогнали верные правительству войска. По демонстрантам открыли ружейный и пулеметный огонь. Было много убитых и раненых. Ленина, стоявшего во главе большевистской партии, объявили в розыск, с тем, чтобы арестовать и предать суду. Понимая свою непосредственную вину за случившееся, он вынужден был уйти в подполье. [Легенды петербургских садов и парков - i_031.png] План сквера и площади у Александринского театра. 1847 год В городском фольклоре топонимические курьезы, связанные с переименованием Садовой улицы, нашли отражение в многочисленных анекдотах. Факт переименования вызывал искреннее удивление и откровенное непонимание. Один из таких анекдотов опубликовали в безобидном сатирическом журнале «Бегемот» в 1926 году: «где поморозился-то?» – «и не говорите. На улице третьего июля, и в самой горячей сутолоке – на углу Сенной». Другой анекдот рассказывает о старушке, которая спрашивает у милиционера, как пройти в «Пассаж». «Пойдете с 3-го Июля до 25-го Октября.» – «Милый, это мне три месяца топать?!» Напомним, что проспектом 25 октября назывался в то время Невский. [Легенды петербургских садов и парков - i_032.png] План Екатерининского сквера. 1880-е годы [Легенды петербургских садов и парков - i_033.png] Екатерининский сквер. Фрагмент ограды. 1880-е годы [Легенды петербургских садов и парков - i_034.jpg] Памятник Екатерине II Только в январе 1944 года, накануне полного освобождения Ленинграда от блокады, в ряду других двадцати объектов городской топонимики старинной Садовой улице возвратили ее историческое название – Садовая. Еще один зеленый остров посреди каменного Невского проспекта сформировался в 1816–1834 годах, когда по проекту архитектора Карла Росси создавался единый архитектурный ансамбль Александринского театра. Перед центральным фасадом театра по общему проекту росси садовый мастер Я. Федоров разбивает сквер. Неофициально сквер петербуржцы называли Александринским. В 1873 году, в рамках празднования 100-летия вступления Екатерины II на престол, в сквере устанавливается памятник великой императрице. С тех пор сквер, так и не получивший официального названия, известен в народе как Екатерининский, или по-простонародному «Катькин». Одно время в некотором отдалении от Невского проспекта, позади сквера, продавали свои работы питерские художники. Затем им предложили перебраться на другое место. В городском фольклоре от того короткого и яркого времени осталось два микротопонима: «Катькин зад» и «Монмартр». Памятник императрице Екатерине II выполнен по проекту скульптора М.О. Микешина. Величественный монумент императрицы, установленный на высоком фигурном, круглом в плане пьедестале работы архитектора Д.И. Гримма, давно уже стал одним из любимых объектов городского фольклора. Наименее обидные его прозвища: «Микешинская сонетка», «Печатка», или «Катька», а место встреч и свиданий молодежи в сквере перед Александринским театром называется «у Катьки». Мифология бронзовой императрицы богата и разнообразна. Еще в XIX веке начались разговоры о том, что место для установки памятника выбрано вовсе не случайно. Что так и должна стоять лицемерная распутница – спиной к искусству и лицом к публичному дому, который, по одной версии, находился на месте Елисеевского магазина, по другой – где-то на Малой Садовой улице. Записные столичные зубоскалы и остроумцы ни на минуту не оставляли памятник без внимания: Где стоит такая дама, Позади которой драма, Слева – просвещение, Справа – развлечение, А спереди не всякому доступно? Вариантов этой забавной рифмованной загадки было, вероятно, много. Но все они об одном и том же: Спереди сласти, Сзади сласти, Слева – просвещение, Справа – развлечение. Этакая пикантная интеллигентская игра, в которой и правила всем хорошо понятны, и ответ заранее известен. Позади памятника – драматический театр, слева – Публичная библиотека, справа – Сад отдыха, а спереди Елисеевский магазин, цены на товары в котором доступны далеко не всякому. Смотрите, детки, Как ели ваши предки. Невинная литературная забава. Не более того. И все-таки… Рассказывать подобные рискованные байки о любвеобильной императрице давно превратилось в моду. Туристы внимательно разглядывают бронзовые фигуры Екатерининских сподвижников на скамье, или «Екатерининской скамейке», как ее называют в народе. Здесь и генералиссимус Александр Суворов, и фельдмаршал Петр Румянцев, и светлейший князь григорий Потемкин, и граф Алексей орлов, и княжна Екатерина Дашкова, и Иван Бецкой, и адмирал Василий Чичагов, и канцлер Александр Безбородко, и поэт гаврила державин. Все они, за исключением Екатерины Дашковой, что-то живо обсуждают. Как утверждают злоязычные ядовитые остроумцы, мужчины при помощи жестов демонстрируют друг другу размеры своих детородных органов. Все согласно кивают головами, и только «старик державин» беспомощно разводит руками. А над ними, продолжают неуемные зубоскалы, возвышается великая государыня и великая любовница с загадочной сладострастной улыбкой на царственных губах и бронзовым скипетром-эталоном в руке. Иногда, если верить городскому фольклору, в снежном вихре декабрьских вечеров эта живая картина мистическим образом вдруг исчезает. Это подгулявшие и расшалившиеся сподвижники покидают свои места в поисках новых романтических приключений, и Екатерина Великая будто бы сходит с пьедестала, чтобы отыскать своих верных соратников и вернуть их на бронзовую скамейку. Одна из легенд утверждает, что под памятником зарыты «несметные богатства», которые вот уже полтора столетия будоражат умы городских властей. Будто бы при закладке монумента одна из экзальтированных придворных дам в эмоциональном порыве сорвала с себя перстень и бросила его в котлован для фундамента. Ее примеру якобы последовали многие присутствовавшие дамы высшего света. Не отставали и их спутники. Драгоценности посыпались в таком изобилии, что торжественную церемонию закладки пришлось на некоторое время задержать. Если верить современным городским слухам, то уже в советское время у новых хозяев Смольного не однажды возникала мысль о раскопках в Екатерининском сквере. Однако дело дальше кабинетных разговоров так и не продвинулось. С этими слухами тесно связана легенда о будто бы принятом в 1950-х годах решении перенести памятник Екатерине на другое место. Якобы монумент заслонял вид на Драматический театр имени А.С. Пушкина с Невского проспекта. В этой легенде нет ничего удивительного. В социалистическом Ленинграде подобных примеров, успешно реализованных на практике, было множество. В ходе нашего повествования мы еще расскажем о памятнике императору Александру III на Знаменской площади и Покровской церкви в Коломне, снесенных из-за того, что они якобы мешали трамвайному движению. Надо признаться, что судьба памятника Екатерине II и сегодня волнует петербуржцев. Правда, по-иному. Во времена пресловутого экономического хаоса начала 1990-х годов можно было услышать городскую частушку: Монумент Екатерине Охранять бы надо ныне. Новый русский бы не спер Монумент к себе во двор. Между тем, репутация «Катькиного сада» оказалась весьма сомнительной. В известных кругах сад называли «Катькин ад». По вечерам, в дореволюционные времена, здесь собирались питерские геи и лесбиянки: по одну сторону памятника Екатерине – «голубые», по другую – «розовые». Чтобы завершить сюжет о Екатерининском сквере на более позитивной ноте, напомним, что среди петербургских школьников и студентов существует традиция. Чтобы получить пятерку на экзамене, надо дотянуться до бронзовой доброй матушки-государыни и коснуться рукой ее пятки. Сад отдыха От Екатерининского сквера вплоть до набережной реки Фонтанки протянулся зеленый массив усадьбы старинного Аничкова дворца. Дворец начат строительством по проекту архитектора М.Г. Земцова в 1741 году. После смерти Земцова возведение дворца продолжил архитектор Г.Д. Дмитриев, а окончательно завершил строительство Б.Ф. Растрелли. Если верить одной из легенд, строительство дворца началось по повелению императрицы Елизаветы Петровны, в память об историческом событии, которое произошло в ночь на 25 ноября 1741 года. Тогда она с небольшой группой заговорщиков явилась в Преображенский полк, квартировавший вблизи Аничкова моста, заручилась его поддержкой и отсюда «начала свой поход» по Невскому проспекту, возведший ее на «отцовский престол». [Легенды петербургских садов и парков - i_035.jpg] Аничков дворец на плане Петербурга 1753 года [Легенды петербургских садов и парков - i_036.jpg] Вид Невского проспекта от Фонтанки. Гравюра Я.В. Васильева по рисунку М.И. Махаева. Середина XVIII века Своеобразной особенностью дворца является его, казалось бы, странное положение по отношению к Невскому проспекту. К проспекту дворец обращен ничем не примечательным боковым торцом, что совершенно не соответствует современному статусу главной магистрали города. Однако надо не забывать, что строился дворец в середине XVIII века, когда Невский проспект еще не играл такой исключительной градостроительной роли, в отличие от Невы или Фонтанки, на которые выходили главные фасады всех самых роскошных дворцов и усадеб Петербурга того времени. Характерно, что центральный вход в Аничков дворец был расположен и со стороны Фонтанки, откуда прорыли специальный канал с ковшом, или «гаванцем» для захода и стоянки малых гребных и парусных судов. Говорят, из Аничкова дворца к Публичной библиотеке вел подземный ход. В историю петербургского зодчества дворец, как и соседний с ним одноименный мост через Фонтанку, вошел с названием, образованным по имени командира строительного батальона, квартировавшего в этих местах, Михаила осиповича Аничкова. В свое время дворец был куплен в казну и долгое время находился в собственности русских императоров. При Николае I петербуржцы впервые услышали легенду о призраке «Белой дамы Аничкова дворца». Поговаривали, что по дворцу бродит неприкаянная душа некой юной смолянки, которую совратил и бросил не то какой-то император, не то великий князь. Будто бы бедная девушка с горя кинулась в Фонтанку и утонула. Если верить городскому фольклору, с призраком несчастной смолянки так или иначе встречались все русские императоры, хотя по одной из легенд, она покинула дворец еще в начале XIX столетия. Во время пожара Аничкова дворца в 1812 году, обыватели будто бы видели, как «из пламени взметнулась огромная фигура в балахоне и растворилась в дыму». Впрочем, могла и вернуться никем не замеченной. С именем Аничкова дворца связана идиома, внедрившаяся в петербургскую фразеологию в конце XIX века. После целой серии покушений на Александра II, закончившихся злодейским убийством императора 1 марта 1881 года, царское окружение стало более скрытным, и, как утверждают очевидцы, подчеркнуто молчаливым. По воспоминаниям современников, при дворе установилось какое-то «умолчание». При Александре III, который постоянно жил в Аничковом дворце, «ни об одном проекте не говорили, об отъездах узнавали накануне и то как-то вскользь». Среди придворных такое поведение называлось «аничковским молчанием». Термин прижился, стал популярным. Уже другой император, Николай II, однажды во время игры в лаун-теннис получил телеграмму о сокрушительном поражении русского флота под Цусимой. Не читая, он положил телеграмму в карман и продолжал игру. И это в кругу приближенных так же характеризовалось, как «le silence d“ Anitchkoff» – «аничковское молчание». С 1918 по 1935 год в национализированном Аничковом дворце располагался Музей города. Затем дворец был отдан детям. В нем разместился Ленинградский дворец пионеров, который называли «Дворцом маленьких большевиков». [Легенды петербургских садов и парков - i_037.jpg] Южный павильон Аничкового дворца [Легенды петербургских садов и парков - i_038.jpg] Северный павильон Аничкового дворца Как мы уже говорили, на территории ныне занятой ансамблем Аничкова дворца, в середине 1720-х годов располагался полковой двор лейб-гвардии Преображенского полка, переведенного в 1723 году в Петербург из Москвы. Затем последовательно эта земля принадлежала первому обер-полицмейстеру Санкт-Петербурга Антуану Девиеру, откупщику Лукьянову и наконец дочери Петра I цесаревне Елизавете Петровне. В 1743 году Елизавета «изустно указала» архитектору М.Г. Земцову и садовнику Стрельнинской мызы англичанину Людвигу Киндеру Таперсу прибыть «ко двору ее императорского величества для разведения в новом ее доме, что у Аничкова мосту, сада». Окончательный облик сад приобрел в 1820 году. Реконструкция осуществлялась по проекту архитектора Карла росси. В саду возвели два изящных павильона, украшенных статуями древнерусских витязей по моделям скульптора С.С. Пименова. По периметру сад обнесли металлической оградой с воротами со стороны Невского проспекта и площади перед Александринским театром. Ограду и пилоны ворот украшают золоченые изображения имперских орлов. После революции орлов уничтожили, из-за чего в городе родилась легенда о том, что рисунок ограды выполнил прусский король Фридрих Вильгельм III, побывавший однажды в Петербурге с дружеским визитом. А может быть, и сбили именно потому, что в воюющей в то время с Германией россии уже жила легенда о якобы «немецких орлах». После революции сад при бывшей царской усадьбе превратили в общегородской Сад отдыха. Как известно, в советские времена и старинный Александровский сад был переименован в сад Трудящихся имени Горького и, надо думать, ленинградцам хорошо памятен анекдот той эпохи: «Где работаешь?» – «В саду Отдыха». – «А отдыхаешь?» – «В саду Трудящихся». В феврале 1934 года во время одного из своих выступлений С.М. Киров предложил передать Аничков дворец Дворцу пионеров. С этих пор сад Аничкова дворца соответственно переименовали в сад Дворца пионеров. После войны сад старинной Аничковой усадьбы вновь переименовали. Он опять стал Садом отдыха. Прошло чуть более двух десятилетий, и старинный сад вновь был подвергнут переименованию. По постановлению Ленгорисполкома он снова перешел в ведение Дворца пионеров и стал называться садом Дворца пионеров. Нам же остается предположить, что одновременно с очередным переименованием в 1990 году самого Дворца пионеров в Дворец творчества юных, изменилось и название сада. Надо полагать, теперь он стал садом Дворца творчества юных. Хотя, кажется, никаких официальных подтверждений этому, вроде бы, нет. Сквер на площади Восстания Еще с одним зеленым островком посреди Невского проспекта мы встретимся на площади Восстания на пересечении Невского и Лиговского проспектов. Впервые свое официальное название площадь получила в 1849 году. Тогда ее назвали Площадью к Знаменскому мосту. Мостик через Лиговский канал вел к церкви во имя Входа Господня в Иерусалим. Церковь построили в 1804 году по проекту архитектора Ф.И. Демерцова. В народе она была известна как Знаменская, или «Знаменье», по одному из приделов. Еще ее называли Павловской, по фамилии известного ученого, лауреата Нобелевской премии Ивана Петровича Павлова. Он был ее усердным прихожанином, а по одной из легенд, даже венчался в ней. В 1940 году, после смерти Павлова, церковь снесли. Сейчас на ее месте стоит наземный павильон станции метро «Площадь Восстания». В 1857 году название площади отредактировали, придав ей современное звучание. Теперь она стала называться Знаменской. 23 мая 1909 года на Знаменской площади был открыт конный памятник Александру III – редкий образец сатиры в монументальной скульптуре: грузная фигура царя с тяжелым взглядом тайного алкоголика, каким и, может быть, не без оснований считали его современники, на откормленном тучном битюге, как бы пригвожденном к гробовидному пьедесталу. Почти сразу разразился скандал. Верноподданная часть петербургского общества требовала немедленно убрать позорную для монархии статую. Демократическая общественность, напротив, приветствовала произведение такой обличительной силы. В спор включилась Городская дума. И только автор памятника Паоло Трубецкой, итальянский подданный, воспитывавшийся вдали от «всевидящего ока» и «всеслышащих ушей», оставался невозмутимым и отшучивался: «Политикой не занимаюсь, я просто изобразил одно животное на другом». В салонах рассказывали анекдот про одного грузинского князя, который воскликнул, глядя на памятник: «Я знаю, цто Саса зопа, но зацем же это так подцеркивать?» Надо сказать, что памятник и в самом деле вызывает неоднозначные чувства. Если верить фольклору, многие петербуржцы испытывали по отношению к нему обыкновенную неловкость. Сохранился анекдот о приезжем англичанине, который попросил своего петербургского друга показать ему новый памятник, «что Трубецкой сделал». «И так мне братцы, обидно сделалось, – рассказывал впоследствии петербуржец, – что повел я его к фальконетовскому Петру Великому». – «Ну и что же англичанин?» – «Ничего, хвалил». [Легенды петербургских садов и парков - i_039.jpg] Памятник Александру III на Знаменской площади Впрочем, существует легенда, пытающаяся объяснить сложившуюся ситуацию. Будто бы памятник Александру III, казавшийся в архитектурной среде Петербурга таким грубым, на самом деле предназначался для установки на урале, «на границе Азии и Европы», высоко в горах. Смотреть на него предполагалось из окон движущегося по Транссибирской магистрали поезда. Это дало бы возможность по иному взглянуть на монумент. Фигуры коня и всадника не казались бы такими массивными и неуклюжими. Паоло Трубецкой приехал в Россию в 1897 году преподавать в Московском училище живописи, ваяния и зодчества и сразу принял участие в конкурсе на проект памятника умершему за несколько лет до того царю. Одержав победу в конкурсе, скульптор приступил к работе. Он сделал 14 вариантов памятника, однако ни один из них не удовлетворил официальную комиссию. Легенда гласит, что, только услышав, как Мария Федоровна, вдова покойного императора, подойдя к одному из проектов, радостно воскликнула: «Вылитый Сашенька!» – члены высокого жюри, переглянувшись и удивленно пожав плечами, остановили наконец свой выбор на этом варианте. Невиданному остракизму подвергли памятник в феврале 1917 года. Как только тогда его не называли: «Пугало», «Комод», «Скотина на скотине», «Обормот на бегемоте», «Медведь на слоне». Изощрялись в частушках, стихах и песнях. Это новая игрушка Для российского холопа. Был царь-колокол, царь-пушка, А теперь еще царь-жопа. Возродилась старинная мода на так называемые загадки-пирамиды, ответы на которые приводили в невероятный восторг уличную толпу. В фольклоре сохранилось несколько вариантов этих замечательных загадок: На площади комод, На комоде бегемот, На бегемоте обормот, На обормоте шапочка. Какого дурака это папочка? На площади комод, На комоде бегемот, На бегемоте идиот, На идиоте шапка, На шапке крест, Кто скажет слово — Того под арест. Судьба монумента оказалась печальной. В 1937 году памятник убрали с площади, к тому времени уже не Знаменской, а Восстания. Причина – традиционная, он будто бы мешал трамвайному движению по Невскому проспекту. Долгое время памятник хранился за чугунной решеткой во дворе Русского музея. По меткому выражению фольклора, он стал «Узником Русского музея». Во время блокады Ленинграда он едва не погиб от снаряда. К этому времени в Ленинграде сформировалось поверье: благополучие города, его честь и достоинство оберегалось тремя всадниками: Петром I – на площади Декабристов, Николаем I – на Исаакиевской площади и Александром III – на площади Восстания. И то, что один из них вынужден был покинуть свое историческое место, рассматривалось ленинградцами как знак беды. Неслучайно одной из первых побед демократической общественности в постсоветском Петербурге считается освобождение памятника Александру III из-за решетки Русского музея. Голос: «Свободу узнику Русского музея!» – был услышан. Памятник вывели из заключения, но установили не на его историческом месте, а перед входом в Мраморный дворец. Во дворе, на низком пьедестале, еще совсем недавно занятом пресловутым «Ленинским броневиком». Говорили, что временно. Что при этом имелось в виду, неизвестно. Историческое место памятника Александру III перед Московским вокзалом занято. Между тем жизнь бывшей Знаменской площади, к тому времени переименованной в площадь Восстания, продолжалась. В 1952 году на месте снятого памятника разбили партерный сквер, посреди которого установили закладной камень для будущего памятника В.И. Ленину. [Легенды петербургских садов и парков - i_040.jpg] Памятник Александру III у Мраморного дворца Однако со временем планы изменились. Закладной камень был убран, и в 1985 году к 40-летию Победы советского народа в Великой Отечественной войне в центре сквера на площади Восстания был установлен обелиск «Городу-герою Ленинграду» по проекту А.и. Алымова и В.М. Иванова. Многотонный гранитный монолит, обработанный в виде армейского штыка, сразу привлек внимание городского фольклора. Пожалуй, трудно найти в городе памятник, заслуживший такое количество негативных определений. Наиболее мягкие из них: «Пограничный столб», «Каменный гвоздь», «Отвертка», «Долото», «Развертка», «Шпиндель», «Вилка», «Штырь», «Гвоздь», «Шампур», «Пипетка», «Страшный сон парашютиста». Но даже среди этого не очень лестного ряда есть и более жесткие: «Штык в горле Невского проспекта». Заговорили о переносе обелиска на площадь Мужества. Многим казалось, что там, вблизи всемирно известного Пискаревского мемориального кладбища, на площади, само название которой посвящено памяти ленинградцев, защитивших свой город от фашистского нашествия, обелиск обретет свое подлинное значение. Спор о том, что должно находиться на площади, – памятник Александру III или обелиск городу-герою Ленинграду – продолжается до сих пор. Иногда кажется, что в спор включается и сама площадь. И в самом деле – оказалось, что обелиск обладает неожиданным оптическим эффектом. Тень от звезды, венчающей стелу, утверждает городской фольклор, в определенное время и при известном освещении образует на асфальте Невского проспекта четкие очертания двуглавого российского орла. Архитектурно-парковый ансамбль Александро-Невской лавры Невский проспект заканчивается мощным архитектурнопарковым ансамблем Александро-Невской лавры, монахи которой, как мы уже знаем, в 1711 году начинали прокладку проспекта от Лавры в сторону Адмиралтейства. Мы уже говорили о символическом значении Невского проспекта, объединившего административный центр новой столицы с его духовным центром. Важно еще и то, что Лавра посвящена памяти выдающегося деятеля Древней Руси Александра Невского, ставшего по воле Петра I небесным покровителем города святого Петра – Санкт-Петербурга. Да и выбор места для строительства монастыря не обошелся без монаршего вмешательства Петра I – первого императора новой России. Этому предшествовали события едва ли не 500-летней давности. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org