Автор : Ахманов Михаил Сергеевич Название книги: Путь на Юг. Океаны Айдена Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/ahmanov-mihail-sergeevich/put-na-yug-okeany-aidena Михаил Ахманов Путь на Юг Глава 1 Баргузин [Путь на Юг. Океаны Айдена - z.jpg] Зал для тренировок занимал все левое крыло корпуса. У северной его стены расположились стойки с оружием всех народов и времен: отсвечивали холодным серебром лезвия мечей, ятаганов и шпаг, сверкали острия копий и дротиков, грозили железными клювами боевые молоты, блестели наточенные алебарды и секиры. Имелась и кое-какая китайско-японская экзотика: ба, боевые вилы, ион-сетсу-кон, цеп из четырех звеньев, торинава, веревка с гирькой, оружие ниндзя и всякое-прочее в подобном роде. Лет пять назад, до своей контузии, Одинцов мог управиться и с этой иноземной техникой, но сейчас предпочитал то, что попроще, клинок да арбалет. Координация была уже не та – сказывались и ранения, и возраст. В южной части пол зала приподнимался на ладонь, образуя помост для рукопашных схваток, над которым нависала смотровая галерея. Помост был собран из отшлифованных и плотно пригнанных дубовых досок и рассчитан на три пары бойцов – в Баргузине все делалось с размахом, благо средства американского партнера казались неиссякаемыми. Между помостом и стойками лежало особое граунд-покрытие, импортное и безумно дорогое – пластик не пластик, резина не резина, но что-то из той же оперы. Граунд имитировал неровную почву, чтобы отработка приемов с оружием велась в условиях, близких к естественным. Одинцов молчаливо признавал, что это вещь полезная, особенно в декабре, на широте Новосибирска. Сугробы за окнами зала были метровой вышины, так что с клинками и пиками в них не попрыгаешь. Хотя в программу подготовки выживание при минусовых температурах тоже входило. Одинцов пошаркал о граунд подошвами кроссовок, поглядел с минуту на двух молодых лейтенантов, бившихся в спарринге, и пронзительно свистнул. Бойцы разошлись и опустили оружие. – Это сабля, Манжула, – терпеливо объяснил он. – Сабля, а не топор. Можно, конечно, рубить сплеча и сверху вниз, но противник в это время кишки тебе выпустит. Печень проткнет или сердце… Слишком открываешься, Манжула! А ты, Ртищев, его жалеешь. – Никак нет, товарищ полковник! Я… – Ты!.. – Одинцов ткнул его в грудь растопыренной пятерней. – Ты упрямый ишак! Было сказано, что я полковник в отставке и обращаться ко мне следует по имени-отчеству. Или по должности: инструктор. Можно – господин инструктор. Товарищи у нас в прошлом остались. Костя Ртищев, рыжий молодец под метр девяносто, опустил глаза и буркнул: – Вы все равно полковник! – Был бы я полковник, ты бы со мной не пререкался, парень, – вздохнув, промолвил Одинцов. – Ну-ка, отойди, лейтенант! А ты, Манжула, в позицию! Подбросив саблю вверх, он поймал обтянутую кожей рукоять и, стараясь двигаться в быстром темпе, шагнул к ученику. Тот ринулся вперед, вскинув клинок богатырским замахом, но разрубил лишь воздух. _Как дрова колет, олух_! – подумал Одинцов, пропустил его мимо и шлепнул лезвием плашмя по копчику. Потом рявкнул: – Падай! Ты мордой в земле, Манжула, и корчишься в муках – я тебе хребет разрезал. А теперь легкое проткнул и сердце! Одинцов ударил лейтенанта под лопатку, и от резкого движения в боку закололо. Под его собственным сердцем торчал осколок мины, до которого врачи не добрались. Могли бы, конечно, попробовать вытащить, но шансы полковника при этом выжить оценивались один к пяти, так что нарываться на неприятности не стоило. Хоть схоронилась в нем эта железяка, но он еще не покойник и даже способен продемонстрировать пару-другую приемов. – Повторите! Сначала ты, Манжула, потом Ртищев. И помните: всякий болван может прикончить врага! Штыком, клинком, ножом и пулей! Ваша задача – убить, не получив ни единой царапины. Там, куда вас отправят, раненый обречен. В бой! Сабли зазвенели, и Одинцов отступил к стене, пытаясь успокоить дыхание. За ним, в широких окнах, небо уже наливалось сизым зимним сумраком, падал снег, и за его завесой темнело здание напротив, где размещался стартовый комплекс с криотронным бункером. Вполне возможно, Костя Ртищев туда попадет через несколько месяцев, а вот Манжула – вряд ли. Не ходок! Силы и здоровья как у носорога, но этого мало, в Проекте все испытатели здоровые и сильные, но кто-то удержится в Зазеркалье целую минуту, а кто-то не вытянет и «черновской дюжины». Капитан Чернов был самым первым и пробыл Там ровно тринадцать секунд. Одинцову с ним познакомиться не довелось; еще до того, как он появился в Баргузине, капитана схоронили на маленьком кладбище за стартовым комплексом. Одинцов смотрел, как Ртищев и Манжула повторяют прием. Десять раз, двадцать, тридцать… Ртищев да еще, пожалуй, Вася Шостак из третьей группы были его любимыми учениками, хотя в подобных выражениях он никогда о них не думал, и слово «любимый» как-то само собой заменялось на «перспективный». Чего Одинцов был лишен, так это сентиментальности. Четверть века в десанте, спецназе ГРУ и Управлении внешней разведки сентиментальность вышибли начисто, вместе с другими иллюзиями – такими, к примеру, как обеспеченная старость или радости семейной жизни. Дважды он был женат, но не дождался ни счастья, ни наследников, как, впрочем, и достойной пенсии. Если бы не Шахов… Полковник нахмурился, но додумал мысль до конца: если бы не Шахов, пришлось бы сейчас соображать, сколько на хлеб, а сколько на лекарства. От дум таких с катушек съедешь… Многие и съехали, прямо в Полночь, что Одинцову казалось трусостью. Он был человеком отчаянным, но не способным на самоубийство, считавшим его позорным прогрышем. Прикрикнув на бойцов, чтобы двигались поживее, он поднял голову. На смотровой галерее кто-то стоял; темная плотная фигура тонула в полумраке, потом мужчина наклонился над перилами, сверкнули золоченый погон, пуговицы форменной тужурки, и Одинцов отвел взгляд. Шахов, его благодетель… Сергей Борисович Шахов, генерал-лейтенант, начальник Проекта и бывший сослуживец по ГРУ… Большой удачник! Одинцов, уж так вышло, топтался в местах отдаленных и неприятных: то в ангольских болотах, то в афганских горах, а сослуживец прочно сидел в Москве, пока не высидел должность куратора спецразработок. Тут его карьера быстро пошла вверх, плечи украсились генеральскими звездами, штаны – лампасами, а грудь – орденами, хотя психотронное оружие, квантовый аннигилятор и все остальное, что обещали ученые мужи, было – и оставалось – розовой мечтой. Пожалуй, все, кроме Проекта, но он военного значения не имел. Одинцов снова взглянул на галерею, но Шахова там уже не оказалось. _Проверка?_.. – мелькнула мысль. Так ли, иначе, визит непонятный; обычно начальник его вниманием не баловал, хотя в неофициальной обстановке были они на «ты» и звали друг друга по-прежнему, Борисыч и Удин. Никаких проверок Шахов ему не устраивал, зная, что старый конь борозды не испортит. Одинцов и в самом деле был опытнее всех инструкторов и порядком старше, хотя исполнилось ему всего лишь сорок семь. Для кого-то – возраст расцвета и зрелости, а для него – прозябания и грядущих недугов. Не зря считают на войне год за два… А повоевать ему пришлось немало. * * * Шахов, возвращаясь в свой кабинет, думал о том же. Вернее, взвешивал опыт и годы своего сослуживца Георгия Леонидовича Одинцова, 1953 года рождения, полковника в отставке, кавалера ордена Славы, ордена Красного Знамени, медалей «За отвагу», «За боевые заслуги», а также десятка наград происхождения зарубежного, полученных на всех континентах Земли, за исключением Австралии. И, конечно, Антарктиды, где в минувший век боевые действия не велись из-за глобального оледенения. Опыт впечатлял, ибо на долю Одинцова выпало всякое: в ранге военного советника водил он в сражение полки и партизанские отряды, командовал диверсионными группами, владел любым оружием от ножа и лука до снайперской винтовки и отличался поразительной живучестью – факт, проверенный в Афганистане, Иране, Сомали и прочих Босниях и Анголах, включая Никарагуа. Это с одной стороны, а с другой – укатали сивку крутые горки. Иными словами, здоровье у Одинцова было совсем никуда. Великолепный спец по выживанию, но для нагрузок, какие бывают в Проекте, староват… Он представлялся Шахову монетой, позеленевшей с орла и блестящей с решки; может, метнуть ее и поглядеть, что выпадет?.. Правда, у монеты две стороны, а в генеральских мыслях присутствовала третья – уж очень не хотелось, чтобы Проект прихлопнули. Вместе с ним, генералом Шаховым. Привычно кивая сотрудникам научного отдела, он неторопливо шагал по коридору, пока не добрался до перехода в жилой корпус и лестницы, ведущей на административный этаж. Здесь, у фаянсовой урны, перекуривали двое физиков, Лейбель и Козаченко, люди гражданские, но при виде генерала вставшие во фрунт. Козаченко, служивший когда-то в осназе, бросил сигарету и лихо щелкнул каблуками; Лейбель, не служивший никогда, про сигарету забыл, стоял, как набитый сеном мешок, но исправно поедал начальство глазами. Баргузин находился в тридцати восьми километрах от Новосибирска, а безработных физиков в Академгородке было пруд пруди. Козаченко и Лейбель об этом помнили. Кивнув им тоже, Шахов поднялся наверх, в приемную, где секретарша Верочка доложила: все собрались и ждут. – Мне и Брауну – чай, Гурзо – минералку, Виролайнену – кофе с коньяком, – распорядился он, шагнув к своему кабинету. Комната была уютной и нравилась Шахову. Стены, обшитые панелями из светлой сосны, матово поблескивали и, казалось, еще хранили приятный смолистый запах. Окно, полускрытое шторами, выходило в парк, где ветви елей гнулись под тяжестью снежных шапок. Большой письменный стол у окна, с компьютером, селекторной связью и телефонами, был выдержан в лучших традициях финского дизайна, хотя изготовили его в Новосибирске, на Первой мебельной. Шахов миновал его и направился к дивану и креслам в дальнем углу, где обычно проводил совещания. Там его поджидали трое: Сидней Браун, куратор от заокеанских партнеров, психолог Елена Гурзо, моложавая изящная блондинка лет за сорок, и академик Виролайнен, научный руководитель Проекта. Рядом с Гурзо и Брауном он выглядел как дряхлый пень между березкой и кленом, но это являлось лишь иллюзией: в свои семьдесят пять Виролайнен был на редкость энергичен и задирист. Он относился к плеяде советских «секретных физиков», творцов ракет, реакторов и бомб, жал руку Хрущеву, целовался с Брежневым и получил от каждого по ордену. Впрочем, почет и слава его не волновали; он был апологетом чистого знания и убежденным технократом. Шахов сел в кресло, дождался, когда Верочка принесет напитки, отхлебнул крепкого чаю и произнес: – Прошу вас, Елена Павловна. Если я правильно понял, вы собирались объяснить причину наших неудач. Дело, кажется, не в технике? Виролайнен фыркнул, и Гурзо поспешно сказала: – Не могу судить об этом, техника не моя сфера. Я отвечаю за психологическую подготовку испытателей и анализ их состояния Там и Здесь. – Она раскрыла лежавшую на коленях папку и начала перебирать бумаги и компьютерные распечатки. – За последние шесть лет… собственно, с момента гибели Чернова… да, шесть лет и два месяца… Так вот, за этот срок погружались двадцать шесть ходоков… простите, испытателей, наших и американцев, дважды с летальным исходом. Всего шестьдесят четыре погружения, и все они запротоколированы здесь. – Ее ладонь коснулась папки. – Подробные беседы с испытателями, каждый опрашивался не менее трех раз. Это статистически значимые материалы, позволяющие сделать определенный вывод. Вычленить нечто общее в их состоянии, оценить его и… Виролайнен снова фыркнул, бесцеремонно прервав психолога. – У вас отличный кофе, генерал. Еще чашечку, пожалуйста… Только поменьше кофе и побольше коньяка… – Он бросил взгляд на Гурзо из-под кустистых бровей. – Что же до статистически значимых материалов Елены Павловны, то смею заметить: мне не понадобилось шести лет, чтобы вычленить, оценить и сделать выводы. Техника тут в самом деле ни при чем, ни техника, ни феномен ДС. Шок, коллеги, шок! Жестокий шок, вот что они испытывают! Браун закивал головой. Знание русского у него было вполне приличное: все понимал, но изъяснялся с некоторым трудом. – Да, шок, стресс! Наши бойз говорить мне, сэр… все они чувствовать… как это?.. ужас. Хотя все вери стронг… очень крепкий парень, так? – Так, – подтвердила Гурзо. – Ужас – непроизвольная подсознательная реакция, а она порождает первый позыв: бежать! Скрыться, спрятаться, вернуться… И наши крепкие парни соскальзывают. Или, как это называется у физиков… – Выныривают, – буркнул Виролайнен и резко отставил чашку. С минуту он размышлял, шевеля густыми бровями, и все почтительно молчали, словно хотели подчеркнуть ценность мыслей академика. Наконец он вымолвил, как бы про себя: – Любопытный вывод, хотя и спорный! Конечно, психические импульсы играют немалую роль… может быть, основную… Мы ведь все-таки занимаемся не термодинамикой, не квантовой теорией и остальным примитивом, а психофизикой, нейронной матрицей мозга и ДС-переходом, согласно принятой терминологии. В этом случае связь между прибором и объектом эксперимента гораздо сложнее, чем принято считать… как-никак, наши объекты-ходоки – живые люди, и их эмоции могут влиять на процесс… – Академик повернулся к Гурзо: – Об этом вы и хотели нам сообщить, любезная Елена Павловна? Психолог молча кивнула и захлопнула папку. Шахов, чувствуя, как на лбу выступает испарина, сказал: – Мы тщательно отбираем испытателей. Как правило, это офицеры, прошедшие спецподготовку… десант, морская пехота, альпийские войска… идеальное здоровье, сила, выносливость, а в смысле психики они… Гурзо замотала головой, взметнув белокурые кудряшки. – Не в этом дело, Сергей Борисович. Согласна, они отважные парни, крепкие и психически устойчивые, и каждый знает, на что идет. Более того, им известно, что вероятность гибели сравнительно невелика – десять процентов, а это меньше, чем на поле боя. Но я говорю о другом, об инстинктивной реакции, которая неподвластна человеку. Разве храбрец не боится, не испытывает ужаса? Конечно, испытывает – ведь шок, стресс, страх – это, в конце концов, биохимия, и сделать с этим ничего нельзя, разве только накачать наркотиками… Просто храбрый человек способен совладать со страхом, держать эмоции в узде. Но в нашем случае это не выход. – Если так, – медленно промолвил Шахов, – нас можно прикрыть хоть сейчас. Мы ничего не добьемся. Ничего и никогда. Браун кивнул с мрачным видом. Отказываться от щедрой кормушки ему хотелось не больше, чем Шахову. – Мани, – каркнул американец. – Нас и филиал в Нью-Мексико финансировать Фонд МТИ. Фонд нравится давать деньги на разный фантастик прожект, пока есть надежда. Они давать и думать: вдруг что-то выйдет. Пусть не сразу, но что-то полезный. Они искать таких, как доктор Верланен и доктор Форд, и говорить им: попробуй, яйцеголовый парень. Пять лет, десять лет, двадцать… Они ждать, сэр. Но если… как это?.. да, если ясно, что зашло в тупик, нет мани. Если они узнать про Эллен айдиа, – он кивнул в сторону Гурзо, – мы банкрот. Виролайнен откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Кожа на тонкой шее натянулась, морщины стали глубже, и Шахов впервые подумал, что академик слишком стар и может скончаться в любую минуту, от любого потрясения. А потрясение было изрядное! Они, все четверо, тесно связаны с Проектом и расставаться с ним не собирались, хотя у каждого имелись свои резоны и причины. Для Виролайнена это как лебединая песня на закате дней, Гурзо любопытна, в меру тщеславна и собирает материал для докторской, а Браун делает карьеру в Фонде, и если Проект окажется успешным, он – вице-президент. Что до самого Шахова, то он относился к Проекту примерно так же, как хозяин особняка к удобному жилищу. Власть над тремя сотнями военных и гражданских лиц, причастность к еще неведомому официальной науке, возможность распоряжаться средствами спонсора – все это тешило самолюбие, не говоря уж о хорошем довеске к генеральскому окладу. Нет, он совсем не хотел, чтобы Проект прикрыли! – Есть выход, Сергей Борисович, – произнесла Гурзо. – Я вам о нем говорила. И вам, Хейно Эмильевич. Виролайнен хмыкнул, не открывая глаз. Шахов поднялся, шагнул к своему столу, включил компьютер, потыкал в клавиши, вызывая базу кадрового состава. Экран мигнул, и в левой половине возникла фотография: темные волосы и глаза, сурово сжатый рот, широковатые скулы, крепкий подбородок… Одинцов Георгий Леонидович собственной персоной. Специалист по контртеррористическим операциям, знаток военной техники, мастер выживания, диверсант и десантник, бог войны по кличке Один… можно сказать, в узких кругах личность почти легендарная. Послужной список, сведения о выполненных заданиях, характеристики, награды, ранения… – Восемь, – сказал он, всматриваясь в строчки личного дела, которое знал наизусть. – Простите? – Гурзо подняла светлые брови. – Восемь, – повторил Шахов, глядя на экран. – Сорок семь лет и восемь ранений средней тяжести и тяжелых. Какой из него ходок? Живого места нет! Ранен в бедро, в плечо, слева в подреберье… прострелено легкое… колено собирали по кусочкам… осколок под сердцем… и спина… Вы его спину видели, Елена Павловна? – Видела. Но все же он не инвалид! – Не инвалид, – согласился Шахов. – Давеча я на него полюбовался… Скачет с саблей как молодой. Не инвалид, а нормальный герой на пенсии. – Так в чем же дело? – В том, что, если он погибнет, с меня снимут голову. С меня, а не с психолога Гурзо и не с врачей, которые оформят ему допуск. – Или голову снимут, или финансирование. Второе, полагаю, много хуже, – проскрипел Виролайнен. Когда касалось его научных трудов, он был безжалостней гиены и жизнь человеческую в грош не ставил. Чему удивляться не приходилось – он вырос в суровое время концлагерей и пролетарской диктатуры. Браун согласно закивал. Хотя он родился в стране демократии и свободы, но в данном случае был солидарен с Виролайненом, ибо самое ужасное для демократа – лишиться финансирования. За жизнь испытателей он никакой ответственности не нес и относился к ним как к пушечному мясу. Тем более что из двадцати шести персон, упомянутых Гурзо, лишь трое были гражданами США, причем второсортными – пуэрториканец, негр и потомок эмигрантов с Кубы. Шахов перевел компьютер в режим ожидания, сел в кресло и уставился на свои колени, обтянутые темно-зеленым габардином брюк. – Восемь… – снова пробормотал он. – И возраст под пятьдесят… – Вы забываете, что все его раны и возрастные изменения останутся Здесь, – сказала Гурзо, подчеркнув голосом последнее слово. – Здесь, Сергей Борисович! Вы ведь помните отчеты Пака, Смирницкого, Мартинеса и других. Они, вероятно… – Вероятно или нет, мы не знаем, – оборвал ее Шахов. – Все это из области предположений, а осколок под сердцем и простреленное легкое – реальность. Если он не выдержит погружения… – Выдержит. – Виролайнен залпом допил остывший кофе. – Выдержит, хотя за процедуру обратного ДС-перехода я бы не поручился. А в остальном… В остальном я склоняюсь к мнению нашей любезной Елены Павловны. Если ее гипотеза верна, то экземпляр самый подходящий. Гурзо усмехнулась. – Да, этот не испугается. Я изучаю его около года, по документам, по отзывам коллег и… как бы это выразиться?.. да, в личном плане. – Ее улыбка сделалсь шире, и на щеках вспыхнул румянец. – Он очень обаятельный мужчина, сохранивший интерес к противоположному полу… Но главное в нем – врожденная сила духа и огромный опыт, привычка к стрессовым ситуациям, своеобразная реакция на опасность – она вызывает не шок, а позыв к действию. Где мы еще найдем такого? То есть, возможно, найдем среди ветеранов, но искать придется долго. – И то, что мы найти, может быть с одной ногой или без глаза, – заметил Браун, но Шахов, не обращая внимания на американца, наклонился и заглянул в лицо Гурзо. – Вы хотите сказать, что он вообще ничего не боится? – Боится, конечно, но не ран, не смерти и не пугающих неожиданностей. Боится недугов и старости, боится сделаться беспомощным, боится место потерять… нет, я не о должности инструктора, я о месте в жизни… Все это страхи человека, лишенного привычного статуса в силу тех или иных причин. И чтобы вернуть его, он жизнь положит. Он – это не наши капитаны с лейтенантами. Против него они – мальчишки. – Все они имеют боевой опыт, – промолвил Шахов. – Их и его опыт – понятия не сравнимые, – возразила Гурзо и вдруг, судорожно сглотнув и вцепившись в свою папку, сказала: – Вы знаете, где он побывал и скольких человек убил? Не в массовых операциях, а так, один на один, ножом, веревкой, голыми руками… Он не любит об этом говорить, но я подняла архивы ГРУ с его отчетами. В Никарагуа, в восемьдесят третьем, он… Шахов покосился на американца и хлопнул ладонью по колену. – А вот об этом не надо! Все! Я выслушал ваше мнение и буду думать. – Босс – он чтобы думать, – философски заметил Браун, поднимаясь. Потом добавил: – Однако думать быстро и помнить: any port in a storm. [1] Они вышли из кабинета, а Шахов снова направился к компьютеру и вызвал файлы с отчетами испытателей. – Пак, – бормотал он, осторожно касаясь клавиш, – Костя Пак, Глеб Смирницкий и Джо Мартинес… Еще, кажется, Бабанин, старлей с Северного флота, подводник… И этот капитан-грузин, Реваз Бараташвили… Их отчеты один за другим скользили по экрану. Каждый ходок (так на местном жаргоне называли испытателей) был тренирован замечать максимум подробностей за минимальное время, поэтому они описывали местность, свое ближайшее окружение и, по возможности, ситуацию, в которой очутились. На самих себя, на то, что может сказать человек о собственном теле, они, как правило, не обращали внимания; за считаные секунды Там надо было уцелеть и увидеть как можно больше. Однако, в очень редких случаях, этот принцип нарушался. Пак разглядел свою руку. Впрочем, называть ее рукой было бы неверно – крупная лапища казалась больше, чем у гориллы, и поросла густой рыжевато-бурой шерстью. Смирницкий посмотрел вниз, на свои колени и ноги, – кожа отливала негритянским цветом шоколада, хотя он являлся природным русаком-северянином из Мурманска. Мартинес, рослый кубинец из Флориды, заметил, что его пятерня сделалась крохотной, как у пятилетнего ребенка, а пальцы лишены ногтей. Руки Бабанина были вообще нечеловеческими, трехпалыми, покрытыми чем-то вроде чешуи. Что до Реваза Бараташвили, то он не рассмотрел ни рук, ни ног, ни живота, словно его глаза находились на конце вытянутой вперед морды. Все это наводило на размышления. Какие? Точный ответ не был известен ни работавшим в Проекте аналитикам, ни самому Шахову. Выключив компьютер, он уставился в темный экран, потом задумчиво пробормотал: – В шторм любая гавань хороша… С этим не поспоришь, но надо еще, чтобы он согласился. Рисковое дело, опасное… Но, зная Одинцова, генерал не сомневался, что тот не откажется. * * * За окнами совсем стемнело, и на площадке перед стартовым комплексом зажглись фонари. Летящий снег мерцал в их сиянии, а обступившие площадку угрюмые ели казались отрядом таежных воинов в белых маскхалатах. Над их остроконечными шлемами повисла луна, похожая на огромную серебряную монету с чьим-то неясным ликом, божественным или королевским. Ртищев с Манжулой совсем выдохлись, и Одинцов закончил тренировку и погнал их в душ. Сам остался в зале, но не потому, что экс-полковнику зазорно мыться с лейтенантами, – просто не любил, когда пялятся на его шрамы. Поглядеть было на что, особенно на спине, и Одинцов, не признаваясь себе в этом, все-таки стеснялся. Не станешь же каждому объяснять, что чертова мина сзади взорвалась… Тот, кто на нее наступил, сразу отправился к ангелам, но и Одинцову досталось – теперь его спина была похожа на небрежно вспаханное поле. Он постоял у окна, глядя на искристый иней, нарисовавший на стекле контуры женской фигурки. Должно быть, поэтому вспомнились обе его супруги, Светлана и Ольга, и другие женщины, с которыми он был близок, временами по сердечной склонности, а иногда по расчету, ибо в делах служебных было не до сантиментов. Женщин к нему тянуло; возможно, их соблазнял окружавший его ореол таинственности и силы плюс мужественная внешность. Но своя половинка, единственная на белом свете, так и не нашлась, чему Одинцов имел вполне разумное объяснение. Ему казалось, что слабый пол в двадцатом веке лишился жертвенности, присущей женщинам в далеком прошлом, той черты, что помогала им ждать, не задавая вопросов, и любить, не требуя взамен ни денег, ни нарядов, ни квартир в столице, ровным счетом ничего, кроме ответной любви. Разумеется, не все женщины сделались жертвами эмансипации, встречались и другие, во всех отношениях подходящие, но в семейной жизни Одинцову все-таки не повезло. Правда, из-за этого он женоненавистником не стал. Вздохнув, он направился в уже опустевшую душевую, смыл пот, переоделся и постоял перед зеркалом. Зеркало было непременным атрибутом прежней его профессии, помогавшим натягивать маски невозмутимости, гнева, интереса или равнодушия, всего того, что должен изобразить разведчик в чужой стране. Он много лет обучался этому искусству, и сейчас нужное выражение явилось будто бы само собой. Он был деловит, спокоен, собран. Храня на лице эту маску, Одинцов поднялся наверх, в безлюдный коридор научного отдела, и неторопливо зашагал к переходу. Была у него служебная квартирка в жилом корпусе, где, кроме него, обитали испытатели и человек пятнадцать из персонала, холостяки помоложе. Семейные жили в Новосибирске и в Академгородке; автобусы, развозившие эту публику по вечерам, между семью и восемью, уже ушли, и теперь в большом трехэтажном здании царили полумрак и тишина. Только внизу, в вестибюле, слышались шаги и голоса охранников. Миновав лестницу, Одинцов распахнул стеклянную дверь в галерею перехода, и в этот момент его окликнули. – Георгий! Один! Зайдешь на чашку чая? Он резко обернулся. На площадке стоял Шахов и манил его рукой. Вид у генерала был самый неофициальный – китель расстегнут, на губах добродушная улыбка, седоватая прядь свисает на лоб. Вид как раз такой, подумалось Одинцову, с каким объявляют старому товарищу об увольнении. Усмехнувшись в ответ, он спросил: – А чем еще угостишь, Борисыч? – Лимоном с сахаром. Чаек у меня крепкий, пятизвездочный. Они прошли через пустую приемную в кабинет, и Шахов вытащил из нижнего ящика стола бутылку. Армянский коньяк, неподдельный, советской эпохи… Напиток пах терпко и сладко, как воспоминание об ушедших годах, когда на Кавказе царило спокойствие и виза в Ригу или Киев была не нужна. Шахов щедрой рукой разлил коньяк по стаканам, подвинул приятелю блюдце с крупно нарезанным лимоном. – За прежние времена, Георгий? – Не слишком они были хорошими, – сказал Одинцов. – Лучше давай за нашу молодость. – Разве ты старик? Я-то уже шестой десяток разменял… А сорок семь – не возраст! Ты, Один, и сейчас молодой! – Молодой, но сильно битый, – проворчал Одинцов и опрокинул в рот коньяк. Шахов сделал то же самое, сощурился от удовольствия, потом придвинулся ближе. – Вот что я тебе скажу, Георгий… Мы тут посовещались и вроде пришли к единому мнению. Гурзо тебе раньше не намекала? Нет? Ну, так слушай… Дальнейший разговор, как и три или четыре дня, последовавших за ним, выпали из памяти Одинцова. Не навсегда – скоро амнезия пройдет и вспомнятся ему слова и события, хоть не во всех подробностях, но в основном; вспомнится, на что он решился и о чем думал, принимая странную свою судьбу, но это случится уже в другой жизни и, быть может, совсем с другим человеком. Или все-таки с Георгием Одинцовым, с Одином, но заброшенным по ту сторону неба… Глава 2 Ксидумен Носок башмака, окованный металлом, врезался ему в ребра. – Ну, падаль, хайритское отродье… Что разлегся? Отдохнуть решил или продолжим? Одинцов медленно повернул голову; виски были стянуты чугунным обручем боли. Его взгляд уперся в тяжелые башмаки, с победной уверенностью попиравшие дощатый настил, потом скользнул вверх – по мощным ляжкам, широкому поясу на объемистом чреве и заросшей рыжим волосом груди. Человек высился над ним подобно сказочному троллю – с таким же страшным, иссеченным шрамами бородатым лицом; по щеке стекала кровь, в холодных зеленоватых глазах затаились удивление и страх. Почему-то Одинцов знал, что должен сражаться с этим великаном. Еще он чувствовал ярость, но помнил, что в этой схватке нельзя убивать. Все остальное было покрыто тьмой. Застонав, он перекатился на живот и, упираясь ладонями в прокаленные солнцем темные доски, привстал на колени. Теперь он видел плотную стену людей, толпившихся вокруг, – их было не меньше пятидесяти. Все коренастые, широкоплечие, обнаженные по пояс, в кожаных башмаках и юбочках до колен; у многих с переброшенных через плечо перевязей свисали кинжалы и короткие прямые мечи. Как он попал сюда? И где он? Голова была пустой, только вспышками стробоскопа мелькали какие-то смутные воспоминания о зиме, окоченевших елях и снеге, кружившем за окном. Ему казалось, что еще мгновение, и он соскользнет обратно в тот холодный, белый, но такой привычный мир, а этот, полный тепла, солнца и света, растает, как туманный фантом. Но ярость, туманившая разум, держала крепче якоря. Он должен сражаться! Одинцов поднялся на ноги, его качало. Нет, это доски настила слегка раскачивались под ним! Вместе с облаками в небе, далекой чертой горизонта и лазурной, искрящейся солнечными бликами поверхностью, такой знакомой, виденной не раз… Море? Что-то щелкнуло в голове, и еще одна частица новой реальности обрела свое место. Море, теплое море, такое же, как Средиземное или Карибское, что бы ни значили эти названия… Но если вокруг море, то значит, он на корабле? – Что, щенок, хватит с тебя? – Теперь рыжий не выглядел великаном, и Одинцов понял, что сам он выше противника на целую голову. Нестерпимая боль пульсировала в висках, боль и ярость, с которой он не мог совладать. Ярость окрашивала мир вокруг него в кровавые оттенки. Он сморщился, отступил на шаг, разглядывая мускулистую грудь и могучие кулаки рыжего, перевитые ремнями с медными бляшками. Потом опустил глаза на собственные руки – пальцы были обмотаны такими же ремнями. С одной стороны, это казалось правильным, с другой – что-то было не так, не в порядке. Он не мог понять, что случилось, но странное чувство преследовало его, словно тело, его покрытое шрамами, но все еще послушное тело, вдруг стало чужим. В толпе зашумели, загоготали. «Он встал, встал, клянусь Шебрет!» – раздался чей-то ликующий вскрик; потом: «Дай ему, Рат! Врежь под ребра!» – и сразу же: «Рахи! Рахи! Бей, бей, бей!» Боль. Дьявол, какая боль! Этот рыжий подонок ударил его, и потому так больно? Неуправляемая ярость захлестывала Одинцова, пресекая любую попытку вспомнить, понять или хотя бы удивиться. Сейчас это казалось совсем не важным; ненавистное лицо с клочковатой бородой маячило перед ним, и на шее, под завесой рыжих волос, была точка, что приковала его внимание. Он свирепо дернул ремень на правом запястье, смотал с пальцев длинную полоску кожи, густо усеянную металлическими бляшками, и уронил на палубу. Рыжий противник оскалил зубы в презрительной ухмылке. «Смотри! Сдается! Рахи сдается!» – долетел потрясенный шепот. Он ринулся вперед в стремительном прыжке, сжав пальцы и вскинув руку в едином слитном движении, которое ни боль, ни растерянность, ни странное ощущение чужеродности тела не могли вычеркнуть из памяти. Там, под челюстью, сонная артерия и нервный узел… один точный, рассчитанный удар – хватит вполсилы – и эта груда рыжего мяса больше не будет смеяться над ним! Ребро ладони опустилось на толстую шею, и рыжий покачнулся, выпучив глаза и хватая ртом воздух. Одинцов, ошеломленный, замер перед ним, разглядывая руки. Он сошел с ума или его конечности стали длиннее? Он же метил вовсе не в загривок, а в горло, в горло! Что с руками? И с пальцами? И с кожей?.. Она была гладкой, смугловатой, с золотистыми блестками выгоревших на солнце волос… Рыжий сжал кулаки, набычился, шагнул вперед, размахнулся. Небо и море взорвались перед глазами Георгия Одинцова. * * * Застонав, он поднял веки. Головная боль прошла, сменившись вязким туманом, окутавшим сознание, словно полупрозрачная газовая фата. Одинцов облизнул пересохшие губы, снова прикрыл глаза и приступил к ревизии. Одинцов Георгий Леонидович, полковник в отставке, инструктор по выживанию… Несомненно, это был он, но в то же время кто-то еще, почти незаметный, но все же присутствующий в его сознании. Он помнил, как они с Шаховым пили коньяк, помнил ломтики лимона на блюдце, помнил, что они о чем-то говорили, но все это было расплывчатым и неясным – во всяком случае, не объяснявшим, как он попал сюда, на это судно, в это море. Впрочем, не важно, решил он; все выяснится со временем, и спешить не надо, ведь такое уже было. После взрыва мины, нашпиговавшей его осколками… Контузия, три недели беспамятства и месяц амнезии, когда он с трудом вспоминал, кто таков полковник Одинцов… Тонкая рука легла на его плечо, и нить воспоминаний оборвалась. Он ощутил исходивший от пальцев аромат сушеных трав и чего-то еще, пахнувшего непривычно, но приятно. – Рахи! Очнись, Рахи! Что с тобой? – Голос был негромок, тверд и явно принадлежал мужчине. Одинцов открыл глаза. Над ним склонились двое; их лица озаряло пламя глиняного светильника, что мерно покачивался на цепочке у потолка. Старик с бритым подбородком – это его ладони пахли так странно – и скуластый рыжеватый парень лет двадцати пяти. Нос у скуластого был слегка свернут набок, пухлые губы приоткрыты, маленькие глазки хитро поблескивали. – Гляди, бар Занкор, смотрит! Смотрит, клянусь пупком Лефури! На лукавой физиономии скуластого расцвела улыбка. – Смотрит, но что видит… – недовольно пробормотал старик, пристально всматриваясь в зрачки Одинцова. – Ну-ка, Чос, бездельник, не заслоняй мне свет! – Молодой отодвинулся, и сухие пальцы уверенно ощупали лоб лежащего. – Рахи, ты меня слышишь? Или эта крыса Рат вышиб тебе последние мозги? Так, отметил Одинцов. Значит, тот сукин сын, врезавший ему под ребра, – Рат. Молодой и скуластый – Чос. Старик – бар Занкор. Внезапно в памяти всплыло его полное имя – Арток бар Занкор, целитель. И он совсем не стар… едва на шестом десятке… Скудный свет да игра теней добавили ему лет пятнадцать. Рахи? Видимо, Рахи – он сам. Странно! Странно, что его тут знают, но зовут чужим именем! И этот Арток бар Занкор… Кажется, он, Одинцов, с ним неплохо знаком. Может быть, даже лучше, чем с Рахи, за которого его принимают… Видно, у этого парня неприятности с рыжим громилой Ратом. Серьезные неприятности, которые требуют вмешательства целителя… Врача? Нет, вряд ли тут есть настоящие врачи… Ну, ничего! Пусть этот туземный знахарь поставит его на ноги, и через пару дней Рат будет грызть палубу стагарта! Слово выскочило неожиданно, как и полное имя целителя. Стагарт… Корабль, на котором он пустился в плавание… Нет, не корабль! Во всяком случае, не одно из тех судов, на которых когда-либо доводилось плавать Одинцову. Однако он прекрасно знал, что такое стагарт. Да, прекрасно! Это… – Рахи, болван, да поразит тебя Шебрет бессилием от пупка до колена! – вдруг гаркнул целитель. – Я ведь вижу, что ты слышишь меня! Одинцов слабо улыбнулся. – Да, Арток. – Темен путь богов, и для нашего Рахи он еще не свернул к Югу, – заметил Чос. Словно по волшебству, в руках у него возникла миска, над ней вздымался аппетитный парок. – Жрать хочешь? – прозаически осведомился скуластый. Одинцов кивнул, приподнявшись на локте. Чос потянулся к поясу, тихо лязгнул металл, и у губ Одинцова возник ломоть мяса, наколотый на тускло блестевшее лезвие. С внезапной жадностью он рванул кусок, прожевал, сглотнул. Чос уже протягивал чашу с кислым прохладным вином – запить. Под одобрительные кивки Артока Одинцов быстро разделался с едой и, с облегченным вздохом, снова вытянулся на спине. – Завтра нам в караул, – сказал Чос. – Ты лежи, октарх, мы обойдемся. Внезапно Одинцов сообразил, что с ним говорят не на русском, испанском или английском и что на арабский, который он худо-бедно знал, язык тоже не похож. Но казалось, что он понимает его не хуже родного и даже думает на нем, вставляя русские слова, когда не хватало подходящих терминов. Скажем, вроде контузии и амнезии, о которых здесь не имели понятия… А вот с караулом все было ясно, как и со званием октарха. Невысокий чин! То ли сержант, то ли десятник… – В этот раз обойдемся, – повторил скуластый. – Но если ты не оклемаешься за пару дней, Рат обещал скормить тебя саху. Акулам, мысленно перевел Одинцов. Хотя эти саху не совсем акулы, поменьше и плавают стаями. – Не болтай, глупец, – строго прервал Чоса целитель. Он поднялся и отступил к стене. Одинцов, глаза которого привыкли к полумраку, увидел, что лежит в каморке метров пять площадью и что его топчан находится против занавешенного темной тканью узкого проема. Арток чуть отодвинул занавес, прислушался – до Одинцова донеслись храп и сонное бормотанье. Под мерное покачивание судна там спали люди; видимо, час был поздний. – Ты начал лечить, ратник, я закончу, – усмехнулся Арток и повелительно кивнул Чосу в сторону проема. – Сходи-ка за этой девчонкой… как ее?.. Зия?.. Скуластый хихикнул и беззвучно исчез, прихватив миску и чашу. Целитель покопался у пояса, вытащил крохотную бутылочку, заигравшую стеклянным блеском, и сунул ее под матрас, рядом с левой рукой Одинцова. – Выпьешь… потом. – Он протяжно зевнул, прикрывая рот ладонью. – Выпьешь, чтобы спать крепко и видеть сладкие сны. Кости у тебя не сломаны, и духу жизни нет препятствий ни в груди, ни в животе. Но запомни, Рахи… запомни, Аррах бар Ригон, носитель тайны, наследник славного рода… если ты еще раз свяжешься с Ратом, я сам прикажу швырнуть тебя в море. Задув светильник, он тихо, как тень, выскользнул из каморки. Одинцов нахмурился. Тайна? Какая еще тайна? Только этого ему не хватало! Может, дело в том, что его появление здесь столь же таинственно и непостижимо для окружающих, как для него самого? Нет, целитель имел в виду другое. Откуда-то он знал, был уверен, что тайна связана не с Георгием Одинцовым, а с Рахи, с этим Аррахом бар Ригоном. Поразительно! Похоже, что Одинцова тут никто не заметил. Есть Рахи, и этого вполне достаточно. Силы вернулись к нему – силы, но не память. Сознание было по-прежнему затуманено, и временами происходящее казалось то ли сном, то ли театральным действом, в которое он попал не по своей воле. Если не считать этой продолжавшейся амнезии и странного ощущения раздвоенности, все остальное было в порядке. Чуть саднило ребра, слева, куда пришелся удар Рата, да на правой скуле он нащупал ссадину, покрытую слоем пахучей мази. Мелочь, ерунда! Глубоко вздохнув, Одинцов сел, спустил ноги с топчана, провел ладонью по обнаженной груди, животу, короткой набедренной повязке. Знакомое тело… сильное, мощное… чего-то, однако, не хватает… Он ощупал бедро, плечо, колено, которое собирали из осколков, дотянулся до спины. Ни рубцов, ни шрамов! Под пальцами гладкая кожа, упругая, как у юноши… Одинцов снова вздохнул, заставив себя успокоиться. Не стоит торопить события; два-три дня или неделя, и он все вспомнит, как после той контузии. Разум и память снова станут ясными; они, в отличие от тела, способны восстановиться полностью. А с телом непорядок… Хотя как считать: он ведь дрался с Ратом, а в сердце не кололо, будто нет там никакого осколка. И теперь не колет… Занавес у входа дрогнул, послышался шорох, и рука Одинцова непроизвольно метнулась к изголовью. Он знал, что ищет там, в углу, под досками топчана, – и почти не удивился, когда пальцы легли на рукоять клинка. В полумраке раздался тихий журчащий смех. – Отважный господин Аррах разрубит меня мечом? Я больше люблю, когда ты пускаешь в ход свой дротик. У тебя это неплохо получается. Гибкое девичье тело опустилось к нему на колени, нетерпеливые руки дернули узел набедренной повязки, потом обвили его шею. Незнакомка пахла морем и ветром, а нежные, чуть шершавые губы хранили привкус соли. Ладонь Одинцова скользнула к стройной талии, нащупала плоский живот, короткую юбочку, гладкую кожу бедра. Потом его пальцы пропутешествовали обратно, нырнув под тонкую ткань ее символического одеяния, пока не наткнулись на полную грудь. _Кем она приходится Арраху?_.. – подумал Одинцов. – _Возлюбленной? Случайной подругой? Женщиной, решившей утешить проигравшего схватку бойца?_ Действовала она с умением и завидной быстротой – поджав коленку, повернулась и скрестила ноги на пояснице Одинцова. Ищущий язычок коснулся его губ, и он ответил поцелуем на поцелуй. Что бы ни случилось, не стоило отказываться от такого подарка судьбы. Впрочем, отказываться было поздно – обхватив его за плечи, незнакомка уже ритмично раскачивалась, испуская глубокие вздохи. Губы и пальцы девушки тоже не оставались без дела, пока мышцы ее не расслабились, и в этот миг теплая волна наслаждения накрыла Одинцова. Раздался слабый стон, и, содрогнувшись, она приникла к нему в последнем усилии. – Рахи… милый… – Шепот был едва слышен, тело ее обмякло, губы ласкали его шею. Он прижал ее головку к груди, поглаживая короткие завитки волос. Странная история! В первый момент ему подбили глаз и чуть не сломали ребра, зато дальнейшее искупало первую неудачу. Подумав об этом, Одинцов усмехнулся. Мясо, вино и женщина! Что еще нужно солдату? Пусть чин октарха невелик, но для начала и это совсем неплохо! А что касается Рата… ну, через пару дней он разберется и с ним. Возможно, скормит акулам-саху. Он нежно погладил девушку по спине, затем подумал о том, какой бесценный источник информации расположился на его коленях. Упускать этот случай не стоило. Он не уверен в своем прошлом – тем более надо обогатиться знаниями о настоящем и будущем. Эта девушка – кажется, Зия? – может немало порассказать, если провести допрос с умом. – Ты вернула меня к жизни, дорогая, – шепнул Одинцов, решив, что такой комплимент уместен в сложившейся ситуации. – Я стараюсь возвращать долги, – выдохнула Зия в его ухо. Долги? Интересно! Похоже, в его кошельке уже завелась пара монет в местной валюте. – Этот Рат… пузатый мерзавец… теперь снова будет приставать! Думает, что с алархом пойдет любая девушка! Болван, клянусь благоволением Ирассы! Так, ясно, вот и причина недавнего поединка. Но он выступил не лучшим образом, а Зия, надо думать, полагалась на него… Одинцов хмуро сдвинул брови и пощупал ссадину на скуле. Поражение было позорным. Особенно если учесть, что этот Рат не владел приемами самбо и бокса и не имел понятия о карате. – Аларх Рат получит свое, – твердо произнес он. Потом, чуть поколебавшись, спросил: – Вчера… Как было вчера? Я плохо помню… Рассмеявшись, Зия игриво куснула его за ухо. – Ты почти уделал его! Потом… потом вдруг схватился за голову и закричал… страшно, будто тебя поразила молния Шебрет! Тут он и ударил… – Вздрогнув, девушка торопливо добавила: – Но все было честно! Ратники видели… собралась почти вся ваша ала, кроме караульных. Твои разозлились. – Одинцов почувствовал, что она кивнула в сторону проема, откуда доносился храп. – Каждый потерял монеты! – Они ставили на меня? – Конечно! Не на Рата же! – А ты? – Я? Откуда деньги у рабыни? Да и зачем они мне? Я чищу котлы, варю похлебку… а потом сплю, с кем захочу. Одинцов почесал в затылке. Смутные воспоминания бродили под черепом – о сфере интимных услуг в Тегеране и Гамбурге, о темнокожих девушках Анголы и тоненьких хрупких вьетнамках. Те, кто был живым товаром, без денег ничего не предлагали, нигде и никогда. Но здесь, похоже, рабский статус не влиял на отношения полов. Отработал, значит, свое у котла, и спи с кем хочешь. Только не с пузатым мерзавцем Ратом. Зия устроила головку у него на плече. – Скучно, – вздохнула она. – Плаваем по Ксидумену туда-сюда, возим снаряжение да прожорливых ратников Береговой Охраны… Тоска! – Зато тепло, – промолвил Одинцов. – По-моему, этот Ксидумен очень приятный водоем. – Скажешь тоже, водоем! Море! На тысячи тысяч локтей! – И где ты бывала? – Всюду, от Джейда до Стамо. В городах, конечно, веселее, можно заглянуть в таверну или в храм, а в море развлечений нет, кроме котлов и похлебки. Если бы не ты… – Девушка опять вздохнула. – Но дней осталось так мало! Скоро хайритский берег… погрузим этих дикарей-наемников, и обратно в Айден. Айден, Джейд и Стамо, Ксидумен, повторял про себя Одинцов. Еще хайритский берег… Не вспоминались ему такие города и страны, как, впрочем, и стагарты, огромные плоты, пересекающие моря под парусами. Что до наемников, то их на Земле тоже хватало, но перевозили их большей частью на самолетах. – Вернемся в Айден, в Тагру, и ты уйдешь воевать с ксамитами в южные земли, – печально сказала девушка. – Уйдешь и забудешь про Зию… – Значит, не надо терять времени, – решительно произнес Одинцов, склонившись к ее лицу. Боль в ребрах дала понять, что Зия еще не до конца рассчиталась со своим кредитором. Раздался журчащий смех девушки, и он почувствовал, как ее губы щекочут шею. * * * Крепко проспав до утренней зари под действием снадобья бар Занкора, Одинцов раскрыл глаза на рассвете и убедился, что память к нему пока что не вернулась. Возможно, что-то могло подсказать, кем он здесь является и к каким причастен тайнам, – с этой мыслью он приступил к изучению своего имущества. Ему никто не мешал. У изголовья постели обнаружилось оконце, забранное деревянным ставнем; распахнув его, он полез под топчан. В строгом порядке там были разложены два палаша или меча с прямыми стальными лезвиями, короткий и подлиннее, кинжал на поясном ремне, три дротика с полутораметровыми древками и похожим на иглу острием, железная кольчуга, шлем и объемистый полотняный мешок. В углу валялись тяжелые сапоги и одеяние вроде кожаной туники. Одинцов задумчиво разглядывал свои находки. На его взгляд – а он являлся экспертом по холодному оружию, – мечи и доспехи были сработаны если не превосходно, то на совесть; правда, его удивило отсутствие щита. Либо октарху не полагался щит, либо… Он взвесил в руке короткий клинок, чью рукоять прикрывала кожаная, обитая металлическими бляшками гарда сантиметров тридцать в диаметре. Вот и щит! Все это снаряжение, включая довольно легкую кольчугу, принадлежало, несомненно, пехотинцу. Бойцу, который догоняет врага, прикрывает отход своих, стережет рубежи, таится в засаде. Легковооруженному воину, которому приходится много и часто бегать. Одинцов довольно кивнул головой. Бегать он любил и умел – во всяком случае, до последней контузии. Рассмотрев оружие, он занялся мешком. Кроме плаща из грубой шерсти, там находились только три предмета: большая кожаная фляга для воды, мешочек с тремя десятками медных монет, среди которых посверкивали три-четыре серебряных, и бронзовая цепь с круглым медальоном. На нем была отчеканена волна, крутой вал, готовый рухнуть на берег. Одинцов погладил тонкие завитки гребня; в голове у него по-прежнему стоял туман, однако из прошлого уже начали просачиваться кое-какие воспоминания. Кажется, он попал в местный эквивалент морской пехоты. Еще раз оглядев разложенное на топчане добро, он встряхнул опустевший мешок. Торба, сшитая из толстого полотна, затягивалась сверху кожаным ремнем; сбоку были приторочены широкие лямки, в несколько слоев покрытые тканью. Чтобы не резало плечи, догадался Одинцов и поискал в памяти нужное слово. Рюкзак! Превосходно! Если дело пойдет такими темпами, через пару дней он вспомнит, как сюда попал, а главное – зачем. Он прощупал швы мешка. Пусто. Затем стал сгибать лямки. В левой – ничего. В правой… Одинцов потянулся за кинжалом, чуть подпорол ткань и, запустив внутрь нетерпеливые пальцы, вытащил нечто похожее на зажигалку. Параллелепипед, плоский, явно пластмассовый, в палец длиной, с едва выступающей кнопкой на одном торце и круглым хрустальным колпачком – на другом. Больше всего эта штука походила на маленький фонарик. Он попытался стянуть колпачок. Безрезультатно. Нажал кнопку. Тоже ничего. Поцарапал корпус кончиком кинжала – пластмасса, вне всякого сомнения, но очень прочная. Положив непонятный предмет на топчан, Одинцов уставился на него в полном недоумении. Среди архаического оружия, медных монет и грубой одежды эта вещь казалась посланием из неведомого будущего. _Ай да Рахи, носитель тайны, наследник славного рода бар Ригонов!_ – подумал он. – _Любопытную штучку таскает парень в своем мешке!_ Сунув «зажигалку» обратно и отложив горсть медных монет, Одинцов забросил мешок вместе с прочим снаряжением под топчан. Потом принялся разглядывать монетку: с одной стороны на ней был солнечный диск в окружении двенадцати лучей, с другой – профиль важного носатого мужчины. Эта личность казалась смутно знакомой, но где Рахи мог повстречаться с этим носатым господином, память не говорила. Одинцов бросил монету к остальным и выглянул в оконце. Мелкие волны бежали в неведомую даль, ярко-оранжевое светило повисло над чертой горизонта, в небе плыли облака. По-земному было часов семь, и бог знает сколько в этом мире. Он зевнул, растянулся на тощем тюфячке, покрывавшем жесткое ложе, и прикрыл глаза. Он пролежал так часа четыре, прислушиваясь к болтовне и азартным выкрикам в соседней, более обширной каюте – там, кажется, играли в кости. Это время не пропало даром: Одинцову удалось почерпнуть много нового и полезного. Теперь он знал, что окта включает восемь бойцов, ала – восемь окт, и ею командует аларх Рат, который не мог похвастать любовью подчиненных. Еще упоминалось какое-то более крупное соединение – пятая орда Береговой Охраны. Значит, он правильно догадался насчет «морской пехоты»! Ратники вполголоса ругали судьбу и некоего Айсора бар Нурата, полководца, по воле которого пятая орда плыла сейчас к северным хайритским берегам. Им, как и девушке Зие, путешествие казалось скучным, тем более что на обратном пути гордым воинам Айдена предстояло чуть ли не прислуживать наемникам. Видно, эти парни из Хайры являлись ценным товаром! За перегородкой раздался шум, быстрые шаги, лязг металла, грохот сбрасываемых на пол кольчуг. Одинцов встал. Похоже, его окта – неполная, семь бойцов, – вернулась с дежурства. Он набросил тунику, застегнул широкий пояс с кинжалом, сгреб монеты в ладонь. За стенкой уже звякали миски, гудели голоса, слышался бодрый тенорок Чоса. Одинцов откинул занавеску и перешагнул высокий порог. Дьявол! Он чуть не содрал скальп о притолоку! Хотя мог поклясться, что проем был не меньше двух метров высотой! Или он подрос со вчерашнего дня? В обширном низком помещении наступила тишина. Тут было с полсотни лежанок, точно таких же, как в закутке Одинцова. Семь ближайших занимала его окта, еще столько же, у противоположной стены, тоже выглядели обитаемыми. Между ними темнел узкий занавешенный проем – видимо, он вел в маленькую каютку второго октарха. Двери, что выходили на палубу, были широко распахнуты, и яркий солнечный свет золотил гладкое дерево обшивки. Семь пар глаз уставились на Одинцова. Крепкие невысокие парни, с рыжими или соломенными волосами, босые и голые по пояс. Сброшенные кольчуги и шлемы валялись на топчанах; на полу стоял дымящийся котел. Опустившись на ближайший лежак, Одинцов стукнул кулаком по войлочной подушке и высыпал в ямку горсть монет. – Это за вчерашнее… – Потом кивнул Чосу: – Разливай! Ели в мрачном молчании, но с аппетитом – мясное варево с кореньями и овощами было пряным, густым и не оставляло желать лучшего. Покончив с едой, Одинцов встал и направился к двери. На пороге остановился, бросил Чосу: – Пойду прогуляюсь. Раздели. – Он показал на монеты. В неясной ситуации лучше поменьше говорить, побольше слушать и смотреть. Временная амнезия не пугала Одинцова, но слишком многое из случившегося вчера было непонятным, удивительным и потому внушающим опасения. С какой стати рыжий Рат назвал его хайритским отродьем, а почтенный целитель – Аррахом бар Ригоном, носителем тайны? Что это за тайна? Возможно, она связана с крохотным устройством, обнаруженным в лямке походного мешка? Что означают эти мгновенные проблески памяти, когда слова, то привычные, земные, то местные, никогда не слышанные прежде, всплывают у него в голове, наполняясь смыслом, словно детали огромного полотна в темном музейном хранилище, выхваченные ярким лучом фонаря? И, наконец, почему его принимают за бравого октарха Рахи, драчуна и любителя молоденьких рабынь? Он медленно брел по палубе, едва замечая странную неуверенность своих движений; шаг словно бы стал размашистей, ноги – длиннее, плечи – шире. Его покачивало, но не от слабости, а скорее от излишка неконтролируемой энергии и силы. _Что-то с координацией_, мелькнула вялая мысль. Сзади раздалось покашливание. Одинцов поднял голову. К нему важной поступью шествовал Арток бар Занкор, целитель. Лысый череп сверкает на солнце, подбородок выставлен вперед, длинная черная тога полощется на свежем ветру, на шее – серебряная цепь. Подошел, ткнул сухим кулачком в бок: – Ну как, октарх, лечение помогло? Одинцов усмехнулся, склонил голову. – Можно было бы повторить, почтенный бар Занкор. – Это уж твое дело, я тебе не поставщик девок. – Одновременно он пощупал ссадину на скуле, синяк на ребрах, потом, стиснув пальцами острый подбородок, уставился в затуманенные глаза пациента. – Нет, Рахи, что-то с тобой не в порядке. Старый Арток знает, что женщина – лучшее лекарство для солдата, но, видно, на этот раз простыми средствами не обойдешься. Мне кажется, что Рат вышиб тебе половину мозгов, а их и так было не слишком-то много. – Он задумчиво покачал головой. – Ладно, погуляй, а после заката приходи ко мне. – Куда? Где тут твой лазарет? – спросил Одинцов. Кустистые брови целителя взлетели вверх. – Ты даже этого не помнишь, Аррах Эльс бар Ригон? Придешь на корму стагарта, первая дверь слева. Ты левое от правого еще отличаешь, мой благородный господин? Он резко повернулся и зашагал прочь. Одинцов потер виски. Значит, не просто Аррах, еще и Эльс… И даже благородный господин… Ничем не хуже Георгия Одинцова, полковника в отставке… Прислонившись к перилам фальшборта, он окинул взглядом палубу. Стагард, морской плот, был огромен – двести метров в длину, пятьдесят в ширину. Пять прочных длинных мачт возносили вверх серые квадраты парусов; устойчивый бриз тянул с юга, превращая полотнища в гигантские, выпуклые и упругие подобия женской груди. Алый кружок в центре каждого паруса довершал сходство. На носу и корме высились двухэтажные надстройки с галереями и ведущими к ним лестницами. Носовая была казармой и матросским кубриком, и, кроме мореходов, в ней сейчас вольготно разместились шестьдесят четыре бойца алы Рата. Но из подслушанных разговоров Одинцов знал, что на обратном пути туда набьется сотня хайритских наемников, а славные солдаты Береговой Охраны будут ночевать на палубе, вместе с матросами и рабами. Кормовая надстройка, с резными столбами и выступающей широкой галереей, служила складом; здесь же обитали те, кто властвовал над судном и вел его в море по картам, звездам и светилам, – капитан-сардар, его помощник и офицеры-навигаторы, а вместе с ними – судовой казначей и целитель бар Занкор, глаза и уши Ведающих Истину. Обширное пространство между второй и третьей мачтами занимал огороженный загон. Там сгрудились какие-то животные, похожие на крупных овец; вокруг изгороди лежали плотно увязанные кипы сена. Палуба перед загоном была покрыта плотно утоптанной глиной. На этой площадке торчали трубы десятка очагов с вмазанными в них большими котлами и широкими топками; рядом суетились женщины – Одинцов заметил, как одна из них весело махнула ему рукой. Зия?.. Середину палубы заваливали тюки и бочки – огромные, в рост человека; по ее краям, у фальшборта, торчали рукояти рулевых весел и угрожающе тянулись к небу рычаги катапульт. На веслах стояли матросы, обожженные солнцем крепкие молодцы со светлыми выгоревшими волосами. Вдоль ряда камнеметных машин прохаживался часовой в полном вооружении, с дротиком в руках. Видимо, из окты, что размещалась рядом с солдатами Рахи; Одинцов заметил, что соседи исчезли еще до обеда. Он перегнулся через перила. Прозрачная вода плескалась в двух метрах внизу, омывая торцы неохватных смоленых бревен, на которых, подпираемый лесом толстых брусьев, держался палубный настил. Кое-где сверкающую морскую гладь прорезали острые плавники саху – вертких, похожих на торпеды тварей с тройным рядом зубов в пасти. В километре слева и справа, вздымаясь будто бы прямо из воды, виднелись одетые парусами мачты. Одинцов смог разглядеть их и позади, на юге; казалось, стагарт тянется за стагартом до самого горизонта. Но он знал – откуда?.. почему?.. – что в поход к северным берегам вышло только два десятка гигантских плотов, малая часть великого флота Айдена. * * * Ужинали тут засветло. Прожевав сухари с острым соленым сыром, Одинцов выпил кружку кислого вина и направился в свою каморку. Во время еды скуластый хитроглазый Чос неоднократно бросал на него вопросительные взгляды – то ли хотел что-то сказать, то ли ему были нужны какие-то дополнительные распоряжения. Одинцов остановился на пороге, коротко бросил: – Всем спать. Других указаний не потребовалось – парни начали разбредаться по лежакам. Вероятно, Рахи пользовался у воинов своей окты непререкаемым авторитетом. Одинцов вошел к себе, предусмотрительно наклонив голову, высунулся в окошко и поглядел на оранжевое светило. Пожалуй, до заката оставалось часа два. Он подождал, пока гул голосов и шарканье ног в соседней каюте сменится ровным похрапыванием, снова вытащил «зажигалку» и уставился на нее. Не исключалось, что эта странная вещица, продукт высокой технологии, попала сюда вместе с ним. Но если так, то в чем же ее назначение? Он покопался в памяти. По-прежнему пусто. Ничего! Он не мог вспомнить, видел ли когда-нибудь раньше такой прибор. На гладком корпусе цвета слоновой кости не было никаких надписей – ни маркировки, ни названия фирмы-изготовителя. Впрочем, это ничего не означало; многие устройства, которыми он пользовался в прежней жизни, были анонимными. Может быть, он участвует в каком-то эксперименте? Предположим, этот приборчик, похожий на зажигалку, надо проверить в полевых условиях… Возможно ли это? Да, разумеется… Такая проверка вполне могла являться порученным ему заданием. Правда, оставалось несколько маленьких неувязок – скажем, какое отношение полковник Одинцов имеет к этой непонятной штуке. Что он должен проверить? И почему именно он? Наконец, каким образом эта вещица попала в мешок октарха Рахи? И не просто попала, а оказалась тщательно запрятанной… Одинцов повертел блестящий параллелепипед в руках, еще раз попробовал осторожно стянуть прозрачный колпачок, но тот не поддавался. Вдруг у него мелькнула новая мысль; он прижал кнопку на торце и опять дернул колпачок. Раздался чуть слышный треск, и хрустальная чечевица, похожая на крохотную лупу с загнутыми краями, соскочила с корпуса. За ней тянулся жгутик тончайших проводов, веером разбегавшихся на конце и присоединенных к диску диаметром в три-четыре миллиметра. От диска в глубь устройства шел единственный провод, и Одинцов не сомневался, что он присоединен к контактной кнопке. Прибор выглядел чрезвычайно простым – немалый опыт Одинцова подсказывал, что это скорее всего какое-то сигнальное устройство. Он придвинулся к окну, пытаясь в свете закатного солнца рассмотреть маленький диск. Полупрозрачная масса, а в ней – паутинная вязь блестящих жилок с утолщениями, похожими на бусинки… Несомненно, чип, микросхема. Однако раньше ему не доводилось видеть таких микросхем. В этом он был уверен, несмотря на провалы в памяти. Аккуратно собрав прибор, он сунул «зажигалку» в тайник и потер кулаками уставшие глаза. Конечно, он не был специалистом по микроэлектронике, но, в силу прежних своих занятий, немного разбирался в подобных вещах. И сейчас преисполнился уверенности, что эту штуку сделали не на Земле. Земля! Впервые подумав о ней, он замер, ожидая, что слово потянет цепочку ассоциаций. Но память по-прежнему молчала. Солнце садилось. Огромная оранжевая тарелка, висевшая над морем, меняла цвет, отливая сначала ярко-алым, красным, потом – темно-вишневым. Внезапно по сторонам солнечного диска развернулись пылающие огненные крылья, потекли, заструились, охватывая горизонт. Море вдали сверкало багрянцем. Постепенно его гладкая поверхность темнела, становилась лиловой, поглощая окрыленное светило. Вдруг серебристые дорожки рассекли лиловую мглу, сверкнув в полумраке, будто клинки невероятно длинных рапир. Одинцов, потрясенный этой феерией красок, вздохнул и, высунувшись в окно, повернулся к востоку – там, одна за другой, стремительно всходили две луны. Он вышел на палубу. На огромном плоту царили тишина и безлюдье, только у рулевых весел маячили неясные фигуры да часовой, покачивая дротиком, прохаживался вдоль борта. В топках очагов еще рдели угли, рядом с их теплыми боками скорчились женские фигурки. В загоне тоже было тихо; овцеподобные животные, сбившись в плотную кучу, мерно пережевывали жвачку, их кроткие глаза поблескивали в свете лун, серебристой и бледно-золотой. Дверь в «лазарет» – так он назвал про себя жилище Артока – была массивной, прочной, окованной полосами темного железа. Одинцов постучал. – Рахи, ты? Входи! – донесся приглушенный голос целителя. Толкнув тяжелую створку, Одинцов переступил порог. Обширный покой освещали две масляные лампы; вдоль одной стены громоздился высокий, от пола до потолка, шкаф со множеством выдвижных ящиков – видимо, местная аптека. Посередине каюты темнел большой круглый стол, заваленный рукописями, за ним приютилось покрытое чистой тканью ложе. В углу – маленький очаг; в нем играло пламя, дым уходил в коленчатую трубу, выведенную наружу под самым потолком. Рядом с очагом, на стене, висел блестящий, как зеркало, щит. Бар Занкор расположился за столом в покойном кресле. Кивнув Одинцову на табурет, он поднес к пламени лампы шандал с тремя тонкими свечками, зажег их и поставил рядом с гостем. Потом начал внимательно разглядывать его. Глаза у целителя были серыми, спокойными, хотя сейчас Одинцов заметил мелькнувшую в них тень озабоченности. Внезапно бар Занкор сказал: – Не понимаю… ничего не понимаю. По словам очевидцев, Рат приложил тебе пару раз… возможно, ты ударился головой о палубу… Но на затылке нет даже шишки! – Он пожевал тонкими губами. – А взгляд такой, словно на тебя свалилось бревно и вышибло остатки соображения! Что случилось, Рахи? Ты снова начал пить? Или нанюхался ксамитской травки? Одинцов неопределенно пожал плечами. Этот человек был весьма проницательным, и, чем бы ни объяснялось его внимание к ничтожному солдату Береговой Охраны, оно явно не грозило неприятностями. «До тех пор, пока он думает, что перед ним Рахи, – отметил лжеоктарх. – А потому не будем лишать почтенного медика его иллюзий». Тактика оставалась прежней: сказать поменьше, выведать побольше. Возможно, получить при этом максимум удовольствия. – Я не пьян и травку не нюхал, – осторожно заметил он. Потом добавил: – Еще бы раз встретиться с Зией… Вчера ломило в висках, но ее лечение прекрасно помогло. – Намекаешь, что глупый старикан отвлекает тебя от более важных дел? Ничего, вся ночь впереди. – Занкор снова уставился на Одинцова, словно видел его впервые; в некотором смысле, так оно и было. – Чего-то ты недоговариваешь, молодой бар Ригон… И я хочу напомнить тебе слова покойного отца: можешь довериться человеку, который назовет твое второе имя… хайритское имя… – Он задумчиво помассировал бритый подбородок. – Мы, Ведающие Истину, знаем о судьбе старого Асруда… знаем, что он не сказал того, что желали услышать… Путь на Юг для империи по-прежнему закрыт, твой родитель мертв, а ты разжалован, лишен наследства и сослан в Береговую Охрану. Хвала светлому Айдену, что вам оставили пару деревень и дом в столице! Вы могли стать нищими, Рахи, ты и малышка Лидор! Одинцов безмолвствовал, ошеломленный этим потоком новых сведений. Требовалось время, чтобы переварить их и осмыслить, а пока он старался только запоминать. Видимо, бар Занкор и не ждал от него ответа; целитель поднялся, энергично потер лысый череп и вскользь заметил: – Пожалуй, ты прав, мой доблестный октарх. Молчание реже пакостит человеку, чем излишняя болтливость. Твой отец, конечно, не в счет, он молчал в силу печальных обстоятельств… – Целитель с грохотом выдвинул один из ящиков в необъятном шкафу и наклонился над ним, что-то разыскивая. – Итак, тебя здорово трахнули и отшибли память, свидетельством чего является твой странный вид, неуверенные движения и затуманенные глаза… хотя они слегка оживились, когда ты вспомнил о Зие… – Не прекращая говорить, Арток вытащил связку бурых сухих листьев, бросил их в медную чашу и пристроил сосуд на очаге. – Ну, раз болезнь установлена, перейдем к ее лечению. – Он кивнул на чашу, над которой завивался сизый дымок. – Я дам тебе прекрасное средство… прочищает мозги, как наждак – затупившийся меч. Ну-ка, вдохни! Одинцов, имевший опыт с афганской продукцией, которую тоннами жгли на кострах, потянул носом – на него пахнуло кислым и едким. Не гашиш, не опиум, однако сомнительное зелье… Вероятно, какой-нибудь местный наркотик… Он поглядел на бар Занкора. Целитель, широко распахнув дверь, подставил лицо свежему бризу. – Смелее, октарх! Покончим с этим делом, и отправляйся в объятия Зии! Дьявольщина! А вдруг поможет? Он поднялся, шагнул к очагу, невольно сдерживая дыхание. Сизый дым накрывал чашу плотным колпаком, напоминавшим шапку миниатюрного атомного взрыва; бурые листья сухо потрескивали, обращаясь в пепел. Бар Занкор запрокинул голову, свет серебристой и золотой лун играл в его глазах; кажется, он беззвучно смеялся. «Проклятый колдун…» – подумал Одинцов, склоняясь над грибовидным облачком. Он глубоко вдохнул. Молния прострелила виски, разорвавшись под черепом, словно граната. Еще раз, и еще… В памяти стремительным калейдоскопом начали раскручиваться беспорядочные кадры немого фильма. Назад… назад… назад… Хрипло застонав, Одинцов выпрямился, обезумевшими глазами уставившись в блестящий полированный щит. Там отражалось чужое лицо, молодое, совсем незнакомое, с гривой светло-каштановых волос и серыми глазами. Лицо мужчины, еще не достигшего тридцатилетия и так непохожего на экс-полковника Одинцова… Он вскрикнул и прижал ладони к вискам. Глава 3 Проект Он мчался в прошлое. Нет, не мчался – падал! Стремительно падал к тем годам, когда малолетний Гоша Одинцов катался с дружками на санках, а летом плавал в широкой Оби у Октябрьского моста, когда дни казались такими длинными, жизнь – бесконечной и не было на свете города лучше и уютнее Новосибирска. Далекие, такие далекие шестидесятые… детство, которое не возвратить… отец и мать, которых он похоронил пятнадцать лет назад, вернувшись из Анголы… Или из Никарагуа?.. Жили они у Золотой горки, на самой городской окраине, рядом с крохотной речкой Каменкой. Сюда по проспекту Дзержинского ходил трамвай, и кое-какие остановки Одинцову помнились: гостиница «Северная», Дворец культуры имени Чкалова, парк с каруселью и качелями. Во Дворец он бегал лет с двенадцати на секцию самбо – врал, что ему уже четырнадцать, потому что слишком юных борьбе не обучали. Но он был рослым и крепким пареньком настоящей сибирской закваски, из рода чалдонов, как говорил отец. В армии таких любили, определяя в элитные войска, в десант или морскую пехоту. И Гоше Одинцову в армии понравилось – возможно, потому, что попал он на базу под Севастополем, где готовили боевых пловцов. Для этого дела кондиции у него были самые подходящие: рост метр восемьдесят семь, вес под девяносто, крепкое сердце, здоровые легкие. В пловцах, однако, он не задержался, слишком был сообразительный и перспективный, по мнению начальства. Направили его в Москву, в военное училище, затем на спецкурсы и во Вьетнам, на стажировку. Вьетнама он зацепил изрядно, восемь месяцев, до семьдесят пятого года, когда война закончилась. Был уже старшим лейтенантом и младшим военным советником, которому полагалось идти в атаку в первых рядах и уходить последним, прикрывая отступление. Имелись у него почетные награды, пуля в бедре, ожоги от напалма и привычка оборачиваться и оглядываться каждые тридцать секунд. Словом, был он подходящим кандидатом для повышения квалификации в Высшей школе разведки, куда его и отправили на пару лет. Ровно столько прожила с ним первая жена, Светлана, пока не выяснилось, что ни в Москве, ни в Подмосковье он служить не будет. В те годы закончилась дружба между Советским Союзом и Сомали, войска Мохаммеда Барре [2] вторглись в Эфиопию, и наступил на Африканском Роге Страшный суд. Одинцов, оказавшись среди советников, отправленных в помощь эфиопам, попал в окружение, был захвачен в плен и очутился в тюрьме в Могадишо, где вынес жуткие пытки. Тут бы пришел ему конец, но в гавани Могадишо вдруг появился советский крейсер и высадил десантников, намекнув тем самым Барре, что русские своих не отдают. Конечно, крейсер пришел не только ради Одинцова; пока дружили с Сомали, специалистов из Союза слали сотнями, военных и гражданских. Всех их вывезли, а вместе с ними – два десятка искалеченных пленных советников. Одинцову сильно повезло: руки и ноги он сохранил и, как человек упорный, обид не прощавший, вернулся через месяц в Эфиопию вместе с кубинской дивизией. [3] Командовал батальоном и заработал новые награды, пулю в плечо и тропическую лихорадку. Вернулся на родину капитаном, выздоровел, затосковал и женился вторично, на Ольге, молодой сероглазой врачихе из военного госпиталя. Прожили тихо-мирно год, пока Одинцов осваивал на курсах ГРУ языки, электронику, диверсионное дело и остальные премудрости, какие положено знать разведчику. Тут и подоспел Афганистан, а с ним – конец семейному счастью. И закрутилась, завертелась жизнь Одинцова на девятнадцать следующих лет: Афганистан, Иран, снова Афганистан, Никарагуа, Ангола, где он уже командовал полком кубинцев, другие страны и чужие города, горы, пустыни и джунгли, звания с орденами, раны и болезни, смерть соратников и врагов, а в конце пути – Босния, Сербия, Косово, минное поле и неуклюжий немец-миротворец, который, похоже, не мог отличить противотанковую мину от ночного горшка. В девяносто восьмом комиссовали Одинцова подчистую, и поехал он в Новосибирск, где, по месту призыва, полагались квартира и пенсия. Пенсию дали, квартиру, со скрипом, тоже, хотя особой радости при возвращении ветерана никто не проявил. Купив шкаф, телевизор, тахту, стол и пару стульев (больше ничего в комнате не помещалось), Одинцов прошелся по местам юности, заглянул на кладбище к родителям, встретился раз-другой с дальними родичами, троюродными сестрами и братьями, попробовал устроиться в военкомат, но места там были круто дефицитными. Соображал он быстро – не прошло и месяца, как понял, что не нужен ровным счетом никому. Стране не нужен тоже, ибо уходил служить совсем из другого государства, а нынешнее, пережившее приватизации и дефолты, его заслуг не помнило. И даже больше: кое-какие эпизоды прежних подвигов теперь могли сойти за преступления. Прожить на пенсию было можно, но просто жить не хотелось; просто жить означало доживать. Стариться, ходить по врачам, лелеять мысли о прошлом, надевать мундир с медалями и орденами и стоять в нем перед зеркалом, вспоминая: что, где, когда… А с течением лет и это забудется, и станет прошлая жизнь такой же незатейливой, как настоящая: командировки и служба, служба и командировки, а в промежутках – два неудачных брака… Возможно, этим бы и кончил полковник Одинцов, но судьба его хранила: месяца через три после демобилизации встретился он с Шаховым. Столкнулись они на Красном, [4] около Театра оперы и балета, куда Одинцов, любивший музыку, заглядывал с тоски. Но в этот вечер не пришлось ему слушать «Князя Игоря» и любоваться на половецкие пляски; Шахов потащил в ресторан, долго расспрашивал о житье-бытье, интересовался, не забыл ли Одинцов испанский и английский и помнит ли еще, где у винтовки мушка, а где – приклад. Это назойливое любопытство скоро Одинцову надоело, и он решил, что прежний сослуживец устроился, должно быть, в каком-то бизнесе, где нужен переводчик или охранник. Или – не ровен час! – киллер. Но все оказалось намного сложнее. Был не бизнес, а Проект, какая-то международная авантюра вроде обводнения Сахары или полета на Марс; были в этом Проекте разные люди, ученые и военные, россияне и американцы; и были два филиала, один в пустыне Нью-Мексико, другой – в Сибири, к северу от ее неофициальной столицы. Пункт Баргузин на берегу речушки Барлак, в дебрях за поселком Мочище… Речка такая была Одинцову известна, и в Мочище он бывал, а вот про Баргузин не слышал ни разу. Теперь услышал, однако; а через день сидел в кабинете Шахова в этом самом Баргузине. * * * Проект, в нынешнем его сугубо мирном виде, родился из строго секретных программ по разработке психотронного оружия. Влиять на умы сограждан и врагов, союзников и избирателей – мечта любой практичной власти, желающей стабильности, то есть сохранения своих позиций, привилегий и аппарата принуждения. В прошлом власть достигала этой цели косвенными и прямыми методами, пропагандой, подкупом и устрашением диссидентов, но даже самые из них прямые, вроде концлагерей и массовых казней, были не столь эффективными, как хотелось. В последнюю треть двадцатого века идеи биологов и физиков, исследовавших мозг и связанные с ним загадочные феномены, телекинез и телепатию, уже не казались чистой фантастикой. То, что являлось раньше прерогативой сомнительных обществ спиритов, внезапно передвинулось в разряд научных разработок, которые стоит финансировать с надеждой на успех. Продукт, конечно, новый, с гипотетической ценностью – но вдруг?.. Опять же о телепатии и тому подобных чудесах речи не велись, а тема исследований звучала вполне солидно и серьезно: о влиянии на мозг и нервную систему человека высокочастотных электромагнитных полей. В Советском Союзе эти работы были начаты осенью 1972 года под руководством Дейча и Скульского. Дейч был теоретиком и ловким краснобаем, Скульский – практиком, имевшим выход в КГБ и Министерство обороны. После нескольких месяцев споров, торговли и закулисных интриг обе эти организации решили профинансировать исследования, учредив на паях новый институт. По соображениям секретности его разместили не в Европейской части СССР, а под Новосибирском, который, с одной стороны, был удален от глаз возможных наблюдателей, с другой же – обладал необходимым научным и техническим потенциалом. Так появился Баргузин – два трехэтажных корпуса НИИ, общежитие и все положенные службы, от вертолетной площадки до постов охраны. Шахов курировал этот комплекс с восемьдесят шестого года, когда затраты психотронщиков перевалили за двести двадцать миллионов. Немалая сумма! К тому же имевшая тенденцию к росту, тогда как держава, наоборот, беднела и скудела. Что до конечного продукта, волшебного пси-излучателя, то он был вещью виртуальной – как будто бы существовал, но в опытных образцах, которые работали когда хотели. С тоской мечтая о госиспытаниях, Шахов подписывал Скульскому сметы и отчеты и думал: веревка уже намылена, кому-то придется отвечать. Думал и о том, что кандидат в петлю уже имеется: генерал Шахов, начальник отдела научных исследований ГРУ. К концу восьмидесятых эти грустные раздумья завершились тем, что Шахов внедрил в Баргузин своего человека, весьма заслуженного в научном мире и опытного во всяческих разборках, какие случаются среди ученой братии. Академик Хейно Эмильевич Виролайнен был биофизиком, генетиком и микробиологом с широким спектром интересов; они простирались от компьютерного моделирования физиологии простейших до генной инженерии и создания штаммов бактерий, способных вырабатывать смертельные яды и целительные средства. В течение последних лет он руководил лабораторией в ВБЦ [5] под Свердловском, выращивая бациллы тетрачумы, гиперСПИДа и ультрахолеры, от которых не было спасения. Из-за распада Союза эта тематика была исчерпана; теперь в России полагалось думать не о новых вирулентных формах, а о том, как, не вызвав эпидемии, уничтожить уже разработанные. Виролайнен, с легкостью менявший курс своих исследований, закончил с простыми организмами и обратился к сложным, занявшись биофизикой мозга и процессами мышления. В ВБЦ средств на это не имелось, однако в Баргузине были нужные специалисты и оборудование, и Виролайнен туда перебрался с большой охотой. Разумеется, с помощью Шахова, с которым приятельствовал не первый год. Результаты этого внедрения сказались с удивительной быстротой. Хейно Эмильевич, ходивший рядом со смертью много лет, сам был безжалостен, как тетрачума, и смертоносен, как ультрахолера; к тому же он не терпел профанаций в науке и тем более мошенничества. Прошло несколько месяцев, и Скульский скончался от инфаркта, Дейч эмигрировал в Израиль, два завлаба были уволены, и два попали на скамью подсудимых. Такая активность напугала Шахова: пси-излучатель оказался мифом, растрата средств – реальностью, и все это, вместе с инфарктом Скульского, могли повесить на него. Но Виролайнен не подвел, отыскав в самый критический момент нечто любопытное, такое, что в какой-то мере оправдывало разбазаренные средства. Феномен ДС, или девиации сознания, как его назвали, в военной сфере был бесполезен, поскольку требовал громоздкого и очень дорогого оборудования, а также солидных энергозатрат, распространяясь притом на малую область – иными словами, являлся не протяженным, а локальным. Однако с этим разобрались не сразу, тогда как факт открытия – возможно, эпохального – был налицо. Шахов, опытный политик, не стал дожидаться, пока в разведке и военном ведомстве прикинут, стоит ли ДС затраченных денег. Напирая на уникальность новой программы, которую требовалось укрепить руководящими кадрами, он добился перевода в Баргузин, после чего историю с пси-излучателем похоронили в секретных архивах. Отныне существовал совсем иной проект, имевший реальные успехи и не отягощенный прошлыми долгами, – Проект ДС, или программа Виролайнена – Шахова. Все было бы прекрасно, если б не обвал начала девяностых. Обвал всего: рубля, доверия, науки с производством, партийной системы, державы… И в этих условиях можно было бы существовать, так как ничего в Баргузине не пропало и не рассыпалось в прах, ни здания, ни люди, ни приборы. Но бездонный карман Минобороны вдруг оказался пустым, а новые разведструктуры денег тоже не имели и пребывали даже не в девиации, а в помраченном сознании. Спас Виролайнен; связался с коллегами, отбывшими за океан, и выяснил, что в Штатах, в рамках Crazy Project, также идут разработки психотронного оружия, и с тем же успехом, как у покойного Скульского и ренегата Дейча. Возможно, Нику Форду, шефу Crazy, удалось бы доить Пентагон еще пару лет, но громкий скандал был неизбежен, а вместе с ним – сенатская комиссия, облава СМИ, потеря репутации и, не исключалось, тюрьма. Поэтому доктор Форд был готов к тесным контактам и взаимовыгодному обмену: эффект ДС и научная слава – на гарантии финансирования. Вскоре обе программы, российскую и американскую, рассекретили, затем объединили в общий проект, имевший чисто научное значение, но на всякий случай оставшийся под эгидой Пентагона и Минобороны РФ. Финансирующим органом стал Фонд перспективных исследований МТИ, [6] организация богатая и щедрая; в Баргузине появились куратор и испытатели из Штатов, в Нью-Мексико, у Форда, – семь российских ходоков и полный аналог установки, созданной Виролайненом. Славу тоже поделили на двоих: патент на открытие был выдан Виролайнену и Форду. Конечно, Хейно Эмильевич не прыгал от радости при таком повороте дела, зато в Баргузине возвели стартовый комплекс и, заключив контракт с Российской армией, набрали испытателей. Парни были экстра-класса, из самых элитных частей, готовые на все – в Проекте платили без всяких задержек и по боевому расписанию. Что же до самой проблемы, подлежавшей изучению, то она претерпевала с течением лет определенную метаморфозу. Вначале, как казалось сотрудникам Виролайнена, можно было говорить о ярких миражах, о странных галлюцинациях под действием высокочастотного, определенным образом модулированного поля. Потом зашептались о радикальной перестройке нейронных связей, об экстракции памяти, индивидуальности и интеллекта, о передаче этих атрибутов сознания подходящему бионосителю, о квазиматрице мозга, аналоге души, способной преодолевать пространство в считаные мгновения – возможно даже, туннелировать сквозь темпоральные барьеры, что отделяют Настоящее от Прошлого и Будущего. Безусловно, эти вопросы были фундаментальными, но старый мудрый Виролайнен, после десятилетних трудов в Проекте, настаивал на более общих формулировках. По его мнению, речь шла о теории множественности измерений или реальностей Вселенной. Основания для этого были. В самых первых экспериментах испытатели будто впадали в кому, наблюдая странные картины – точнее, проблески картин, ибо период наблюдения оказался чрезвычайно кратким, не позволявшим разглядеть какие-то подробности. Это вполне могло быть иллюзией, эйфорическим сном, и такой поворот событий выглядел неприятно: получалось, что изобретен волновой наркотик, конкурент гашиша и марихуаны. Но проверки временем эта идея не выдержала. В девяносто четвертом году капитан Чернов, усевшись под колпаком излучателя, отключился на целых тринадцать секунд – срок, названный впоследствии «черновской дюжиной». Ему явился древний лес с гигантскими папоротниками, причем видимый словно бы с высоты, в непривычном ракурсе; над лесом парили какие-то твари, похожие (согласно очень приблизительному описанию Чернова) на птеродактилей. Проверенные в опыте с Черновым способ модуляции и частота стабилизирующего поля позволили осуществить несколько удачных погружений, длившихся от пяти до девятнадцати секунд. Ходоки (именно тогда возник этот термин) видели разное: вулканы, растянувшиеся цепью вдоль горизонта и извергающие в багровое небо пламя и дым; поверхность мелкого моря или большого озера, берег, заваленный камнями, и огромных крабов или пауков в бурых панцирях, которые ползали по отмелям; массу насекомых, термитов или муравьев, шевелящихся на дне неглубокой впадины; чудовище с острыми клыками, напоминавшее тираннозавра или другого доисторического хищника. Анализ этой информации будто бы подсказывал, что испытатели (вернее, их разум, поскольку тело оставалось в каталепсии) странствуют в далеком прошлом, в эпохе динозавров и в более ранние времена. Эта гипотеза была опровергнута в очередном погружении, когда ходок увидел звездное небо, абсолютно не похожее на земное в любой геологический период: в нем светилось сконцентрированное в зените скопление звезд и горели три спутника, каждый величиной с Луну. Аппаратура совершенствовалась, срок погружения рос, достигнув минуты, набор увиденных картин расширялся с каждым месяцем. Пустынные или полные жутких тварей пейзажи сменялись более привычными: город в кольце скал, с валами и стенами, протянувшимися от утеса к утесу; люди, скользящие в лесу, среди деревьев с фиолетовой корой – не охотники, а явно воины, смуглые, полуголые, с большими серповидными клинками; отряд всадников, оседлавших животных, подобных четырехрогим быкам; странная машина, треугольная, с прозрачной сферой в центре, мелькнувшая под облаками; фантастический дворец в виде хрустальной сияющей башни, врезанной в склон холма. Были видения и пострашнее – огромная зубастая пасть над головой, копье, летящее прямо в грудь, стая волков или собак, окруживших наблюдателя в заснеженном поле. Намек, что погружения не безопасны, явный намек, который подтвердился случаем с Черновым. Он умер во время своего второго странствия. Смерть была не мгновенной: тело под раструбом колпака вдруг затрепетало, дернулось, затем, в течение пяти минут, стали исчезать рефлексы, не шевелились веки, прекратилось сглатывание, начал падать пульс. Чернов – или скорее его тело – погибло от асфиксии, от остановки дыхания, и выглядело это так, будто мозг испытателя опустел, лишившись разума, памяти и даже врожденных инстинктов. Этот печальный опыт был истолкован однозначно: в том мире, где оказалось сознание Чернова, произошла трагедия. Возможно, он попал в эпицентр катастрофы, в жерло вулкана или в ледяной океан, возможно, был убит человеком или зверем. Это сочли редкой случайностью, но через полгода все повторилось: погибли еще двое, точно с такими же симптомами. Подобный случай, но единичный, произошел у Форда. Как временами бывает, смерть принесла больше данных, чем возвращение и жизнь. Виролайнен выдвинул гипотезу, что при определенной частоте электромагнитного поля разум на несколько секунд переносится в другое тело и другое место, а затем скользит или выныривает в свое привычное вместилище. Место или места, куда попадали испытатели, Форд назвал Зазеркальем, что Виролайнену не нравилось: термин казался ему каким-то мистическим, и он предпочитал говорить о Месте по Ту Сторону, хотя и в этом таилась неопределенность. По Ту Сторону чего? Земного неба? Солнечной системы? Галактики? Или Реальности?.. Это подлежало дальнейшим и самым тщательным исследованиям. Что бы там ни утверждали психологи, Виролайнен не сомневался, что сможет послать испытателей на Ту Сторону на часы, на дни и даже месяцы. Либо метод станет более надежным, либо найдется человек, способный преодолеть шоковое состояние, освоиться в новом теле, каким бы оно ни оказалось, и вернуться, поведав, где он был и что увидел. Прямым следствием этих надежд явилась новая система тренировки испытателей, которых учили всему, что помогает выжить, от добывания огня до схваток на мечах и алебардах. Предполагалось, что все эти навыки сохранятся, в какой бы ипостаси ни возродился ходок, хотя, конечно, сомнения были – не исключалось, что погружение преобразует его в зверя. Кроме специальной подготовки, необходимых технических средств и штата опытных инструкторов, были приняты другие меры безопасности. В подвале стартового комплекса был оборудован гипотермический блок, на тот случай если испытатель исчезнет на несколько дней или тем более месяцев. Его телесную субстанцию предполагалось не замораживать, однако хранить в особом консерванте, при температуре чуть выше нуля по Цельсию, подключив к приборам принудительной жизнедеятельности. Эту биосистему, столь же уникальную, как установка Виролайнена, разработали в Российском центре трансплантологии. Медицинскую группу в Баргузине расширили до отдела, включив в нее опытных врачей-реаниматоров; предполагалось, что при длительном погружении они станут дежурить у тела ходока круглые сутки. Большего ни Виролайнен, ни Шахов, ни их заокеанские партнеры сделать не могли. Всем остальным распоряжалась Госпожа Удача. Глава 4 Хайра В мире, принявшем в свои объятия Одинцова, обитала своя Госпожа Удача – богиня Ирасса, ветреная и капризная, имевшая своих любимцев среди человеческого рода. Были тут и другие боги: грозная Шебрет, повелевавшая битвами на суше и на море, прекрасная Лефури, владычица любви и плотской страсти, великий Айден, солнечный бог, почитавшийся во всех государствах на южном берегу Ксидумена. Самыми мощными и протяженными из них являлись империя Айден и эдорат Ксам, отделенные морем от Хайры, северного континента. Единого названия для всей планеты не было, как и верных понятий о небесных телах, планетах и звездах, и Одинцов решил, что имя Айдена вполне тут подойдет. Мир Айдена! Ничем не хуже, чем Терра или Земля… Но если кто из бессмертных благоволил ему в этой реальности, то, несомненно, богиня Ирасса. Как-никак тело ему досталось отличное, ничем не хуже, чем у двадцатилетнего Гошки Одинцова, и внешность была пристойной, даже напоминавшей его самого в молодые годы, только с поправкой на светлую масть. К тому же в этом мире, болтавшемся где-то между античностью и Средневековьем, он имел определенный статус, являлся не просто октархом, а наследственным нобилем, пусть и подвергнутым опале за отцовскую вину. С этим еще предстояло разбираться, но Одинцов полагал, что его ума и опыта для любых разборок хватит – все же он был вдвое старше Рахи и повидал такое, о чем в этом мире не узнают в ближайшую тысячу лет. Хотя, конечно, «зажигалка»… Это странное изделие не очень вписывалось в средневековую реальность. В то утро, когда флот достиг северных морских берегов, окта Одинцова была свободна от дежурства, и он, разыскав уединенное местечко на носу плота, решил подвести кое-какие итоги. Он находился в мире Айдена пятые сутки, а это значило пять вечерних бесед с бар Занкором и пять ночей с пылкой Зией. И то и другое повлияло на него весьма благотворно: целитель был неиссякаемым кладезем знаний об этом мире, а девушка с похвальным усердием учила Одинцова заново владеть телом, доставшимся ему от Рахи, вертопраха и щеголя, еще недавно – младшего сардара столичного гарнизона, предводителя гвардейской полуорды. Теперь адаптация была закончена, если не в психическом, то в физическом отношении. Одинцов привык к тому, что Рахи оказался повыше его на полголовы и, соответственно, имел более длинные конечности. На этом различия в физиологии почти исчерпывались. Молодой айденит обладал таким же атлетическим телосложением и не меньшими резвостью и силой, чем Одинцов в юности, а тщательное изучение физиономии Рахи в полированном щите доказало его преемнику, что и чертами лица они весьма схожи. Одинцов видел такой же упрямый подбородок, твердую линию рта (губы у Рахи были чуть пухлее), широковатые скулы, прямой нос и брови привычных очертаний. Похоже, он попал в тело своего аналога! Правда, глаза Рахи оказались серыми, а не темными, как у Одинцова, а волосы – цвета спелого каштана, но на такие мелочи не стоило обращать внимание. Он вообще не видел на стагарте ни одного брюнета – видимо, все обитатели Айдена были сплошь рыжими или светловолосыми. Кроме, конечно, бар Занкора, лысого, как коленка новорожденного. Нет, переселение в тело Арраха Эльса бар Ригона не назовешь плохим вариантом! Особенно ежели вспомнить, о чем поведал Шахов под чаек и коньячок в своем кабинете. Не исключалось, что полковник Одинцов мог превратиться в троглодита, в неандертальца или – того хуже! – в крысу или доисторического ящера. Хотя Виролайнен, давший ему аудиенцию перед стартом, не согласился с домыслами генерала. Виролайнен считал, что перенос в неантропоморфное тело, в животный мозг, сразу ведет к шоку, к полному отторжению, что и является причиной большинства неудач и непроизвольного возврата испытателей. Хорошо, если так… Ведь лучше нормального человеческого тела ничего не найдешь! С моря задувал свежий ветерок, трепал волосы Одинцова, гладил щеки. Гнал огромные плоты: один за другим они осторожно втягивались в горловину бухты. Проход был узок и обрамлен невысокими утесами с голыми вершинами. За ними проход расширялся в просторную водную гладь километров пятнадцати в поперечнике – идеальное место для стоянки кораблей. Пожалуй, решил Одинцов, тут можно разместить весь Тихоокеанский флот и Каспийскую флотилию в придачу. Красота! Вольный простор, какого на Земле уже не сыщешь… И потому возвращаться назад ему совсем не хотелось. Он собирался побольше узнать об этом новом мире, постранствовать в нем, насладиться его чудесами. А еще таким опьяняющим и прекрасным было ощущение молодости! Там, на Земле, его ожидал закат, одинокая старость, воспоминания и больше ничего; здесь, в Айдене, – расцвет и Большое Приключение. Соблазн был слишком велик! И если пятиминутная вылазка, о которой он условился с Виролайненом, уже превратилась в пятидневное путешествие, то почему бы не растянуть это время до месяца, двух или трех? Ведь Виролайнен ничем его не ограничил – больше того, сказал, что вернуться Одинцов может по собственной воле… В душе шла жестокая схватка между Долгом и Искушением – и Долг, истекая кровью и огрызаясь, отступал. С другой стороны, разве исследование этого мира не являлось первоочередной задачей? Установка Виролайнена переправила полковника в чужое тело, на чужую землеподобную планету, что было, само по себе, фактом поразительным, оправдывающим весь Проект. Однако где находилась эта планета? В той же галактике, где Солнце и Земля? В другой? Или вообще в ином измерении Вселенной? Хотелось бы это выяснить, но вряд ли бар Занкор и братство Ведающих Истину могли ответить на подобные вопросы. Пожалуй, ответить не мог никто в империи Айден и сопредельных странах, однако надежда оставалась. Приборчик, похожий на зажигалку… Кто-то ведь его сделал! Опершись локтями на невысокое бортовое ограждение, Одинцов бросил взгляд на берег. Серые скалистые утесы, что прикрывали бухту со стороны моря, быстро понижались, и мертвый камень сменяла плодородная почва равнины. Степь, бескрайняя широкая степь, распростерлась до самого горизонта; бухта лежала в ее объятиях, словно голубоватый искристый опал, обрамленный зеленым металлом. Степь не походила на знакомые Одинцову ковыли или африканскую саванну, где довелось ему повоевать; цвет высоких трав заметно отличался от того, к которому он привык на Земле, – не ярко-зеленый, а более сочный и темный, скорее изумрудный. После бесед с целителем Занкором Одинцов уже довольно много знал о цели путешествия и географии этого мира. Бар Занкор был разговорчив, и поощрять его вопросами не требовалось; он охотно делился знаниями о морях, континентах, странах, городах и населяющих их народах. Айденский флот пересек Ксидумен, Длинное море, обширный эстуарий, протянувшийся на тысячи километров в широтном направлении и разделявший два материка: центральный, Ксайден, лежавший примерно в полутора тысячах километров к югу, и северный, Хайру. Как понял Одинцов из рассказов целителя, центральный материк был огромен, не меньше земной Евразии, и поделен между десятками враждующих государств. Хотя Айденская империя и Ксам считались сильнейшими, но и у них хватало соперников: бар Занкор мельком упоминал о Странах Перешейка и королевствах Кинтана, о Рукбате, Сайлоре и Катраме. По причинам, оставшимся для Одинцова пока неясными, вся эта свора воинственных хищников стремилась на Юг, в обетованные земли милостивого Айдена, бога света и, по преданию, родоначальника всех правящих на континенте династий. Но путь на Юг был закрыт; кем, когда и каким образом, не ведал даже мудрейший бар Занкор. Ходили смутные слухи, что дорога сия ведома избранным, хотя ни один человек еще не признался добровольно, что владеет столь важным секретом. Но подозреваемых было изрядно, и одним из них являлся несчастный отец Рахи. Бар Занкор не знал подробностей, но полагал, что старый Асруд погиб под пыткой. И Рахи, его сын и наследник, был следующим кандидатом в избранники – а это значило, что его, весьма вероятно, ждут застенки Амрита бар Савалта, Стража Спокойствия, верховного судьи и имперского казначея. Этот тип, о котором целитель говорил с испуганным придыханием, занимал, очевидно, должность шефа местной охранки, а заодно – верховного прокурора и министра финансов. Могущественный и жестокий человек, правая рука императора! Однако на сей раз он проявил милость, истолковав сомнение в пользу подсудимого. Никто не знал, был ли младший бар Ригон посвящен отцом в тайну, поэтому он отделался лишь конфискацией наследных земель и богатств да разжалованием в октархи Береговой Охраны. Опыт и логика подсказывали Одинцову, что всесильный Страж Спокойствия мог лелеять более тонкие замыслы, ибо после возвращения в Айден Рахи предстояло отправиться в южный поход, очередную военную экспедицию, затеваемую империей. Возможно, сына Асруда считали одним из факторов, способных обеспечить успех этого предприятия. Так ли, иначе, Одинцов находился в теле разжалованного офицера, подозреваемого в сокрытии важной информации. А такое деяние, во все времена и у всех народов, расценивалось как тяжкое преступление против государства и его владык. И Одинцов не без оснований полагал, что бар Савалт одарит его не большей милостью, чем проявили бы в подобном случае ФБР и КГБ. Берег приближался – отлогий, ровный, травянистый. Против ожидания, Одинцов не увидел ни города, ни порта, ни поселения с домами, ни распаханных полей. С берега в воду вдавались низкие длинные деревянные пирсы, мимо которых шла грунтовая дорога, утоптанная и довольно широкая. Все это походило на многопалую кисть великана, опущенную в воду; конические крыши каких-то строений, видимо, складов, торчавших сразу за причалами и напоминавших костяшки пальцев, довершали сходство. Вдоль дороги пылали костры – похоже, гостей из Айдена ожидал пир. К востоку от складов трава была вытоптана широким кругом, и там пестрели разноцветные палатки – штук сто, не меньше. Кое-где тянулись массивные бревенчатые коновязи; около одной из них стояла пара странных животных, которых Одинцов не смог разглядеть издалека. Значит, не город, не порт и не деревня. Временное пристанище кочевников, пункт обмена, место, где могут причалить к берегу огромные морские плоты… Но содержалась эта фактория в полном порядке: пирсы выглядели новыми, крепкими; склады, похожие на круглые негритянские хижины, какие он повидал в Анголе, собраны из толстых бревен, стоймя вкопанных в землю. Видимо, в этой местности не ощущалось недостатка в деревьях – на равнине то здесь, то там поднимались рощи. На расстоянии густые древесные кроны, более светлые, чем трава, казались зеленоватыми облачками, плывущими над изумрудным океаном. Стагард медленно приближался к самому правому, восточному причалу. Паруса на судне были давно спущены, и четыре баркаса с дюжиной гребцов в каждом осторожно буксировали его к берегу. Теперь Одинцов сообразил, что эти большие лодки, надежно закрепленные слева и справа от кормовой надстройки, предназначались вовсе не для спасения в случае катастрофы, а для маневров в гавани или порту. Огромные плоты были прекрасным транспортным средством, дешевым, грузоподъемным и довольно быстрым, однако они, конечно, не обладали маневренностью настоящих кораблей. Плот неторопливо скользил рядом с пирсом на расстоянии метров двадцати от него. Полуголые айденские мореходы, выстроившиеся вдоль левого борта, метнули канаты, подхваченные на причале высокими светловолосыми людьми. Миг, и концы легли вокруг толстых столбов; последовал слабый рывок, и плот замер. Затем встречающие подтянули его вплотную к пирсу. Ни сходни, ни трапы были не нужны – поверхность мостков пришлась на две ладони выше палубы. Одинцов с любопытством разглядывал северян. Идеальный нордический тип, отметил он с некоторым удивлением. Светлоглазые, крепкие, с русыми или соломенного цвета волосами, они действительно напоминали викингов или древних новгородцев. Молодые мужчины – их оказалось большинство – не носили ни бород, ни усов, ни украшений; однако их одежда из замши и ткани выглядела весьма добротной. Короткие рубахи и куртки, штаны, заправленные в высокие сапоги, круглые кожаные шапочки, пояса с ножнами для кинжалов… Ничего лишнего, вызывающего; тем не менее этот наряд каким-то непостижимым образом подчеркивал воинственное и грозное обличье хайритов. У многих на спинах висели чехлы со странным оружием – его длинная рукоять торчала на полметра над левым плечом. Понаблюдав минуту-другую за этими людьми, Одинцов решил, что их сходство с буйными новгородцами или разбойными скандинавами является чисто внешним. Они не походили ни на грязных неотесанных варваров, ни тем более на бандитов; полные достоинства лица, гордая надменная осанка, скупые жесты, неторопливая внятная речь… Да, эти хайриты знали себе цену! Ему было известно, что сам Рахи наполовину хайрит – двадцать пять лет назад нобиль и пэр империи Асруд бар Ригон выкупил пленную дочь хайритского вождя и взял ее в жены, за что едва не подвергся опале. Где и как он разыскал эту девушку, оставалось неясным, но брак их на первых порах оказался счастливым – через год хайритка подарила Асруду сына, и еще шесть лет они жили в любви и покое, после чего она скончалась от неведомой болезни. Обследовав остатки памяти Рахи, Одинцов не нашел почти никаких воспоминаний о матери, кроме смутного образа нежного и ласкового лица в ореоле золотых волос. Впрочем, о старом Асруде, своем предполагаемом отце, он помнил немногим больше. Вероятно, Асруд очень любил жену, если позволил ей дать своему наследнику второе имя, хайритское. Имя многое значило для айденских нобилей; и могущественные магнаты, и мелкопоместные дворяне, из которых, кстати, происходил бар Занкор, в равной степени пользовались привилегией носить имена, начинавшиеся с долгого протяжного «а». Хотя ни простонародье, ни благородное сословие и власти империи не относились к хайритам с враждебностью, большой любви к северянам тоже никто не питал. Хайриты были превосходными воинами, которых изредка нанимали для особо трудных военных кампаний, что в какой-то мере унижало имперскую гордость. Однако породниться с ними, да еще назвать старшего сына и наследника хайритским именем было поступком из ряда вон выходящим. Как понял Одинцов, происхождение Рахи не являлось тайной – недаром Рат во время драки обозвал его хайритским отродьем. Но имя, хайритское имя – совсем другое дело! Видимо, его знали только немногие люди, достойные особого доверия. Интересно, откуда оно стало известным бар Занкору? Из бесед с целителем Одинцов вынес убеждение, что тот неплохо знал старого Асруда, но не входил в число его приближенных. Сзади грохнули барабаны, и он резко обернулся. Капитан-сардар со своими помощниками важно маршировал к берегу в окружении дежурной окты. Офицеры блистали серебром, солдаты щеголяли начищенными панцирями и шлемами, октарх, крепкий детина с бронзовыми кудрями, вздымал шест с имперским знаком – позолоченным солнцем с дюжиной расходящихся лучей. Процессию замыкали два десятка рабов, тащивших дары. Барабанный бой резко оборвался. Капитан взошел на причал и проследовал на берег со всей своей свитой между шеренг расступившихся северян. Хайритов, похоже, не слишком впечатлил этот помпезный выход; снисходительно пропустив заморское начальство, они принялись помогать мореходам, закрепляя причальные снасти на столбах и обмениваясь с гостями шуточками. Очевидно, многие на стагарте знали язык северных соседей. Одинцов тоже понимал их речь без всяких затруднений; казалось, этот напевный говор знаком ему с детских лет. Доброе наследство от Рахи, подумал он. К остальным причалам один за другим начали швартоваться плоты. Торжественных шествий с барабанным боем больше не было заметно, и Одинцов заключил, что дипломатическими полномочиями наделен только капитан-сардар головного плота флотилии. Постепенно группы хозяев и гостей потянулись с мостков на берег, к складам и горевшим рядом с ними кострам. Пахнуло жареным. Одинцов принюхался и, кликнув Чоса, перепрыгнул на мостки. Через пару часов, размяв ноги на твердой земле, они уселись в тени бревенчатого строения, откуда хайриты дружной гурьбой выкатывали бочонки с пивом. Один из таких бочонков, в котором плескалось еще литров десять янтарной жидкости, стоял рядом с Чосом; в крышке его торчали два кинжала с насаженными кусками жаркого. Вдоль дороги, наслаждаясь таким же нехитрым угощением, стоя, сидя и лежа расположились тысячи две человек, и айденских моряков, и северян. – Хорошая жизнь у этих хайритов, клянусь молниями Шебрет! – Чос выдернул свой клинок из бочонка и вгрызся в мясо. Прожевав, приложился к кружке и заметил: – Доброе пиво, сочная дичь и воля… Что еще нужно человеку! – Многое, мой храбрый ратник Чос, многое. – Одинцов, улыбаясь, покачал головой: утренние размышления и обильная трапеза настроили его на философский лад. – Кров, деньги, женщины, хорошая потасовка… Власть! – Власть нужна благородным, таким как ты, господин мой Рахи. – Одинцов выгнул бровь, но промолчал. – Вот им тоже. – Чос кивнул в сторону стола на деревянных козлах, вокруг которого расселись айденские капитаны в компании хайритских вождей. – Дом, женщина… Это было у меня, и от этого я сбежал. А вот воли никогда не нюхал! – Так понюхай! Вон ее сколько! На всех хватит. – Одинцов вытянул руку в сторону изумрудной степи. – Ты, октарх и нобиль империи, подбиваешь меня на побег? Во имя светлого Айдена! – Глаза Чоса округлились. – Странный ты стал после той драки с Ратом, мой господин… – Худощавое лицо ратника погрустнело, плечи ссутулились; он невесело покачал головой и тихо произнес: – Просторны земли Хайры, но для меня не найдется и клочка, чтобы поставить ногу… Не наша то воля – хайритская, их степи, их горы и леса… А народ они гордый и к себе чужих не принимают. Одинцов прожевал мясо и поднял бочонок – янтарная струя хлынула прямо в рот. Он пил долго; пиво было крепким, приятным на вкус и чуть туманило голову. Потом он лег в траву, потянулся, расслабил мышцы. Хорошо быть молодым! Не стреляет в разбитом колене, не ноют раны, не давит осколок под сердцем, и нет ужасных шрамов на спине… Полуденное небо, голубовато-фиолетовое, безоблачное, яркое, взметнулось над ним; где-то по другую сторону небесной сферы, за гранью времен и пространств, плыла Земля со всеми ее войнами и неурядицами, с огромными свалками всяких отходов, с отравленной водой и смогом над гигантскими городами, с его прежним телом, стынущим в саркофаге… Мысли лениво кружились в голове Одинцова. Где-то над ухом бубнил Чос, все еще толковал о свободе, которой он так жаждал и так страшился. Георгия Одинцова, экс-полковника и бывшего разведчика, свобода не пугала. Он всегда о ней мечтал, зная, что на Земле она недостижима. Но здесь… Здесь он мог обрести не только свободу, но власть, такую власть, какой обладали лишь древние земные владыки. Глаза его закрылись, и он погрузился в сон. Ему привиделся Амрит бар Савалт, смутная фигура в роскошной мантии, подползавший на коленях к высокому трону. А на троне сидел он, Георгий Одинцов, милостью светлого Айдена повелитель необъятной империи. Далекий гром прокатился над степью, и он сел, изумленно озираясь по сторонам. Небо было безоблачным; ни легкий освежающий бриз с моря, ни чистый, напоенный запахом трав воздух, ни ясный горизонт – ничто не предвещало грозы. Одинцов прислушался. Отдаленные раскаты не утихали, скорее наоборот, но теперь он различил аккомпанирующее им бульканье и сопенье. Опустив глаза, он увидел Чоса. Ратник десятой алы пятой орды Береговой Охраны лежал на спине, выводя носом затейливые рулады. Но для грома они звучали жидковато. Одинцов поднялся и, обогнув закруглявшуюся стену склада, переступая через ноги и тела спящих, вышел к дороге. Спали, оказывается, не все. За столом еще угощались с полдюжины капитанов да три потчевавших их хайрита – двое постарше, с бородками, и один бритый, голубоглазый, с широченными плечами; на вид ему было лет тридцать пять. Солдаты дежурной окты сидели неподалеку, хмурые и трезвые, как стеклышко: еды у них было вдоволь, но пива только один бочонок. Кое-где у костров еще жарили мясо и разливали остатки хмельного. Шагах в десяти от склада компания подвыпивших хайритов развлекалась метанием ножей; целью служил грубый круг, намалеванный на бревенчатой стене. Повернувшись лицом к равнине, Одинцов снова прислушался. Гром нарастал; теперь можно было разобрать, что этот непрерывный рокот порождают удары тысяч копыт. К берегу, оглашая степь гулким барабанным боем, приближалось стадо. Или табун лошадей? Он уже видел темную полосу, стремительно надвигавшуюся с северо-запада прямо на костры, спящих людей и палаточный лагерь хайритов. Северяне, однако, сохраняли спокойствие, и Одинцов решил, что с пастбища гонят коней. Он ждал, прикидывая, сколько голов может быть в таком табуне. Судя по грохоту, тысяч пять, не меньше… В полукилометре от дороги и складов табун свернул к востоку, вытянувшись в неровную линию. Теперь животные приближались медленнее, однако с каждой минутой их можно было разглядеть все лучше и лучше. До них оставалось триста метров, двести, сто… Одинцов вздрогнул и, раскрыв рот, застыл в немом изумлении. Могучий поток чудовищных, невероятных зверей проносился мимо. Широкие морды с рогом на конце, трепещущие ноздри, глаза, сверкавшие то ли от возбуждения, то ли от ярости… Змееподобные вытянутые тела, на целый метр длиннее лошадиных, бесхвостые, в косматой шерсти… Гибкие шеи, мощные холки, необъятные крупы… И три пары ног, молотивших землю с ритмичностью и силой парового молота. В этих созданиях странным образом сочеталась мощь атакующего носорога с грацией арабского жеребца. Насколько Одинцов мог разглядеть, они были гораздо массивнее лошадей, раза в два-три, однако их движения не выглядели неуклюжими. Чем внимательнее он присматривался к этим странным тварям, тем больше его чаровала стремительная непринужденность их бега. Мастью они напоминали лошадей, но были среди них только вороные, гнедые и темно-пегие. Светлых – белых и серых – не наблюдалось. Вскоре он заметил дюжину всадников. Хайриты сидели попарно на своих огромных скакунах, которые, в отличие от остальных животных, несли сложного вида сбрую с двумя подпругами. Передний правил, задний щелкал длинным кнутом, направляя бег табуна к хайритскому лагерю. Видимо, эти шестиноги были превосходно обучены – ни один не сбивался с ровного мощного галопа, и кнуты пастухов лишь задавали направление и темп бега. Словно околдованный, Одинцов глядел на эту могучую живую реку. На чем он только не ездил за свою жизнь! В Азии – на лошадях и верблюдах, в Африке – на слонах и быках, в Никарагуа – на мулах… Животные могли пройти там, где были бесполезны вертолет и джип, но, конечно, уступали им в силе и скорости. Земные животные, но не эти! Чьи-то сильные пальцы стиснули плечо, и Одинцов обернулся. Позади стояли хайриты, компания метателей ножей; один из них, рослый, светловолосый, нахального вида молодец, крепко вцепился в наплечье его туники. – Что, имперская крыса, наложил в штаны? Или хочешь прокатиться? В голосе рослого не было и намека на добродушную насмешку. Презрительно скривив губы, он приблизил свою физиономию к лицу Одинцова, всматриваясь в глаза и обдавая густым пивным духом. – Не хочет, – заключил северянин, обернувшись к приятелям. – Дадим ему полакать пивка для храбрости? Одинцов положил руку на широкое запястье хайрита и резко дернул, освободив плечо от цепкого захвата. – Ты, парень, вылакал уже достаточно, – холодно произнес он. – Пошел прочь! В серых глазах хайрита вспыхнул огонек ярости, рука потянулась к кинжалу. _Драчун_, – определил Одинцов. Высокомерный забияка – из тех, кто, хлебнув лишнего, готов сцепиться хоть с самим дьяволом. Таких не любили – ни в десанте, ни в морской пехоте, ни в спецвойсках. Бойцы хорошие, но слишком непредсказуемые. – Что ты сказал, сопляк? – прошипел хайрит. – Ты, молокосос, щенок! Да развеют Семь Ветров твои кости! Отчасти он был прав. За пять прошедших дней Одинцов уже попадал в ловушку, расставленную несоответствием его истинного возраста и внешности. Этому забияке было за тридцать – скорее года тридцать три или тридцать четыре. Зрелый мужик и, несомненно, опытный воин; такой не снесет оскорбления от юнца, младше на добрых десять лет. Однако с точки зрения Одинцова, полковника Одинцова, обитавшего сейчас в теле Рахи, молокососом, сопляком и щенком был как раз этот драчливый северянин. – Брось, Ольмер, – произнес один из хайритов, плотный коренастый мужчина. – Парень, конечно, груб и непочтителен со старшими, но он не из Домов Хайры. Все южане такие. Не резать же каждому глотку… – Каждому – нет. Но вот эта глотка – моя. – Рослый Ольмер тянулся к горлу Одинцова. – Если только щенок не извинится! – Щенок не извинится, – заверил Одинцов хайрита, потом крепко стиснул его предплечья и, подставив ногу, рванул вбок. Ольмер, не ожидавший подсечки, растянулся на земле. Но в следующее мгновенье он вскочил, словно резиновый мяч. Наблюдая за его ловкими стремительными движениями, Одинцов понял, что северянин владеет искусством борьбы. Тем не менее сейчас это не играло большой роли: Ольмер, возможно, был непобедим с мечом и секирой, но в рукопашном бою знание самбо и карате сулило Одинцову неоспоримое преимущество. И он это быстро доказал. Когда его противник очередной раз пропахал борозду в дорожной пыли, за спиной Одинцова раздался властный спокойный голос: – Ольмер, тебе не совладать с этим южанином! Побереги свои ребра и свой копчик! Это был голубоглазый хайрит – тот самый, что сидел за столом с айденскими капитанами. _Очевидно, один из предводителей северного воинства_, – решил Одинцов, разглядывая спокойное красивое лицо. Оно показалось ему странно знакомым, словно в глубине подсознания Рахи сохранился смутный отпечаток этого облика. Густые темные брови, твердые очертания подбородка и губ, прямой нос, широковатые скулы… Впрочем, Одинцов знал, что все сильные люди слегка походят друг на друга. А этот человек был силен, очень силен! Ольмер встал, сплюнул кровь с разбитой губы. Выглядел он совершенно спокойным, только в серых зрачках мерцали холодные яростные огоньки. Одинцову был знаком такой взгляд – взгляд бойца, знающего себе цену и не смирившегося с поражением. Голубоглазый предводитель вытянул руку, коснувшись груди Ольмера. – Ты хочешь взять выкуп за кровь? По нашему закону? – Да, Ильтар! И завтра же! В круге! Тот, кого назвали Ильтаром, посмотрел на Одинцова, и в его взгляде мелькнуло странное сожаление. Потом он перевел глаза на Ольмера. – Он будет беспомощным против челя… ты же знаешь… Чель! Короткое слово, незнакомое, звонкое, словно удар молота по наковальне. Одинцов порылся в памяти, но она не подсказывала ничего. Ольмер вытер рот и протянул вождю окровавленную ладонь. – Клянусь Семью Ветрами и Гримом, первым из них! Я бы не сказал, что этот крысеныш такой беспомощный. Потом он повернулся к Одинцову и осмотрел его с головы до ног – медленно, с каким-то профессиональным интересом, словно оценивал стати лошади или раба. Лицо его было сосредоточенным; кровь, сочившаяся из разбитой губы, тонкой струйкой сбегала по подбородку. Внезапно хайрит вытянул руку в странном жесте – большой палец отставлен в сторону, остальные сжаты в кулак. – Я, Ольмер из Дома Осс, предводитель сотни, вызываю тебя, южанин. Завтра мы сойдемся с оружием в круге поединков и будем биться насмерть! Он глядел на Одинцова, словно ожидая ответа, и тот повторил жест вызова. – Я, Аррах бар Ригон, октарх Береговой Охраны, готов скрестить с тобой оружие, Ольмер из Дома Осс! Ильтар, вождь хайритов, отступил на шаг, и с губ его слетел возглас изумления. – Аррах? Сын старого Асруда? – Голос вождя стал напряженным, лицо чуть побледнело. – Сын покойного Асруда, – уточнил Одинцов. Он был удивлен, если не больше. Неужели слава рода бар Ригонов достигла этих дальних берегов? Впрочем, нашел же Асруд как-то и где-то свою жену-северянку… Связи могли сохраниться… – Да, я знаю, – кивнул Ильтар и повернул голову к Ольмеру; лицо его вдруг окаменело, на лбу выступила испарина. Несколько секунд он изучал лицо противника Одинцова, и рослый хайрит словно съежился под этим пронзительным взглядом. Наконец вождь сказал: – Слушай, Ольмер из Дома Осс! Ты, нагрузившись пивом, стал задирать чужеземца с юга… вынудил его защищаться, а потом вызвал на поединок, зная о своем преимуществе. Мало чести в таком деле! – Ты хочешь, чтобы я отказался? Шкура дохлого тарха! Отказаться от драки! После того, как этот южанин извалял меня в пыли, как щенка, на глазах у всех! – На шее Ольмера натянулись жилы, щеки покраснели. – Не могу, вождь! Не могу и не хочу! Яростно махнув рукой, он повернулся и почти побежал к палаточному лагерю. Компания метателей ножей последовала за ним; кое-кто с опасливым уважением оглядывался на Одинцова. – Да, Аррах бар Ригон, с этим Ольмером ты слегка погорячился. – Вождь, сделав Одинцову знак следовать за собой, пошел к столу. Там уже никого не было; бородатые соплеменники Ильтара, с помощью десятка воинов, влекли бесчувственные тела капитанов к причалам. – В сущности, неплохой парень этот Ольмер, – продолжал Ильтар, подвинув Одинцову табурет и наливая вина в бронзовый кубок. – Однако не в меру задирист. И тебе от этого не легче – боец он превосходный… Ну, ладно, – вождь поднял кубок, – что сделано, то сделано, и Семь Ветров того не изменят! Выпьем за встречу, Эльс! Одинцов вздрогнул и опустил свою чашу на стол, расплескав вино. Этому человеку было известно его хайритское имя! И вообще, он знал на удивление много – столько, сколько может знать друг или смертельный враг. В голове у Одинцова всплыли слова лекаря: «Верь тому, кто назовет тебя Эльсом!» – или что-то в этом роде. Арток бар Занкор, несомненно, умный человек, но Одинцов доверял только себе – особенно в этой чужой реальности. Он пристально посмотрел в глаза Ильтара, голубые и безмятежные, как небо над хайритской степью. – Хмм… Значит, ты слышал имя, которым я назвался? – Почему – назвался? Это и есть твое имя. Аррах Эльс бар Ригон. – Ты веришь каждому встречному, выдающему себя за потомка бар Ригонов? Тебе не нужны доказательства? Легковерные же вожди у хайритов! Ильтар вздохнул, покопался в сумке на поясе и протянул Одинцову круглое металлическое зеркальце. – Вот… Взгляни на себя и на меня… Каких еще требовать доказательств… брат? Проклиная свою невнимательность, Одинцов кивнул. Да, сходство было несомненным, таким несомненным, что ему полагалось бы это заметить – даже в том случае, если одна из этих физиономий принадлежит ему самому. Проглотив досаду, он кивнул и поднял кубок: – За твое здоровье, брат мой Ильтар! – и осушил его в пять глотков. – Вот и последнее доказательство, – улыбнулся хайрит. – Мать моя перед смертью говорила: «Есть у тебя, Ильтар, непутевый братец в Айдене, сын моей младшей сестры, похищенной длинноусыми. Молод он, но пьет как шестиног после двухдневной скачки. Найди же его и наставь на путь истинный!» И я наставлю! Я, Ильтар Тяжелая Рука из Дома Карот, военный вождь и предводитель хайритской тысячи, клянусь в том! – Он поднял свою чашу и опорожнил ее с такой же лихостью, как и новообретенный родич. Этот Ильтар внушал ему симпатию. Одинцов улыбнулся. У него не было ни братьев, ни сестер, кроме совсем уж далеких, троюродных да четвероюродных, которым он был, по сути дела, безразличен. Были отец и мать, давно покойные, были друзья и враги, были две супруги и другие женщины… Но впервые за пятнадцать последних лет, с тех пор как он потерял родителей, Георгий Одинцов услышал голос крови. Разумом он понимал, что Ильтар не родич ему, но душа Рахи – вернее, то, что еще оставалось от этой души, почти полностью изгнанной в мрак небытия, – бессознательно и доверчиво тянулась к голубоглазому хайриту. Забавно! Перенестись в неведомый мир, чтобы обрести в нем брата! Ильтар продолжал что-то толковать ему. Одинцов потянулся за кувшином, наполнил кубок и прислушался. – Ваши имперцы опять затевают поход на Юг… Наняли нас, боятся тяжелой пехоты Ксама. Что ж, мы пойдем… Битвы, добыча, женщины, новые места… Интересно! Я поведу хайритскую тысячу, десять сотен тархов, и ты бы мог взять один отряд. Конечно, если останешься в живых после завтрашней схватки и воины почтят тебя доверием… Кстати, Ольмер – сотник. Отличный боец, но плохо ладит с людьми. Одинцов понял намек. – Я с ним справлюсь, – спокойно произнес он, отхлебнув терпкого айденского вина. – Справлюсь! Как же! – Ильтар недоверчиво покачал головой и отодвинул кубок. – Идем, Эльс! Покажу тебе кое-что. Они поднялись и нога в ногу зашагали к хайритскому лагерю. – Если ты и побьешь этого недоумка, проблем останется немало, – буркнул Ильтар. – Я слышал, до этого… до несчастья с твоим отцом… ты вроде командовал одной из полуорд столичного гарнизона? Не вдаваясь в детали, Одинцов молча кивнул. – Значит, умеешь приказывать, проверять и наказывать… Но хайритская сотня – не айденская полуорда. Это только так говорится – сотня… Сотня боевых тархов да полсотни запасных… – Одинцов понял, что вождь имеет в виду огромных шестиногов, которыми он любовался перед дракой с Ольмером. – …Всадников двести человек да тридцать обозных… Большое хозяйство! И сражаемся мы совсем иначе, чем твои южане… Опять же, надо знать животных… у нас мальчишки в пять лет залезают тарху на шею… с десяти – мечут стрелы не хуже взрослых… Одинцов слушал, кивая головой и усмехаясь про себя. Знал бы брат Ильтар, какие отряды и каких бойцов водил он в сражения! От диверсантов ГРУ до безжалостных ангольских партизан… На этот раз будут всадники на шестиногих скакунах… Пусть так! Внезапно Ильтар замолк и бросил на него странный, будто бы вопросительный взгляд. – Что-то я разболтался о наших хайритских делах. Будешь жив, сам во всем разберешься. Скажи-ка мне, брат… – он явно испытывал неловкость, – скажи, во имя Семи Ветров, что случилось со старым Асрудом? Одинцов полоснул по горлу ребром ладони и испустил печальный вздох, как то приличествовало случаю. Все-таки в этом мире Асруд был его отцом. – Да, об этом мы слышали, – сочувственно закивал головой Ильтар, не уточнив, кого он понимает под этим «мы». – Слышали и сожалеем. У нас долг перед Асрудом – ведь он спас женщину нашего Дома, сестру моей матери, выкупил ее у длинноусых. И он наверняка был достойным человеком, раз она сделалась его женой и родила ему сына. Тебя! Он хлопнул Одинцова по плечу, и тот, с прежней скорбной миной, поинтересовался: – Кто такие длинноусые? – Дикари из Восточной Хайры. У нас с ними распря, – помрачнев, сказал Ильтар. – Значит, Асруда казнили, хотя он был пэром и знатным нобилем… За что? – Путь на Юг, – коротко ответил Одинцов. – Император почему-то решил, что отец его знает. Есть в столице такой Амрит Савалт, важный чиновник… он и дознавался у отца… – Одинцов потер подбородок и, припомнив рассказы целителя, добавил: – Все родовые поместья забрали в казну. А мне велено по возвращении из Хайры отправляться в южный поход. – Вот как! – Вождь хайритов помолчал, размышляя. – Значит, не выпытал тайны у отца, посылает сына… Вовремя ты встретил меня, Эльс, я о тебе позабочусь… Вот только зря с Ольмером связался! Они остановились у просторного полотняного шатра, напоминавшего юрту. Ильтар отбросил дверной клапан и сказал: – Входи, брат. И пусть Семь Священных Ветров и ваша Ирасса, богиня удачи, одарят тебя счастьем под кровом моего дома. Одинцов шагнул внутрь. Убранство шатра было небогатым: в углу – огромная косматая шкура неведомого зверя, брошенная на сундук, – видимо, постель; посередине походный легкий стол и четыре табурета; у полотняной стены стойка с оружием. Ильтар подошел к ней, потянул нечто длинное, сверкнувшее металлом, и бросил на стол. – Смотри, брат, это чель. – Он повернул оружие, и лезвие засияло дымчатым отливом булатной стали. – Hе меч, не копье, не секира – чель! У всех наставников замашки похожи, мелькнуло в голове у Одинцова. Когда-то сам он говорил Манжуле: это сабля… сабля, а не топор… Когда это было? Тысячу лет назад, в другой жизни… Он протянул руку, погладил полированную рукоять, коснулся острозаточенного клинка. С первого взгляда это оружие напоминало зулусский ассегай, а еще больше – китайскую алебарду с непростым названием чуэн чиоу да дау. Лезвие, однако, было больше, длиной сантиметров семьдесят и шириной в ладонь, чуть изогнутое и обоюдоострое. Рукоятка – или, вернее, метровое древко – казалась еще удивительней; на ощупь из дерева, но странного, похожего на кость и, видимо, очень прочного, она словно прилипала к ладони, но стоило ослабить захват, как рукоять легко скользила в пальцах. Самый ее конец был обшит шершавой кожей; место, где клинок сочленялся с древком, прикрывала широкая чашеобразная гарда с приклепанным к ней крюком. – Смотри, Эльс, – повторил Ильтар, поднимая странное оружие. Он держал его словно меч, на две ладони пониже гарды, чуть выставив перед собой. Внезапно клинок свистнул, разрубив табурет напополам; хайрит стремительно нагнулся, подбросил две соединенные планкой ножки к самому потолку, и лезвие, словно живое, метнулось прямо за ними. Удар, еще удар… Hа пол посыпались щепки. Ильтар, довольно усмехаясь, покачивал чель на сгибе локтя. Одинцов нетерпеливо протянул руку – в холодном оружии он знал толк, и оно являлось его давней страстью. Чель оказался тяжелым, словно двуручный рыцарский меч. Примерившись и отступив от стола, он размахнулся, но конец рукояти больно стукнул его по локтю. Эта штука была коварной и требовала изрядного искусства! Сделав еще пару выпадов и замахов, он сообразил, что рукоятку надо держать примерно на двадцать сантиметров от гарды, как делал это Ильтар, а длинный ее конец должен в момент удара уходить под мышку. Хайрит с улыбкой наблюдал за ним. – Чувствуется кровь Севера, – пробормотал он наконец. – Hо ты бьешь челем словно мечом, а я же сказал, что это – не меч, не копье и не… – …секира, – закончил Одинцов, оглядываясь. – Где-то тут была вторая половинка твоего роскошного походного кресла… Ага, вот! – Он подцепил остатки табурета кончиком клинка и подбросил вверх, намереваясь нанести мастерский удар. Замах, рукоять скользнула в ладони, лезвие метнулось вперед… Раздался громкий треск и одновременно вопль Ильтара. Одинцов поднял на него глаза – вождь хайритов потирал затылок, ножки табурета свешивались у него с шеи, ветер с моря полоскал края огромной прорехи в стене палатки. – Пока что ты располовинил мой роскошный походный шатер! – произнес хайрит и расхохотался. _Похоже, с чувством юмора у него все в порядке_, отметил Одинцов. – И набил мне шишку! С другой стороны, стой я чуточку левее… – Он задумчиво покосился на прореху, снял с шеи деревянное украшение и выкинул в дыру; потом решительно потянул к себе оружие. – Так вот, Эльс, повторяю тебе еще раз: это – чель, а не меч, не копье и не секира! – Пристыженный Одинцов слушал, опустив глаза. – Он заменяет и то, и другое, и третье, но ни один боец, как бы хорошо он ни владел обычным оружием, не сумеет устоять против мастера челя. А Ольмер – мастер! Ха! Клянусь Альритом, нашим прародителем, и всеми Семью Ветрами, он разделает тебя как быка, предназначенного для лагерного котла! Но на этот счет у Георгия Одинцова было иное мнение. Глава 5 Старт Ночь он провел в шатре Ильтара, на огромной пушистой шкуре, которая, как сказал его новый родич, принадлежала горному волку. Спал крепко, но пробудился еще до рассвета, поднялся, стараясь не потревожить храпевшего рядом вождя, и вышел из палатки. В лагере хайритов и на плотах, причаленных к берегу, царила тишина. Тихо плескали волны, слышалась редкая перекличка часовых да сонное пофыркивание тархов, сгрудившихся в большом загоне. С севера веяло запахом трав и влажной земли, с юга текли соленые морские ароматы, и, если закрыть глаза, казалось, будто очутился Одинцов где-то на Кубе или в той же Эфиопии, рядом с прозрачными водами Красного моря. Он запрокинул голову, посмотрел на небо. Нет, это берег не Красного моря и не Карибского… вообще не Земля… Две луны, серебряная и бледно-золотая, повисли на водами, расстелив по их темной поверхности зыбкие дорожки. Звезд виднелось много больше, чем в земных небесах, – должно быть, тысяч пять или шесть, и сидели они в темном бархате ночи так густо, что путался еще непривычный рисунок созвездий. Звезд много, но ничего похожего на Млечный Путь, только слабо светящееся овальное пятно мерцает в зените. Газовая туманность? Или что-то другое, таинственное и безмерно далекое? Одинцов вздохнул, отвел глаза. Свежий кисловатый запах трав, донесенный ветром, вдруг напомнил о последней беседе с Шаховым. Так благоухал лимон, нарезанный крупными дольками… лимон на блюдце, белом, как сибирский снег… Долго они в тот раз проговорили – часа, должно быть, три. А потом… * * * Потом был другой кабинет, скорее даже закуток рядом с залом стартового комплекса. Ни окна, ни телефона, ни компьютера, один лишь пустой стол да пара неудобных стульев из гнутых алюминиевых трубок. Стеклянная перегородка отделяла крохотное помещение от лаборатории, залитой ярким светом, и сквозь нее Одинцов мог видеть большой контейнер на плоских лапах подъемного устройства и нависавший над ним раструб колпака. Колпак был антенной, направлявшей излучение, а подъемник – частью криотронной системы. Когда совершится ДС-переход, саркофаг с телом испытателя опустится вниз, в подземный бункер под стартовой площадкой… Но это произойдет лишь в том случае, если он не вернется за пару ближайших часов. Если будет ясно, что он еще жив, но задержался на Той Стороне. Колпак и контейнер находились в центре зала. Вдоль стены, охватывая их полукольцом, располагался огромный пульт с двумя десятками экранов и рабочих панелей; по экранам скользили столбики цифр и загадочные кривые, панели переливались разноцветными огнями. В зале царила суета. Помощники и ассистенты Виролайнена бродили от экрана к экрану, всматривались в сотни датчиков и узоры мерно вспыхивавших сигнальных ламп, что-то регулировали, отстукивали команды на клавиатуре, совещались, многозначительно кивая головами. У саркофага двое техников в синих халатах проверяли подъемный механизм, а молоденькая медичка из группы жизнеобеспечения подключала блестящие гофрированные шланги. С половиной из этих людей Одинцов был знаком, встречались в буфете, в коридорах или в автобусе во время поездок в Новосибирск, других помнил только в лицо, не зная ни имени, ни должности. Кроме них, имелись зрители – на балконе, что выдавался широким полукругом с той стороны, где не было пульта и приборов. Дань традиции! Ходоков всегда провожали, даже если погружение занимало пять секунд. Он задумчиво сдвинул брови и повернулся к Виролайнену. Бледные губы старика шевельнулись. – Колеблетесь, полковник? Ну, я вас не неволю, все еще можно отменить или отложить. Это была не моя идея. Одинцов покачал головой. – Не надо ни отменять, ни откладывать, Хейно Эмильевич. Я готов. Пожалуй, мне даже интересно. Как первый раз в десант… в году этак… Виролайнен скривился. – Избавьте меня от ваших армейских воспоминаний, полковник. Я уже знаю, что вы герой. Нормальный герой… Это не я о вас сказал, это Шахов. Что же до всего остального… Условия вам известны: премия за каждую секунду сверх «черновской дюжины». Если продержитесь дольше полутора минут, поздравим с рекордом и еще одной премией. Ну, а если пять… – Он развел руками. – Впрочем, смотрите по обстоятельствам. Я не берусь прогнозировать, где вы окажетесь и в какой… гмм… плоти. – Я понимаю. Шахов мне все объяснил. – Тогда вы знаете, на что идете, и мне остается добавить немногое. Вы, – академик ткнул в Одинцова сухим пальцем, – можете попасть хоть в космос, хоть в жерло вулкана, хоть в океан, но в любом случае ваша физиология будет приспособлена к внешней среде, так что гибель из-за ее враждебности исключается. Другое дело, шок… Гурзо вас инструктировала? – Да, Хейно Эмильевич. – Вот и прекрасно. Но я сомневаюсь, что вас ожидает что-то совсем уж необычное. – Теперь длинные тонкие пальцы Виролайнена легли на лоб. – Видите ли, любезный Георгий Леонидович, здесь, в человеческом мозге, пятнадцать миллиардов нейронов, и эта величина вполне сопоставима с Галактикой – где, кстати, сто миллиардов звезд. Не всякая тварь вместит такое богатство. Поэтому я думаю… почти уверен… что вы либо окажетесь в сознании высокоразвитого существа, либо будете отторгнуты в течение мгновений. В последнем случае вы просто вернетесь назад. Вынырнете, как мы говорим. Это означает, что носитель попался неудачный. Одинцов, будто прощаясь, поглядел на свои руки и спросил: – С последним случаем ясно, а с первым? Если носитель будет подходящий, что тогда? – Тогда действуйте по инструкции. Два первых пункта обязательны: осмотреться и ознакомиться с собственным телом. А после… после делайте что хотите, только останьтесь в живых. Повернув голову, Одинцов бросил взгляд в зал. Техники исчезли, но медичка – кажется, ее звали Ольгой – все еще трудилась над саркофагом, подсоединяя к нему гроздья разноцветных кабелей. На балконе появился Шахов. Его окружали сотрудники чинами повыше – психолог Гурзо, Сидней Браун, Федор Борхонов, бурят, спец по рукопашному бою, и другие инструкторы. В задних рядах толпились ходоки, и среди них – Костя Ртищев и Вася Шостак. Ртищев, заметив, куда смотрит Одинцов, помахал рукой. – Вопрос, Хейно Эмильевич. – Одинцов снова повернулся к академику. – Что с этим носителем будет? С этим существом, в которое я, так сказать, переселюсь? Морщины на лбу Виролайнена сделались глубже. – У меня нет готового ответа. Скорее всего ваша индивидуальность подавит его разум. Полностью и навсегда. – То есть я его убью, – уточнил Одинцов. – Это будет не первый случай в истории познания. Наука требует жертв. – Виролайнен помолчал, побарабанил пальцами по крышке стола и добавил: – Или вы его пересилите, или он вас. Не буду скрывать, что тут возможны всякие коллизии… Придется трудновато, если вы попадете в мозг существа, обладающего суперразумом. Но статистика на нашей стороне – таких созданий, если они существуют, наверняка в Галактике немного. Они ведь никак не проявили своего всемогущества. – В Галактике… – повторил Одинцов. – Вы уверены, что я окажусь где-то в нашей Галактике? – Не уверен, – буркнул старик и отвел глаза. – В чем тут можно быть уверенным, полковник? Это ведь не полеты в ближний космос, где все известно – куда летим, на чем летим – и ракета проверена до последнего винтика. Мы имеем дело с неизмеримо более тонкими материями, с сознанием и непонятной средой, в которой оно способно перемещаться. Что за среда? Неизвестно… Как происходит перемещение? Тоже загадка… Каков результат? – Он выдержал паузу. – Ну, об этом, надеюсь, вы нам расскажете по возвращении. – Если вернусь, – заметил Одинцов. – Вернетесь, если останетесь живы. – Виролайнен показал взглядом на балкон, где сгрудились испытатели. – Судя по тому, с какой резвостью они выныривают, с возвратом нет проблем. Надеюсь, Гурзо обучила вас нужным ментальным приемам? Одинцов кивнул. – Разумеется. Расслабиться, закрыть глаза, абстрагироваться от окружающего, представить свое тело, лежащее в саркофаге, сделать мысленное усилие… Ничего сложного. Похоже на медитативный транс, практикуемый в восточных единоборствах. Это у меня всегда получалось. – Если даже не получится, я вас вытащу, – произнес Виролайнен. – Не сразу, полковник, но вытащу. Если вы задержитесь Там, – он поднял глаза к потолку, – мы, изучив характеристики ДС-перехода, что-нибудь придумаем. Возможно, удастся создать аппаратуру, посылающую сигнал возвращения… Ну, не буду фантазировать! Есть пара неплохих идей, однако… – Он замолчал. Потом, не выдержав вопросительного взгляда Одинцова, буркнул: – Не все эти идеи вас касаются. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org