Автор : Уолтер Джесс
Название книги: Великолепные руины
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/uolter-dzhess/velikolepnye-ruiny

Джесс Уолтер

Великолепные руины

Книга издана с согласия HarperCollins Publishers и при содействии Литературного агентства Эндрю Нюрнберга.

The Beautiful Ruins Copyright © 2012 by Jess Walter

© Екатерина и Сергей Шабуцкие, перевод, 2014

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2014

_Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав._

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес ( www.litres.ru)

_Анни, Бруклину, Аве и Алеку_

Древние римляне построили величайшие шедевры архитектуры, и все для того, чтобы там сражались дикие звери.

_Вольтер, из писем_

КЛЕОПАТРА. Я не стану рабой любви!

МАРК АНТОНИЙ. Тогда ты не вкусишь ее.

_Из фильма «Клеопатра», 1963_

Дик Кэветт в 1984 году взял четыре отличных интервью у Ричарда Бёртона.

Уже тогда Бёртон завораживал, как завораживают великолепные руины.

_Луис Менанд. «История в разговорах»_
_(«Нью-Йоркер», 22 ноября 2010)_

1. Умирающая актриса

_Апрель 1962_

_Порто-Верньона, Италия_

Умирающая актриса приехала в деревню единственно возможным способом: моторная лодка обогнула утес, завернула в бухту и ткнулась носом в причал. На миг потеряв равновесие, актриса одной рукой схватилась за красно-коричневые перила кормы, а другой изящно придержала готовую улететь в море широкополую шляпу По волнам во все стороны разлетались солнечные осколки.

За появлением девушки наблюдал с расстояния метров в двадцать Паскаль Турси. Все происходило словно во сне. Или наоборот, словно Паскаль всю жизнь спал, а теперь вот проснулся и мир вокруг него стал ясен и отчетлив. Юноша выпрямился, забыв про дело, которым занимался с начала весны: он сооружал пляж перед пустовавшей отцовской гостиницей. Холодные волны Лигурийского моря толкали Паскаля в грудь, пока он укреплял старенький волнорез камнями размером с добрую кошку. Паскаль надеялся, что волнорез помешает морю размывать песок на пляже. Не то чтобы этого песка было много. Так, узкая полоска шириной в две лодки, а под ней – голые скалы. Участка ровнее на всем берегу вдоль деревни не нашлось. Когда-то здесь начали строить городок, который кто-то в насмешку, а может, в надежде на лучшее будущее назвал _Porto._ Хотя заходили сюда только лодки рыбаков, промышлявших торговлей сардинами и анчоусами. _Porto Vergogna. Vergogna_ значит «стыд». Поселение основали в семнадцатом веке, и тогда сюда приплывали моряки в поисках женщин… не обремененных суровыми представлениями о морали и способах заработка.

В тот день, когда Паскаль впервые увидел прекрасную американку, он стоял в море, по грудь в воде и по уши в мечтах о новом популярном курорте, в который превратится со временем грязная деревушка Порто-Верньона. Себя самого юноша воображал умудренным опытом бизнесменом шестидесятых, человеком неограниченных возможностей, стоящим на пороге бурного века научно-технической революции. Повсюду он видел признаки наступающего _il boom,_ Италию накрывало волной растущего благосостояния и просвещения, Италия преображалась. Почему бы этой волне не докатиться и до их деревушки? Паскаль четыре года учился в шумной Флоренции и вернулся лишь недавно, воображая, что несет с собой благую весть об огромном мире, о новой эре сверкающих _machinas,_ телевидения и телефонов, двойных мартини и женщин в элегантных брюках. Раньше такой мир существовал разве только в фильмах.

Выбеленные непогодой развалюхи теснились в бухте, словно стадо коз на горном уступе. Тут же часовенка и единственная достопримечательность – малюсенькая гостиница с кафе, собственность семейства Паскаля. Вот и вся деревня Порто-Верньона. Над изогнутой, похожей на креветку бухтой вздымалась черная двухсотметровая скала. Каждый день рыбаки пробирались между торчащими из воды валунами, чтобы выйти в море и вернуться обратно. Горы сзади, море спереди – добраться сюда на машине или в повозке было невозможно, на улочках между домами едва-едва могли разминуться двое. Узенькие мощеные _vias,_ еле приметные тупики и лестницы пронизывали всю деревню. Повсюду, кроме площади _Piazza San Pietro,_ стены домов по разные стороны улицы можно было потрогать, просто раскинув руки.

Если честно, от уютных городков, составлявших Синк Терре, Порто-Верньона мало чем отличалась. Ну чуть поменьше, поуединенней и не такая живописная. Владельцы окрестных гостиниц и ресторанчиков давно прозвали деревушку Мокрощелкой, _Baldracca Culo._ Паскаль на презрение соседей внимания не обращал и верил, как верил когда-то его отец, что Порто-Верньона вполне может еще расцвести подобно Синк Терре и другим городкам и деревушкам Леванте – так называлось побережье к югу от Генуи. Здесь, между Поненте и Портофино, простиралась изысканная Итальянская Ривьера. В Порто-Верньону, на лодке или пешком, попадали в основном заблудившиеся французы или швейцарцы, и все же Паскаль надеялся, что шестидесятые принесут с собой новую волну американских туристов, с их _bravissimo_ президентом Джоном Кеннеди и его супругой Жаклин во главе. Но и Паскаль сознавал, что американцев этих, появись они здесь и стань местное побережье _tourista destinacion primo,_ нужно будет еще чем-то привлечь, а для этого потребуется главное – пляж.

Вот потому-то, когда десятиметровая яхта с красными бортами вошла в бухту, Паскаль и ковырялся по пояс в воде, прижимая подбородком поднятый со дна камень. Вел яхту Оренцио, давний Паскалев приятель. Она принадлежала богатому виноторговцу и _hoteliero_ Гвальфредо, владельцу множества гостиниц к югу от Генуи, и в Порто-Верньону заходила очень редко. Яхта стала на якорь у берега, и Паскаль не нашел ничего умнее, как громко крикнуть: «Оренцио!» – чем ужасно смутил своего приятеля. Они дружили с двенадцати лет, но никогда не орали и бурно друг друга не приветствовали. Оба были скорее созерцателями, любителями приглушенных тонов. Оренцио мрачно кивнул. Доставка американских туристов требовала, с его точки зрения, самого серьезного вида и сосредоточенности.

– Они – ребята серьезные, – как-то объяснил он Паскалю. – Подозрительные, хуже немцев. Им только улыбнись, сразу решат, что ты их облапошить собрался.

Сегодня Оренцио был особенно торжествен. Он часто оглядывался на пассажирку, кутавшуюся в длинное бежевое пальто. Лицо ее скрывала огромная широкополая шляпа.

Девушка что-то негромко сказала Оренцио, ветер донес до Паскаля обрывки слов. Галиматья какая-то, подумал он сперва, потом прислушался и понял – английский, нет, даже американский!

– Простите, а что он делает?

Паскаль знал, что его друг очень стесняется своего чудовищного акцента и на вопросы старается отвечать как можно более кратко и резко. Оренцио оглянулся на Паскаля, сооружавшего волнорез, и попытался правильно произнести по-английски _spiagga —_ пляж. Вышло «плядь». Женщина вздернула подбородок, явно надеясь, что не расслышала. Паскаль решил помочь приятелю и пробормотал, что «плядь» _«per i turista»._ Но прекрасная американка, похоже, не обратила внимания на его слова.

Мечта о туристах досталась Паскалю в наследство от отца. Последние десять лет своей жизни Карло Турси провел в тщетных попытках убедить пять известных приезжим деревушек Синк Терре принять Порто-Верньону в их число. (По-моему, говорил он, Сей Терре, «шесть земель», звучит куда лучше, Синк Терре – это же туристам не выговорить.) Но малюсенькая Порто-Верньона не могла похвастаться красотой и административным весом своих более удачливых соседей. И потому пять деревушек были связаны телефонными линиями, трамваем, идущим по прорубленному в скалах туннелю, и деньгами туристов, в то время как Порто-Верньона напоминала атрофировавшийся за ненадобностью шестой палец. Еще Карло мечтал о том, чтобы жизненно необходимый Порто-Верньоне туннель с трамвайчиком продлили на километр и деревушка перестала быть отрезанной от пяти соседних курортов. Мечтал, потому что надеяться тут было не на что. Ближайшая дорога заканчивалась позади виноградников Синк Терре, и Порто-Верньоне так и суждено было остаться кучкой домов, сгрудившихся в складке неприступных черных скал, перебраться через которые можно было лишь по узким горным тропам.

Со дня смерти отца Паскаля прошло уже восемь месяцев. Он умер быстро и мирно: читал за столиком на веранде, прихлебывал эспрессо из чашки, курил сигарету, смеялся над какой-то статьей в миланской газете (мать Паскаля сохранила ее, но ничего смешного там так и не обнаружила), в голове лопнул сосуд, и Карло уронил голову на грудь, словно вдруг задремал. И все. Паскаль в тот момент учился во флорентийском университете. После похорон он долго уговаривал уже немолодую мать переехать с ним во Флоренцию. Это что же я за жена такая, возмущенно ответила ему синьора Турси, если брошу мужа просто потому, что он умер? И для Паскаля вопрос был решен раз и навсегда. Он должен вернуться домой и поберечь хрупкое здоровье матери.

Паскаль поселился в той же самой комнате в отеле, в которой жил ребенком. Мечты отца, над которыми Паскаль в детстве смеялся, словно перешли к нему по наследству, и он увидел свою гостиницу глазами Карло Турси. Да, конечно же, здесь вполне можно основать совершенно новый тип итальянского курорта! Зонтики на скалистых уступах, щелкающие затворы фотоаппаратов. Райский уголок для бегущих от цивилизации американцев. Семейство Кеннеди в полном составе. Превратить пустующий _pensione_ в процветающий отель мирового класса – задача интересная и вполне достойная. Другого наследства у Паскаля не было, а его итальянское воспитание требовало наследство беречь и приумножать.

В гостинице имелась _trattoria —_ кафе на три столика. А еще кухня, две квартирки на первом этаже и шесть номеров на втором и третьем, там, где когда-то располагался бордель. Вместе с отелем Паскалю досталась обязанность заботиться о единственных работницах этого заведения, _due stregas,_ как называли их рыбаки, двух ведьмах, – больной и немощной синьоре Антонии Турси и ее сестре Валерии, великанше-людоедке с бурной курчавой шевелюрой. Валерия готовила еду на кухне в те редкие моменты, когда не орала на ленивых рыбаков или случайно забредшего в эти края гостя.

Паскаль был юношей очень терпеливым, и он спокойно сносил эксцентричные выходки своей _Мата_ и сумасшедшей _Tia._ Так же спокойно он сносил насмешки рыбаков, каждое утро стаскивавших свои _peschereccio_ вниз по каменистому берегу на воду. Лодки покачивались на волнах, точно грязные супницы, а моторы чадили и захлебывались кашлем. Рыбаки вылавливали ровно столько анчоусов, сардин и морских окуней, сколько могли купить у них на рынке и в ресторанчиках Синк Терре. Потом возвращались домой, пили граппу и курили едкие самокрутки. Карло Турси всегда старался дистанцироваться от этой неотесанной публики. Карло утверждал, будто они с Паскалем происходят из купеческого флорентийского рода. «Ты только погляди на них, – говорил отец сыну, разглядывая рыбаков поверх свежей, только доставленной почтовой лодкой газеты, – во времена более цивилизованные это были бы наши слуги».

Двое старших сыновей Карло погибли на войне, и он твердо решил, что младший не станет рыбаком, не будет горбатиться на консервном заводе в Ла-Специя, не будет гнуть спину на виноградниках Синк Терре, не будет добывать мрамор в Апеннинах и вообще не будет заниматься работой, которая позволяет юноше стать мужчиной, набраться сил и жизненного опыта. Паскаль родился, когда Карло и Антонии было уже под сорок. Родители тряслись над ним как над хрустальной вазой, хранили, точно семейную тайну, и Паскалю стоило немалых усилий отпроситься у них на учебу во Флоренцию.

После смерти отца юноша вернулся, и рыбаки долго не могли решить, как с ним обращаться. Он постоянно читал, что-то бормотал себе под нос, что-то измерял, высыпал на камни у моря мешки строительного песка и потом без конца перекладывал этот песок, словно волосы на лысеющей голове. Он таскал камни с места на место, чтобы защитить свой пляж от штормов. Рыбаки поначалу решили, что малый чудит с горя. Они чинили сети и со слезой вспоминали мечты собственных, давно умерших родителей. И все же довольно скоро рыбаки вспомнили и другое – как подшучивали над Карло. Без этих шуток было как-то грустно.

Через несколько недель терпение рыбаков лопнуло. Как-то вечером Томассо-Хрыч бросил Паскалю коробок спичек и крикнул: «Смотри! Я тебе лежак для пляжа принес!» Сколько ж можно быть добренькими? Рыбаков прорвало, будто грозовую тучу, и на Паскаля обрушился проливной дождь из шуток. Жизнь вернулась в свою колею. «Эй, Паскаль, я вчера в Леричи половину твоего пляжа видел! Мне остальной песок туда свезти или подождем, пока его течение само унесет?»

Но пляж – это еще понятно, пляжи были в Монтероса-аль-Маре и на Ривьере к северу от деревушки. Рыбаки эти пляжи видели своими глазами, когда ездили туда продавать улов. Но Паскаль к тому же начал делать теннисный корт на уступе скалы, и вот тут его объявили чокнутым, еще похуже папаши. «Совсем пацан с катушек съехал, – говорили они, сидя на площади, покуривая самокрутки и наблюдая за тем, как Паскаль скачет по валунам и размечает бечевкой границы будущего корта. – Вся их семейка _pazzi._ Скоро с кошками начнет разговаривать». Паскаль же понимал, что на гладких скалах площадку для гольфа не сделаешь, а вот залить бетоном прямоугольный корт, может, и удастся. И тогда над морем, на высоте двенадцати метров, точно волшебное видение, возникнет площадка для тенниса, и всем сразу станет ясно: здесь расположен первоклассный отель. Паскаль закрывал глаза и видел, как на скалистом уступе теннисисты в красивых белых брюках перекидываются мячиком, а рядом под зонтиками женщины в великолепных платьях и шляпках потягивают коктейли. Вот потому-то Паскаль раскидывал по берегу песок, таскал валуны и терпеливо сносил насмешки рыбаков. Он старался почаще заглядывать в комнату к больной матери и не терять надежды. Паскаль ждал, когда жизнь придет и найдет его.

Так прошло восемь месяцев. Паскаль не был очень уж счастлив, но и несчастным его было не назвать. Он поселился там, где обитают почти все люди на земле, – на равнине между скукой и спокойствием.

Там бы он и остался, если бы не прекрасная американка. Паскаль стоял по пояс в воде и смотрел, как яхта с красными бортами причаливает к старенькой пристани. Смотрел на девушку на корме и легкую волну за бортом.

Американка была тощая, но с формами. Ветер развевал золотые, блестевшие на солнце волосы. Паскалю она показалась представителем иного вида. Девушка была выше и стройнее итальянок. Оренцио протянул ей руку и помог сойти на шаткий причал.

– Спасибо, – неуверенно донеслось из-под шляпы, и потом: – _Grazia._

Итальянские слова давались ей с трудом. Девушка споткнулась о доски причала, но удержалась на ногах. Сняла шляпу, огляделась. Паскаль впервые увидел ее профиль. Прекрасная американка могла бы быть… ну… попрекраснее, что ли?

Нет, конечно, она была удивительной, но совсем не такой, как он ожидал. Высокого роста, почти метр восемьдесят. И черты слишком резкие для такого худого лица: губы слишком полные, глаза слишком круглые, как будто удивленные, подбородок тяжеловат, а нос совсем маленький. И такая худющая, что все положенные выпуклости, казалось, были ей великоваты. Интересно, может быть женщина слишком худой? Длинные волосы американки были собраны в хвост, кожа слегка загорела на солнце. Нет, решил Паскаль, она, конечно, производит впечатление, но не красавица.

А потом девушка повернулась и все черты сложились в единую, потрясающей красоты картину. Студентом Паскаль часто бродил по Флоренции. Некоторые здания под одним углом казались уродливыми, а под другим прекрасными, и с этого ракурса на фотографиях выходили просто изумительно. Наверное, и с людьми так бывает: отдельные черты производят одно впечатление, а лицо в целом – совсем другое. Американка улыбнулась, и Паскаль влюбился, раз и навсегда (если вы, конечно, верите в любовь с первого взгляда). Влюбился даже не в девушку, с которой он и знаком-то не был. Влюбился вот в этот удивительный момент.

И даже камень уронил.

Американка посмотрела вправо, влево, снова вправо, как будто искала остальные дома. Паскаль увидел берег ее глазами: дюжина серо-коричневых хижин. Некоторые пустые, давно покинутые. Дома толпятся у кромки прибоя, точно крабы. И никаких признаков жизни, только злые тощие кошки бродят по площади. Все сейчас в море, ловят рыбу. Иногда сюда по ошибке забредали туристы. Они искали Портофино или Портовенере, а попадали в _bruto_ Порто-Верньону и почему-то ужасно расстраивались.

– Ах, простите, – девушка повернулась к Оренцио, – давайте я заберу багаж? Или за это тоже… я не знаю, за что вам заплачено.

Оренцио свою норму разговоров на английском уже выполнил. Он молча пожал плечами. Неловкий коротышка с оттопыренными ушами казался туристам дебилом. Трудно было поверить, что этот полудурок способен управляться с яхтой, а потому за любое, самое простое действие он получал щедрые чаевые. Оренцио свою выгоду отлично понимал. Чуди побольше и поменьше болтай, тогда и денежек отвалят. А потому он все сильнее таращился и моргал.

– Так что, мне самой багаж вынести? – терпеливо и немного растерянно переспросила американка.

– _Bagaglia, Orenzio!_ – крикнул Паскаль.

Господи, ведь девушка поселится в его гостинице! Он побежал по воде к причалу. Английский он знал, но плохо.

– Пожалуйста, – язык во рту едва ворочался, выговаривая чужие слова, – я буду иметь честь. Оренцио доносить багаж для вас. Идите в отель «Подходящий вид».

Американка удивилась, но Паскаль на это внимания не обратил. Как бы поторжественнее закончить? Назвать ее «мадам»? Нет, не годится. Кошмарный язык! Непредсказуемый и опасный, как бездомная дворняга. Одна система спряжений чего стоит! Того и гляди ляпнешь что-нибудь. Паскаль учился английскому у американского писателя. Тот приезжал в гостиницу каждый год и работал над романом о Второй мировой. Что бы сейчас сказал американец? В голову ничего не шло. Интересно, есть в английском аналог итальянского обращения _Bella?_ Надо попробовать.

– Прошу вас, идите, прекрасная Америка!

Несколько секунд девушка пристально смотрела на Паскаля (то были самые долгие секунды в его жизни), а потом улыбнулась и тихонько сказала:

– Благодарю вас! Это ваша гостиница?

Паскаль добрался наконец до причала. Он потряс ногами, чтобы со штанов не текло, и приосанился.

– Да. Гостиница моя. – «Преуспевающий бизнесмен» указал на вывеску. – Пожалуйста.

– И что, у вас забронирована для меня комната?

– О да! Многие комнаты. Все комнаты для вас. Да!

Девушка взглянула на вывеску, потом снова на Паскаля. Теплый ветерок развевал выбившиеся из прически пряди. Американка еще раз улыбнулась: под ногами смешного худенького парня натекла лужа.

– У вас глаза очень красивые. Синие, как море! – сказала девушка.

Она поправила шляпку и пошла по причалу к площади.

В Порто-Верньоне никогда не было _il liceo,_ школы, и маленький Паскаль каждый день ездил в Ла-Специю. Там он и познакомился с Оренцио, своим первым другом. Им на роду было написано стать друзьями, иначе сыну старого _hoteliero_ и ушастому коротышке было не выжить. Иногда зимой, когда на море бушевали шторма, Паскаль даже оставался у друга на какое-то время. Перед отъездом Паскаля во Флоренцию они придумали новую интеллектуальную игру. Они пили швейцарское пиво и обзывались. Проигравший, тот, кто выдыхался или повторялся первым, выпивал кружку до дна.

Вот и сейчас Оренцио перегнулся через перила яхты и решил сыграть в «безалкогольную» версию.

– Эй, вонючка, что она сказала?

– Ей нравятся мои глаза. – Паскаль не догадался, что игра уже началась.

– Да ладно врать, засранец, не могла она такого сказать.

– А вот и сказала.

– Брехло ты, Паско. Брехло и пидор.

– Это правда!

– Правда, что ты пидор?

– Нет, что ей понравились мои глаза.

– Размечтался, скотоложец! Она – звезда, между прочим.

– Согласен, – ответил Паскаль.

– Вот тупица! Я не про то. Это актриса. Настоящая. Понял? В Риме сейчас фильм снимают, так она оттуда.

– Какой фильм?

– «Клеопатра». Ты что, газет не читаешь, говноед?

Паскаль оглянулся на девушку, взбиравшуюся по ступеням.

– Слишком она светлокожая для Клеопатры.

– Клеопатру играет Элизабет Тейлор. Ну та шлюха, что мужей чужих ворует. А у нашей американки другая роль. Нет, дебил, ты что, правда газет не читаешь?

– И кого она играет?

– А я откуда знаю? Мало там ролей, что ли?

– Как ее зовут? – спросил Паскаль.

Оренцио протянул другу записку. В записке говорилось, что девушку нужно доставить в гостиницу в Порто-Верньоне, а счет за проживание направить в Гранд-Отель в Риме, некоему Майклу Дину, специальному помощнику режиссера студии «Двадцатый век Фокс».

Девушку звали…

– Ди… Морей, – запинаясь, прочел Паскаль.

Имя ему ни о чем не говорило, но всех американских актеров разве упомнишь? Там этих Роков Хадсонов, Мерилин Монро и Джонов Уэйнов как собак нерезаных. Только в одних разберешься, тут же новые появляются. Можно подумать, у них там в Америке целая фабрика по производству знаменитостей. Паскаль оглянулся. Девушка уже поднялась по лестнице.

– Ди Морей, – сказал Паскаль.

Оренцио заглянул другу через плечо и подтвердил:

– Ди Морей.

Что-то в этом имени было завораживающее, и приятели принялись повторять его на все лады.

– Она больна, – сказал Оренцио.

– Чем?

– Я что, врач? Тот мужик просто сказал «больна» и все.

– Серьезно больна?

– Да не знаю я, травоядное! – Оренцио продолжил игру.

Ди Морей медленно шла к отелю.

– Нет, вряд ли серьезно, – решил Паскаль. – Смотри, какая красивая!

– Ну, не Софи Лорен, – ответил Оренцио. – И не Мерилин Монро, если честно.

Еще одна игра, которой они увлеклись прошлой зимой, – ходить в кино и сравнивать актрис.

– Еще бы: она явно умнее. Похожа на Анук Эме.

– Тощая-то какая! – сказал Оренцио. – Это тебе не Клаудиа Кардинале.

– Да уж! – С Клаудией Кардинале никто не мог сравниться. – Но лицо у нее удивительное. Необычное очень.

Оренцио в такие тонкости вдаваться был не готов.

– Знаешь, Паско, даже если бы я трехногую собаку привез, ты бы все равно к ней страстью воспылал.

И тут Паскаль забеспокоился:

– Оренцио, а ей точно сюда?

Оренцио сунул товарищу в руку бумагу:

– Ее привез этот американец, Дин. Спросил про Порто-Верньону. Я ему объяснил, что никто сюда не ездит. Спросил, может, ей в Портофино или Портовенере? А он говорит: какая она, эта Порто-Верньона? Я ему отвечаю: да там нет ничего, кроме гостиницы. Он спрашивает: а городок тихий? Я ему отвечаю: тише, пожалуй, только в гробу. Ну вот, говорит, значит, ей точно туда.

Паскаль улыбнулся:

– Спасибо, Оренцио!

– Все равно ты скотоложец! – тихонько сказал Оренцио.

– Повторяешься.

Оренцио сделал вид, будто выпивает кружку до дна.

Юноши оглянулись. Первая американская постоялица отеля стояла на краю скалы в пятнадцати метрах над морем.

«Вот оно, наше будущее», – подумал Паскаль.

Ди Морей посмотрела на причал, потом на море. Она распустила волосы, и золотистые пряди рассыпались по плечам. Девушка повернулась к вывеске. «Подходящий вид». Как же это понимать?

Будущее сунуло шляпу под мышку, толкнуло дверь и, нагнувшись, шагнуло через порог.

Быть может, Паскаль сам позвал ее сюда. Мечтал об американских гостях, томился от горя и одиночества и создал женщину из отрывков фильмов и книг, из воспоминаний и ожидания чуда. Оренцио потащил в гостиницу багаж. Паскалю вдруг показалось, будто время остановилось. Открылась дверь, а за ней оказался сказочный мир. Никогда еще Паскаль не чувствовал такой отрешенности, такой пугающей свободы. Он словно оторвался от тела и парил в вышине над деревней, и от этого жутко и сладко щемило сердце.

– Ди Морей, – внезапно произнес Паскаль, будто очнувшись.

Оренцио оглянулся на друга. Паскаль еще раз повторил ее имя, уже про себя, чтобы не осквернить дыханием чудесных звуков. Жизнь, подумал он, – это просто плод небогатого воображения.

2. Последний сценарий

_Наши дни_

_Голливуд, штат Калифорния_

До рассвета – еще не выехали на автострады гватемальские водилы на грязных грузовичках, еще не закипела работа на кухнях карибских ресторанов, еще не открылись детские сады Монтессори, пилатес-клубы и «Кофебины», еще не выбрались из гаражей на утыканные пальмами улицы «мерседесы» и «БМВ», еще не начали острозубые акулы бизнеса набивать мозги американских обывателей новым мусором – включаются поливалки на газонах. Они плюются во все стороны, увлажняют почву От центра Лос-Анджелеса до самых пляжей шипят поливалки, исполняя колыбельную для развлекательной индустрии.

В предрассветной тишине за окном квартиры Клэр Сильвер тоже раздается шипение. Она открывает глаза, вздыхает и смотрит на мраморное плечо мужчины, занимающего на широкой кровати семьдесят процентов свободного места. Дэрил часто перед сном распахивает настежь окно в спальне. И Клэр просыпается от шипения. Она даже к управляющему ходила, спрашивала, зачем нужно непременно поливать сад камней в пять утра. Да и не только в пять утра, кстати.

Но дело, конечно, не в поливалках.

Ее будит острый информационный голод. Она нащупывает на столике «блэкберри» и погружается в электронный мир. Четырнадцать писем, шесть новых твитов, пять запросов на добавление в друзья, три эсэмэски и расписание на сегодня. Вся жизнь на ладони. Ну и общая информация, конечно: пятница, за окном пятнадцать градусов, а днем будет больше двадцати, нужно сделать пять важных звонков, шестеро записаны на прослушивание. И письмо, способное перевернуть все в ее жизни. Письмо от _[email protected]_

_Дорогая Клэр,_

_Спасибо Вам за то, что Вы проявили такое терпение. Мы долго не могли принять решение. И на меня, и на Брайана собеседование и Ваши рекомендации произвели прекрасное впечатление. Мы бы хотели встретиться еще раз. Может быть, позавтракаем сегодня утром?_

_С уважением,_

_Джеймс Тест,_
_Музей американского киноискусства._
Клэр садится на постели. Твою мать! Точно предложат место! Или нет? «Встретиться еще раз»? Вообще-то, они ее уже два раза собеседовали, о чем тут говорить? И что, значит, сегодня она уйдет с работы, о которой мечтала всю жизнь?

Клэр работает главным ассистентом по фильмопроизводству у легендарного продюсера Майкла Дина. В названии должности – все липа, кроме слова «ассистент». Производства фильмов нет вообще, и ни над кем она не главная. А вот ассистирования выше крыши, это да. Клэр удовлетворяет причуды Майкла. Еще отвечает на его почту и телефонные звонки, покупает ему бутерброды и кофе. И читает бесчисленные сценарии и синопсисы – никому не нужную макулатуру.

А сколько было когда-то надежд! Клэр бросила аспирантуру и диссертацию по киноискусству, и все ради того, чтобы поработать с «Королем Голливуда» – так раньше называли Майкла Дина. Ей хотелось снимать фильмы. Хотелось заставить зрителя задуматься, хотелось достучаться до его души. Клэр начала работать на Дина три года назад, не в лучшие для него времена. Он почти ничего не продюсировал, не считая сериала «Ночные охотники». За три года Дин не выпустил ни одного фильма – только реалити-шоу «Фабрика любви» с одноименной соцсетью в придачу.

Поскольку получившийся монстр стал суперхитом, о фильмах в «Дин Продакшнз» больше никто не вспоминает. Клэр регулярно втюхивают чудовищные реалити-шоу. Ей уже начинает казаться, будто грядет апокалипсис и Клэр его приближает. «Их нравы» – «приглашаем семь фотомоделей и селим их в мужском общежитии». «Нимфо-ночи» – «снимем шоу про людей с сексуальными расстройствами». «Дом пьяных карликов» – «это такой дом… где полно пьяных карликов».

Майкл все время говорит ей, что нужно снизить планку, хватит уже кормить народ интеллектуалыциной. Культура такова, какова она есть. Расширяй, мол, сознание, учись новым стандартам качества.

– Хочешь искуйства, – твердит он, – ехай в Лувру, там они как раз по этой части.

Так она и поступила. Почти. Месяц назад Клэр откликнулась на объявление. Новому частному музею киноискусства требуются сотрудники. И вот теперь член совета директоров этого музея, кажется, собирается пригласить ее на работу.

Вроде тут и думать не о чем: музей и платит больше, и часы работы куда приемлемей, и диплому калифорнийского университета по истории кино будет применение. Да и мозгами пошевелить тоже неплохо бы.

Майкл над ее интеллектуальными заморочками смеется, говорит, каждый продюсер был когда-то мальчиком на побегушках. Или девочкой. Чтобы найти зернышко, надо сначала тонну говна перекидать. Так он витиевато выражается. Заработай имя на коммерческих проектах, а там уж делай что хочешь. А теперь вот Клэр не знает, то ли ждать, когда ей наконец дадут снять хороший фильм, то ли начать перебирать карточки в музейном каталоге. Зато эти карточки, вернее, экспонаты будут связаны с эпохой Великого Киноискусства.

Перед тем как принять важное решение (уйти от парня, поступить в колледж, писать диссертацию), Клэр обязательно составляла список всех «за» и «против». Ждала Знамения, торговалась с Судьбой. Хороший сценарий, – или я уволюсь, думает Клэр. Жду один день.

Это, конечно, нечестно. За два года Дин не одобрил ни единого сценария, очень уж он увлекся телевизионными проектами: вот где сверхприбыли! (Этот сценарий слишком дорогой, этот слишком мрачный, этот слишком затянутый, на этом бабла не срубишь.) К тому же сегодня последняя пятница месяца – Безумная пятница, день прослушиваний. Все знакомые-приятели Дина, бывшие коллеги, неудачники и провинциалы сползутся в ее комнату, как тараканы. А у Дина и его партнера Дэнни Рота, разумеется, выходной. Так что говно ей одной разгребать. «Пс-с-с» – шипят поливалки.

Рядом на кровати уютно посапывает Дэрил. Надо было, конечно, Клэр с ним поговорить, рассказать, что хочет бросить работу. Нехорошо. Но они почти и не видятся теперь, он поздно приходит, а разговаривать они вообще давно перестали. И потом, Клэр и Дэрила тоже собирается бросить.

– Что скажешь? – тихонько спрашивает она. Дэрил тяжело вздыхает во сне. – Ну да, – отвечает Клэр, – согласна.

Она, потягиваясь, двигает в ванную и тут же останавливается. Дэрил вчера оставил джинсы где снял, прямо на полу. «Не с-с-смей!» – шипят поливалки. А что поделаешь? Молодая женщина на распутье. Ей же нужно какое-нибудь Знамение?! Клэр нагибается и обшаривает карманы. Шесть долларов, несколько монеток, спички… и… ага! – визитка стрип-клуба «Асстакулар». Такое вот у Дэрила пристрастие. Клэр переворачивает карточку. Ну как же, понаделали визиток и сразу превратились в респектабельное заведение. Прямо чистый «Хилтон». Ух ты! Оказывается, всего два посещения и Дэрилу полагается бесплатный приват-танец! Вот здорово! Она оставляет карточку на своей подушке.

Клэр идет принимать душ. Ну вот, теперь можно смело и насчет Дэрила с Судьбой поторговаться. Хороший сценарий – или я уволюсь и этого любителя стриптиза пинком под зад выкину. Какое там на сегодня расписание? Перед ней расстилается карта дня. Первая остановка, 9.30. Чувак, наверное, жует омлет и обдумывает речь. Вторая остановка, 10.15. Этот занимается тай-чи на пляже. Тот, что на 11.00, моется в душе в Сильвер-лейк. Теперь от Клэр ничего не зависит, они сами примут за нее решение. А она просто радостно шагнет сейчас навстречу свободе, навстречу Судьбе, ну или хотя бы навстречу горячему душу.

Ну, пожалуйста, неожиданно для себя просит Судьбу Клэр, хочу хороший сценарий! Чтобы вышел классный фильм! И чтобы не пришлось бросать любимую работу. На газоне перед домом поливалки давятся от хохота.

А в это время остановка десятая и последняя, 16.00, Шейн Вилер, уже вылезает из-под душа в Бивертоне, штат Орегон. Лет ему чуть меньше тридцати, он высок, худощав и довольно агрессивен на вид. Каштановые волосы, стриженные под горшок, растрепанные бакенбарды. Он опаздывает. Минут двадцать Шейн копается в летней одежде, уже спрятанной на зиму в шкаф. Мятые рубашки поло, футболки с дурацкими надписями, гавайки, джинсы клеш и джинсы узкие, штаны со множеством карманов, слаксы. В общем, ничего, что бы годилось для непринужденного выступления талантливого сценариста на первом в жизни прослушивании в Голливуде.

Шейн рассеянно потирает татуировку на левом предплечье. Написанное граффити-шрифтом слово «Действуй». Отец очень любил цитату из Библии: «Действуй так, словно веришь в успех, и успех придет». До недавнего времени эти слова были девизом Шейна.

Как всякий домашний мальчик, в детстве он смотрел телевизор, его хвалили учителя и наставники, он получал награды за научные проекты, играл в футбол и баскетбол. Его родители вырастили пятерых детей и были свято убеждены, что перед их отпрысками откроются все двери, стоит только постучать.

А потому в школе Шейн верил, что он стайер, и сил прибавлялось вдвое. Верил, что получит пятерку, и получал. Верил, что неотразим, и клевая девчонка сама приглашала его на танцы. Верил, что поступит в Беркли, и поступил. Верил, что его примут в самое понтовое студенческое братство, и его приняли. Он вел себя так, будто прекрасно говорил по-итальянски, и поехал на год на стажировку в Европу. Делал вид, будто он писатель, и его приняли на курс литераторов в Аризоне. Делал вид, будто влюблен, и женился.

А потом в этой стройной логике обнаружилась пробоина. Оказалось, одной веры недостаточно. И когда дело уже шло к разводу, его будущая бывшая жена («Господи, как же я устала от тебя, Шейн…») просветила его. Оказывается, в Библии такой фразы нет. Это строчка из финального монолога Пола Ньюмана в фильме «Вердикт».

Не откровение, конечно, но зато многое теперь прояснилось. Он построил свою жизнь не по слову Божьему, а по цитате из фильма. Учителем его никуда не берут, брак разваливается, долгов полно, сборник рассказов, объединенных единой сюжетной линией (под названием «Связь», а как же иначе?), заворачивает литературный агент, которого Шейн предусмотрительно нанял в преддверии грядущих творческих успехов.

_Агент: Книга никуда не годится, Шейн._

_Шейн: В смысле, с вашей точки зрения?_

_Агент: В смысле, с точки зрения английского языка._

Ни брака, ни работы, ни иллюзий. Шесть лет он бульдозером пер к цели. Шесть лет впустую. Впервые в жизни Шейн увяз по самую маковку, и даже девиз «Действуй» больше не помогал. Пришлось его маме самой приниматься за спасение сына. В психотерапии главное что? Таблетки и разговоры.

– Слушай, ну мы ведь не очень верующие. И в церковь ходили только на Рождество и Пасху. Хорошо, пусть это цитата из старого фильма. Пусть ей тридцать лет, а не две тысячи. Она же от этого хуже не стала? Разве только лучше.

И Шейна эти разговоры в сочетании с ингибиторами серотонина очень вдохновили. И даже озарение на него снизошло.

Для людей его поколения кино – главная религия. Кинотеатр – это храм, в который каждый входит сам по себе, а через два часа все выходят уже вместе. Объединенные одним переживанием, одними чувствами, одной моралью. Сотни религиозных учений оставили миру сотни заветов, десятки тысяч сект изобрели миллионы таинств. А вот фильмы – фильмы в каждом торговом центре крутят одни и те же. И смотрят их все поголовно. Тем летом везде шли «Аватар» и «Гарри Поттер». Картинки мелькали, зашивали прорехи в памяти зрителей, становились частью воспоминаний. И Шейн позвонил своему учителю, Жану Перго. Перго преподавал, писал эссе, которые никто не читал, а потом ему все надоело и он сочинил сценарий сериала «Ночные охотники». Про постапокалиптический Лос-Анджелес. Нехорошие зомби хотят поработить тех немногих людей, что выжили после конца света. Перго продал права киностудии и заработал больше, чем за десять лет преподавания и публикаций. И ушел из университета, прямо посреди семестра. Шейн был студентом второго курса. О том, как Перго насрал в храме литературы, говорили тогда на всех углах.

Шейн разыскал Перго в Лос-Анджелесе. Профессор как раз адаптировал вторую книгу для сценария трилогии «Ночные охотники-2: Улицы ждут (3D)». Оказалось, к Перго обращались все его бывшие студенты, причем те, кто особенно яростно его клеймил, прибежали в первых рядах. Профессор порекомендовал Шейну агента, Эндрю Данна. Посоветовал учебные пособия для начинающих сценаристов (то есть все книги Сида Филда и Роберта Мак-Ки). И главное, велел прочитать главу из мемуаров Майкла Дина. Очень впечатляющее чтиво! «Путь Дина. Как я продал Америке современный Голливуд и как сценаристу добиться успеха». Там была такая строчка: «Главное на прослушивании – поверить в собственные силы. Поверить в свою историю». И Шейн снова вспомнил про свой девиз. Он подготовил речь, начал подыскивать в Лос-Анджелесе квартиру и даже агенту своему позвонил.

_Шейн: Я хотел вам сказать, что с книгами покончено. Я их больше не пишу._

_Агент: Отлично! Я непременно сообщу Нобелевскому комитету._

И вот сегодня все его старания окупятся. Сегодня он встречается с продюсером, да не с каким-нибудь, а с самим Майклом Дином! Ну, вернее, с его ассистенткой, некоей Клэр. При помощи этой самой Клэр он, Шейн Вилер, сделает первый шаг из темноты книжного чулана на залитую ярким светом сцену в Каннах.

Как только придумает, что надеть.

Мама кричит снизу:

– Давай скорее, папа тебя в аэропорт отвезет! (Шейн молчит.) Солнышко, ты опоздаешь! Я тебе тосты поджарила. Ты так и не решил, что наденешь?

– Я сейчас! – кричит Шейн и с досады пинает кучу одежды.

Штаны и майки взлетают в воздух. Вот! То, что надо! Вываренные клешеные джинсы и вполне приличная летняя рубашка. Отлично! Теперь надо найти высоченные ботинки с двумя железными пряжками, и вид будет просто супер. Шейн быстро одевается, подходит к зеркалу и закатывает рукава, чтобы видна была татуировка.

– Ну вот, – сам себе говорит Шейн Вилер, – вот теперь можно ехать.

В «Кофебине» в 7.30 утра полно народу. За каждым столиком сидит по очкастому тощему сценаристу, у каждого сценариста на столе по «маку», и в каждом «маке» открыта электронная «финальная версия». В самом углу устроились два бизнесмена в серых костюмах, а напротив них пустой стул – Клэр дожидаются.

Клэр проходит через зал. Сценаристы пялятся на ее юбку. Вернее, на то, что под ней. Черт бы побрал эти каблуки! Чувствуешь себя подкованной лошадью.

– Доброе утро, Джеймс! Доброе утро, Брайан!

Они приносят извинения за то, что так долго не давали ответа. Все, как она и ожидала. Отличное резюме, прекрасные рекомендации, впечатляющее собеседование. Они уже успели поговорить с советом директоров и после долгих колебаний (Клэр поняла это так, что предложение сделали кому-то другому, но он отказался) решили пригласить ее на работу. Тут Джеймс кивает Брайану, Брайан достает большой желтый конверт и кладет его на круглый стеклянный столик. Клэр совсем чуть-чуть приоткрывает конверт. Становится виден заголовок: «Соглашение о конфиденциальности».

– Прежде чем вы откроете конверт, послушайте меня, – говорит Джеймс, а Брайан в первый раз за весь разговор отводит глаза: оглядывает зал, чтобы понять, не подслушивает ли кто.

Вот черт! В голове Клэр мелькают предположения, одно страшнее другого: зарплату выдают кокаином, надо сначала замочить того, кто сейчас работает на ее должности, на самом деле это музей порнографического киноискусства…

– Скажите, Клэр, что вы знаете о сайентологии? – неожиданно спрашивает Джеймс.

Через десять минут Клэр уже едет на работу. Ей удалось вымолить себе выходные на раздумье. Хотя – это ведь ничего не меняет? Ну и что, что музей ее мечты – это ширма для секты. Нет, так нечестно. У нее много знакомых сайентологов, и все они сектанты не больше, чем какие-нибудь лютые лютеране – ее родственнички с материнской стороны. Или правоверные евреи – родственники папаши. Но восприниматься-то это будет совсем по-другому! Все подумают, будто она управляет музеем, в который Том Круз отправил все, что не сумел сбагрить на распродаже.

Джеймс клялся, что никакой связи с церковью у музея не будет, разве только финансирование. Конечно, коллекция начнется с пожертвований общины, но большую часть экспозиции Клэр нужно будет собирать самой.

– Просто церковь нашла способ вернуть свой долг индустрии, которая годами поддерживала ее приверженцев, – объяснил Брайан.

И ее идеи им очень понравились: интерактивные экспонаты для детишек, зал для просмотра немого кино, недели сериалов, ежегодный фестиваль. Клэр вздыхает. Ну почему им надо было обязательно оказаться сайентологами?!

Клэр ведет машину автоматически, погруженная в свои мысли. Прямо как зомби, рефлексы сами работают. Дорога состоит из бесконечной череды поворотов и перестроений с полосы на полосу, тихих улочек, велосипедных дорожек и парковок. Маршрут составлен так, чтобы ровно через восемнадцать минут после выезда добраться до студии.

Клэр кивает знакомому охраннику, заезжает в ворота и паркуется. Прихватив сумочку, шагает к офису. Даже ноги спорят между собой на ходу: «уволюсь, останусь, уволюсь, останусь». «Майкл Дин Продакшнз» располагается в старом доме на территории «Юниверсал», раньше в нем жил какой-то писатель. Дом зажат между декорациями, офисными зданиями и звукозаписывающими студиями. Майкл на «Юниверсал» больше не работает, но он принес им столько денег в восьмидесятые и девяностые, что его не выкинули вон. Этот дом достался Майклу как довесок к договору с «Юниверсал». В договоре значилось, что Дин обязан показывать студии все свои проекты. Ему тогда очень нужны были деньги и он согласился. Да и показывать-то особенно нечего было.

Клэр включает свет и садится за компьютер. Проверяет рейтинги – вдруг что-нибудь изменилось? Но рейтинги который год подряд неумолимо показывают одно и то же: сверху детские передачи, за ними сериалы, снятые по известным комиксам (в 3D, конечно). Коммерческий успех легко просчитать и предсказать при помощи алгоритмов. Производство – трейлер – рекламная кампания – зарубежные рынки – фокус-группы для оценки реакции аудитории. Фильмы нынче – это просто информация о скидках, реклама новых игрушек или поддержка запуска компьютерных игр. Взрослые вполне потерпят три недельки и купят себе диск. Или по кабельному просмотр закажут. А премьеры в кинозалах – это помпезные театрализованные представления для юнцов, у которых сперма из ушей брызжет, и для их булемичных подружек. Кино, ее первая любовь, давно почило, протухло и смердит.

А ведь Клэр даже день помнит, когда влюбилась. Четырнадцатое мая 1992 года, час ночи. Помнит, потому что шестнадцатого – ее день рождения. Ей показалось, будто кто-то в гостиной хихикает. Оказалось, отец смотрит старый фильм и плачет. «Посиди со мной, зайка». И Клэр вместе с отцом досмотрела вторую половину «Завтрака у Тиффани». Ее поразила жизнь на экране. Казалось, будто жизнь эту Клэр придумала сама, а не увидела по телевизору. В этом и есть сила киноискусства: у зрителя возникает ощущение _déjà vu._ Через три недели отец ушел из семьи и женился на грудастой Лесли, двадцатичетырехлетней дочери его партнера по фирме. Клэр была уверена, что папу у нее украла Холли Голайтли из того самого фильма.

«Мы никому не принадлежим, и нам никто не принадлежит» – так говорила Холли.

Клэр поступила в дизайнерский колледж на факультет киноискусства, потом в аспирантуру Калифорнийского университета и уже совсем собралась защищать диссертацию, когда ее судьбу перевернули сразу два события. Во-первых, отца хватил удар, хоть и несильный, но достаточный, чтобы Клэр поверила в то, что родители, а заодно и она сама, очень даже смертны. А потом ей приснился сон. Про пятидесятилетнюю старую деву, библиотекаршу, с квартирой, полной кошек, и у всех кошек имена известных режиссеров. «Годард, немедленно выплюнь игрушку Риветт». Старой девой была Клэр.

Клэр снова вспомнила «Завтрак у Тиффани», вспомнила все, о чем мечтала, забросила докторскую и очертя голову кинулась в водоворот Голливуда. Она хотела снимать фильмы, а не изучать их.

Начала она с того, что отправила резюме в известное голливудское агентство. Ее пригласили на собеседование. Менеджер едва взглянул на ее трехстраничное резюме.

Он говорил с ней как с шестилетней девочкой, терпеливо объясняя, что звезды и режиссеры – люди чрезвычайно занятые. У каждого есть собственный ассистент, агент, адвокат и бухгалтер. Пиарщики занимаются имиджем звезд, горничные убирают дома, гувернантки воспитывают детей, специально нанятые люди выгуливают собак. И каждый день знаменитостям приходят кипы сценариев, заявок на сценарии и прочей макулатуры. Кажется, разумно нанять кого-то, кто будет все это читать.

– Я тебе большую тайну открою, Клэр, – сказал ей агент. – Тут никто ничего не читает.

Тоже мне тайна, подумала Клэр. Достаточно посмотреть, что сейчас выходит на экраны.

Но вслух говорить Клэр ничего не стала и получила работу. Она писала краткие пересказы романов, сценариев и заявок, сравнивала их с известными фильмами, классифицировала героев, оценивала качество диалогов, коммерческий потенциал будущих картин и тем самым давала возможность актерам и их агентам делать вид, будто они не просто знакомы с материалом, но долго его изучали.

_Название: ВТОРОЙ КРУГ. СМЕРТЬ._

_Жанр: МОЛОДЕЖНЫЙ ХОРРОР._

_Содержание: помесь фильмов «Клуб “Завтрак”» и «Кошмар на улице Вязов». История о том, как ученики сражаются с ненормальным учителем, который потом оказывается вампиром…_

Месяца через три Клэр наткнулась на сценарий средней заумности, основанный на готическом романе. Этакий осколок сентиментализма. Концовка там была совершенно идиотская, _deus ex machina_ (буря опрокидывает столб электропитания, и оголенный провод хлещет злодея по лицу). И Клэр ее просто… изменила. И ничего такого, не сложнее, чем вешалку в магазине поправить. В новой версии героиня принимала активное участие в собственном спасении.

Поправила и забыла.

А через два дня ей позвонили:

– Здравствуйте, меня зовут Майкл Дин. Вы обо мне слышали?

Слышала, естественно, хотя и удивилась, что он еще жив. Как же о нем было не слышать – «Король Голливуда», продюсер самых нашумевших фильмов конца двадцатого века, всех ужастиков, «соплей в шоколаде» и стрелялок. Когда-то он был очень влиятельным человеком. В те времена быть продюсером означало иметь возможность безнаказанно закатывать истерики, карабкаться по чужим головам, делать карьеру себе и другим, трахать актрис и нюхать кокаин. Вот это были продюсеры так продюсеры, настоящие игроки, не чета нынешним.

– А вы, значит, и есть та самая девушка, которая легким росчерком пера спасла кошмарный сценарий. Я, между прочим, за него сотню тысяч баксов отвалил.

Через пару дней она работала не где-нибудь, а на территории «Юниверсал», и не на кого-нибудь, а на самого Майкла Дина, в должности главного ассистента по фильмопроизводству. Дин нанял ее в надежде найти что-нибудь стоящее и «реинкарнироваться».

И поначалу ей все очень нравилось. После скукотищи аспирантуры тут было весело – совещания, беготня, суета. Каждый день приходили новые книги, заявки, сценарии. А прослушивания! Как она любила прослушивания! «Один чувак просыпается утром и понимает, что его жена – вампир». В кабинете постоянно толкутся сценаристы и продюсеры («принесите всем воды, пожалуйста»), обсуждают раскадровку («сквозь титры виден космический корабль инопланетян, и сразу другой кадр: парень сидит за компьютером»). Ни одной стоящей идеи прослушивания не приносили, и все-таки она их любила. Сама по себе продажа сценария – это форма современного искусства, перформанс. В настоящем времени говорили и о Наполеоне, и о пещерном человеке, и даже о Библии: «И тут этот чувак, Иисус, восстает из мертвых… прямо как зомби».

Ей всего-то было двадцать восемь, а она уже работала в таком месте! И делом занималась, пусть и не тем, о котором мечтала, но все же вполне «взрослым». Тут все сидели на совещаниях, читали сценарии и проводили прослушивания. Делали вид, будто им нравится, и изыскивали тысячи причин, чтобы ничего не снимать. А потом случилось нечто ужасное. Успех…

Клэр как сейчас помнит это прослушивание.

– Назовем его «Фабрика любви». Это типа такой телефейсбук для тех, кто ищет пару. Выкладываешь свое видео на сайт и автоматически попадаешь к нам на кастинг. А мы выбираем самых отпадных и самых говнистых, снимаем их свидания, а потом и всю историю: как они срутся, мирятся, женятся. А главное – кастинг сам собой происходит. Никому не надо бабок платить.

Майкл пристроил это шоу на второсортный кабельный канал. А наутро впервые за десять лет снова проснулся знаменитым. Теперь эта кошмарная труба постоянно изрыгала потоки синхронизированного с интернетом говна, смотреть которое у Клэр сил не было. Майкл Дин вернулся! Клэр поняла наконец, почему сотрудники студии так старались ничего не снимать. Как только тебе что-то удалось, на тебя сразу навешивают бирку и ничего другого делать уже не дадут. Клэр проводит дни на прослушиваниях шоу типа «Жри!» (куча жиртрестов соревнуется, кто быстрее напихается едой) или «Мамашки моей мечты» (агрессивные дамы бальзаковского возраста на свидании с такими же агрессивными юнцами).

Дошло до того, что Клэр с нетерпением ждала Большой пятницы. В этот день она хотя бы делала вид, что выбирает сценарий для фильма. К сожалению, большую часть сценаристов ей присылал Майкл. К ней приходили анонимные алкоголики, те, кому Дин был должен, те, с кем Дин встречался в клубе, бывшие партнеры по гольфу, бывшие поставщики кокаина, женщины, с которыми он переспал в шестидесятых и семидесятых, мужчины, с которыми он переспал в восьмидесятых, друзья бывших жен и его троих законных несовершеннолетних отпрысков, и еще троих, но уже незаконных и взрослых, сын его врача, сын его садовника, сын парня, чистящего его бассейн, парень, который чистит бассейн его сына.

Вот взять того, что назначен на 9.30. Дин с ним в сквош играл еще во времена Рейгана. Теперь этот желтушный старикашка хочет снять реалити-шоу про своих внуков и с гордостью демонстрирует их фотографии.

«Какие милые», говорит Клэр, и «ух ты!», и «да, теперь диагноз “аутизм” ставят всем подряд».

Но жаловаться нельзя, иначе Майкл опять начнет нудеть. Мол, в огромном враждебном городе он один никогда не забывает друзей, он протягивает им руку помощи и не боится смотреть людям в глаза. «Я всегда восхищался вашими работами (ПОДСТАВИТЬ НУЖНОЕ). Приходите ко мне в следующую пятницу, поговорите с моей Клэр». И протягивает, гад, визитную карточку. Все, Клэр опять попала. Они придут и потребуют билеты на премьеру, или телефон известного актера, или плакат с автографом. Но это еще полбеды. Обычно они хотят попасть на прослушивание. Как и все в Лос-Анджелесе.

Прослушивание в Голливуде – это жизнь. Толкни хорошую речугу – и перед тобой откроются все двери. Родители впаривают модным школам своих детей. Банки впаривают клиентам кредит на дом, который им не по карману. Незадачливые прелюбодеи, пойманные с поличным, впаривают супругам идиотские объяснения. Больницы впаривают роженицам новые родильные центры. Детские сады впаривают мамашам безграничную любовь к детям. Школы впаривают родителям истории успеха выпускников. Автосалоны впаривают покупателям роскошные автомобили. Психотерапевты впаривают пациентам книги из серии «Поверь в себя». Мессии впаривают пастве загробную жизнь. Похоронные конторы впаривают убитым горем родственникам могилку поживописнее и вечный покой. Конца этому словесному потоку не видно. Он высасывает все соки, разлагает душу, он неотвратим, как смерть. Он – часть жизни, как поливалки на газонах.

На территории студии подписанная Дином визитная карточка – основная ходовая валюта. И чем карточка более ветхая, тем больше шансов на удачу. Тот, что назначен на 10.15, достает визитку, на которой Дин еще значится исполнительным продюсером. Может, хоть этот будет сценарий предлагать? Фигу! Опять реалити-шоу: «Дворец паранойи». «Возьмем пациентов психушки, отменим все лекарства, запрем в большом доме, битком набитом камерами, и будем им потихоньку выносить мозги. Включил свет – заиграла музыка, открыл холодильник – в унитазе вода спустилась…»

Кстати, о лекарствах. Тот, что на 11.30, явно перестал их принимать. Бородатый сын Майклова соседа так и остался сидеть в плаще с накинутым капюшоном. Клэр в глаза он не взглянул ни разу. Парень предлагает создать мини-сериал по сюжету, который хранит исключительно в голове («если записать, его точно украдут»). Называется сериал «Квадрология Вераглим». Вераглим, как вы понимаете, это такая параллельная вселенная о восьми измерениях. А квадрология – «это такая трилогия, только историй четыре». Чувак гундит и гундит про физические параметры этой вселенной и устройство жизни (у них там есть невидимый король, а еще постоянно восстают кентавры, а пенисы у мужской части населения стоят в течение одной недели в году). Клэр грустно глядит на жужжащий мобильник. Очередное Знамение для тех, кому они еще не надоели: ее возлюбленный, любитель стрип-клубов, неспособный удержаться ни на одной работе, проснулся (без двадцати двенадцать) и отправил ей эсэмэску. «Молоко». И никакого вопросительного знака. Клэр представляет себе, как Дэрил стоит перед холодильником в одних трусах, не находит молока и шлет ей недоделанный вопрос. Интересно, где он надеется это молоко найти? Ну-ка, попробуем. «В посудомойке», – пишет она в ответ. Чувак из Вераглима продолжает бубнить. Судьба принялась играть с Клэр в азартные игры. Ты мне, дескать, условия ставишь? Так вот тебе за это! Послушай про Вераглим. Такой удачный день выдавался Клэр последний раз в восьмом классе. У нее начались особенно обильные месячные прямо во время урока физкультуры. Маршал Эйкен, который обычно ничего вокруг себя не замечал, увидел расцветающий на ее шортах красный бутон и завопил на весь зал: «У Клэр кровоизлияние!» Вот и сейчас у нее кровоизлияние, только в мозг. Кровь разливается по всему столу, а вераглимский придурок уже перешел ко второй части квадрологии («Фландор обнажает клинок-двойник»). Телефон на ее коленях опять жужжит. «Овсянка», спрашивает Дэрил.

Шасси с визгом касаются посадочной полосы, Шейн просыпается. Самолет опоздал, но до встречи еще три часа, а ехать тут – четырнадцать миль. На машине это всего ничего. Шейн, потягиваясь, заходит в здание аэропорта, шагает по длинному туннелю, минует ленту выдачи багажа и через вращающиеся двери попадает на залитую солнцем улицу. Садится в автобус, вылезает у автопроката. Очередь состоит из сияющих туристов, предвкушающих отпуск в «Диснейленде». Небось они тоже рекламу в интернете увидели, «распечатай купон со скидкой на 24 доллара». Он протягивает девушке за стойкой права и кредитку. «Шейн Вилер?» – удивленно и со значением повторяет она. Может, самолет прыгнул в будущее и Шейну полагается купаться в лучах славы? Нет, просто девушка радуется, что нашла его бронь. Мы живем в мире банальных чудес.

– Вы тут по делу или отдыхать, мистер Вилер?

– Хочу испытать судьбу.

– Страховку брать будете?

От страховки он отказывается, от дорогущего навигатора и экстренной заправки тоже и отправляется восвояси со связкой ключей и картой, нарисованной не иначе как десятилетним наркоманом. Садится в красную «киа», приводит сиденье в соответствие с географическим положением руля, шумно выдыхает и заводит машину В голове его вертится зачин сегодняшней речи: «Итак, живет на свете один парень…»

Через час он оказывается от места назначения дальше, чем был, когда прилетел. «Киа» его застряла в пробке, да еще и не в том направлении движется, похоже. Вернее, не движется. И чего он, идиот, от навигатора отказался? Шейн бросает бесполезную карту на сиденье и набирает мобильный Жана Перго. Абонент вне зоны действия сети. Звонит агенту, но его ассистент отвечает: «Простите, Эндрю сейчас недоступен», что бы это ни значило. От отчаяния Шейн звонит даже матери, потом отцу, потом домой. Да где же они все, елки-палки?! Дальше наступает черед бывшей жены. Вот уж кому бы он ни за что звонить не стал, так это Сандре. Но деваться уже некуда.

Наверное, его телефон еще забит в памяти ее мобильника, потому что, едва взяв трубку, она говорит:

– Надеюсь, ты звонишь, чтобы отдать мне долг?

Вот именно таких разговоров ему бы хотелось избежать. Целый год они спорили о том, кто кому испортил кредитную историю и кто у кого украл машину. Шейн вздыхает:

– Вообще-то, я как раз сейчас пытаюсь эти деньги заработать, Сандра.

– Опять кровь сдаешь?

– Нет, я в Лос-Анджелесе, продаю сценарий.

Она начинает хохотать и только потом понимает, что он говорит серьезно.

– Погоди-ка, ты что, пишешь сценарий к фильму?

– Нет, я пытаюсь его продать. Получить заказ.

– Теперь понятно, почему у нас такая дрянь на экраны выходит.

И в этом вся Сандра. Вроде официантка, но с замашками богемной поэтессы. Они познакомились в Таксоне. Сандра работала в кофейне, куда Шейн каждый день приходил писать рассказы. Он влюбился в ее ноги, в ее смех, в ее восхищение писателями, в ее готовность поддерживать Шейна во всех начинаниях. Именно в такой последовательности.

Ну а сама она, как призналась потом, влюбилась в его мечты.

– Слушай, – говорит Шейн, – давай ты потом современную культуру покритикуешь, ладно? Посмотри карту «Юниверсал», а то я потерялся.

– У тебя что, правда встреча в Голливуде?

– Да, – отвечает Шейн. – С одним известным продюсером.

– И что ты надел?

Шейн вздыхает и повторяет слова Жана Перго: одежда не имеет значения (если, конечно, у тебя нет говноупорного костюма).

– А я и так знаю. – И Сандра описывает то, во что он одет, до мельчайших деталей, включая цвет носков.

Шейн уже сто раз пожалел, что позвонил.

– Ты не можешь просто помочь?

– И как твой фильм называется?

Шейн снова вздыхает. Главное, помнить: они уже не женаты. К ее сарказму он должен быть равнодушен.

– «Доннер!».

Секунду-другую Сандра молчит. Но знает-то она его как облупленного. Знает, что он читает и чем увлекается.

– Ты сценарий про каннибалов пишешь?

– Я же тебе сказал, пока я просто идею продаю. И фильм не про каннибалов.

Конечно, мясной пир – не самый легкий предмет для описания. Тем более для фильма. Но тут ведь важна подача. Как сказал Майкл Дин в четырнадцатой главе своей книги: «Что общего у сфинктера и идеи? Они бывают в каждой заднице. Весь вопрос в том, как эту идею подать. Я бы мог прийти сегодня на киностудию “Фокс” и впарить им фильм про ресторан, где кормят жареными обезьяньими яйцами. Главное – правильно подать».

И Шейн подаст все в лучшем виде. Он расскажет не классическую историю похода Доннера, не про то, как люди застряли в лагере в заснеженных горах и поедают друг друга с голодухи. Нет, он расскажет историю плотника Вильяма Эдди, который собрал молодежь, в основном женщин, и вывел их из ущелья, и спас их. И – внимание, третий акт, – восстановив силы, он возвращается в горы за своей женой и детьми! Когда Шейн рассказывал эту историю агенту, Эндрю Данну, по телефону, его самого поразил героизм и стойкость персонажей. «Это будет фильм о триумфе! – кричал он Эндрю. – Фильм о преодолении, фильм с эпическим размахом! Смелость! Упорство! Любовь! Вот что важно!» И в тот же вечер агент назначил ему встречу с Клэр Сильвер. Ассистенткой самого Майкла Дина. Обалдеть можно!

– О как, – говорит Сандра, выслушав его. – И что, ты надеешься это продать?

– Да, – отвечает Шейн. Он действительно верит в успех. Это же главное – верить самому. «Действуй»! Его поколение выросло в святом убеждении, что неприятности мимолетны, что стоит только постараться, потерпеть минут тридцать, ну час, ну может, полтора – и все наладится.

– Ладно, – говорит бывшая жена. Все-таки его энтузиазм пока еще производит на нее впечатление. Сандра диктует, куда ехать. – Удачи тебе, Шейн!

– Спасибо, Сандра.

Как обычно, от ее спокойной доброжелательности ему становится ужасно одиноко.

Ну вот и все. Надо же было так сглупить – дать себе всего один день. Сколько раз Майкл ей говорил: мы не фильмы делаем, а в развлекательной индустрии работаем. День, понятно, еще не кончился, но тот, что назначен на 14.45, ковыряет прыщ на лбу и впаривает сериал. «Там, короче, коп – он по ходу вампир…» Впаривает и ковыряет, ковыряет, ковыряет. Клэр чувствует, как из нее по капле утекает оптимизм. Следующий, похоже, вообще не явится. (Как его там? Шон Веллер, что ли?) Клэр смотрит на часы: 16.10. Глаза покраснели и слезятся. Конец. Все дела она на сегодня переделала. Майклу Клэр ничего говорить про разочарование не станет – зачем? Предупредит за две недели, вещи соберет и отправится собирать сувениры для сайентологов.

А как же Дэрил? Его тоже сегодня надо бросать? Клэр и раньше пыталась с ним разойтись, только у нее ничего не выходило. С Дэрилом ссориться все равно что суп резать – сопротивления никакого. Она ему: нам надо поговорить, а он улыбается так спокойно, расслабленно, и через пять минут они в постели. Похоже, его это даже заводит. Клэр рассуждает про то, как у них ничего не складывается, а он уже рубашку снимает. Она жалуется, что ее достали его стрип-клубы, а он только кивает.

_Она: Обещай, что больше туда не пойдешь._

_Он: Обещаю, что тебя туда не потащу._

Дэрил не спорит, не врет, не переживает. Чувак просто ест, дышит и трахается. Как можно прекратить отношения, которых, по сути, нет?

Она познакомилась с ним на единственных в ее жизни съемках. На «Ночных охотниках». Клэр всегда очень татуировки возбуждали, а у Дэрила, который выходил (или выползал?) в роли зомби номер четырнадцать, все руки были в татуировках. Клэр обычно встречалась с тонко чувствующими занудами, на их фоне ее собственное занудство как-то бледнело. Ну еще с парочкой коллег, из которых амбиции торчали, как второй пенис. А вот с безработными актерами ей сталкиваться не приходилось. Впрочем, она ведь этого хотела, ради этого бросила докторскую – чтобы с головой окунуться в мир кино. Через тридцать шесть часов красавчик очутился у нее в постели. Выяснилось, что его поперла из дома девушка и ему негде жить. С тех пор прошло три года, роль в «Ночных охотниках» так и осталась лучшей в карьере Дэрила, и роскошное тело зомби номер четырнадцать украшает теперь кровать в спальне Клэр.

Нет, сегодня она его выкидывать не станет. И так день не задался. Сначала сайентологи, теперь эти дедули со своими внуками, зомби-копы и ковыряльщики прыщей. Клэр даст Дэрилу еще один шанс. Придет домой с пивом, устроится на его широком татуированном плече, они посмотрят кабельное вместе (ему нравятся передачи на канале «Дискавери», особенно про грузовики на льду). Она хоть живой себя почувствует. Конечно, Клэр не о такой любви мечтала, но, с другой стороны, вполне американский у нее оказался стиль жизни. Целая нация зомби несется по автострадам, сжигает в пробках полные баки бензина, старается поскорей попасть домой, а потом тупо пялится в телик, смотрит «Грузовики на льду» или «Фабрика любви» на огромном плоском экране.

Клэр берет куртку и идет к двери. Задерживается на пороге, оглядывается на комнату. Она мечтала создавать здесь великое кино. Глупая какая-то мечта, это ее Холли Голайтли сбила с толку. На часах 16.17. Клэр запирает за собой дверь, вздыхает и уходит.

Часы в «киа» тоже показывают 16.17. Шейн опаздывает. Ему конец. Твою мать! Он бьет кулаком по рулю. Развернуться-то он развернулся, но опять застрял в пробке, а потом не там съехал с шоссе. Вот и въезд на студию. Охранник пожимает плечами и говорит, что ему в другие ворота. Шейн опаздывает уже на двадцать четыре минуты. Тщательно выбранная одежда вымокла насквозь. Еще через четыре минуты он добирается до нужного въезда, еще через две охранник отдает ему права и выписывает пропуск на парковку. Шейн бросает картонку на лобовое стекло и заводит мотор. Руки дрожат.

До офиса Майкла Дина всего метров семьдесят, но взвинченный Шейн идет не туда. Бежит мимо огромных студий звукозаписи, мимо огромной складской территории, описывает круг и возвращается вдоль цепочки бунгало. Подъезжает трамвайчик, полный веселых туристов. Они гомонят и фотографируют, водитель-экскурсовод бормочет в микрофон, рассказывает им байки. Туристы восхищенно внимают, тут же находят аналогии в собственном прошлом. Им важно установить связь между жизнью обыденной и жизнью волшебной («Точно, помню, я это шоу просто обожала!»). Изможденного Шейна они оглядывают с любопытством. Перебирают карточки в банке данных. Может, это Шин? Или Болдуин? Опознать его никому не удается, но они все равно его фотографируют, так, на всякий случай.

Экскурсовод весело частит в микрофон про то, как известная любовная сцена из известного фильма снималась «во-о-он там». Шейн подходит ближе, и водитель знаком показывает, что надо подождать. Шейн потеет, на глазах выступают слезы, он яростно борется с желанием позвонить родителям. Про «Действуй» он давно забыл. На бейджике экскурсовода имя: «Ангел».

– Простите, пожалуйста! – теребит его Шейн.

Ангел прикрывает микрофон ладонью и говорит с сильным испанским акцентом:

– Чего тебе?

Возраста они примерно одного, и Шейн решает воззвать к поколенческой солидарности.

– Чувак, я трындец как опаздываю! Где тут у вас офис Майкла Дина?

Какой-то турист тут же фотографирует Шейна. Ангел молча тыкает пальцем куда-то за спину и трогается с места. Как только трамвай отъезжает, открывается вывеска «Майкл Дин Продакшнз».

Шейн опаздывает уже на тридцать шесть минут. Твою мать! Он бросается за угол, но дверь загораживает пожилой джентльмен с тросточкой. Сначала Шейн принимает его за Майкла Дина, хотя агент ясно сказал, что Дин будет на совещании. Нет, конечно, это не Дин. Просто какой-то старичок лет семидесяти, в темно-сером костюме и черной фетровой шляпе. Крючок тросточки висит у него на сгибе локтя, а между пальцами зажата визитка. Старик поворачивается на звук шагов и снимает шляпу. У него черные с проседью волосы и ярко-синие, совсем молодые глаза.

Шейн смущенно кашляет.

– Вы заходите? А то я ужасно опаздываю!

Старик протягивает ему визитку, старую, потертую, с истрепанными краями. Буквы почти стерлись. Визитка совсем другой студии, «Двадцатый век Фокс», но имя то же: Майкл Дин.

– Да, вы пришли по адресу, – говорит Шейн и достает свою, более новую версию. – Видите, он теперь в этой студии работает.

– Да, я идти сюда, – отвечает старик. Кажется, итальянец. Шейн год учился во Флоренции и потому сразу узнает акцент. Дед снова показывает на карточку: – Они сказали, идти сюда. – Он показывает на здание: – Только закрыт.

Шейн ушам своим не верит. Он обходит старика и дергает за ручку двери. Действительно, заперто. Ну все. Вот теперь действительно конец.

– Паскаль Турси. – Старик протягивает ему руку.

– Неудачник, – представляется Шейн.

Клэр пишет Дэрилу эсэмэску с вопросом, чего тот хочет на ужин. Приходит лаконичный ответ: «KFC». И следом второе сообщение: «+ фабр, любви без купюр». Зачем-то Клэр ему рассказала, что скоро в интернете появится более жесткая версия шоу, со всеми подробностями постельной жизни героев и прочей фигней, которую по телевизору показать никак нельзя. Ну и ладно, решает она, сейчас вернусь за диском с этим апокалипсисом, быстренько заскочу в «KFC», потом свернусь комочком под боком у Дэрила, а все решения отложу до понедельника. Клэр разворачивает машину, снова проезжает мимо охраны, паркуется рядом с офисом Дина и идет искать порно-DVD. Но тут видит у дверей даже не одного опоздавшего, а аж двоих. Клэр Сильвер останавливается. Ей ужасно хочется сбежать, пока не поздно.

Она часто старается угадать, откуда ее посетители знают Дина. Игра такая. Тот, что с большими растрепанными бакенбардами, в джинсах с фабричными потертостями и летней рубашке, – это, наверное, сын драгдилера, у которого Майкл когда-то брал наркоту. А вот с синеглазым стариком в темно-сером костюме все сложнее. Оргия у Тони Кертиса году этак в шестидесятом?

Взъерошенный молодой человек замечает ее первым.

– Простите, вы не Клэр Сильвер? – бросается он кней.

«Нет», – отвечает она про себя.

– Да, это я, – отвечает она вслух.

– Я Шейн Вилер. Простите бога ради! Пробки были ужасные, и я потерялся, и… Может, вы согласитесь все-таки поговорить со мной?

Клэр растерянно смотрит на старика, тот снимает шляпу, протягивает девушке визитку и представляется:

– Паскаль Турси. Я ищу… мистер Дин.

Красота! Целых две потеряшки. Пацан, не способный найти дорогу в Лос-Анджелесе, и итальянец, прибывший на машине времени. Оба таращатся на нее и протягивают визитки Дина. У того, что помладше, и визитка, естественно, поновее. На обороте подпись Майкла и приписка от агента, Эндрю Данна. Эндрю она недавно натянула. Не в смысле переспала с ним, это бы ей легко сошло с рук, а попросила придержать коней и не сливать журналистам инфу о новом шоу его клиента (что-то такое без сценария и про жизнь в мире моды, «Башмачок подошел»), подождать, пока Майкл примет решение. А Дин тем временем взял и вывел в эфир шоу конкурентов под названием «Фетиш» и успешно похоронил тем самым идею клиента Эндрю. В записке сказано: «Надеюсь, тебе понравится». То есть это он ей так отомстил. Жесть!

Вторая визитка совсем загадочная. Клэр в первый раз видит такую старую карточку, потускневшую и помятую, еще времен работы Дина на первой студии, «Двадцатый век Фокс». Клэр удивленно читает название должности. Пиар? Майкл начинал с пиара? Сколько же лет назад это было?

Нет, ей-богу, если бы Дэрил не прислал идиотские эсэмэски, не потребовал курицу и порнодиск, она бы послала этих ребят к черту. Сказала бы, что в пятницу вечером не подает. А может, это и есть Знамение? Может, один из них… Так, ну ладно. Клэр отпирает дверь и просит потеряшек еще раз представиться. Ага, растрепанные бакенбарды – Шейн. Пучеглазик – Паскаль.

– Проходите в переговорку, пожалуйста, – приглашает она обоих.

Они садятся под плакатами блокбастеров Дина. Времени разводить церемонии у Клэр уже нет. Впервые в истории она проведет прослушивание, не предлагая собеседникам воды.

– Мистер Турси, прошу вас, начинайте.

Старик растерянно оглядывается.

– А мистер Дин… нет? – спрашивает он с сильным акцентом, точно пережевывая и выплевывая каждое слово.

– Боюсь, его сегодня не будет. Вы с ним дружили когда-то?

– Я встречаю его… – Паскаль смотрит на потолок, – в… _diciannove sessantadue._

– В шестьдесят втором, – говорит молодой парень. И пожимает плечами в ответ на удивленный взгляд Клэр: – Я год в Италии учился.

Клэр сразу представляет, как Майкл и эта древняя развалина рассекают по Риму шестидесятых в кабриолете, трахают актрисок и пьют граппу. Паскаль Турси, кажется, совсем растерялся.

– Он говорил… если… вам что-то понадобится…

– Ну разумеется, – отвечает Клэр. – Я обещаю непременно рассказать Майклу о вашем сценарии. Начинайте, пожалуйста.

Паскаль щурится, словно никак не может понять, что происходит.

– Я английский… совсем давно…

– С начала, – повторяет Шейн. – _L'inizio._

– Один парень… – подсказывает Клэр.

– Женщина, – перебивает Паскаль. – Она приехать в мою деревню, в Порто-Верньона. В… – Он беспомощно оглядывается на Шейна.

– В шестьдесят втором? – переспрашивает Шейн.

– Да. Она… красавица. А я… строить пляж, да? И теннис? – Старик трет лоб, рассказывать ему явно тяжело. – Она… в кино, так?

– Актриса? – подсказывает Шейн.

– Да. – Паскаль задумчиво глядит в пространство.

Клэр смотрит на часы и пытается придать старику ускорение:

– Короче, актриса приезжает в городок и влюбляется в парня, который насыпает пляж?

– Нет, – отвечает Паскаль. – Не в меня… Может, да. _Е 'il momento,_ да? – Он поворачивается к Шейну: – _Il momenta che dura per sempre._

– Миг, который длится вечность, – тихонько повторяет Шейн.

– Да, – Паскаль кивает, – вечность.

Клэр зацепило: эти два слова рядом. Миг и вечность. Не то что «KFC» и порно. Она вдруг ужасно раздражается. На себя – за дурацкое пристрастие к романтике и неумение выбирать мужчин. На придурков-сайентологов. На отца за то, что он посмотрел «Завтрак у Тиффани» и бросил их с мамой. Снова на себя – за то, что вернулась в офис. И еще раз на себя, за дурацкий оптимизм. И на Майкла. Чтоб ему провалиться! Вместе с его дебильной работой, визитками, старыми пердунами друзьями, идиотской привычкой отдавать долги и помогать всем, кого он когда-то хоть раз поимел, а имел он все, что движется.

– Она болела, – вздыхает Паскаль.

– Чем? – сердится Клэр. – Волчанкой? Псориазом? Или у нее был рак?

При слове «рак» Паскаль внезапно вздрагивает и бормочет:

– _Si. Ma non è cosi semplic…_

И тут встревает этот сопляк Шейн:

– Э… Мисс Сильвер, по-моему, он не сценарий рассказывает. – Шейн поворачивается к Паскалю и медленно, с трудом произносит: – _Questo е realmente accaduto? Non unfilm?_

Старик кивает:

– _Si. Sono qui per trovare il suo._

– Ну точно. Это реальная история, – поясняет Шейн. И спрашивает Паскаля: – _Non l'ho piu vista da allora?_ (Паскаль отрицательно качает головой.) Он не видел эту актрису лет пятьдесят. И приехал, чтобы найти ее. – И снова Паскалю: – _Il suo поте?_

– Ди Морей, – отвечает тот.

Клэр чувствует, как что-то в ее груди вдруг лопается. Цинизм, который она так тщательно в себе культивировала, куда-то испаряется. Напряжение последних дней отступает. Имя актрисы ей ни о чем не говорит, но старик прямо преображается, когда произносит его, словно бы впервые за много лет. Да и в Клэр оно задевает какие-то струны. Как романтично, миг и вечность! Пятьдесят лет ожидания. Пятьдесят лет страданий. Клэр даже кажется, будто это ее страдания, да что там, страдания каждого человека на свете! И вот, наконец, имя произнесено, рана вскрылась и боль выплеснулась наружу. Клэр так потрясена величием момента, что у нее слезы наворачиваются и приходится смотреть в пол, чтобы никто не заметил такого позора. Шейн, кажется, тоже переживает. Имя зависает на минуту посреди комнаты и осенним листом, кружась, тихонько опускается на пол. Итальянец провожает его взглядом. А Клэр ждет, надеется, она все сейчас готова отдать, лишь бы только старик произнес это имя еще раз. Тихонько, чтобы подчеркнуть, какое оно важное, – так часто делают в сценариях. Но старик молчит. Просто смотрит на пол, туда, куда упало имя. И Клэр Сильвер приходит в голову, что она слишком много пересмотрела фильмов.

3. Гостиница «Подходящий вид»

_Апрель 1962_

_Порто-Верньона, Италия_

Целый день он ждал, что она выйдет из комнаты, но ни вечером, ни ночью девушка со своего третьего этажа не спускалась. И Паскаль занялся своими делами, которые скорее походили на метания сумасшедшего, чем на хлопоты серьезного предпринимателя. Но придумать себе другого занятия он не смог, а потому выкладывал в море камни и ровнял площадку для тенниса. И время от времени оглядывался на окна с белыми ставнями. Ближе к вечеру, когда кошки разлеглись на прибрежных камнях, чтобы погреться в лучах заходящего солнца, с моря налетел сильный ветер и поднял волну. Паскалю пришлось выбираться из воды. Он уселся на площади, в одиночестве наслаждаясь сигаретой: рыбаки еще не пришли за выпивкой. Из гостиницы не доносилось ни звука, словно прекрасной американки там и не было вовсе. Паскаль вдруг испугался, что ему все привиделось: и яхта Оренцио, и стройная девушка, грациозно поднимающаяся по ступеням к отелю, и то, как он поселил ее в лучшей комнате на третьем этаже. Привиделось, как она распахнула ставни, вдохнула полной грудью соленый воздух и сказала «как чудесно». Привиделось, как он просил ее позвать его, если что-нибудь понадобится, и повторял, как он «счастлив ее принять». Привиделось, как она поблагодарила его и закрыла за ним дверь, а он в одиночестве спускался по темной лестнице.

И тут – о боже! – оказалось, что тетя Валерия варит на ужин свою фирменную уху с томатной пастой, луком, белым вином и оливками, _ciuppin._

– Ты что думаешь, я американской кинозвезде твою тухлую баланду из рыбьих голов понесу?

– Не захочет есть, пусть проваливает, – ответила тетя.

На закате, когда рыбаки втягивали свои лодки на каменистый берег, Паскаль понес по узкой выдолбленной в камне лестнице тетин суп и постучал в дверь на третьем этаже.

– Кто там? – спросила девушка. Было слышно, как скрипнули пружины кровати.

Паскаль откашлялся.

– Простите мое беспокойство. Хотите кушать ухи и _antipasti,_ да?

– Уши?

Паскаль ужасно рассердился на себя за то, что не смог отговорить тетю приготовить _ciuppin._

– Да, уха. С рыба и _vino._ Рыбная уха.

– А, уха, я поняла. Нет-нет, благодарю вас. Я пока ничего не могу съесть, – глухо ответила из-за двери американка. – Я еще плохо себя чувствую.

– Да, – ответил Паскаль. – Я понял.

Он спускался по лестнице, на все лады повторяя про себя слово «уха». А потом ел девушкин ужин у себя в комнате. _Ciuppin,_ кстати, вполне удалась. Газеты, выписанные еще его отцом, до сих пор приходили раз в неделю. Паскаль их обычно не читал, но тут пролистал парочку – узнать, что пишут про «Клеопатру». Оказалось, ничего не пишут.

Чуть позже он услышал, как в траттории кто-то ходит, но это, конечно, была не американка, она так топать не стала бы. Зато оказалось, что за обоими столиками устроились все рыбаки деревни – причесанные, шляпы аккуратно выложены на стол. Всем охота была взглянуть на прекрасную актрису. Валерия подавала им суп, но они не супа хотели, а просто ждали Паскаля, чтобы его как следует расспросить. Сами-то они были в море, когда прибыла яхта.

– Говорят, в ней росту два с половиной метра, – сказал Люго, похотливый герой войны, хваставшийся, будто убил по одному солдату из армии каждой страны – участницы Второй мировой. – Великанша она.

– Хватит чушь молоть! – ответил Паскаль, разливая гостям вино.

– А сиськи у нее какие? – не унимался Люго. – Круглые, как холмы, или острые, как вершины гор?

– Ты лучше меня спроси, – сказал Томассо-Хрыч. Его двоюродный брат женился на американке, так что об американках Томассо, разумеется, знал все. Как, впрочем, и обо всем остальном. – Они одно блюдо на целую неделю готовят. Зато им до свадьбы можно, если в рот. Тут, прямо как в жизни, есть плохое, а есть хорошее.

– Я тебе корыто поставлю, будешь жрать со свиньями! – Валерия на кухне возмущенно сплюнула.

– Валерия, выходи за меня замуж! – закричал Томассо-Хрыч. – Мне и секса уже не надо, и глухой скоро буду как пень. Мы ж прямо созданы друг для друга.

Он достал изо рта трубку, которую задумчиво жевал на протяжении всего разговора. Томассо-коммунист Паскалю нравился больше всех. Старый рыбак считал себя большим докой по части кино, в особенности итальянского неореализма, а потому к американским фильмам относился с большим презрением. Томассо считал, что именно они привели к появлению нового течения, _Commedia all'Italiana,_ глупых водевилей, пришедших на смену глубоким фильмам пятидесятых.

– Я тебе, Люго, так скажу. Американские актрисы только и умеют, что носить корсет в вестернах и визжать.

– Ну и ладно. Хочу посмотреть, как у ней сиськи раздуваются, когда она визжит, – упрямо ответил Люго.

– Может, она завтра загорать голышом на Паскалев пляж выйдет, – мечтательно проговорил Томассо-Хрыч. – Вот тогда мы на ее сисищи и посмотрим.

Триста лет в этой деревне ничего не менялось. Мальчики вырастали, отцы передавали им свои лодки, а потом и дома – дома обычно старшим сыновьям, – и сыновья женились на девушках из окрестных деревень. Кто-то привозил молодых жен в Порто-Верньону, кто-то уезжал, но число _villagio_ оставалось неизменным, и двадцать с небольшим домов никогда не пустовали. Однако после войны все изменилось. Рыболовство приобрело промышленный размах, и местные уже не могли соревноваться с большими сейнерами, которые каждую неделю выходили из Генуи на промысел. Рестораны все еще покупали у старых рыбаков их нехитрую добычу, в основном потому, что туристам нравилось видеть, как на кухню приносят свежую рыбу, но жизнь уже была не та. Все равно что в парке развлечений работать: рыбалка ненастоящая, будущего у нее никакого. Молодежи пришлось уехать из Порто-Верньоны и поступить на консервные заводы в Ла-Специи, Генуе, а то и подальше. Любимый сын больше не мечтал о том, как унаследует лодку. Шесть домов уже опустело – некоторые стояли заколоченными, некоторые пришлось снести. И это было только начало. В феврале младшая дочь Томассо-коммуниста, косоглазая Иллена, вышла замуж и уехала в Ла-Специю. Томассо потом несколько недель места себе не находил. Как-то утром Паскаль, посмотрев на рыбаков, которые кряхтя и охая тащили лодки в море, вдруг понял, что кроме него в деревне никого моложе сорока уже не осталось.

Паскаль оставил рыбаков веселиться в траттории и пошел навестить маму. Она плохо себя чувствовала и уже две недели не вставала с постели. Мама лежала, уставившись в потолок, скрестив руки на груди и скривив рот в предсмертной гримасе, которую часто репетировала в последнее время. Седые пряди разметались по подушке.

– Мама, ты бы встала. Пойдем, поешь с нами.

– Не сегодня, Паско, – просипела она. – Сегодня я надеюсь умереть. – Антония Турси вздохнула, зажмурилась, затем осторожно приоткрыла один глаз.

– Валерия говорит, у нас гости из Америки?

– Так и есть.

Паскаль приподнял одеяло, чтобы взглянуть на ее пролежни. Оказалось, тетка их уже посыпала тальком.

– Женщина?

– Да, мама, женщина.

– Сбылась-таки мечта отца. Он все твердил, что американцы приедут, и оказался прав. Женился бы ты на ней и ехал себе в Америку. Там и теннисный корт сделаешь.

– Мама, ты же знаешь, я тебя не…

– Уезжай, а то сгинешь тут, как твой отец.

– Я тебя не брошу.

– Обо мне не беспокойся. Скоро я уйду к твоему бедному отцу и братьям.

– Ты пока не умираешь, – сказал Паскаль.

– Душою я уже умерла. Надо тебе было вывезти меня в море и утопить, как ту старую больную кошку.

Паскаль насторожился.

– Ты же говорила, она убежала, пока я был в университете?

Она искоса глянула на сына:

– Это такое выражение.

– Нет, не выражение. Нет такого выражения. Вы что с папой, мою кошку утопили, когда я уехал?

– Паско, я старая больная женщина! Зачем ты меня мучаешь?

Паскаль вернулся к себе. В ту ночь он слышал, как американка ходила в туалет, но на следующее утро девушка так и не вышла из своей комнаты. Паскаль занялся работой на пляже. Когда пришло время обеда, тетя Валерия сообщила ему, что американка спускалась вниз, выпила кофе, съела кусок торта и апельсин.

– Что она сказала? – спросил Паскаль.

– А мне почем знать? Кошмарный язык. Точно кто-то костью подавился.

Паскаль тихонько поднялся по ступеням и прислушался, но в комнате Ди Морей было тихо.

И он вернулся на пляж. Много ли песка унесло течением, определить было трудно. Юноша вскарабкался на уступ, которому предстояло стать теннисным кортом. Полуденное солнце скрывали тучи, отчего небо казалось плоским, как стекло на крышке стола. Паскаль взглянул на колышки, ограждающие строительную площадку, и ему стало стыдно. Даже если навалить из камней двухметровую стену вокруг корта, все равно бетон тут вряд ли удержится. И как укрепить часть, нависающую над обрывом? К тому же придется еще выпирающую скалу взрывать. Может, построить маленький корт? Интересно, правилами такое разрешается? Если ракетки тоже будут поменьше?

Паскаль уселся на уступе покурить и подумать. Внезапно у мыса Вернаццио показалась яхта Оренцио. Она двигалась по направлению к деревне. Вот яхта уже прошла Риомаджоре. Похоже, Оренцио вез двоих пассажиров. Неужели еще американцы едут? Нет, на такое Паскаль даже надеяться не смел. Наверное, они поедут дальше, в Портовенере или в Ла-Специю. И тут яхта сбавила ход и повернула в бухточку.

Паскаль запрыгал с камня на камень вниз к причалу, пробежал по узкой тропинке вдоль берега и остановился лишь тогда, когда понял, что Оренцио привез не туристов. Одного, здоровенного громилу, он никогда не видел. Вторым был Гвальфредо, владелец отелей на этом побережье и редкий гад. Оренцио пришвартовался, и пассажиры сошли на пирс.

Гвальфредо был лыс, щекаст, зубаст и усат. А здоровяка, кажется, просто вытесали из гранита. Оренцио остался на палубе, в глаза Паскалю он почему-то не смотрел.

Гвальфредо всплеснул руками и воскликнул:

– Выходит, правду говорят, что сын Карло Турси вырос, возмужал и вернулся в Мокрощелку!

Юноша мрачно кивнул:

– Добрый день, синьор Гвальфредо.

Раньше этот мерзавец в Порто-Верньону не приезжал, но Паскаль хорошо знал его биографию. Мать Гвальфредо спуталась с богатеньким банкиром из Милана, и, чтобы ее сынок с явными криминальными наклонностями не болтал лишнего, банкир купил ему долю в сети отелей в Портовенере, Чиавари и Монтероса-аль-Маре.

Гвальфредо осклабился:

– Так у тебя что, американка в бывшем борделе живет?

Паскаль кивнул:

– Да, у нас иногда останавливаются американские туристы.

Гвальфредо нахмурился. Огромные усы, казалось, пригибали его голову на бычьей шее к земле. Он оглянулся на Оренцио, но тот притворился, будто копается в моторе.

– Я уже сказал Оренцио: тут явная ошибка. Женщина наверняка ехала ко мне в Портовенере. А он утверждает, будто ей было надо именно… сюда.

– Да, – ответил Паскаль, – ей нравится, что у нас тихо.

Гвальфредо угрожающе шагнул вперед:

– Это тебе не крестьянин из Швейцарии! Американцам нужен комфорт, а уж тем более звездам кино. Ты его обеспечить не можешь. Я в этом бизнесе давно. И очень расстроюсь, если ты опозоришь наш курорт.

– Мы заботимся о ней.

– Значит, ты не будешь возражать, если я с ней поговорю и задам ей пару вопросов?

– К ней нельзя, – поспешно ответил Паскаль. – Она спит.

Гвальфредо оглянулся на Оренцио и снова, угрожающе, на Паскаля:

– А может, ты меня к ней не пускаешь, потому что парочка старых друзей обманула бедную женщину, не знающую итальянского, и привезла ее в Порто-Верньону вместо Портовенере? А она-то, бедняжка, сюда и не собиралась?

Оренцио открыл было рот, чтобы возразить, но Паскаль его опередил:

– Разумеется, нет! Пожалуйста, можете приехать попозже, когда она проснется, и спросить все, что вам хочется, но сейчас я ее беспокоить не позволю. Она больна.

Гвальфредо криво усмехнулся из-под усов:

– Ты знаком с синьором Пелле? Он из туристической гильдии.

– Нет еще. – Паскаль попытался встретиться с незнакомцем взглядом, но это было делом нелегким: щелочки глаз синьора Пелле почти скрывались за складками мясистых щек. Даже серебристый плащ не мог смягчить контуров мощной фигуры.

– За вполне разумную плату туристическая гильдия предоставляет услуги всем приличным отелям на побережье. Транспорт, рекламу, защищает их интересы в муниципальном совете…

– _Sicurezza, – _подсказал синьор Пелле скрипучим басом.

– Да-да, синьор Пелле, благодарю вас, – ответил Гвальфредо. – И безопасность, разумеется, обеспечивают. – Усы-щетка приподнялись еще выше. – Охрану.

Паскаль не стал спрашивать, от кого именно синьор Пелле собрался его защищать. Понятно, что от самого синьора Пелле.

– Мой отец о вас ничего не рассказывал. – Юноша проигнорировал предупреждающий взгляд Оренцио. Паскаль уже давно пытался разобраться в тонкостях бизнеса по-итальянски. Часть поборов можно было смело не платить, а часть нужно было платить обязательно, но вот как узнать, которая какая?

Гвальфредо улыбнулся:

– И папаша твой платил, а как же. Годовой взнос, ну и так, небольшой налог на проживание иностранцев за каждую ночь. Только мы этот налог с него до сих пор не брали, потому как не думали, что тут бывают иностранцы. – Гвальфредо пожал плечами. – Десять процентов. Ерунда. Многие отели перекладывают этот расход на плечи клиентов.

Паскаль прокашлялся.

– А если я не заплачу?

Гвальфредо тут же перестал улыбаться. Оренцио снова поднял голову и выразительно посмотрел на товарища. Паскаль сложил руки на груди, чтобы не было заметно, как они дрожат.

– Если вы мне покажете документы на этот налог, я с удовольствием его заплачу.

Гвальфредо несколько секунд молчал, потом рассмеялся и обернулся к Пелле:

– Синьор Турси хочет увидеть бумагу!

Пелле медленно шагнул вперед.

– Ну ладно, – Паскалю было ужасно стыдно, что он так легко сдался, – не нужна мне бумага.

Нет бы подождать, пока этот громила хотя бы еще шаг сделает. Надо же, какой он трус! Паскаль оглянулся на окна американки – не заметила ли она его позора.

– Я сейчас вернусь, – сказал он.

Юноша начал взбираться по ступеням обратно в отель. Щеки его пылали, так стыдно ему не было еще никогда. В кухне ждала тетя Валерия. Она явно все видела.

– _Tia, – _спросил Паскаль, – отец что, правда этому Гвальфредо платил?

Валерия, которая Карло всю жизнь терпеть не могла, только фыркнула:

– Конечно!

Юноша прошел в свою комнату, пересчитал деньги и снова начал спускаться кпристани, по дороге стараясь успокоиться. Когда он вернулся, Гвальфредо и Пелле смотрели на море, а Оренцио сидел на палубе с независимым видом.

Паскаль дрожащей рукой отдал бумажки. Гвальфредо похлопал его по щеке, как маленького ребенка:

– Мы вернемся позже и поговорим с ней. Тогда и решим, сколько ты нам должен.

Паскаль снова покраснел от злости, но промолчал. Гости вернулись на яхту, Оренцио отчалил, так и не взглянув Паскалю в глаза. Мотор несколько секунд покашлял, но потом все-таки завелся, и яхта с урчанием пошла вдоль берега в обратном направлении.

Паскаль сидел на пороге гостиницы и переживал. Рыбаки сегодня ночью все ушли в море, надеясь при свете полной луны выловить как можно больше рыбы. Паскаль прислонился спиной к перилам, которые недавно соорудил на крыльце, закурил и начал перебирать в памяти детали разговора с Гвальфредо и Пелле. Он как раз воображал, как смело он мог бы им ответить («Вот твои деньги, а теперь засунь свой длинный язык приятелю в грязную жопу, Гвальфредо»), когда пружины входной двери тихонько скрипнули. Юноша обернулся. Рядом с ним стояла она – прекрасная американка в узких черных брюках и белом свитере. Прямые светло-каштановые волосы рассыпались по плечам. В руках у нее была пачка машинописных листов.

– Можно я с вами посижу? – спросила девушка.

– Да, мне будет честь, – ответил Паскаль. – Вам лучше, нет?

– Спасибо, гораздо лучше. Просто надо было поспать. Можно?..

Американка протянула руку, и Паскаль даже сначала не понял, чего она хочет. Наконец до него дошло. Он порылся в карманах, нащупал сигареты и протянул одну девушке. Зажег спичку. Слава богу, руки больше не дрожали.

– Спасибо, что говорите со мной по-английски, – сказала американка. – По-итальянски у меня не очень получается.

Она прислонилась к перилам и глубоко затянулась.

– Ох! Как мне этого не хватало! – Она повертела в пальцах сигарету. – Крепкие!

– Испанские, – ответил Паскаль. Больше говорить было не о чем. Наконец он придумал: – Скажите, вы правда сюда ехать, в Порто-Верньона? Не Портовенере? Не Портофино?

– Нет, сюда. У меня тут назначена встреча. Это он так решил. Надеюсь, он завтра приедет. Я слышала, городок у вас очень тихий? И уединенный?

– Да! – энергично закивал Паскаль, дав себе зарок посмотреть значение слова «уединенный» в отцовском словаре. Он очень надеялся, что оно переводится как «романтичный».

– Ой, совсем забыла! Я это у себя в комнате нашла, на письменном столе.

Девушка протянула Паскалю пачку бумаги. «Улыбка небес», – было написано на титульном листе. Первая глава романа, над которым работал здесь второй и единственный до сих пор американец, постоялец отеля, писатель Алвис Бендер. Каждый год он привозил с собой пишущую машинку, пачку бумаги и две недели пьянствовал, а иногда писал. Он оставил копию первой главы Паскалю и его отцу, хотя им нелегко было разобрать английский текст.

– Кусок книги, да? – сказал Паскаль. – Американец. Писатель. Он приезжий к нам. Каждый год.

– Как вы думаете, он не будет против? Я с собой ничего почитать не взяла, а у вас тут все книги на итальянском.

– Я думаю, нет, не будет.

Она пролистала страницы и положила стопку бумаги на перила. С минуту юноша и девушка молча стояли на крыльце и смотрели, как дрожат на воде две цепочки огоньков – отражение фонарей на рыбацких лодках.

– Великолепный вид! – сказала она.

– Ммм, – промычал Паскаль и вдруг вспомнил слова Гвальфредо – о том, что этой женщине тут не место. – Пожалуйста, – сказал он, – я бы хотел знать, как ваш постой? – Она не ответила, и он пояснил: – Вы получаете удовлетворение, да?

– Что получаю, простите?

Паскаль облизнул губы и попробовал еще раз:

– Я… хочу сказать…

Она пришла ему на помощь:

– А, удовольствие? Да-да, мне все у вас нравится, мистер Турси.

– Пожалуйста… Я… для вас… Паскаль.

– Паскаль, хорошо. А я тогда для вас Ди.

– Ди. – Паскаль кивнул и улыбнулся. Звук ее имени кружил ему голову. Невозможно, чтобы ему позволили так ее называть. Он не удержался и повторил: – Ди.

И тут Паскаль понял, что надо срочно придумать еще тему для разговора, а то он так и будет всю ночь повторять это имя.

– Ваша комната… туалет не далеко, нет, Ди?

– Нет, очень удобно, спасибо, Паскаль.

– Сколько вы остаетесь?

– Я… не знаю пока. Моему другу надо закончить кое-какие дела. Надеюсь, он завтра приедет и мы все решим. У вас эта комната для кого-то еще забронирована?

И хотя Алвис Бендер должен был вот-вот приехать, Паскаль поспешно ответил:

– Нет-нет! Это вам. Больше никто.

Вечер был прохладным и тихим. У причала плескалась вода.

– А что они там делают? – Ди показала сигаретой на огни, пляшущие в море. За волнорезом рыбаки вывешивали фонари на бортах лодок, убеждая рыб, что начинается рассвет и надо срочно кормиться на поверхности. Наиболее доверчивых поджидали сети.

– Рыбу ловят, – ответил Паскаль.

– А что, разве ночью ловят рыбу?

– Иногда. Обычно днем.

Напрасно Паскаль заглянул в эти огромные глаза. Ему никогда еще не доводилось видеть такого странного лица – разного, с какой стороны ни посмотри. В профиль вытянутое и решительное. Открытое и нежное анфас. Наверное, поэтому она и пошла в актрисы, из-за своей способности быть такой многоликой. Паскаль вдруг понял, что таращится на нее, кашлянул и отвернулся.

– А огни зачем? – спросила американка.

Паскаль взглянул на море. Теперь и он осознал, насколько захватывающим было это зрелище. Фонари на лодках покачивались над своим отражением в темной воде.

– Чтобы… они… чтобы рыба… – Он налетел на языковой барьер, и пришлось показывать руками, как всплывает рыба – вверх.

– Свет привлекает рыб на поверхность?

– Да, – облегченно выдохнул Паскаль, – поверхность, конечно.

– Как мило, – ответила девушка.

Над головой раздалось шебуршение, кто-то шикнул. Прямо над ними находились окна спальни, в которой мама с тетей подслушивали разговор, не понимая при этом ни слова.

Бездомная кошка, сердитая и одноглазая, устроилась на ступенях рядом с Ди Морей. Девушка хотела ее погладить, но тут же отдернула руку, когда кошка злобно зашипела. Ди посмотрела на сигарету и засмеялась своим мыслям.

Паскаль решил, что она смеется над его куревом.

– Они дорогие, – защищаясь, сказал он. – Испанские.

Она откинула волосы со лба.

– Боже мой, я не об этом! Я просто подумала: люди годами сидят и ждут, когда же начнется жизнь. Как в кинотеатре. Вы меня понимаете?

– Да, – ответил Паскаль, потерявший нить повествования после слова «сидят». Но его так заворожил этот жест, сияние светлых волос в свете луны, что он сейчас согласился бы на что угодно, даже если бы ему ногти вырвали и заставили их съесть.

– Вот видите, и я так думаю, – улыбнулась она. – Я сама такой была. Все ждала чего-то, точно я персонаж из фильма и вот-вот начнется действие. А многие ждут и ждут годами и только в самом конце обнаруживают, что провели всю жизнь в ожидании жизни. Вы понимаете, что я имею в виду, Паскаль?

И он понимал, правда! Как будто кто-то сидит в кинотеатре и ждет, когда же начнется фильм.

– Да! – ответил он.

– Правда? – Она засмеялась. – Когда же начнется наша жизнь? Ну, когда будет все самое интересное? Когда пойдет действие? Так быстро все пролетает. – Девушка заглянула ему в лицо, и Паскаль вспыхнул. – Иногда даже поверить нельзя, что это и есть жизнь. Словно заглядываешь в освещенные окна ресторана, где едят люди.

Вот теперь он опять ничего не понял.

– Да, да, – на всякий случай сказал Паскаль.

Она снова тихонько рассмеялась.

– Я так рада, что вы меня поняли. Вот, к примеру, актриса, родом из маленького городка. И вдруг первая же роль, которую она получает, – в «Клеопатре»! Вы можете себе это представить?

– Да, – твердо сказал Паскаль, разобрав слово «Клеопатра».

– Правда? А я вот никак такого не ожидала.

Паскаль поморщился. Не угадал.

– Нет, – попробовал он снова.

– Я родилась в маленьком городе в штате Вашингтон. – Она махнула сигаретой в сторону деревни. – Конечно, не такого маленького, как этот. Но все же достаточно маленького, чтобы меня там считали звездой. Сейчас даже вспоминать неудобно. Чирлидер. Потом принцесса на выпускном балу. Королева красоты округа. – Девушка рассмеялась сама над собой. – После школы я переехала в Сиэтл, хотела стать актрисой. Казалось, жизнь непременно вот-вот начнется. Это как всплывать на поверхность. Просто задержи дыхание и плыви. К славе, к известности, счастью или… ну, не знаю… – девушка опустила глаза, – куда-нибудь.

Паскаль тем временем зациклился на единственном слове, которое он опознал. «Принцесса». А он думал, у американцев знати не бывает. Но если она принцесса… Вот это удача для его гостиницы, если тут у него принцесса остановилась!

– Мне все говорили: поезжай в Голливуд, тебе сниматься надо. Я тогда играла в театре, и мне всем миром деньги собирали на дорогу. – Она затянулась. – Ну что тут поделаешь? Может, они просто от меня избавиться хотели? – Ди доверительно нагнулась к Паскалю. – У меня был роман с одним актером. Женатым. Глупо как-то вышло.

Девушка посмотрела на море и засмеялась.

– Я никому этого не говорила, но на самом деле мне на два года больше, чем все думают. Тому парню, что проводил пробы для «Клеопатры», я сказала, будто мне двадцать. А мне уже двадцать два. – Она полистала страницы романа Алвиса Бендера, точно надеялась прочесть там историю своей жизни. – Я ведь имя сменила, так заодно решила и возраст поменять. Если скажешь правду, они на тебя смотрят и подсчитывают, сколько лет тебе еще осталось в кино. Ужасно! Я бы этого не вынесла. – Ди пожала плечами и снова положила листы на перила. – Как думаете, я поступила скверно?

Шансы угадать у него были пятьдесят на пятьдесят.

– Да.

Кажется, его ответ ее расстроил.

– Наверное, вы правы. Ложь всегда потом догоняет. Вот это я в себе больше всего ненавижу. Тщеславие. Может, поэтому… – Она вдруг замолчала, последний раз затянулась, бросила окурок на дощатый пол крыльца и придавила его каблуком. – С вами очень легко разговаривать, Паскаль.

– Да, мне приятно… говорить с вами.

– И мне. Мне тоже приятно. – Ди выпрямилась, обхватила себя руками за плечи, опять взглянула на огни в море и словно стала еще выше и стройнее. Казалось, она никак не решится что-то сказать. – Вам говорили, что я больна? – тихонько спросила она наконец.

– Да, мой друг Оренцио. Он сказал.

– А он сказал чем? – Она коснулась своего живота: – Вы знаете слово «рак»?

Да, к сожалению, он его знал. По-итальянски _Cancro._ Паскаль смотрел на свою сигарету.

– Это ничего, нет? Докторы… они смогут…

– Не думаю. Очень плохая разновидность. Они говорят, что можно помочь, но, по-моему, они просто меня утешают. Я вам это говорю, чтобы вы поняли, почему я так… откровенна. Вы знаете слово «откровенна»?

– Откровение? Апокалипсис? – переспросил Паскаль. Она что, ждет конца света?

Ди рассмеялась:

– Нет. Это значит «честная, открытая».

Честное откровение.

– Когда я узнала, какая у меня стадия, я решила, что теперь буду говорить только то, что думаю. Плевать на вежливость, плевать, что скажут другие. Для актрисы это очень трудно, отказаться видеть себя глазами других людей. Почти невозможно. Но мне важно не тратить больше время на пустые слова. Надеюсь, вы на меня не сердитесь.

– Нет, – тихонько ответил Паскаль и с облегчением понял по ее реакции, что угадал.

– Отлично. Тогда давайте условимся: будем говорить только то, что думаем. И поступать только так, как нам хочется. И к черту всех, кто будет нас осуждать. Захотим курить – и будем. Захотим ругаться – и будем ругаться. Вы согласны?

– Мне нравится очень, – ответил Паскаль.

– Ну и хорошо.

Она наклонилась и поцеловала его в шершавую щеку. У Паскаля перехватило дыхание точно так же, как при стычке с Гвальфредо.

– Спокойной ночи, Паскаль.

Ди взяла с перил роман Алвиса Бендера, пошла к дверям и вдруг остановилась перед вывеской «Подходящий вид».

– Кому такое название в голову пришло?

Паскаль, все еще потрясенный поцелуем, показал на пачку бумаги в ее руке:

– Он.

Девушка кивнула и снова оглянулась на деревню и скалы вокруг.

– Паскаль, можно я вас спрошу? Каково это, жить здесь?

Вот тут правильное слово нашлось сразу.

– Одиноко, – ответил Паскаль.

Отец Паскаля, Карло, происходил из семьи флорентийских рестораторов и всегда считал, что сыновья пойдут по его стопам. Но старший, отважный черноволосый Роберто, мечтал стать летчиком. Во время Второй мировой он поступил на службу в _Regia Aeronautica._ И даже полетать ему удалось, целых три раза. А потом моторы его развалюхи _Saetta_ отказали над Северной Африкой и он упал с неба на землю, как подстреленная птица. Второй сын, Гвидо, поклялся отомстить за брата и поступил в пехоту, чем привел Турси в полную ярость.

– Хочешь отомстить, так пойди и убей того механика, который позволил твоему брату вылететь в бой на ржавом корыте. При чем тут британцы?

Но Гвидо настоял на своем и выступил на войну в составе элитного экспедиционного корпуса Восьмой армии, которую Муссолини послал немцам в доказательство того, что поддержит их на русском фронте.

– Пошли кролики на медведя, – сказал на это Карло.

Когда Роберто погиб, сорокалетний Карло, чтобы утешить жену, исхитрился в последний раз произвести здоровое семя и сделать тридцатидевятилетней Антонии еще одного сына. Поначалу она поверить не могла, что снова беременна. Потом решила, что долго ее беременность не продлится (после рождения первых двух сыновей выкидыши шли один за другим). И наконец, глядя на растущий живот, Антония вообразила, будто это Божий знак: Гвидо вернется с войны живым. Она назвала синеглазого _bambino miracolo_ Паскаль, по-итальянски «избавление», поскольку заключила с Господом сделку, что с рождением этого младенца кровавая волна, захлестнувшая мир, обойдет семью Турси стороной и что Господь избавит их от несчастий.

Но Гвидо упал с простреленным горлом на сталинградский снег зимой сорок второго. Убитые горем родители теперь хотели лишь одного – спрятать от страшного жестокого мира своего чудо-ребенка. Карло продал двоюродному брату долю в семейном бизнесе и купил маленький _Pensione di San Pietro_ в самом отдаленном уголке Италии, Порто-Верньоне, деревне, ставшей их убежищем.

Им повезло, что у них остались деньги после продажи ресторанов, потому что отель почти не приносил прибыли. Иногда здесь ночевали заблудившиеся итальянцы и европейцы, траттория на три стола тоже давала небольшой доход – в ней собирались по вечерам деревенские рыбаки. Но от одного постояльца до другого иногда проходили месяцы. Однажды весной пятьдесят второго в бухту зашло водное такси и на берег ступил высокий красивый американец с тоненькими усиками и гладко зачесанными каштановыми волосами. Молодой человек явно выпил в пути, в одной руке он держал дымящуюся сигару, в другой – чемодан и чехол с пишущей машинкой. Американец огляделся, почесал в затылке и вдруг, к удивлению всех, произнес на вполне приличном итальянском: _«Qualcuno sembra aver rubato la tua citt» —_ «Похоже, кто-то украл все дома в вашем городке». Он представился Алвисом Бендером, _scrattori fallito та ubriacone successo,_ никудышным писателем, но вполне профессиональным пьяницей. Бендер устроился в траттории и шесть часов кряду пил вино, рассуждая о политике, истории и книге, которую он не писал.

Паскалю тогда было одиннадцать, и мир, если не считать кратких визитов к родственникам во Флоренцию, он знал разве только по книгам. А тут вдруг настоящий писатель, с ума сойти! Мальчик вырос под колпаком родительской опеки в маленькой деревушке, а потому огромный веселый американец его совершенно покорил. Казалось, он везде побывал, все на свете видел. Паскаль садился в ногах у Алвиса и задавал вопросы. А Америка, она какая? А какой автомобиль самый лучший? А на самолете летать страшно? И однажды: а о чем ваша книга?

Алвис Бендер протянул мальчику стакан:

– Налей еще, и я тебе расскажу.

Паскаль принес вина, Бендер потер подбородок и начал:

– Я пишу книгу о том, что вся история человечества доказывает лишь одно: мы смертны, и смерть – естественный и единственный итог жизни.

Паскаль и раньше слышал такие речи, когда Алвис разговаривал с его отцом.

– Нет, – отмахнулся он. – О чем она? Что там происходит?

– Ну да. Рынок требует навороченного сюжета. – Алвис отхлебнул из стакана. – Ладно. Роман про американца, который воюет в Италии во время Второй мировой, теряет лучшего друга и перестает любить жизнь. Он возвращается в Америку, чтобы преподавать литературу и писать роман о том, как он разочаровался в жизни. Но вместо этого наш писатель только пьет, ноет и клеит всехженщин подряд. Не может он писать. Наверное, потому, что чувствует себя виноватым: сам остался жив, а друг его погиб. Иногда вина и зависть – почти одно и то же. У друга остался маленький сын, и писатель идет его навестить, а потом ему становится обидно, ему тоже хочется быть легендой, а не жалкой развалиной. Писателя выгоняют с работы, и он возвращается в семейный бизнес, снова торгует машинами. Пьет, ноет и клеит всех женщин подряд. И тогда он решает, что надо вернуться в Италию, иначе ему книгу никогда не написать и от горечи не избавиться. Там, в Италии, ключ от его несчастий, но описать это место, находясь вдали от него, невозможно, как невозможно, проснувшись, вспомнить детали сна. И потому каждый год писатель на две недели приезжает в Италию, чтобы поработать над романом. Но все дело в том, – ты только никому не рассказывай, Паскаль, это тайный поворот сюжета, – что и в Италии писатель ничего не пишет. Он пьет. Ноет. Клеит всех женщин подряд. И разговаривает с умным мальчиком из крохотной деревушки о романе, который никогда не напишет.

На улицах было тихо. Паскаль решил, что книга выйдет скучная.

– А чем кончается?

Алвис помолчал, разглядывая стакан.

– Не знаю, Паскаль. А ты как думаешь? Чем она может закончиться?

Мальчик задумался.

– Ну, он мог бы не в Америку вернуться, а поехать в Германию и попробовать убить Гитлера.

– Точно, – ответил Алвис. – Так оно и было. Писатель напивается на вечеринке, все ему говорят, чтобы он не садился за руль, а он все-таки уходит со скандалом, залезает в машину и случайно сбивает Гитлера.

Паскаль считал, что смерть Гитлера не должна быть случайной. Иначе не получится интриги. Мальчик предложил свой вариант:

– Он мог бы его из автомата застрелить.

– Так даже лучше, – ответил Алвис. – Писатель напивается на вечеринке. Все ему говорят, что он пьяный и автомат трогать не надо. А он все-таки уходит с автоматом и случайно попадает в Гитлера.

Когда Паскаль понимал, что Алвис над ним подшучивает, он менял тему:

– Алвис, а как ваша книга называется?

– «Улыбка небес», – ответил писатель. – Это из Шелли. – И он старательно перевел на итальянский:

_Шептались волны в полусне,_
_Рой облаков исчез,_
_И озарился мрак на дне_
_Улыбкою небес._
Паскаль покрутил эти строчки в голове. _«Le onde erano sussurrando» —_ волны шептались – это он понял. А вот название, _«Sorridere di Paradiso»,_ показалось ему странным. Кто там, на небесах, в раю, станет улыбаться? Если смертные грешники попадают в ад, а просто грешники, вроде него самого, – в чистилище, то в раю остаются только монашки, мученики, священники и крещеные младенцы, которые еще не успели нагрешить. Кто же из них будет улыбаться?

– А почему небеса улыбаются?

– Не знаю. – Алвис осушил стакан и снова вручил его Паскалю. – Может, потому, что кто-то убил-таки этого подонка Гитлера?

Паскаль пошел было за вином, но тут ему в голову пришло, что Бендер совсем не шутит.

– По-моему, Гитлера должны убить не случайно.

Алвис устало улыбнулся:

– Все в жизни происходит случайно, Паскаль.

В те годы Бендер если и писал, то не больше пары часов за весь приезд. Иногда Паскалю казалось, будто постоялец вообще не доставал машинку из чехла. В пятьдесят восьмом году, перед самым отъездом Паскаля на учебу в университет, писатель вручил Карло первую главу своего романа. Семь лет. Одна глава.

Непонятно было, зачем он вообще приезжает в Порто-Верньону, если все равно ничего не пишет.

– А почему вы именно сюда приезжаете? В мире столько интересных мест!

– Это побережье – источник вдохновения для писателей. Петрарка сочинял здесь свои сонеты. Байрон, Джеймс, Лоуренс – все приезжали сюда и творили. Здесь Бокаччо изобрел реализм. Неподалеку утонул Шелли, а его жена изобрела роман ужасов.

Паскаль не очень понимал, что значит «изобрел». Изобретают такие люди, как Маркони, великий инженер из Болоньи, придумавший радио. А тут что – рассказал историю, вот и все изобретение.

– Отличный вопрос! – С тех пор как Бендера выгнали из университета, он постоянно искал, кому бы прочесть лекцию, и Паскаль из всех слушателей был самым благодарным. – Представь себе, что истина – это горная гряда. На вершинах спят облака. Писатели штурмуют эти горы, постоянно ищут новые тропинки наверх.

– Значит, истории – это тропинки?

– Нет, скорее, быки. Молодым писателям ужасно хочется выгнать старую историю из стада. И во главе этого стада на какое-то время становится новая история, а потом приходит кто-то помоложе и все повторяется.

– Истории – это быки?

– И тоже нет. Истории – это народы, империи. Они могут жить долго, как Рим, или погибнуть быстро, как Третий рейх. Истории расцветают и рушатся. Меняются правительства, меняется мода, одни государства захватывают другие. Взять хотя бы поэму. Она жила долго, много веков, как Римская империя, и распространила свое влияние на весь мир. Роман вознесся вместе с Британией. Погоди-ка? А что у нас вознеслось вместе с Америкой? Кино?

Паскаль ухмыльнулся:

– А если я сейчас спрошу, похожи ли истории на империи, вы скажете…

– Что истории – это люди. У меня, у тебя, у твоего отца – у каждого своя история. Они разбегаются в разные стороны, сталкиваются, умирают. Иногда нам везет и две истории сливаются воедино. Тогда мы ненадолго становимся чуть менее одинокими.

– Вы так и не сказали, зачем сюда приехали.

Алвис поболтал в стакане вино.

– Писателю, чтобы стать великим, нужно четыре вещи: страсть, разочарование и море.

– Это только три.

Алвис сделал большой глоток.

– Разочарование надо пережить дважды.

Бендер под влиянием винных паров начинал видеть в Паскале младшего брата. И те же родственные чувства испытывал Карло по отношению к американцу. Эти двое часто засиживались ночами и говорили, говорили, каждый о своем, не очень слушая друг друга. Пятидесятые прокатились мимо, боль от военных потерь поутихла, и в Карло начал вновь оживать бизнесмен. Он поделился с Бендером своей мечтой привлечь туристов в Порто-Верньону. Алвис был против, он считал, что от очарования этих мест не останется и следа.

– Когда-то все итальянские города были обнесены крепостной стеной, – Алвис снова взялся читать лекцию, – в Тоскании до сих пор на каждом холме можно найти развалины. В минуту опасности все крестьяне собирались за стенами, которые давали защиту от разбойников и вражеских войск. В Европе крестьяне как класс исчезли лет тридцать-сорок назад, но в Италии-то они остались! После двух тяжелых войн дома наконец начали строить в долинах, вне крепостных стен. Стены рушатся, но вместе с ними рушится и итальянская культура. Италия становится похожей на все европейские страны. Туристы, желающие быть поближе к итальянскому духу, приносят с собой свою культуру и разрушают вашу.

– Ну да, – ответил Карло. – На этом я и хочу построить свой бизнес.

Алвис показал на скалистые хребты, окружающие деревню:

– Но эту стену, ее возвел сам Господь – или вулканы. Их нельзя снести. И строить вне их не получится. Здесь никогда ничего не будет, кроме пары десятков домов. Зато однажды окажется, что это последний кусочек настоящей Италии.

– Вот именно! – Карло уже изрядно выпил. – И тогда туристы повалят сюда валом, согласен, Роберто?

Стало тихо. Старший сын Карло был бы ровесником Алвиса, если бы не авиакатастрофа над Северной Африкой. Карло вздохнул:

– Прости, Алвис. Оговорился.

– Ну да, – ответил американец и потрепал Карло по руке.

Сколько раз Паскаль засыпал под звуки их разговоров, просыпался среди ночи, а они все еще сидели на крыльце. Писатель постоянно рассуждал на какие-то смехотворные темы («А потому, Карло, канализация – это величайшее достижение человечества, это возможность избавиться от всякого дерьма, от плодов стычек, случек и изобретательства»). А Карло возвращал его обратно к теме туризма, спрашивая своего единственного американского гостя, как сделать _Pensione di San Pietro_ более привлекательным.

Алвис и об этом говорил охотно, но, как правило, заканчивал тем, что умолял Карло ничего не менять.

– Они скоро все побережье засрут, Карло. А тут все будет по-прежнему. Смотри, какое великолепие кругом! Как тут тихо! Вот оно – величие природы.

– Так я это и буду рекламировать! Только название, наверное, нужно английское. Ну-ка, скажи по-английски: _Primo Albergo Tranquillo con Una Bella Vista del Villaggio di Scogliere._

– «Самая лучшая и самая тихая гостиница с прекрасным видом, расположенная в горной деревушке». Как-то это длинно. И чересчур сентиментально.

Карло спрашивал, в каком смысле это название _sentimentale?_

– Слова и чувства – они как деньги. Раз – и ничего не стоят. Инфляция. Если ты скажешь про бутерброд, что он великолепный, смысла в твоих словах будет ноль. После войны все обесценилось. Слова и чувства теперь маленькие – но очень точные. Скромные, как нынешние мечты.

И Карло Турси послушался его совета. В шестидесятом году, когда Паскаль учился во Флоренции, Алвис Бендер приехал в деревню, поднялся по ступеням и встретил хозяина, сиявшего от гордости. Хозяин показал рыбакам и американцу новую вывеску: отель «Подходящий вид».

– И что это значит? – спросил один из рыбаков. – Пустующий бордель?

– _Vista adeguate, – _перевел Карло.

– Какой идиот станет говорить про свою гостиницу, что вид из нее просто подходящий?

– _Bravo,_ Карло, – сказал Алвис. – Отличное название.

Прекрасную американку рвало. Паскаль сидел в полной темноте у себя в комнате и слушал, как девушку выворачивает. Включив свет, он взял со стола часы. Четыре утра. Юноша тихонько оделся и поднялся по узкой лестнице на третий этаж. Не дойдя до верхней ступеньки, он увидел Ди, прислонившуюся к дверям ванной комнаты. Девушка задыхалась. На ней была тонкая белая ночнушка, коротенькая, выше колен. Из-под ночнушки торчали такие длинные и гладкие ноги, что Паскаль остановился и дальше двинуться уже не мог. Американка была почти такой же белой, как ее рубашка.

– Простите, Паскаль, я не хотела вас разбудить.

– Это ничего.

Она повернулась к унитазу, и ее снова вырвало, но в желудке уже ничего не осталось, и девушка согнулась от боли.

Паскаль начал было снова подниматься, но остановился, вспомнив, что говорил Гвальфредо. «Подходящий вид» – не место для американки.

– Я буду звать доктора, – сказал он.

– Не надо, – ответила Ди, – все хорошо. – Она схватилась за бок и осела на пол. – Ой!

Паскаль помог ей вернуться в постель и выбежал на улицу. Врач жил в трех километрах отсюда, в Портовенере. Очень добрый старый _dottore,_ настоящий джентльмен, он и по-английски умел. Раз в год этот врач перебирался через горы, чтобы осмотреть рыбаков. Паскаль сразу решил, кого пошлет за ним, – Томассо-коммуниста. Жена Томассо открыла дверь и отступила в глубь комнаты. Томассо натянул штаны с подтяжками, торжественно водрузил на макушку «ленинскую» кепку и пообещал Паскалю, что не подведет.

Паскаль вернулся в гостиницу. Тетя Валерия сидела в комнате Ди и придерживала девушке волосы всякий раз, как та нагибалась над тазом. Контраст между женщинами был разителен. У Ди – светлая прозрачная кожа, гладкие блестящие волосы. У Валерии – смуглое лицо, темные усики и рыжие пружинки волос.

– Ей надо пить, чтобы было чем блевать, – сказала Валерия.

На столе, рядом с романом Бендера, стоял стакан воды.

Паскаль начал было переводить, но Ди, кажется, слово _aqua_ и сама поняла. Она взяла стакан и выпила воду.

– Простите, что я так вас побеспокоила, – сказала девушка.

– Чего она там бормочет? – переспросила тетя.

– Просит прощения за беспокойство.

– Скажи ей: такие рубашки только шлюхи носят. Вот за что надо извиняться! За то, что искушает моего племянника своими тряпками.

– Я не буду ей этого говорить!

– Скажи этой продажной свинье, чтобы уезжала, Паско.

– Хватит!

– Это ее Господь за такую рубашку наказал.

– Помолчи! Совсем на старости лет из ума выжила!

Ди Морей удивленно слушала эту перепалку.

– Что она говорит?

– Э-э… – Паскаль сглотнул. – Ей жаль, что вам плохо.

Валерия выпятила нижнюю губу.

– Ты ей повторил мои слова?

– Да, – ответил Паскаль. – Я все ей сказал.

В комнате стало тихо. Ди закрыла глаза, ее согнуло от нового приступа тошноты.

Спазм прошел, и девушка тяжело задышала.

– У вас такая милая мама.

– Она не мама. Она тетя. _Tia Valeria._

Валерия подозрительно переводила взгляд с одного лица на другое. По-английски она не понимала ни слова, но имя свое разобрала.

– Надеюсь, Паскаль, что ты не женишься на этой шлюхе.

– Тетя!

– А твоя мать считает, что женишься.

– Хватит!

Валерия нежно убрала волосы со лба девушки.

– Что с ней такое?

– _Cancro, – _тихонько сказал Паскаль.

Ди не подняла головы.

Валерия задумчиво пожевала щеку.

– А-а, – наконец сказала она, – все с ней будет хорошо. Скажи этой потаскухе, что с ней все будет хорошо.

– Не буду я ей этого говорить.

– Скажи, – убежденно повторила Валерия. – Скажи ей: пока она живет в Порто-Верньоне, ничего с ней не сделается.

– О чем ты?

Валерия протянула Ди еще один стакан воды.

– Здесь никто не умирает. Дети и старики, это да. Но из тех, кто может плодиться, тут еще ни один не помер. Такое уж у этих мест старое проклятие: дети шлюх мрут как мухи, а сами они живут со своими грехами до глубокой старости. Если ты здесь вырос и не загнулся, значит, жить тебе еще никак не меньше сорока лет. Давай. Скажи ей. – Она похлопала прекрасную американку по руке и ободряюще кивнула.

Ди Морей поняла, что женщина хочет ей что-то сказать.

– Что? – переспросила она Паскаля.

– Это ерунда, – ответил Паскаль. – Сказки бабушек.

– Переведите! Ну пожалуйста, – попросила девушка.

Паскаль вздохнул и потер бровь.

– Она говорит, что молодые люди не могут умирать в Порто-Верньона. Ни один не умирать. – Он пожал плечами и улыбнулся. Надо же, какие идиотские предрассудки! – Старая магия… _stregoneria…_ Старые ведьмы говорят так.

Ди Морей повернулась и взглянула на круглое усатое лицо Валерии. Старуха кивнула и погладила девушку по руке:

– Уедешь – умрешь, как шлюха. Ослепнешь, высохнешь и будешь скрести сморщенную детородную дыру.

– Большое вам спасибо, – по-английски ответила Ди.

Паскаля самого замутило.

Валерия наклонилась вперед и резко сказала:

– _Е smettila mostrare gambe a le nipote, puttana._ Хватит ногами тут светить, потаскуха.

– И я вам того же желаю, – ответила Ди. – Спасибо вам!

Через час, с рассветом, в бухту вернулся Томассо-коммунист. Остальные рыбаки уже вышли в море. Томассо помог доктору Мерлонги сойти на пристань и отправился в тратторию. Там Валерия подала герою премиальный завтрак. Томассо снял кепку и некоторое время сидел молча, преисполненный важности своей миссии. Но голод взял свое, и рыбак снизошел до еды.

Мерлонги был облачен в длинное шерстяное пальто, галстук он повязать не успел. На ушах топорщилась седая поросль. Старый доктор с трудом вскарабкался на третий этаж вслед за Паскалем и все никак не мог отдышаться.

– Простите, что мы вас побеспокоили, – сказала Ди. – На самом деле мне уже полегчало.

Доктор говорил по-английски куда лучше Паскаля.

– Какое же тут беспокойство? Всегда приятно пообщаться с красивой девушкой.

Он посмотрел ей горло и послушал дыхание при помощи стетоскопа.

– Паскаль сказал, у вас рак желудка. Когда вам поставили диагноз?

– Две недели назад.

– В Риме?

– Да.

– Они использовали эндоскоп?

– Что?

– Эндоскоп. Это такой новый инструмент. Вам в желудок должны были опустить трубку и сделать снимок опухоли.

– Я помню, мне врач в горло фонариком посветил.

Синьор Мерлонги пощупал ее живот.

– Вообще-то я должна в Швейцарию ехать лечиться. Может, там есть этот… скоп. Они хотели, чтобы я уехала еще два дня назад, а я вместо этого приехала сюда.

– Почему?

Девушка взглянула на Паскаля.

– Я должна встретиться здесь с другом. Он сам выбрал это место, потому что тут тихо. А потом я, наверное, поеду в Швейцарию.

– Наверное? – Врач тщательно прослушивал ее легкие, ощупывал живот, нажимал и постукивал. – Почему «наверное»? В Швейцарии лечат, вам надо туда.

– Моя мама умерла от рака… – Девушка закашлялась. – От рака груди. Мне было двенадцать. Так тяжело было на это смотреть! Даже не на саму болезнь, а на лечение. Никогда этого не забуду! Понимаете… – Она замолчала и сглотнула. – Ей отрезали груди. А она все равно умерла. Папа всегда жалел, что не забрал ее домой и не дал ей просто сидеть на крылечке и смотреть на закаты.

Доктор опустил стетоскоп и нахмурился.

– Да, лечение бывает тяжелым. Это нелегко. Но с каждым днем медицина совершенствуется. Придумывают новые средства. В Штатах… есть прогресс. Облучение. Химиотерапия. Сейчас все намного лучше, чем было при вашей маме.

– А прогноз для рака желудка? Он тоже улучшился?

Врач ласково улыбнулся ей:

– Кто вас лечил во Флоренции?

– Доктор Крейн. Американец. Он работает на киностудию. Наверное, лучше никого не найти.

– Да-да, – кивнул доктор, – конечно. – Он приложил стетоскоп к ее животу и прислушался. – Какие жалобы у вас были? На боль и тошноту?

– Да.

– Болело вот тут? – Он положил руку ей на грудь, и Паскаль ревниво поморщился.

Ди кивнула:

– Да. И изжога.

– А еще?

– Аппетит пропал. Устаю быстро. Все тело ломит. Часто хочется в туалет, и потею сильно.

– Так, – кивнул доктор.

– И еще кое-что. – Она посмотрела на Паскаля.

– Я понял. – Доктор повернулся к Паскалю и сказал по-итальянски: – Пожалуйста, не могли бы вы подождать в коридоре?

Паскаль вышел на лестницу и встал на верхней ступеньке, прислушиваясь к тихим голосам. Через несколько минут вышел врач. Вид у него был обеспокоенный.

– Ну как, доктор, все плохо? Она умирает?

Вот ужас-то будет, подумал Паскаль, если их первая американская гостья, к тому же актриса, умрет в гостинице. А вдруг она и вправду принцесса? Ему вдруг стало ужасно стыдно за такие эгоистичные мысли.

– Наверное, ее надо в большой город перевезти, там уход будет получше?

– Не думаю, чтобы сейчас ей что-то угрожало. – Доктор Мерлонги отвечал задумчиво и рассеянно. – Кто ее сюда послал, Паскаль? Вы знаете этого человека?

Паскаль сбежал по лестнице и вернулся с клочком бумаги, который прислали вместе с Ди. Доктор внимательно прочитал записку. Там говорилось, что счет следует прислать в римский Гранд-Отель некоему Майклу Дину, сотруднику кинокомпании «Двадцатый век Фокс». На обратной стороне ничего написано не было. Врач поднял голову:

– Вы знаете, как девушка, страдающая от рака желудка, будет описывать свои симптомы, Паскаль?

– Нет.

– Она будет жаловаться на боль в пищеводе, тошноту, отсутствие аппетита, рвоту, возможно, живот немного распухнет. По мере того как будет распространяться опухоль, появятся и другие симптомы. Будут задеты кишки, мочевыводящий канал, почки. Может быть, прекратятся менструации.

Паскаль покачал головой. Бедная женщина!

– Разумеется, это все симптомы рака желудка. Но вот загвоздка: какой врач, столкнувшись с такими симптомами у молодой женщины, не сделав эндоскопии и биопсии, поставит диагноз «рак», а не куда более очевидный?

– Какой же?

– Беременность.

– Беременность? – громко переспросил Паскаль.

Доктор зашикал.

– Вы думаете, она…

– Я не знаю. Сейчас еще слишком ранний срок, чтобы сердцебиение прослушивалось, и симптомы у нее тяжелые. Но если бы ко мне обратилась пациентка такого возраста с жалобами на тошноту и раздувшийся живот, изжогу и отсутствие месячных… Знаете, рак желудка чрезвычайно редко встречается у молодых женщин. А вот беременность, – он улыбнулся, – куда чаще.

Они шептались, хотя Ди, конечно, не понимала по-итальянски.

– Погодите, выходит, рака у нее нет?

– Не знаю. Надо помнить, что у ее матери рак был. Вполне возможно, у американских врачей другие методы диагностики, до нас еще не дошедшие. Я просто говорю, что, основываясь на этих симптомах, диагноз поставить нельзя.

– Вы ей об этом сказали?

– Нет, – рассеянно ответил врач. – Я ничего говорить не стал. Она столько пережила, я не хочу давать ей ложную надежду. Если этот ее друг… – он взглянул на листок, – Майкл Дин, приедет, спросите его, что он знает.

Пожалуй, в списке вопросов, которые Паскаль хотел бы задать человеку из мира кино, этот был последним.

– И вот еще что, – доктор взял Паскаля за руку, – вам не кажется странным, что фильм снимают в Риме, а ее отправили сюда?

– Они искали тихий уголок у моря, – ответил Паскаль. – Я спросил, может, ей в Портовенере, но мне ответили, что нет.

– Разумеется. Я же не говорю, что у вас тут плохо. – Доктор Мерлони сразу отреагировал на испуганный тон Паскаля. – Но ведь, скажем, в Сперлонге почти так же тихо и до Рима гораздо ближе. Так почему же ее послали к вам?

Паскаль пожал плечами:

– Тетя говорит, молодые тут не умирают.

Доктор вежливо засмеялся.

– Ладно, вот появится этот человек, и тогда мы что-нибудь узнаем. Если на следующей неделе она еще не уедет, попросите Томассо-коммуниста привезти ее ко мне на осмотр.

Паскаль кивнул. Они вернулись в комнату американки. Девушка спала. Золотистые, как оливковое масло, волосы разлились по подушке. Одной рукой она прижимала к себе тарелку с макаронами. Рядом лежала рукопись романа Бендера.

4. Улыбка небес

_Апрель 1945_

_Окрестности Ла-Специи_

_Автор: Алвис Бендер_

А потом пришла весна, и вместе с ней конец моей войны. Генералы, штабные крысы, послали сюда слишком много солдат, войска нужно было чем-то занять, и мы протопали маршем по всем закоулкам Италии. Всю весну мы шагали по меловым долинам в предгорьях Апеннин. Путь был свободен, нас ждали деревни, рассыпанные по зеленым холмам близ Генуи крошками высохшего сыра. Из подвалов понемногу выбирались на свет сердитые худые итальянцы. Конец войны, мерзкая формальность. Мы ютились в брошенных землянках и бункерах. Притворялись друг перед другом, будто нам не терпится повоевать, а на самом деле были довольны, что немцы быстро отступают и мы не успеем догнать их на марше. Линия фронта, _Linea Gotica,_ отодвигалась все дальше и дальше.

Мне бы радоваться, что остался жив, так нет же: на меня напала черная тоска. Мне было страшно, одиноко, меня корежило от варварства, царившего вокруг. Но главное несчастье пришло снизу. Ноги подвели. И превратились в красные, мокрые, распухшие от инфекции копыта. Мои ноги перешли на сторону противника. Пока они меня не предали, я думал в основном о трех вещах: сексе, еде и смерти, думал каждую минуту на марше. Настала весна, и думать я теперь мог только об одном: сухие носки. Меня преследовали галлюцинации. Я бредил сухими носками. Я вожделел их. Представлял, как после войны куплю пару толстых вязаных носков и суну в них измученные ноги. Как я умру стариком с сухими ногами в шерстяных носках.

Каждое утро штабные крысы приказывали артиллерии обстреливать земли к северу от нас. А мы маршировали в промокшем обмундировании под мелким затяжным дождем. От Девяносто второй пехотной дивизии, целиком состоявшей из негров, мы отставали всего на два дня. Там же, впереди нас, шли два батальона интернированных японцев, которых штабные генералы привезли как пушечное мясо для тяжелых боев на Западном фронте. Мы же просто проводили зачистки, проходя вслед за неграми и японцами по уже проторенному ими пути. Счастливчики. Нам повезло, что генералы не придумали для нас занятия получше. Я служил в помеси разведроты и стройбата. Тут были специалисты всех мастей: инженеры, плотники, похоронная команда, переводчики с итальянского (в их числе я и мой друг Ричардс). Мы должны были подходить к окраинам разоренных деревень, помогать хоронить убитых и раздавать конфеты и табак в обмен на информацию. Информацию предполагалось получать от оставшихся в живых немногочисленных и основательно напуганных женщин и детей. Считалось, будто они смогут рассказать нам, как отступали немецкие войска, где расположены минные поля, где были штабы и склады оружия. Потом поступил еще приказ записывать имена партизан-коммунистов – они прятались среди холмов и воевали на нашей стороне.

– Значит, теперь за коммунистов возьмутся, – сердито ворчал Ричардс. Его мать была итальянкой и говорила с ним на родном языке, чем спасла сына от участия в настоящих боях. – Могли бы подождать, пока мы эту войну закончим, а уж потом бы следующую затевали.

Мы с Ричардсом были старше своих однополчан. Двадцатитрехлетний Ричардс уже дослужился до капрала, я в свои двадцать два был рядовым первого класса. Оба мы успели поучиться в колледже. Мы были похожи внешне и вели себя одинаково. Я был светловолосым, долговязым жителем Висконсина, где остался мой семейный бизнес – торговля автомобилями. Ричарде был светловолосым долговязым жителем Сидар-Фоллз, штат Айова, где на паях с братьями владел страховой компанией. Но была между нами и разница. Меня дома ждали лишь несколько бывших подружек, приглашение работать преподавателем литературы да парочка жирных племянников. А вот у Ричардса были прелестная жена и маленький сын, которые очень надеялись увидеть его снова.

В сорок четвертом мы с Ричардсом не гнушались никакой информацией. Мы докладывали, сколько буханок хлеба конфисковали у местного населения немцы, какие одеяла забрали партизаны, а однажды я даже написал рапорт на пару абзацев о несчастном немецком солдате, раненном в живот: его вылечила при помощи оливкового масла и костной муки деревенская ведьма. Доложил, так сказать, о методах паллиативного лечения. Работа, конечно, поганая, но мы старались: альтернативой было долбить известняк и закапывать трупы.

Само собой, на моей войне случались вещи и пострашнее – ходили слухи о кошмарных концлагерях и о том, что тыловые крысы собираются разделить мир пополам. Но для нас с Ричардсом война состояла из мокрого обмундирования и бесконечных марш-бросков по грязным дорогам и холмам, из окраин разбомбленных деревень да из редких допросов перепуганных замызганных крестьян, умолявших дать им еды. Небо затянуло тучами еще в ноябре, а сейчас был уже март, и казалось, этот дождь никогда не кончится. Весь март мы шагали только ради того, чтобы шагать, без всякой тактической цели, просто потому, что промокшая армия – если она не на марше – начинает смердеть, как толпа бездомных. Две трети Италии к тому моменту уже были освобождены. То есть стерты с лица земли войсками, полагавшими великолепные статуи, церкви и дома своим главным врагом. Скоро и северу предстояло стать такой же освобожденной грудой обломков. Мы поднимались по сапогу полуострова, как женщина натягивает чулок.

Вот тогда я и начал подумывать о самостреле, только никак не мог решить, куда же лучше выстрелить. И вдруг познакомился с девушкой.

Мы шагали по ослиному шоссе – двум колеям посреди заросшего сорняком поля. Справа и слева на холмах и в долинах появлялись деревни, по краям дороги стояли голодные женщины с выпученными, как от базедовой болезни, глазами. Дети, похожие на модернистские портреты в треснувших рамах, махали серыми тряпками из окон полуразрушенных домов и тянули к нам ручонки:

– _Dolce, perfavore._ Конфе-е-еты, американо!

Страшное цунами прокатилось по этим местам, сметая все на своем пути. Ночью мы разбивали лагерь на окраинах мертвых городков, в покосившихся хлевах, остовах крестьянских домов, на руинах империй. Каждый вечер я осторожно стягивал сапоги, снимал мокрые носки и гипнотизировал, заговаривал, ругал их на все корки, пристраивая сушиться на заборе, подоконнике или растяжке палатки. Потом я залезал в спальный мешок, засыпал, просыпался утром, полный надежд, надевал сухие носки на сухие ноги, и тут начиналась химическая реакция. Ступни немедленно превращались в две склизкие личинки какой-то неведомой твари и принимались пожирать мою плоть и сосать мою кровь. Наш юный интендант был высок, тонок в кости и чувствителен. Ричардс считал, будто он ко мне клеится. («Да я ему в жопу дам, – как-то ответил я, – лишь бы он мне ноги вылечил».) Этот интендант постоянно раздобывал для меня новые носки и всяческие присыпки, но гнусные слизняки никогда не отступали надолго. Каждое утро я вытряхивал присыпку в сапоги, надевал сухие носки и чувствовал, что мне намного лучше. Потом делал первый шаг, и слизняки снова присасывались к моим ступням. Надо было срочно что-то придумать, долго я бы так не протянул.

В день, когда я познакомился с девушкой, я, наконец, решился. Случайный выстрел. Прострелю насквозь это проклятое копыто. Отправят меня, безногого инвалида, домой в Мэдисон, буду слушать репортажи бейсбольных матчей по радио и рассказывать племянникам героическую историю о том, как я потерял ногу (история, разумеется, будет постепенно обрастать все более и более героическими подробностями, – например, как я наступил на мину, спасая товарищей).

В тот день мы должны были остановиться в очередной деревне и допросить тех, кто остался в живых («Американо, конфе-е-еты! _Dolce, perfavore»)._ Потребовать, чтобы крестьяне сдали нам имена своих внуков-коммунистов. Разузнать, не проболтались ли отступавшие немцы ненароком, где прячется Гитлер. Рядом с дорогой на самодельных козлах из корявых веток лежал труп немецкого солдата.

Других немцев мы той весной не встречали, только таких – трупы, выложенные вдоль дороги суровыми американскими бойцами и еще более суровыми итальянскими партизанами. Партизан мы суеверно боялись и уважали. Нет, конечно, мы и сами не были туристами, мы тоже кое-что повидали. Да, дорогие мои скучные племяннички, вашему дяде тоже выпал случай пальнуть из винтовки тридцатого калибра в направлении врага. Я стрелял, и при каждом выстреле над вражеским окопом взлетали брызги грязи. Трудно сказать, сколько грязи я застрелил, но, поверьте мне, я старался: страшнее врага, чем она, у меня в то время не было. Ну и в нас стреляли, конечно. За пару недель до того мы потеряли двоих, когда немцы накрыли огнем восьмидесятивосьмимиллиметровых орудий дорогу на Серавеццу, и еще троих в жуткой перестрелке у Стреттуи, продолжавшейся целых девять секунд. Но это все были исключения, короткие, слепящие вспышки ужаса. Мне доводилось и самому видеть поступки поистине отважные и слышать о них от однополчан, но в основном на поле боя мы приходили уже по окончании сражения, и оставалось только разгадывать мрачные ребусы вроде этого – почему мертвый солдат, почему на козлах? Может, он делал козлы, а ему в этот момент перерезали глотку? Или его так казнили – втащили на козлы и закололи? А может, это какой-то ритуал: мертвый солдат на козлах, точно рыцарь на коне? Или это совпадение и немец просто упал на козлы, когда его убили?

Мы часто находили трупы, и всегда старались угадать, что случилось. Кто отрезал партизану голову и унес ее с собой? Почему младенца погребли в куче зерна вверх тормашками? Судя по тому, как пах труп немца и сколько вокруг жужжало насекомых, хоронить его надо было еще дня два назад. Мы сделали вид, будто не заметили тела, очень надеясь, что наш придурочный шепелявый лейтенант Бин не заставит нас рыть могилу.

Мы уже миновали немца и козлы, и было ясно, что опасность миновала, когда я остановился и передал по цепочке вперед, что сам похороню разлагающуюся тушу. Понятное дело, это я не от доброты душевной так решил. Сапоги с трупа уже стянули, знаки отличия и все прочие трофеи, которые можно было бы потом племяшам на День благодарения в Рокпорте показывать, унесли («Смотри, малец, это саперная ложка Гитлера, я ее забрал у жутко опасного фрица, которого замочил вот этими вот ногами»). Но носки-то остались, уж бог его знает почему. Я настолько тронулся умом, что эти носки казались мне манной небесной. Пара теплых вязаных носков, они греют ноги, точно ватное одеяло в гостиничном номере. Наш душевный интендант снабдил меня целой дюжиной носков, но это все было обмундирование союзников, а тут немецкие! Может, они лучше наших?

Я сказал Ричардсу, что вернусь за носками.

– Ты больной! – ответил он.

– Больной, – согласился я.

Но не успел я тронуться с места, как приперся придурок лейтенант с новостью, что впереди еще одно тело, кто-то там на мину напоролся. Тело обнаружил другой батальон, а нам – хоронить. И я ушел, покинул самые теплые, самые уютные, самые сухие носки во всей Европе. И протопал еще две мили в мокрых, вонючих, колючих убожествах, – понятно, как я разозлился. Вот тут-то я окончательно понял, что с меня хватит.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org