Автор : Манн Генрих
Название книги: Молодые годы короля Генриха IV
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/mann-genrih/molodye-gody-korolya-genriha-iv

I. Пиренеи

Происхождение

Мальчик был маленький, а горы были до неба. Взбираясь от тропки к тропке, онпродирался сквозь заросли папоротника, то разогретые солнцем и благовонные, тообдающие свежестью, когда он ложился в тени отдохнуть. Вздымался утес, за нимбушевал водопад, словно свергаясь с небесной выси. Мальчик окидывал взглядомпоросшие лесом горы — а глаза у него были зоркие, они различали на той вондалекой скале, меж деревьев, маленькую серну, — терялся взором в синевеглубокого, точно парящего неба, кричал, задрав голову, звонким голосом, отполноты жизни. Бегал, разувшись, по земле, всегда был в движении. Без концавдыхал теплый легкий воздух, точно омывавший все тело внутри и снаружи. Таковыбыли его первые труды и радости. Мальчика звали Генрих.

У него были маленькие друзья, они ходили не только босые и простоволосые, нов лохмотьях, полуголые. От них пахло потом, травами, дымом, как и от него; ихотя он не жил, подобно им, в хижине или в пещере, но ему нравилось, что отнего пахнет, как от других мальчиков. Они научили его ловить птиц и жарить их.Вместе с ними подсушивал он свой хлеб между горячими камнями, натерев егосначала чесноком. Потому что от чеснока вырастешь большой и будешь всегдаздоров. Другое средство — вино, они пили его, когда и где удавалось. И винобыло у всех в крови — у крестьянских ребят, у их родителей, у всей страны. Матьпоручила Генриха заботам одной родственницы и воспитателя, чтобы сын рос, какрастут дети в народе. Впрочем, и здесь, в горах, он жил в замке; замокназывался Коаррац. Местность называлась Беарн. А горы были Пиренеи.

Говор здесь был звучный, много гласных и раскатистое «р». Когда его материприспело время родить, она, по приказу деда, запела хорал, прося матерь божиюподсобить ей: «Adjudat me a d’aqueste hore» [1]Это было местное наречие — все равно что латынь. Поэтому мальчик легко научилсяговорить по-латыни, но только говорить: дед запрещал ему учиться писать; да испеху не было, ведь он еще мал.

Старик Генрих д’Альбре умирал внизу, в своем замке По, а тем временем вКоарраце молодой Генрих болтал по-латыни, взбирался на лесистые склоны, гоняясьза маленькими сернами — их называли isards, — которые все-таки оставалисьнедоступными. И, может быть, последний хрип старика совпал с радостным крикомвнука, когда тот купался вместе с мальчиками и девочками в ручье понижебольшого водопада, рассыпавшего сверкающие брызги.

Тела девочек чрезвычайно занимали его. Поглядишь, как эти существараздеваются, ходят, говорят, смотрят — оказывается, они устроены совсемпо-другому, чем он, особенно плечи, бедра, ноги. Одной девочкой — грудь у нееуже начала развиваться — он особенно пленился и решил, что будет за неебороться. А это, как он заметил, было необходимо: сама-то она выбрала не его —рослый парнишка постарше, с красивым глупым лицом, ей больше приглянулся.Почему — Генрих не стал спрашивать; может быть, этим прекрасным созданиям и ненужно никаких почему, но он-то знал, чего хочет.

И вот маленький мальчик вызвал большого на состязание, кто из них перенесетдевочку через ручей. Ручей был не глубокий, но в нем встречались водовороты игладкие камни, — ступишь на них неловко — и они выкатываются из-под ног.Соперник тут же поскользнулся, девочка тоже упала бы, если бы Генрих неподхватил ее. Ему-то в этом ручье был знаком каждый камешек, и он перенес ее,напрягая все свои силенки: ведь она была претяжелая, а он — всего толькохуденький малыш. Выйдя на берег, Генрих поцеловал девочку в губы, и она,изумленная, не противилась; он же сказал, ударив себя в грудь:

— Тебя перенес через ручей принц Беарнский!

Крестьянская девочка взглянула на его детское взволнованное лицо ирасхохоталась; этот смех отозвался болью в его сердце, но не лишил отваги. Онауже подбежала к своему незадачливому поклоннику, когда Генрих крикнул: «Autvincere aut mori!» [2]. Это было одно из техизречений, которым научил мальчика его воспитатель. Генрих сильно надеялсяпоразить им своих приятелей. Новое разочарование — крестьянским ребятамнаплевать было и на принца и на его латынь. Победа и смерть были им одинаковоневедомы. Итак, ему оставалось одно: он опять вошел в ручей и шлепнулся в водунарочно — еще смешнее, чем перед тем его соперник. Состроил глупую рожу,захромал, как тот, стал браниться, подражая его голосу, и все так похоже, чторебята, глядя на шутника, невольно расхохотались. Даже прелестную девочку онзаставил рассмеяться.

А потом тут же ушел. Хоть и было Генриху тогда всего четыре года, однако онуже ощущал, что такое успех. Сейчас он добился его, но в его груди боролисьпротиворечивые чувства. Месть свершилась, но воспоминание осталось. Несмотря науверенность в себе и отвагу, тоска и влечение к девочке не исчезли.

Мать позвала его домой, и вначале он только и говорил, что о девочке. Темвременем умер дед, Генрих его уже никогда не увидит. Но гораздо хуже то, чтоего девочка далеко и ее сюда не пустят.

— Пошли же за ней, мама, я хочу на ней жениться. Правда, она больше меня, даничего, я подрасту.

И только новые впечатления точно ветром смели его прежние чувства. Причинойтому оказалась молодая фрейлина его матери.

В По держали маленький двор, вернее, это был просто расширенный круг семьи.Старик д’Альбре был сельский государь. Свой сильно укрепленный замок онперестроил, и благодаря новым веяниям замок стал даже красив и затейлив. Сбалкона открывался вид на глубокий дол внизу; там ласкали взор виноград,маслины, зеленые леса, меж ними сверкали речные излучины, а дальше синелиПиренеи.

Горы тянулись, как непрерывное шествие, — больше нигде таких не увидишь,леса зеленели до самого неба; и радовался глаз, скользя по ним, особенно глазвладельца. Старик д’Альбре, сельский государь, владел склоном Пиренеев по этусторону хребта, со всеми прилегающими к нему холмами и долинами и всем, что тампроизрастало и множилось: плодами, скотом, людьми. Он владел самым южнымуголком Западной Франции: Беарном, Альбре, Бигоррой, Наваррой, Арманьяком —старой Гасконью. Он именовался королем Наварры и был бы, вероятно, простоподданным короля Франции, обладай тот всей полнотой власти. Но королевство былорасколото надвое католиками и протестантами — притом во всех своих частях и ужедавно. А для провинциальных государей, подобных королю Наваррскому, это служилосамым подходящим предлогом, чтобы сделаться самостоятельными и отнять у соседавооруженной рукой все, что удастся, — хотя бы только холм с виноградником.

Да и по всей стране грабили и убивали во имя обеих враждующих вер. Людиотносились к различиям этих вер с глубочайшей серьезностью; между теми, комураньше и делить было нечего, возникала теперь смертельная вражда. Иные слова,особенно слово «обедня», имели столь великую власть, что брат брату становилсячужаком, — уже не родная кровь. Почиталось естественным призывать на помощьшвейцарцев и немцев: если они исповедовали истинную веру, то есть либо ходили кобедне, либо не ходили, — этого было достаточно, чтобы предпочесть ихинакомыслящим соотечественникам и предоставить им право участвовать в грабежахи поджогах.

Эта религиозная воинственность всего населения была его правителям бесспорновыгодна. Разделяли они его верования или не разделяли, но, пользуясьмеждуусобицей и разбойничая во имя религии, они могли расширять свои владенияили, встав во главе маленьких, незаконно созданных отрядов, вести за чужой счетжизнь, не лишенную приятности. Гражданская война стала для иных прямо-такиремеслом, хотя для большинства жителей она была бедствием. Зато им оставаласьих вера.

Старик д’Альбре был добрый католик, но без крайностей. Никогда не забывалон, что и его подданные-протестанты плодят детей, а те становятся полезнымиработниками, пашут землю, платят подати, приумножают богатство страны и своегогосподина. Поэтому он спокойно разрешал им слушать протестантские проповеди, аего солдаты охраняли пасторов не хуже, чем капелланов. Вероятно, он понимал ито, что число протестантов, называвших себя гугенотами, все возрастает, и этоскорее на пользу его самостоятельности, чем во вред, ведь двор в Париже, насамом деле, уж чересчур католичен. Сам же он принадлежит к числу тех феодальныхсеньоров, для которых главное — не допускать, чтобы король Франции забрал всвои руки слишком большую власть. За последнее время они пользовались для этойцели гугенотами, ревнителями молодой, новой веры, которые общались с истиннымбогом, хотя от этого мягче не становились.

 вернуться

1.

Да поможет она мне в этот час (гасконск.).

 вернуться

2.

Победить или умереть! (лат.).

Гугеноты были бунтовщиками и против светской власти и против духовной. Дажев Беарне мужики уже потребовали: пусть им покажут, где это в библии сказано проналоги. А нет, так они и платить не будут! Ну, старик умел с ними ладить, он исам ведь был вроде них. Пошуметь они любили, но неизменно сохраняли трезвостьсуждений. И сражались храбро, не забывая в то же время о своей выгоде.

Подобно им, старик носил баскский берет, когда не надо было надевать шлем ипанцирь, и любил свой родной край, как самого себя, — именно вот этот кусокземли, который он мог охватить взглядом и всеми другими своими чувствами. Когдародился на свет его внук Генрих, дед постарался, чтобы это произошло в замкеПо, и только по его требованию дочери Жанне пришлось на сносях совершитьпутешествие. Мало ему было и того, что она во время родовых схваток пела наместном наречии хорал «Adjudat me a d’aqueste hore», чтобы внук его былжизнерадостным и не знал уныния. Едва мальчик родился, как старик дал емупонюхать местное вино, и, когда дитя качнуло головкой, признал в нем свою плотьи кровь и тут же натер ему губы чесноком.

Так, после двух мальчиков, которым не суждено было выжить, этот все-такиуцелел, поэтому старик завещал дочери все свои владения и свой титул. ТеперьЖанна стала королевой Наваррской. Ее супруг, Антуан Бурбон, командовал войскамифранцузского короля, так как состоял с ним в дальнем родстве и был егогенералом. Большую часть времени он проводил в походах. Жанна страстно еголюбила, пока он не начал домогаться других женщин; однако она никогда невозлагала на него особых надежд, к тому же ему было суждено рано умереть. Еепритязания шли гораздо дальше того, о чем мог мечтать он: ведь ее матьприходилась родной сестрой Франциску Первому — тому самому королю, которому такне повезло в сражении при Павии против Карла Пятого; однако власть французскойкороны внутри страны Франциск расширил и укрепил.

После смерти отца Жанна д’Альбре сделалась непомерно важною дамой, но земельБеарн, Альбре и Наварра, составлявших целое королевство, ей все-таки казалосьнедостаточно. У ныне царствующего короля Франции из дома Валуа оставалось ещечетыре сына, поэтому, побочная ветвь Бурбонов едва ли могла рассчитыватьполучить власть в скором будущем. Однако Жанна дерзко предрекла сыну своемуГенриху самую необыкновенную судьбу, о чем позднее вспоминали с удивлением;должно быть, она имела дар ясновидения. Но ею руководило только честолюбие, этастрасть выковала в столь хрупкой женщине несгибаемую волю, и это наследие,которое она оставила сыну, немалым грузом легло на его судьбу.

Едва мальчик к ней вернулся, как Жанна прежде всего стала преподавать емуисторию их дома. Она не замечала, что он все время жмется к хорошенькойфрейлине или, как в Пиренеях, босиком выбегает играть на улицу, влекомыйлюбопытством к девочкам, этим столь загадочным для него созданиям. Но Жанна невидела действительной жизни, она жила мечтами, как это бывает у слабогрудыхженщин.

Королева сидела в своих покоях, одной рукой обхватив Генриха, которыйохотнее резвился бы, как козленок, другой прижимая к себе его сестричкуЕкатерину. Жанна нежно склоняла голову с тускло-пепельными волосами междуголовками обоих детей. Лицо у нее было тонко очерченное, узкое, бледное, бровистрадальчески хмурились над темными глазами, лоб уже прорезали первые морщины,и углы рта слегка опустились.

— Мы скоро поедем в Париж, — сказала она. — Наша страна должна статьобширнее. Я хочу прибавить к ней испанскую часть Наварры.

Маленький Генрих спросил: — А почему же ты не возьмешь ее себе? — И тут жепоправился: — Пусть папа ее завоюет!

— Наш король дружит с королем испанским, — пояснила мать. — Он дажепозволяет испанцам вторгаться к нам.

— А я не позволю! — тотчас воскликнул Генрих. — Испания — мой враг и врагомостанется! Оттого что я тебя люблю! — пылко добавил он и поцеловал Жанну.

А она пролила невольные слезы, они текли на ее полуобнаженную грудь, ккоторой, словно желая утешить мать, прижался маленький сын.

— Неужели мой отец всегда слушается только короля Франции? Ну, уж я-то ни зачто не стану! — вкрадчиво заверил он мать, чувствуя, что ей эти словаприятны.

— А мне можно с вами ехать? — спросила сестричка.

— Фрейлину тоже надо взять, — решительно заявил Генрих.

— И наш папочка там с нами будет? — спросила Екатерина.

— Может быть, и будет, — пробормотала Жанна и поднялась со своего кресла спрямой спинкой, чтобы не отвечать на дальнейшие расспросы детей.

Путешествие

Несколько времени спустя королева перешла в протестантскую веру. Это былонемаловажное событие, и оно отозвалось не только на ее маленькой стране,которую она по мере сил старалась сделать протестантской; оно усилило боевойдух и влияние новой религии повсюду. Но сделала это Жанна по той причине, чтоее супруг Антуан и при дворе и в походах брал себе все новых любовниц. И таккак он был сначала протестантом, а потом, по слабости характера, снова вернулсяв лоно католической церкви, то она сделала наоборот. Может быть, она переменилаверу и из подлинного благочестия, но главное, чтобы бросить вызов своемувероломному супругу, двору в Париже, всем, кто обижал ее или становился поперекдороги. Ее сын когда-нибудь станет великим, но лишь в том случае, если онповедет за собой протестантские полки, — материнское честолюбие давно ей этоподсказало.

Когда, наконец, наступило время отъезда в Париж, обняла Жанна своего сына исказала: — Мы едем, но ты не думай, будто делается это ради нашегоудовольствия. Ибо мы отправляемся в город, где почти все — враги нашей веры инаши. Никогда не забывай об этом! Тебе уже семь лет, и ты вошел в разум.Помнишь ли, как однажды мы уже являлись ко двору? Ты был тогда совсем крошка и,пожалуй, забыл. А отец твой, может быть, и вспомнил бы, да слишком у негопамять коротка и слишком многое он порастерял из того, что было когда-то.

Жанна погрузилась в горестные думы.

Генрих потянул ее за рукав и спросил:

— А как тогда было при дворе?

— Покойный король еще здравствовал. Он спросил тебя, хочешь ли ты быть егосыном. Ты же указал на своего отца и говоришь: «Вот мой отец». Тогда покойныйкороль спросил, хотел ли бы ты стать его зятем. А ты ответил: «Конечно», и стех пор они выдают тебя за жениха королевской дочери; они на этом хотят наспоймать. Я тебе к тому говорю, чтобы ты им не очень-то верил и был начеку.

— Вот хорошо! — воскликнул Генрих. — Значит, у меня есть жена! А как еезовут?

— Марго. Она дитя, как и ты, и еще не может ненавидеть и преследоватьистинную веру. Впрочем, я не думаю, чтобы ты женился на Маргарите Валуа. Еемать, королева, — уж очень злая женщина.

Лицо матери вдруг изменилось при упоминании о королеве Франции. Мальчикиспугался, и его фантазия получила как бы внезапный толчок. Он увиделужасающую, нечеловеческую морду, когтистую лапу, здоровенную клюку и спросил: —Она ведьма? Она может колдовать?

— Уж наверно, ей очень хотелось бы, — подтвердила Жанна, — но самое гадкоене это.

— Она изрыгает огонь? Пожирает детей?

— И то и другое; но ей не всегда удается, ибо, к счастью, бог покарал ее зазлобу глупостью. Смотри, сын мой, обо всем этом ни единому человеку нислова.

— Я обо всем буду молчать, мамочка, и буду беречься, чтобы меня несожрали.

В ту минуту мальчик был поглощен своими видениями и не допускал, что можеткогда-либо позабыть и эти видения и слова своей матери.

— Главное — крепко держись истинной веры, которой я научила тебя! — сказалаЖанна проникновенно и вместе с тем угрожающе; и ему опять стало страшно, ещестрашнее.

Вот первое, что Генрих узнал от своей матери о Екатерине Медичи. Затем они всамом деле пустились в путь.

Впереди, в большой старой обтянутой кожей карете ехали воспитатель принца ЛаГошери, два пастора и несколько слуг. За каретой скакали шесть вооруженныхдворян — все протестанты — и следовала обитая алым бархатом карета королевы,где сидела Жанна с обоими детьми и тремя придворными дамами. Замыкали поездопять-таки вооруженные дворяне — ревнители «истинной веры».

В начале путешествия все было еще как дома — язык, лица, местность, пища.Генрих и его сестричка Екатерина переговаривались через окно с деревенскимиребятами, то и дело бежавшими рядом с каретой. По причине июльской жары окнаэкипажей были закрыты. Несколько раз ночевали еще в своей стране,останавливались и в Нераке, второй резиденции. Вечером собиралось всепротестантское население, пасторы говорили проповеди, народ пел псалмы.Некоторое время дорога вела через Гиеннь, когда-то Аквитанию, где главнымгородом был Бордо, а представителем французского короля считался Антуан Бурбон,супруг Жанны. Потом пошли чужие края.

Потянулись места, которые этому сыну Пиренеев и во сне не снились. Какстранно люди были одеты! Как они говорили! Понять понимаешь, а ответить неможешь. Летом реки здесь не пересыхали, как он привык к тому у себя в Беарне.Ни одной маслины, даже ослики попадались все реже. По вечерам королева и еепротестанты были одни среди неведомых людей и выставляли стражу: здешнимкатоликам нельзя было доверять. Вчера пасторы начали было проповедовать, нозначительно превосходящие их числом враги изгнали верующих из пустой и унылоймолельни, стоявшей далеко за городом; вынуждена была поспешно бежать с детьми икоролева Наваррская. Тем счастливее чувствовали себя путешественники, еслигде-нибудь большинство населения оказывалось их единоверцами. Тогда Жаннупринимали как провозвестницу истинной религии, ее ждали, слухи опережали ееприезд, все хотели поглядеть на ее детей, и, подняв их на руках, она показывалаих народу. Пасторы проповедовали, верующие пели псалмы, потом все садились запраздничную трапезу.

На восемнадцатый день пути они переправились через Луару под Орлеаном.Жанна объехала город стороной, вооруженные гугеноты верхами скакали возле самойкоролевской кареты и обступили ее еще теснее, когда показались посланцыфранцузской королевы. Это были придворные, они учтиво приветствовали Жанну, ноони привели с собой личную охрану, состоявшую из католиков, и те возымелинамерение ехать ближе к карете, чем гугеноты. Однако свита Жанны и не думалауступать, завязалась рукопашная. Маленький Генрих высунулся из окна иподзадоривал своих на беарнском наречии, которого католики не понимали.Внезапный ливень остудил воинственный пыл дерущихся, они поневоле засмеялись иснова стали учтивы. Небо в темных тучах нависло над непривычными для южантополями, в которых шумел ветер. Здесь было свежо в августе и как-тонеприютно.

— Что там за черные башни, мама, и почему они горят?

— Это солнце садится позади замка Сен-Жермен, куда мы едем, дитя мое. Тамживет королева Франции. Ты ведь помнишь все, что я тебе рассказывала и что тыобещал мне?

— Я все помню, мамочка.

Первые встречи

Генрих сразу же повел себя как молодой забияка, гордый и воинственный.Правда, сначала он видел только слуг: они разлучили его с матерью и оставилипри нем в комнате лишь воспитателя, а затем подали на стол мясо, одно мясо!Когда и на другой день ему предложили одно только мясо, он стал настойчивотребовать южных дынь, — сейчас была как раз их пора. Генрих расплакался,отказался есть, и для утешения его отправили в сад. Дождь наконец перестал.

— Я хочу к маме. Где она?

Ему ответили: — У мадам Екатерины, — и Генрих испугался, ибо знал, что этокоролева. Он больше ни о чем не спрашивал.

На нем было его лучшее платье, за ним шли два господина — воспитатель ЛаГошери и Ларшан, беарнский дворянин. Дойдя до лужайки, он повстречался с тремямальчиками, их тоже сопровождала свита, но она была многочисленнее. Генрихсразу же заметил, что они держатся не так, как дети, которым хочется поиграть;особенно старший — он вилял бедрами и задирал голову, точно взрослый щеголь;его белый берет украшали перья.

— Господа, — обернулся Генрих к своим спутникам, — это что за птица?

— Осторожнее, — прошептали они, — это король Франции.

Обе группы остановились друг против друга, молодой король стоял передмаленьким принцем Наваррским. Он словно застыл на месте, ожидая, когда Генрихподойдет поближе. А тот, не спеша разглядывал его. У Карла Девятого не толькоберет был белый, он был весь в белом с головы до ног. Шею охватывало белоежабо, лицо словно лежало на нем, он слегка отвернулся, смотрел, чуть скосивглаза. Его взгляд, хитрый и грустный, как будто говорил: «Я про тебя уже всезнаю. К сожалению, мне про всех вас нужно все знать».

А Генриху вдруг стало весело, впервые после приезда. Он готов был звонкорассмеяться, но те, за спиной, опять прошептали: «Осторожнее!». Тогдасемилетний мальчик ударил себя в грудь, склонился перед двенадцатилетним доземли и описал правой рукой широкий круг у своих ног. Он повторил этот маневрсправа и слева от короля и, наконец, даже за его спиной, причем кое-кто изгоспод придворных улыбнулся. Но Ларшан, дворянин из свиты Жанны, — тотопустился перед Карлом на одно колено и заявил:

— Сир! Принц Наваррский еще ни разу не видел великого короля!

— Ну, сам он никогда им не станет, — небрежно уронил Карл, и губы его под,мясистым носом снова крепко сомкнулись. Теперь рассердился Генрих: еголаскающие, приветливые глаза гневно блеснули, и он воскликнул:

— Не вздумайте сказать это при моей матери, да и при вашей, которая правитза вас!

Слова эти были, пожалуй, слишком унизительны, чтобы их воспринял слухкороля; господа, сопровождавшие Карла Девятого, испугались. Он же лишь опустилвеки, но в это мгновение Карл запомнил кое-что навсегда.

А Генрих сразу же успокоился и непринужденно заговорил с двумя другимимальчиками.

— Ну, а вы? — спросил он, желая их подбодрить, ибо они показались ему не вмеру смущенными. Все это происходило потому, что сам он еще не получилпридворного воспитания.

— Меня называют монсеньер, — ответил один из младших мальчиков, ровесникГенриха. — Это мой титул, я ведь старший из братьев короля.

— А меня зовут просто Генрих.

— О, меня тоже! — с чисто детской живостью воскликнул монсеньер, и обапринялись внимательно друг друга разглядывать.

— А у вас нет дынь? — спросил Генрих, сразу устремившись к цели. Младший изкоролевских братьев рассмеялся вопросу Генриха, словно то была шутка. Виднобыло, что этот малыш редко бывает шумлив и весел.

Над детьми зеленела листва высокого дерева, в ней запела какая-то птица, всетрое посмотрели кверху. Потом они увидели, что король проследовал дальше и заним — вся свита. Оба спутника принца Наваррского беседовали с французскимипридворными, это их отвлекло. А Генрих прошептал:

— Нужно снять башмаки.

Сказано — сделано. Мальчик начал взбираться по стволу. Достигнув вершины, онзаявил двум стоявшим внизу:

— Сейчас я спрячусь. А вы что же, боитесь?

Когда он на самом деле совсем исчез среди листвы, они не захотели отстатьот него, тоже засунули в кусты свои башмаки и стали карабкаться на дерево.

— Здесь они нас ни за что не найдут, — сказал Генрих. — Они везде нас будутискать, а вы пока сведите меня, знаете куда?.. Нет! Гнезда не трогайте! Видите,у птиц желтые клювы? В точности такие же птички свили себе гнездо перед моимокошком дома, в По.

Вернулось несколько придворных, они поглядели по сторонам, посовещались инаправились в другую сторону. Все три мальчика тут же слезли с дерева и наконецотвели Генриха туда, куда ему хотелось: на огород. Желанные плоды лежали начерной земле, он сел, зарылся в нее руками и босыми ногами и, ликуя,пробормотал:

— Вот здесь хорошо!

Воздух благоухал душистыми травами, Генрих наслаждался, он чувствовал нагубах вкус всего: лука, чеснока, салата.

— Ну, а вы?

Они же стояли и смотрели на свои зарывшиеся в землю ноги. — Земля — этогрязь, — заявили братья короля. Тут Генрих заметил неподалеку одного изсадовников. Узнав принцев, этот простак хотел было убраться от них подальше.Но Генрих крикнул: — Пойди сюда, не то, смотри, тебе плохо придется! — Тогдаувалень, согнувшись в три погибели, приблизился неслышными шагами.

— Возьми нож! Взрежь-ка самую спелую. — Уничтожив добрую половину, онзаявил, что дыня водянистая и кислая. — Получше-то у вас нет?

Парень стал оправдываться: все время, дескать, шли дожди. Генрих небрежнобросил: — Я тебя прощаю.

Затем, не переставая есть, принялся расспрашивать об огороде и о том, какживется садовнику.

— Приезжай в Наварру, — заметил он, — вот там дыни так дыни! Я угощу тебя!Не строй дурацкой рожи! Не знаешь, что такое Наварра? Это такая страна,побольше Франции будет. И дыни там огромные, куда больше здешних.

— И пузо у тебя тоже огромное! — заметил второй Генрих, которого называлимонсеньер. Ибо его чужеземный кузен съел всю дыню один и даже спросил: — Что,если я взрежу еще одну?..

— Обжора, — добавил Генрих Валуа, однако это не прошло ему даром. ГенрихБурбон крикнул:

— А хочешь, я дам тебе под зад?! — и уже вытащил было ногу из земли; но неуспел он подняться, как Валуа убежал, его младший братишка, плача, последовалза ним. Генрих остался победителем.

Мимо него проскакал кролик, Генрих бросился догонять его. Кролик спрятался,мальчик опять поднял его, но тот не давался в руки. Генрих совсем запыхался отэтой погони.

— Генрих! — Перед ним стояла его сестричка, а рядом с ней другая девочка.Она была выше Екатерины, а по годам — ему ровесница. Генрих уже догадался, ктоэто. Но сначала слова не мог вымолвить от изумления. Сестричка Генрихазаявила:

— Вот мы и пришли! Марго хотелось поглядеть на тебя.

— Вы всегда такой грязный? — спросила Маргарита Валуа, сестра короля.

— Мне захотелось дынь, — отозвался он, и ему стало стыдно. — Постойте, я ивас угощу.

— Благодарю, мне нельзя…

— Ах, да! Вы можете запачкать ваше нарядное платье.

Она улыбнулась и подумала: «И лицо тоже. Я ведь накрашена, а этот мужландаже не замечает».

Какая девочка! Он никогда еще таких не видел. Его маленькая Екатерина,которую он так крепко любит, рядом с ней прямо скотница, несмотря на свойпраздничный наряд. Цвет лица у Маргариты напоминал розы и гвоздики, да и темогли бы ей позавидовать. Белое платье плотно облегало стан, а от бедеррасширялось книзу пышными жесткими складками, поблескивая золотой вышивкой иразноцветными каменьями. Белыми были и ее туфли, на них налипло немного земли.В неудержимом порыве Генрих опустился на колени и снял губами грязь с туфелекМарго. Затем поднялся и сказал:

— У меня руки в земле.

И вдруг рассердился, ибо девочка надменно усмехнулась. Генрих отвел сестру всторону и зашептал ей, но так, чтобы гордячка непременно услышала:

— Я сейчас задеру ей юбку, надо же посмотреть, какие у нее ноги, — может, нетакие, как у всех девочек. — Тут улыбка маленькой принцессы одеревенела. А онеще добавил: — И нос у нее слишком длинный. Знаешь что, Катрин, забирай-ка тыее обратно!

Лицо красивой девочки искривилось: сейчас заплачет. Через мгновение Генрихстал опять изысканно вежлив. — Мадемуазель, я просто глупый деревенскиймальчишка, а вы прекрасная девица, — сказал он с отменной учтивостью.

Сестра заявила:

— А она умеет говорить по-латыни.

Тогда он обратился к Марго на этом древнем языке и спросил, не обручена лиона уже с каким-нибудь принцем. Девочка ответила «нет»; таким образом он узнал,что история, рассказанная ему его дорогой матерью, была только сказкой, ей всеэто приснилось. Вместе с тем он подумал: «Чего нет, то еще может быть». А показаметил:

— Ваши два брата удрали от меня.

— Верно, мои братья испугались вашего запаха. Так не пахнет ни от одногопринца, — сказала Маргарита Валуа и наморщила свой слишком длинный носик.Генрих Бурбон оскорбился, он гневно спросил:

— А вы знаете, что это значит: Aut vincere aut mori?

Она ответила: — Нет, но я спрошу у своей матери.

Вызывающе смотрели дети друг на друга. Маленькая Екатерина испуганнопроговорила: — Осторожно, кто-то идет.

Подошла дама явно из числа придворных, может быть, даже воспитательницапринцессы, ибо она тут же выразила свое недовольство:

— Что это за чумазый мальчишка? С кем вы беседуете, сударыня?

— Говорят, это принц Наваррский, — отозвалась Маргарита.

Дама тотчас низко присела: — Ваш отец прибыл, сударь, и желает вас видеть.Но сначала вам следует умыться.

Враги

Тем временем мать Генриха, Жанна д’Альбре, вела беседу с Екатериной Медичи.Екатерина выказала неожиданное дружелюбие, покладистость, предупредительностьи, видимо, старалась обходить все спорные вопросы. А протестантка,разгорячившись, либо совсем этого не замечала, либо сочла за уловку.

— Истинная религия и ее враги никогда не сговорятся, — упрямо повторяла она.Затем произнесла, точно давая клятву: — Будь у меня по одну руку все моекоролевство, а по другую мой сын, я скорее утопила бы обоих на дне морском, чемотступилась.

— А что такое религия? — вопросила толстая черная Медичи тощую белокуруюд’Альбре. — Право же, пора бы нам с вами и за ум взяться. Из-за наших вечныхмеждоусобиц мы теряем Францию: я ведь вынуждена впустить испанцев — одна я несправляюсь с вашими протестантами. При всем том я вовсе не чувствую к вамненависти и, если б можно было, охотно откупила бы у вас вашу веру.

— Вот и видно, что вы дочь флорентийского менялы, — презрительно отозваласьЖанна. Королеве Наваррской пришлось перед тем выслушать нечто показавшееся ейгораздо более оскорбительным. Однако Екатерину трудно было смутить.

— Вы радоваться должны, что я итальянка! Никогда французская католичка нестала бы вам предлагать столь выгодные для вас условия мира. Пусть вашиединоверцы свободно исповедуют свою религию, я дам им надежные убежища,укрепленные города. За это я требую только одного: перестаньте разжигатьненависть к католикам и нападать на них.

— «Я бог гнева, — говорит господь».

Жанна, взволнованная до глубины своего существа, невольно вскочила.Екатерина же продолжала спокойно сидеть в кресле, сложив на животе мясистыеручки, покрытые ямочками и перстнями.

— Вы гневаетесь, — сказала она, — потому что бедны. Все дело в том, чтомеждоусобная война для вас выгодна. Я предлагаю вам деньги, тогда и воеватьбудет незачем.

Столь чудовищное непонимание и презрение окончательно вывели Жанну из себя.Ей хотелось наброситься с кулаками на эту бабищу. Запинаясь, онапроговорила:

— А сколько получают любовницы моего мужа за то, чтобы толкать его на борьбупротив истинной веры?

Екатерина молча кивнула, будто она именно этих слов и ожидала. Отлично!Наконец-то гостья все выложила. Нашлась воительница за веру! Просто-напросторевнует. Отвечать незачем, все равно белобрысая особа с козьим лицом ничего неуслышит. Жанна, не в силах владеть собой, едва добрела до стены и, словнолишившись чувств, повалилась на большой ларь. В это мгновение открылась дверь,расписанная и позолоченная, но окованная железом. Стража стукнула об полалебардами, и в залу вступил король Наваррский, держа за руки своих двухдетей.

Антуан Бурбон шел, виляя бедрами, как ходят обычно любимые женщинамикрасавцы-мужчины, да он и был красавцем. Король держался так на всякий случай,еще не уяснив себе, что здесь происходит. Окна были скрыты в глубоких нишах, икаждый, кто попадал в эту комнату, сначала ничего не видел, кроме сумрака. Удальней стены королю Наваррскому почудилось какое-то движение, он тотчассхватился за кинжал. Тогда Екатерина от души рассмеялась, хотя и потихоньку,себе под нос.

— Смелей, Наварра! Вы же понимаете, что я нигде не прячу убийц, особеннокогда имею дело с таким мужчиной, как вы!

Нельзя было не уловить в ее тоне совершенно явного пренебрежения, но Антуанбыл слишком упоен собой. Он решил больше не обращать внимания на подозрительнуюстену и низко склонился перед Екатериной. Затем сказал с подобающейторжественностью:

— Вот сын мой Генрих, мадам, он просит вашего покровительства. — Сестричкане шла в счет, от стыда она опустила взор.

Генрих так был поглощен разглядыванием королевы, что даже забыл отвесить ейпоклон. Ведь перед ним, посреди огромной комнаты, на том месте, куда большевсего падало света, сидела та самая страшная и злая мадам Екатерина, да, этобыла она. Занятый впечатлениями путешествия, новыми знакомствами в саду иособенно дынями, он о ней совсем позабыл; и только сейчас вспомнил тот образ,который перед тем нарисовал себе: непременно когти, горб, нос, как у ведьмы.Такой он ожидал ее увидеть. Однако ничего этого не оказалось. Уж очень она былаобыкновенная. В кресле с высокой прямой спинкой Медичи казалась маленькой иужасно жирной, рыхлые белые щеки, глаза, как черные угольки, но потухшие.Генрих был разочарован.

Поэтому он окинул повеселевшим взором залу, и что же? О! Он видел зорчесвоего отца, да и любил сильнее. Мальчик бросился прямо туда, где полулежала,привалившись к стене, Жанна. — Мама! Мама! — позвал он и при этом успелподумать: «Значит, все-таки та что-то сделала с ней».

— Что над тобою сделала эта злая мадам Екатерина? — настойчиво шептал он,целуя мать.

— Ничего. Мне просто стало дурно. А теперь давай встанем и будем вести себякак можно учтивее. — Жанна так и сделала.

Обняв маленького сына, она подошла к мужу, улыбнулась ему и сказала: — Вотнаш сын, — однако не сняла руки с его плеча. — Я взяла его с собой, чтобы тыопять свиделся с ним, дорогой супруг, ты ведь так редко приезжаешь домой.Особенно же хочется мне представить королеве Франции ее маленького солдата, онбудет служить ей так же доблестно, как служит отец.

— И хорошо сделала, что привезла, — добродушно отозвалась Екатерина. — Чтодо меня, то жили бы мы лучше мирно всем королевством, как одна семья.

— А мне тогда, пожалуй, пришлось бы пахать мои земли? — с неудовольствиемспросил вояка Антуан.

— Вам следовало бы больше уделять внимания жене. Она вас любит, и к тому жеу нее случаются припадки слабости. Впрочем, я могу дать ей хорошеелекарство.

Жанна содрогнулась; она слишком хорошо знала, каковы лекарства этойядосмесительницы! — Уверяю вас, в нем нет нужды, — торопливо возразила онаЕкатерине.

Когда Жанна поднялась с ларя и приблизилась к королеве, ей пришлось сделатьнемалое усилие, чтобы овладеть собой; однако сейчас она притворялась уже безтруда, не хуже самой Екатерины. А та продолжала разыгрывать материнскуюзаботливость.

— Вашей жене, Наварра, я предложила свою дружбу и, полагаю, она желает мнедобра не меньше, чем я ей. — Жанна невольно и быстро подумала: «Мой сын будетвеликим, и я еще с вами справлюсь. Да, я еще с вами справлюсь, и мой сын станетвеликим. Я племянница Франциска Первого, а это — дочь лавочницы!»

Однако восхищенное и ласковое выражение ее лица ничуть не изменилось, да илицо Екатерины, — что бы она там про себя ни таила, — продолжало оставатьсяпо-матерински благосклонным. Только тем и выдала себя Медичи, что детей словнововсе не заметила, даже стоявшей перед нею испуганной девчурки. А еще мать изсебя корчит!

— Всей душой готова быть вам другом! — воскликнула Жанна в восторге, чтопоймала противницу.

Былая любовь

Антуан Бурбон был искренне рад исходу этого разговора. Когда они остались всвоей комнате одни, он обнял сначала жену, потом сына и показал ему в окномаленькую лошадку, которую проводили по двору: — Это тебе. Можешь сейчас жепокататься на ней верхом.

Генрих убежал вприпрыжку. Сестричка пошла следом, ей хотелось полюбоватьсяна брата.

Теперь на лице Жанны уже не было и следа того восхищения, которое онастаралась выказать Медичи. Довольный супруг не сразу заметил происшедшую в нейперемену. Она же, как бы в рассеянности, взглянула на него и спросила:

— Да, как зовут ту женщину, с которой тебя теперь видят всего чаще? Ну, онаеще сопровождала тебя в походе, да, вероятно, и сюда приехала?

— Все это сплетни! — Он еще имел дерзость самодовольно ухмыльнуться, и Жаннапри виде этой ухмылки едва сдержалась.

— Неужели ты все забыл? — вдруг спросила она низким и певучим голосом. Виные мгновения у Жанны появлялся этот удивительный голос, подобный органу,слишком сильный, слишком звучный для столь слабой груди. Услышав его, муж былглубоко взволнован, перед ним тотчас же встало все, что ей хотелось напомнитьему. Слова уже были не нужны. Ведь они горячо и долго любили друг друга.

Жанна досталась ему после того, как она в одиночестве упорно боролась, нежелая принадлежать никому, кроме Антуана. Еще до их знакомства ее против воливыдали за другого, причем в церковь отнесли на руках: она уверяла, будто неможет идти; и в самом деле, платье на ней было слишком тяжелое от драгоценныхкамней. Но еще больше весила ее воля, хотя Жанна и была тогда совсем девочкой.Пусть ее выдали насильно, все-таки через несколько лет настал день, когда к нейпришло счастье именно с тем, с кем она хотела быть счастливой. Однако дницветения миновали, рано увяла и она сама и ее счастье. Теперь у нее осталсятолько сын, и это сокровище оказалось драгоценнее всего, чем она раньшевладела. Если бы Антуан только захотел понять, как это важно: у них естьсын!

Волнения мужа, вызванного ее голосом, конечно, хватило ненадолго, а ееболезненный вид отнюдь не мог воскресить воспоминаний о днях былой любви.Антуан слишком привык жить сегодняшним днем и его страстями — какой-нибудьосадой, интригой, молодой бабенкой. Правда, после того как Жанна произнесла:«Неужели ты все забыл?», — ему на миг захотелось ее обнять, но это уже не былосозвучным порывом тех чувств, которые когда-то владели ими, а лишь любезностью,поэтому Жанна отстранила его.

Все же Антуан принялся уверять жену, что чрезвычайно доволен ею и рад еесдержанности. А Жанна заявила в ответ: она меньше всего желает бытьотравленной. Притом не столько помышляет о себе, сколько об интересахрелигии.

— Ты, в сущности, поступил правильно, дорогой супруг, что снова сделалсякатоликом и стал служить французскому королю.

— Мне обещали испанскую Наварру.

— Они тебе не дадут ее, испанский король им нужен, чтобы бороться с нами,протестантами. Своих маленьких целей ты не достигнешь, но ведь ты действуешьради других, гораздо более важных, о которых предпочитаешь не говорить. — Онасказала это, ибо ей претила мысль, что он посредственность и лишен высшегочестолюбия.

Муж слушал ее, пораженный. Но он не ответил, он был смущен, ему не хотелосьогорчать ее, ибо он не видел в ней былого душевного здоровья. Жанна не считалаего достойным обнять ее; но в том, что касается их дома, они должны по-прежнемудоверять друг другу. Она сказала:

— Иначе и быть не может, Францией должен в конце концов правитьпротестантский государь. Мы самые решительные, ибо исповедуем истиннуюверу.

А у них там только эта старуха с прогнившей бледной плотью, она-то ни во чтоне верит!

— Кроме астрологии, — поддержал он Жанну, довольный, что хоть в чем-то онисошлись. И добавил: — Но у нее три сына!

— Она родила их слишком поздно, а до того была долго бесплодна, и ты толькопосмотри на этих трех, которые еще живы! — уверенно продолжала Жанна. —Четвертый-то уже успел умереть, он умер шестнадцати лет от роду и королем былвсего семнадцать месяцев. Его брат, Карл, правит на несколько месяцев дольше, аглаза у него такие, точно ему сто лет.

— После него останутся еще двое, — заметил супруг.

— Все равно, мать уморит их. Эта женщина даже не взглянет на ребенка, еслион входит в комнату. Для нее королевство существует лишь до тех пор, пока онасама жива. Если бы она веровала, то понимала бы, что десница господня,ниспослав ей детей, благословила ее плоть и кровь не только на сегодня и назавтра, а на веки веков!

Жанна д’Альбре произнесла эти слова кротко, но решительно. Супругу стало непо себе. Да, Жанна — необыкновенная женщина. Чтобы снова почувствовать твердуюжитейскую почву под ногами, он сказал:

— Тебе следовало бы напомнить мадам Екатерине, что покойный король обручилнашего сына с их дочерью.

— Она мне об этом сама напомнит, — ответила Жанна, — а я еще подумаю, неслишком ли мой сын хорош для принцессы из ее угасающего рода.

Наконец Антуан рассердился: — На тебя не угодишь! Покойный король былздоровяк, он погиб на турнире. Валуа не виноваты, если какая-то Медичи плохорастит их детей.

— Не забудь, кстати, и о постыдных нравах, которые она привила этому двору!— заметила Жанна.

Хотя муж и чувствовал, что гроза приближается, он не мог скрыть своихчувств. На него нахлынули воспоминания о тех знаках благосклонности, которымиего дарили женщины при этом дворе, и невыразимое блаженство охватило все егосущество; и это отразилось на его лице.

А Жанна, за мгновение перед тем столь сдержанная и благоразумная, вдругпотеряла всякую власть над собой, ее обличающий голос загремел: — Эти католики— идолопоклонники, они любят только плоть! Чисты и строги лишь приверженцыистинной веры, им даны огонь и железо, чтобы искоренять всякую гниль!

Явись, господь, и дрогнет враг

Может быть, ее голос услышали в прихожей: во всяком случае, дверьраспахнулась, вошли несколько протестантов и возвестили, что прибыл адмиралКолиньи, он поднимается по лестнице, идет сюда, вот он. Все расступились,протестантский полководец вошел, прижал руку к груди в знак приветствия. Дажекороль Наваррский склонил голову перед старцем, а тем самым и перед партией,вождем которой был Колиньи. И если другие поддерживали ее лишь ради собственныхвыгод, в этом старце чувствовалась бескорыстная суровость мученика, о чемговорил и его неукротимо упрямый, скорбный лоб.

Жанна д’Альбре обняла адмирала. Казалось, именно его не хватало ей, чтобыотдаться вполне своему воодушевлению. Она позвала всех своих людей, обоихпасторов, сына и дочь. Подвела сына к адмиралу, тот положил на голову мальчикаправую руку и не снимал до тех пор, пока говорил первый пастор. А пастор этотсовершенно ясно и недвусмысленно возвещал наступление царствия божия, и притомвскорости. Оно уже при дверях! Все почувствовали его близость, было ли этовысказано вслух или только разумелось. В битком набитой комнате люди толкалидруг друга, каждый старался пробраться вперед, чтобы схватить, чтобы овладетьвсей силой, всем царством, все это — во славу божию

Второй пастор запел: «Явись, господь, и дрогнет враг». Все подхватилипроникновенно и с упоением, готовые бесстрашно принять смерть и заранееуверенные в своей победе. Ибо где же они поют так громко, где защищают такоткрыто свою веру? Да в доме самой королевы Франции! Им было дано дерзнуть, иони дерзнули!

Колиньи обеими руками высоко поднял принца Наваррского, над молящимися, ондал ему на всю жизнь надышаться воздухом того, что перед ним совершалось,почувствовать, каковы все эти люди. Ведь каждый был здесь героем благочестия иторжественно исповедовал свою веру. Генриха охватило глубокое волнение, егодуша рвалась к ним, он видел, как плачет его дорогая мать, и тоже плакал. Отецже, напротив, опасаясь последствий этого великого празднества, приказалзапереть все окна, поэтому в комнате стало нестерпимо душно.

Все это было, конечно, весьма опасным нарушением дозволенных границ; Жанна исама признала, что зашла слишком далеко, — супругу не пришлось даже особенноусердствовать, доказывая ей это. Тогда Жанна решила как можно больше уступатькоролеве Екатерине, ибо едва ли можно было надеяться, что Медичи не узнает отайном сборище. Когда, однако, обе добрые подруги снова встретились,выяснилось, что хозяйка решительно ничего не знает или предпочитает не знать опредосудительном поведении гостьи. Вместо того чтобы как-то выразить Жанне своенедоверие, королева-мать стала просить о помощи против врагов.

Самую большую опасность для правящего дома представляли в ту пору Гизы, ихЛотарингская ветвь, которая притязала на французский престол. Тут Жанна поняла,что в сравнении с ними маленькое семейство Бурбонов считается безвредным. Этигерцоги выказывают себя гораздо католичнее королевы, кроме того, они богаты.Все это благоприятствует их намерениям; и Гизы уже начали похваляться переднародом Парижа, что они, мол, и есть спасители королевства. А бедных королейНаваррских здесь никто не знает, они прибыли из отдаленной провинции, да ипровинция эта еретическая — там постоянный очаг восстания. При виде Жанныд’Альбре мадам Екатерина каждый раз начинала благодушно мурлыкать, как стараякошка, а Жанна чувствовала себя униженной, хотя и таила это про себя.

Она была умна и шла на все, чего требовала старая кошка. А та просверлиладырку в стене своего кабинета, чтобы видеть и слышать, не злоумышляют ли противнее Антуан Бурбон и кардинал Лотарингский. Жанне приходилось вместе с нейподслушивать и подглядывать, хотя один из тех, за кем она шпионила, был еесобственный муж. Но дело было вовсе не в нем, его даже не боялись: именно этоказалось Жанне особенно унизительным, однако она и виду не подавала.Страшилась старая кошка только главы дома Гизов, богатого кардинала, которыймог подкупить всех ее слуг и даже самого короля Наваррского: достаточно былопосулить Антуану испанские Пиренеи — это же ничего не стоило, — а потом недать.

Екатерина, а с ней и Жанна разгадали немало козней, чинимых кардиналом,который принимал многих господ в комнате Антуана, считая, что это вызоветменьше всего подозрений. Жанна только диву давалась, до чего же легкомыслен еесупруг! Он, видимо, даже не все понимал, о чем говорилось в его присутствии, ичерез дырку в стене она видела по его лицу, что думает он только о даме своегосердца, — лишний повод не делать ему никаких намеков и не выдавать своейподружки Екатерины. Она даже решила любой ценой не допускать себя до открытогостолкновения с его возлюбленной. Так изо дня в день упражнялась Жанна вмолчаливом самообладании: интересы ее сына и религии требовали, Чтобы онаподдерживала дружбу со старой кошкой.

Однако то, чего Жанна так страшилась, все же произошло. Эта дама, супругамаршала, с ней, наконец, встретилась; мало того, осмелилась ей представиться идаже, видимо, рассчитывала на то, что Жанна ее поцелует. И тут, несмотря на всеблагие намерения, королева Наваррская не выдержала. Ее муж, единственныймужчина, за чью любовь она боролась, лежал в объятиях этой женщины, на ееобнаженной груди, а Жанну каждый час его любви к другой делал все старее инемощнее. С возмущением уставилась покинутая супруга на хорошенькое, дажепленительное личико дамы. От сознания, что вся земная жизнь — сплошной обман,комок подступил ей к горлу. Если Жанна даже не хотела этого, она против волиповоротилась к даме спиной.

Однако супруга маршала не намерена была терпеть подобное обхождение и ненамерена была отступать. В то время, когда королева Наваррская здоровалась сдругими, дама стояла тут же, лицо ее уже не было пленительным, и она сказаладостаточно громко, чтобы все услышали:

— Ты ко мне задом повертываешься и поцеловать не желаешь? Ну что ж! Клянусьсвятым Иоанном, тем меньше поцелуев ты получишь от своего муженька; получу всея!

Жанна окружила себя плотным кольцом приятельниц, чтобы без урону выбратьсяотсюда. Соперница была рослая, решительная особа, и для королевы столкновениемогло кончиться плохо. Несколько дворян, прислушивавшихся к их ссоре, охранялиЖанну во время ее бегства.

Однако лишь позже поняла она, что этот случай грозит ей большиминеприятностями. Никогда еще она не видела своего мужа в таком гневе. Антуанзаявил, что он ее бросит, заточит, и Жанна знала, что подстрекает его не тольколюбовница. Подглядывая через дыру в стене, Жанна убедилась, что кардиналЛотарингский вертит беднягой Антуаном как ему угодно и что его главная цель —устранить Жанну; тогда у дома Гизов не будет больше соперников, а протестантылишатся своей королевы.

Жанна отлично понимала, что спасти ее может только мадам Екатерина.Благодаря дырке обе узнали, что нашептывают Антуану его друзья: ему-деследовало бы жениться на юной Марии Стюарт. Мария была вдовой старшего сынаЕкатерины Медичи — одного из ее многочисленных сыновей, которые по очерединосили титул короля, но всякий раз правила за них она сама. Екатерина считала,как и Жанна, что этому союзу необходимо помешать. Ей лично мужчина в доме ненужен, пусть даже такая тряпка, как Антуан. Обе женщины были на его счетодинакового мнения.

Это же обстоятельство заставило Екатерину вспомнить о другом плане — опредполагаемом обручении ее дочери Марго с маленьким Генрихом Наваррским.Медичи прямо заявила: если взять в дом и навсегда связать с ним принца крови иближайшего родственника, это принесло бы королевству истинную пользу.Придворный астролог открыл ей, что такой брак был бы одним из самых успешных еедеяний. Но, к сожалению, пока еще слишком рано, уж очень оба юны. И вподтверждение своей искренности королева-мать заключила Жанну в объятия; однакоот объятий старой кошки Жанну охватила дрожь. Ей невольно вспомнились кое-какиеслушки, ходившие относительно ее подруги: мадам Екатерина будто бы отравиланекоего вельможу, чтобы предоставить его доходы другому. В то же мгновениеЕкатерина сказала, сжав Жанну покрепче:

— Ради своих друзей я на все пойду.

Быть может, это было сказано случайно. Но слова Екатерины еще раз показалиматери Генриха, сколь важно любой ценой сохранить благосклонность Екатерины.Однако все в душе Жанны возмущалось против ее собственных решений, ока не умеладолго оставаться послушной велениям разума. Как бы глубоко ни прятала она своиистинные чувства, правда вдруг прорывалась наружу и вещала во всеуслышание.Тогда в тоне хилой королевы Наваррской появлялись властные и торжественныенотки, ибо говорила она от имени истинной веры. Даже во время их первогоразговора она уже предъявила свои требования, позабыв про все зловещие слухи,ходившие насчет мадам Екатерины.

— Марго должна принять протестантство! Иначе мой сын не может на нейжениться!

Жанна не знала, как Медичи отнесется к ее заявлению; но та по-прежнемувыказывала дружелюбие, она даже стала как будто еще доверчивее. Призналась, чтои сама подумывает, не перейти ли ей со всеми своими детьми в новую веру! Можетбыть, протестанты все же окажутся сильнее и с их помощью ей удастся свалитьГизов. О самой вере и речи не было, и Жанна укорила ее за это; однакопроповедь, которую королева Наваррская тут же произнесла, на ее подружкуЕкатерину ничуть не подействовала. Медичи попросту возразила, что лучше неоткрывать своих карт и пусть пасторы ее подруги Жанны продолжают проповедоватьпри закрытых дверях.

Затем она распахнула одно из окон и подозвала Жанну. В саду играли Марго иГенрих. Он раскачивал качели, на которых сидела девочка; сегодня на ней взаменроскошной одежды было лишь платье из легкой ткани, и оно развевалось при каждомвзмахе доски. Генрих присел на корточки и, когда она пролетала над ним,крикнул:

— А я вижу твои ноги!

— Нет, не видишь! — крикнула сверху Марго.

— Как солнце в небе! — настаивал он.

— Неправда!

— И они ужасно толстые!

— Сейчас же останови качели!

Но он не послушался, и качели остановились сами. Марго слезла, она сначалаоперлась на его руку, потом что есть силы ударила его по лицу.

— Я это заслужил, — сказал он и сморщился от боли. Потом тут же схватил крайее платья и поцеловал.

— Ну, вот опять! — сердито заявила она. — Ты всегда такой учтивый, такойпаинька, мне это не нравится. Сегодня ты в первый раз говоришь со мной, какнадо.

— Потому что я теперь знаю наверное: у тебя ноги, как у всех девочек, толькопокрасивее.

— Нет, ты еще не знаешь. Вот погоди, пока мы подрастем.

Она смолкла и лишь глядела на него, шевеля высунутым между губ розовымкончиком языка. Лицо ее своими красками напоминало персик, нарисованный нафарфоре, ненастоящий. Мальчуган никак не мог понять, отталкивает она его отсебя или же подзадоривает; желая, наконец, это выяснить, он обнял ее и насильнопоцеловал. У Марго дух захватило, и она засмеялась счастливым смехом.

— А ты умеешь целоваться лучше, чем…

— Чем кто? — спросил он и топнул ногой.

— Никто, — обиженно ответила она.

Наверху мадам Екатерина захлопнула окно и тем помешала Жанне окликнутьсына.

— Наши дети сговорятся, — заметила толстуха с обычной добродушной иронией.Тощая страдальчески побледнела, но все же промолчала.

После этого случая Жанна крепко взялась за сына, как делала, когда они ещебыли дома. Давно уже он не слышал нравоучений, а теперь мать ежедневно внушалаему: пусть не забывает, они здесь воинствуют на вражеской земле, идут противвсех за веру; они должны твердо отстаивать ее и распространять, глумиться надобедней и над изображениями святых, и многое в том же роде. Генрих верил всвою мать; все, о чем она говорила, вставало перед ним в ярких образах. НасчетМарго она не проронила ни слова — верно, ей было стыдно той сцены, которую ониобе подглядели, и она сердилась на Екатерину, зачем та показала ей.

И все-таки Генрих понял, нечистая совесть открыла ему, чем была недовольнамать; и вот однажды мальчик заявил Маргарите — притом у него лицо было такое,что она испугалась — о ее ногах больше не может быть и речи, никогда; их будутподжаривать в аду. Она ответила, что не верит этому, но на самом делеперепугалась и пошла спрашивать мать.

Первая разлука

Мадам Екатерина узнавала другими путями о происках Жанны. Нетрудное дело:ведь ее маленький сын так несдержан! Себя-то протестантка кое-как принуждала ктерпению и скрытности, но Генриха она и не старалась обуздать. Она полагаласьна то, что истина, исходящая из уст младенцев, свята и неприкосновенна.

Генрих с радостью угождал матери, особенно в таком веселом занятии, какглумление над католиками. Он сделался главарем целой шайки мальчишек и всемвнушал, что нет ничего смешнее монахов да епископов. Скоро в этой шайкеоказалось все молодое поколение двора, и даже королева-мать не знала истинныхразмеров заговора, ибо кто осмелился бы открыть ей, что в нем замешаны еесобственные сыновья. Сначала Генрих завербовал младшего из трех принцев, и тотстал участвовать в новой забаве; они рядились священниками и в таком видебесчинствовали на все лады: врывались самым неучтивым образом на важныесовещания, мешали влюбленным парам да еще требовали, чтобы целовали их кресты.Для них это было как бы веселым карнавалом, хотя время для карнавала стоялосамое неподходящее — осень.

Младший принц, д’Алансон, оказался наиболее предприимчивым, Правда, первый иудирал. Однако и второй, Генрих, именуемый монсеньером, пожелал участвовать вдерзких проказах; а под конец не утерпел и сам Карл Девятый, христианнейшийкороль, глава всех католиков. Вырядившись епископом, он лупил своим посохомпридворных кавалеров и дам, чему они из верноподданнических чувств не смелипротивиться. Смеяться этот мальчик не умел, только лицо его бледнело да косойвзгляд становился еще недоверчивее, и он так возбуждался, что под конец емуделалось дурно. А кто в простоте душевной радовался, глядя на все это? Нуконечно же, Генрих Наваррский…

Придворные называли юных заговорщиков «шалунишками» и делали вид, будто этолишь милые шутки. А мадам Екатерина пребывала в неведении, пока однажды у еедвери не раздался внезапный шум, и она в первую минуту решила, что ей пришелконец. У нее находился лишь один итальянский кардинал, и тот уже озирался, ища,куда бы спрятаться. Но тут дверь распахнулась, и появился осел, на нем ехалГенрих Наваррский, одетый в пурпур и со всеми знаками высокого церковного сана.За ним следовало много молодых господ постарше, с подвязанными к животуподушками, в одеяниях всевозможных монашеских орденов; они пришпоривали своихсерых скакунов и галопировали по залу, распевая литании. Пешие вспрыгивали другдругу на спину, но не всем удавалось удержаться, некоторые падали, увлекая засобой мебель, и в зале с паркетом гулко отдавались крики боли, треск дерева,цоканье копыт и взрывы хохота.

Вначале смеялась и королева-мать — уж по одному тому, что это оказались неубийцы. Однако когда она в конце концов узрела среди озорников своихсобственных сыновей — принцы охотно ускользнули бы от ее внимания, — терпениеЕкатерины лопнуло. Все же она этого не показала, она притворилась, будтосердится лишь для виду, с чисто материнской строгостью стала уговаривать всехмальчиков, что святыню следует почитать, пусть поиграют во что-нибудь другое.Принцам она не выговаривала особо. Только маленькому Наварре добродушнозакатила оплеуху.

Екатерина узнала истинный образ мыслей своей подруги Жанны еще осенью, когдаони вместе просверлили дырку в стене. Теперь ей важно было одно: в какой мерепротестантка может стать опасной; но это обнаружилось лишь в январе, когдаЖанна совершенно открыто поехала в Париж, чтобы оживить религиозное рвениесвоих единоверцев и подстрекнуть их к бунту. Екатерина разрешила импроповедовать открыто, и королева Наваррская сейчас же злоупотребила дарованнойей свободой. Медичи и тут промолчала, оставила Жанну своей наперсницей; она,как обычно, предпочитала ждать, пока события сами не придут к неизбежнойразвязке. Но, даже решив, что эта минута наступила. Екатерина предпочлаостаться в тени; бедный Антуан передал ее приказ, воображая, будто это егособственный: Жанне предстояло покинуть двор, и, что хуже всего, без сына.

Отец оставил мальчика при себе, чтобы помешать влиянию матери и сделать изнего доброго католика. Еще и двух лет не прошло, как отец хотел сделать из негодоброго гугенота, — Генрих отлично помнил, но сказать об этом вслух было быслишком опасно и для отца и для него самого. Он понимал уже сейчас, что многоев жизни решают более сильные побуждения, чем простая правдивость. Когда егомать Жанна прощалась с ним, он плакал, — ах, если бы она знала, как многодорогого он оплакивает! Мальчику было жаль ее, самого себя ему не было такмучительно жаль как ее. Она ведь всегда являлась для него воплощением еговысшей веры: на первом месте для него была мать, потом религия.

Разрыдалась и Жанна, целуя сына; ей разрешили поцеловать его только одинраз, и уже пора было ехать в изгнание; Генриха же вопреки ее воле должны былиотдать в католическую школу. Правда, Жанна взяла себя в руки и строго-настрогозапретила ему ходить к обедне — никогда, иначе она лишит его права на престол.Он обещал ей, и горько плакал, и решил служить только добру, но не потому, чтотак безопаснее, теперь он уже не искал безопасности. Его дорогая матушкауезжала в изгнание за истинную веру. А отец отвергал эту веру, — вероятно, и онвыполнял свой долг. Родители разлюбили друг друга, они стали врагами, каждый изних боролся за сына, и Генрих чувствовал, что под этим кроется многозагадочного. Будь у мадам Екатерины в самом деле горб и когти, красные глаза исопливый нос, тогда он понял бы. А так — стоит растерянный маленький мальчик,один, перед ненадежным, необъяснимым миром, а ведь ему самому предстоит вот-вотвступить в этот мир!

Его отдали в Collegium Navarra [3], самуюаристократическую школу города Парижа; брат короля, тот, кого именовалимонсеньером, и еще один их сверстник, Гиз, также посещали ее. Оба были тезкамипринца Наваррского, и их звали «три Генриха».

— А я опять не был у обедни, — с гордостью заявил принц Наваррский двумсвоим товарищам, когда они встретились наедине.

— Да ты спрятался!

— Это они сказали? Ну, так они врут. Я им напрямик выложил все, что думаю, иони испугались.

— Молодец! Валяй и дальше так, — посоветовали ему товарищи, а он в своемрвении и не приметил, что они ведут с ним нечестную игру.

Генрих предложил:

— Давайте нарядимся опять, как тогда, напялим епископские тиары и проедемсяна ослах.

Для виду они согласились, но выдали его духовным наставникам, и в следующийраз мальчика пороли до тех пор, пока он не пошел вместе со всеми к обедне. Покана том дело и кончилось: Генрих слег, оттого что призывал к себе болезнь истрастно желал заболеть.

У его постели сидел в те дни некто Бовуа — единственный человек, которогомать оставила при нем. Этот Бовуа поспешил перейти к врагам своей госпожи, иГенрих понял, что поркой он обязан не только проискам своих друзей — маленькихпринцев: его выдал и этот шпион.

— Уходите, Бовуа, я не хочу вас видеть.

— И вы не хотите прочесть письмо вашей матери королевы?

Тут мальчик, к своему великому изумлению, узнал, что его дорогая матушкавыражает предателю свое удовлетворение и благодарность, а тот сообщает ей обовсем, что здесь происходит. «Оказывайте моему сыну поддержку в егосопротивлении и блюдите его в истинной вере! — писала Жанна. — Вы правы, что повременам доносите на него ректору и его бьют плетью; он должен приносить этужертву, лишь благодаря ей можете вы оставаться подле него, а я могу извещатьмоего дорогого сына о том, что я предпринимаю».

Затем следовало еще многое, но Генриху необходимо было сначала хорошенькоразглядеть человека, сидевшего у его постели, — мальчик ожидал открыть в немневесть что, а на деле оказалось — просто довольно полный господин с широкимлицом и приплюснутым носом. Было также ясно, что он сильно пьет; по еговнешности Генрих никогда бы не заподозрил, что это человек необычный. А теперьоказывается, он вот какой изворотливый да хитрый, а на вид такой немудрящий ивсе-таки верный слуга!

Господин де Бовуа лучше читал по лицу принца, чем тот по его лицу. Поэтомуде Бовуа кротко заметил, и его тусклые глаза блеснули:

— Вовсе нет нужды открывать всем и каждому, кто ты.

— А вы, небось, и сами не знаете, — нашелся восьмилетний мальчик.

— Главное — всегда оставаться там, где хочешь быть, — отвечал пожилойпридворный.

— Это я запомню, — начал было Генрих и хотел уже добавить: «Но вам доверятьбольше не буду», — однако не успел: Бовуа внезапно отобрал у него письмо матери— неуловимым, до жути ловким движением; листок бумаги исчез в один миг, авоспитатель продолжал уже совсем другим тоном:

— Завтра вы встанете и по доброй воле пойдете к обедне, ибо сейчас вы ещеслабы и едва ли будете в состоянии выдержать плети, а ничего иного вы и незаслуживаете, раз вы отказываетесь повиноваться.

Бовуа выражался так многословно и так тянул, что Генрих все же в концеконцов успел расслышать крадущиеся шаги за дверью возле его кровати. Он необернулся, но притворно заплакал; они ждали, пока шпион не удалился. Тогдадоверенный Жанны торопливым шепотом сообщил мальчику остальное содержаниеписьма, опасаясь, как бы им опять кто-нибудь не помешал.

Оказывается, Жанна д’Альбре затеяла открытую и всеобщую междоусобную войну —ни больше, ни меньше. Своего супруга она уже не щадила и потому не щадиланикого. Ей нужны были люди и деньги для ее деверя Конде, знатного дворянина, неделавшего различия между своей личной властью и религией. Но Жанне было всеравно; она решила, что именно он поведет протестантские войска. В Вандомскомграфстве, где она пребывала в изгнании, Жанна подвергла разграблению церкви.Чтобы добыть деньги, она не гнушалась осквернением могил, даже тех, где лежалародня ее мужа! Ничто ее не страшило, ничего для нее не существовало, кроме еерешений.

Казалось, все это она сама говорит сыну, он слышал возле самого уха еестрастный голос, хотя это был только торопливый и сбивчивый шепот чужогочеловека. Генрих вскочил с постели, он сразу выздоровел. И в дальнейшем мальчикопять терпеливо сносил всевозможные страдания, лишь бы они спасали его отхождения к обедне. А частенько он обо всем забывал, становился весел, ибо такимбыл по природе, шумно возился с другими мальчишками, уже не замечая высоких имрачных стен школьного двора, чувствовал себя свободным и победителем,действительно верил в то, что скоро-скоро к нему явятся враги и смиренно будутпросить его — пусть замолвит за них словечко перед его матерью, чтобы онапростила их.

Однако вышло иначе. Жанна проиграла и была вынуждена бежать, но сын ее недождался конца затеянной ею борьбы: первого июня Генрих сдался, — онупорствовал с марта. Отец сам повел его к обедне, сын поклялся остаться вернымкатолической религии, и взрослые рыцари ордена целовали его как своегосоратника, чем он, несмотря на все, очень гордился. А немного дней спустя егодорогая матушка поспешно скрылась. Бовуа с укоризной сообщил ему об этом, хотяеще до того, как все рухнуло, сам дал Генриху совет снова стать правовернымкатоликом. Ускользая от своих врагов, Жанна из северной провинции за Луаройбежала на юг и добралась до границ своей страны, причем ей все время грозилаопасность попасть в руки генерала Монлюка, которого Екатерина отправила впогоню за королевой Наваррской.

С каким замиранием сердца следил за ней сын во время этого путешествия!Ведь он ее ослушался! Он ее предал! Не оттого ли все их несчастья? Ей он писатьне решался. Одному из приближенных матери он слал письмо за письмом, это быливопли смятения и боли: «Ларшан, я так боюсь, что с королевой, моей матерью,случится в пути что-нибудь недоброе».

Так бывало днем; но ведь ночью ребенок спит, и ему снятся игры. Да и вдневные часы он иногда обо всем забывал: и о несчастьях и о своем ничтожестве вэтом мире. И он делал то, чему никто и никакое сцепление обстоятельств не могливоспрепятствовать: он становился коленом на грудь побежденного во время игрытоварища. Потом поднимал его на смех и отпускал. Это было ошибкой: прощенныененавидят сильнее, чем наказанные, однако Генрих до конца своей жизни так этогои не понял.

 вернуться

3.

Наваррский коллеж (лат.).

Среди товарищей он не пользовался особой любовью, хотя ему удавалосьвызывать у них и страх и смех. А он домогался их уважения, надеялся поразить ихсвоими шутками, совсем не замечая при этом, что, когда они смеялись, онипереставали уважать его. Он представлял собаку, либо, смотря по их желанию,швейцарца, либо немца — междоусобная война привлекала в Париж чужеземныхландскнехтов, и Генрих видел их. Однажды он крикнул: — Давайте сыграем вубийство Цезаря! — И сказал Генриху-монсеньеру: — Вы будете Цезарем. — ИГенриху Гизу: — А мы будем убийцами. — И пополз по земле, показывая, как надоподкрадываться к жертве. А жертву охватил ужас, монсеньер закричал и бросилсянаутек, но оба преследователя уже схватили его.

— Что ты делаешь? — вдруг спросил сын Жанны, — Ведь ему больно.

— А как же я его иначе убью? — возразил Гиз. Однако мгновенного промедлениябыло достаточно, чтобы Цезарь взял верх, он стал немилосердно лупить Гиза, иуже теперь Генриху пришлось удерживать его, чтобы он не прикончил своегоубийцу.

Принц Наваррский предпочел бы опять вернуться к шутке. Но те двое непонимали, что можно сражаться и вместе с тем относиться к этому легко. С тупыми угрюмым упорством они рычали: «Убей его!» Генриха же увлекала толькоигра.

Он был ниже ростом, чем большинство его сверстников, очень смугл, а волосырусые, лицо и глаза живее, чем у них, и на выдумки он был проворнее. Иной развсе они обступали его и разглядывали, словно это было какое-то диво — ученыймедведь либо обезьяна.

Несмотря на всю пылкость своего воображения, он обладал способностью вдругвидеть правду, а они недоуменно переглядывались, они не понимали, что онговорит, в его речи еще слишком преобладал родной говор. Остальные два Генрихаприметили, например, что слово «ложка» он употребляет в мужском роде, носказать ему не сказали, а сами стали повторять при нем ту же ошибку. И ончувствовал, что есть у них всех какое-то преимущество перед ним. В те временаГенриху часто снились сны, но о чем? Утром он все забывал. И лишь когда емустало ясно, что его мучит тоска, ужасная, нестерпимая тоска по родине, он поняли то, что встает перед ним в каждом сновидении: Пиренеи.

Когда умер отец

Он видел Пиренеи, покрытые лесами до самого неба, ноги несли спящего, точноветер, и на вершинах он оказывался огромным, одного роста с горами. И он могнаклониться до самого замка По и поцеловать в губы свою дорогую маму. От тоскипо родине он опять заболел, как перед тем из-за обедни. Сначала решили, что унего оспа, но оказалась не оспа. Тогда отец увез его в деревню: Антуан Бурбонснова отправлялся в поход, и его маленькому сыну незачем было оставаться одномув Париже. Однако заброшенности в деревне Генрих боялся не меньше, чемодиночества в Париже, он умолял отца: пусть возьмет его с собою в лагерь.Антуан этого не сделал уж потому, что там у него была возлюбленная.

Он уезжал верхом, и Генрих проводил его немного на своей лошади. Мальчик нев силах был с ним расстаться, никогда еще он так не любил этого статногомужчину с бородой и в доспехах! Ведь это его отец; пока они еще вместе, — ну,до перекрестка, ну, до ручья! — Я обгоню тебя, давай поспорим? Я знаю короткуюдорогу и за лесом опять окажусь с тобой рядом! — так он хитрил до тех пор, покаотец, рассердившись не отправил его домой.

Но не прошло и полутора месяцев, как Антуана не стало. Листва на деревьяхзасохла, и к его сыну прискакал гонец с вестью, что король Наваррский убит.

Принц, его сын, чуть не вскрикнул. Но вдруг, решительно подавив рыдания,спросил:

— А это правда?

Ибо теперь считал уже за правило, что люди его обманывают и ставят емукапканы.

— Ну-ка, расскажи, как было дело.

С недоверием слушал он сообщение о том, что король, находясь в окопе, велелпринести себе туда обед. Паж, наливавший ему вино, уже был ранен пулей. Другаяпоразила насмерть капитана, который стоял неподалеку на открытом месте исправлял нужду. Надо же было королю стать на то же место — и, конечно,следующая пуля угодила в короля, когда он мочился.

Только тут Генрих дал, наконец, волю слезам. Он понял, что это правда,потому что узнал беззаботную храбрость отца. Мальчика терзала сердечная боль,зачем сам он был в это время далеко, зачем не смог участвовать в той битве иделить с отцом опасность, как делил ее этот слуга, которого отец любил.

— Рафаил! — воскликнул он, обращаясь к слуге. — Король меня любил?

— Когда он скончался от раны — было это на корабле, который вез его вПариж…

— Кто находился при нем? Я хочу знать!

О любовнице, на чьих руках умер Антуан, слуга умолчал.

— Я один находился подле него, — заверил он принца. — Когда государь мойпочувствовал, что дело идет к концу, а было это в девять часов вечера, онсхватил меня за бороду и сказал: «Служи хорошенько моему сыну, а он пустьхорошенько служит королю!»

Генрих все это ясно увидел перед собой, он перестал плакать и сам схватилгонца за бороду. Ему казалось, что нет ничего прекраснее, чем вот так умеретьза короля Франции, как умер его отец Антуан.

Память об отце определила два ближайших года жизни маленького Генриха.Матери своей он за все это время так и не видел. Жанне неотступно угрожалМонлюк; этим постоянным давлением на нее мадам Екатерина достигла того, что ихотношения стали более сносными. Подобные дела Медичи умела улаживать, ибо ейневедома была та страстная ненависть, которая кипела в сердце Жанны д’Альбре;Екатерина действовала просто, сообразуясь с обстоятельствами. Самым сильным ееврагом по-прежнему оставался дом Гизов, протестанты были пока обезврежены. Темболее могла она воспользоваться ими для своих целей и прежде всего их духовнойпредводительницей. Тщательно все обдумав, мадам Екатерина решила так.

После смерти Антуана Бурбона юный принц Наваррский сделался, как и отец,губернатором провинции Гиеннь и адмиралом; сто телохранителей получил он,однако вынужден был остаться при дворе. Его заместителем на юге назначили,разумеется, Монлюка, того самого Монлюка, на которого так обижалась Жанна. Заэто ей даровали право воспитывать своего Генриха, как ей захочется, хотя самаона не могла при этом присутствовать. Она сейчас же вернула ему в качествеучителя честного старика Ла Гошери, а общее руководство принцем было доверенохитрецу Бовуа, и к обедне можно было уже не ходить. Генрих снова оказалсяпротестантом, но это его больше не трогало.

Он сказал себе: «Я родился католиком, моя дорогая матушка сделала из менягугенота, им я и останусь, хотя отец меня опять посылал к обедне, вернее,посылала мадам Екатерина, и рыцари ордена целовали меня. Если б я теперь стоялна поле боя, среди сторонников истинной веры, как мне и подобало бы, — тут умальчика заколотилось сердце, — рыцари уже не целовали бы меня. Наоборот, мнепришлось бы, пожалуй, их просить об этом, ибо они могли бы победить нас, итогда я опять стал бы католиком. Что ж! Таков этот мир».

Но еще сильнее забилось у него сердце. «Нет! — подумал он. — Победить илиумереть», aut vincere aut mori — этот девиз он написал даже на билетике какой-толотереи, и мадам Екатерина спросила его, что эти слова означают. Тогда онответил, что смысла их не знает.

Странное посещение

Генриху шел одиннадцатый год, когда его взяли в большое путешествие короляКарла Девятого по Франции.

Королева-мать решила, что всему королевству пора лицезреть ее сына и чтопервый принц крови, Генрих Наваррский, должен везде показываться в его свите —хоть и протестант, а все же только вассал. Кто опять перебежал дорогухитроумной толстухе и расстроил ее планы? По крайней мере вообразил, чторасстроил? Жанна д’Альбре; она появилась внезапно. В город, где тогда находилсядвор, она въехала, точно какая-нибудь независимая государыня, при ней триставсадников и не меньше восьми пасторов

И тотчас горячо накинулась на мадам Екатерину: та до сих пор не выполниласвоих обещаний. Помимо этого, она только и успевала, что помолиться вместе ссыном. Ведь она оставила его своей доброй подруге как залог их соглашения, аМонлюк запретил в Беарне проповеди, и поговаривают, будто протестантам угрожаетеще кое-что похуже, а именно — встреча Екатерины с Филиппом Вторым Испанским,этим злым демоном юга и архиврагом истинной веры. И вот Жанна потребовалаправды. Жанна заявила о своих правах.

Однако никто не выказывал большего равнодушия к любым договорам, чем мадамЕкатерина, когда уже не видела в них пользы для себя. И она, по своемуобыкновению, лишь тихонько засмеялась: — Милая подружка, теперь вы здесь, вымоя, а мне именно этого и хотелось.

Так оно и было на самом деле, ибо Филипп довел до ее сведения, что отправитпослов по ту сторону Пиренеев не раньше, чем королева Наваррская исчезнет изсвоих родных мест. Поэтому Жанна почти ничего не добилась — сунули ей малуютолику денег на жизнь, на ее всадников да пасторов, — и уезжай себе обратно вграфство Вандом, как два года назад. Двор же продолжал путешествие на юг.

Жанна простить себе не могла, что попалась в ловушку. Однажды ее сынупришлось ночевать в нижнем этаже постоялого двора, так как здешний замококазался недостаточно просторен для столь многолюдного общества. Вдруг срединочи мальчик вскочил. Зазвенело стекло, раздался стук упавшего тела. Генрих изовсех сил навалился на какого-то человека, пока тот еще не успел подняться, ипринялся громко звать на помощь. Появились огни и люди, неизвестному изряднонамяли бока. Когда Генрих разглядел незнакомца, он замолк, пораженный. Мальчиксразу понял, кто его прислал и зачем. Но поостерегся признаться хотя бы одномучеловеку, что его дорогая мать старалась похитить своего сына. Ни разу непроговорился и его воспитатель Бовуа. Оба печально поглядывали друг на друга,иногда старший укоризненно покачивал головой, а младший виновато опускалее.

Есть в Провансе одно местечко, называется оно Салон; там жил в те временанекий примечательный человек, и Генриху Наваррскому довелось узнать его. Былораннее утро, одиннадцатилетний мальчик стоял посреди комнаты голышом,камердинер собирался подать ему сорочку. Тут вошел Бовуа, а с ним тот человек.«Что нужно Бовуа? — думает Генрих. — Может быть, это лекарь? Но я ведь неболен».

А тот человек спрашивает: «Где же принц?» Останавливается в пяти шагах отнего и не видит, хотя Генрих совсем голый. Бовуа не отвечает, он ждет —почтительно, даже можно сказать робко, если Бовуа способен быть робким. А слугаотступает в угол и уносит с собой сорочку.

Мальчик испытывает странное чувство: он одинок, раздет, виден весь — всенедостатки, все дурное. Он начинает бояться, как бы все это не кончилосьпоркой! О ты, старик, такой изможденный, седые волосы, как сталь, а щеки, точноямы, ведь вот же я, взгляни на меня и потом уйди!

А старик давно его видит, изучает тело и лицо маленького человека, тольконикто этого не знает: его зрение затянуто пленкой, он видит из дали гораздоболее далекой, чем пять шагов. К тому же незнакомец уклоняется в сторону,делает нелепые телодвижения, прыгает вперед, назад, толкает Бовуа, проситизвинения, все время что-то бормочет и слишком поздно догадывается поклониться.Он неловко размахивает своей огромной шляпой, она выскальзывает у него из рук,летит прямо под ноги принцу. И тут Генрих совершает нечто не соответствующееего сану. Неизвестно почему, он поднимает шляпу и подает тому человеку, а тотсамое большее — лекарь, хотя для лекаря слишком неловок.

И вот они стоят друг перед другом, тощий смотрит вниз, а малыш усиленнозадирает голову, но тщетно; неуловим взор этого существа, он точно пелена,опущенная на щеки и шею, так что остается лишь туловище без головы, а вместоголовы завеса. Мальчику страшно, но боится он уже не порки.

Незнакомец перестал бормотать, он думает: «Что я говорю?» Он чувствует: «Этодитя, что-то еще несбывшееся, беспредельное, ведь ребенок, хоть он и слаб,обладает большей силой и властью, чем те, кто уже много прожил. Он несет в себежизнь, и потому он велик. Только ребенок велик! Какое смелое лицо!» — говоритон себе в ту минуту, когда Генриху страшней всего.

— Это он, — произносит незнакомец вслух, обращаясь к Бовуа, который ждеттерпеливо. — Если бог вам дарует милость дожить до тех пор, вашим государембудет король Франции и Наварры.

Вот и все, что он говорит вслух, и уже не делая попытки еще раз поклониться,идет к выходу. Бовуа распахивает перед ним двери.

— Благодарю вас, — говорит Бовуа. — До свидания, господин Нострадамус [4].

А Генрих чувствует, что незнакомец не из тех, с кем можно еще раз свидеться.Именно поэтому тот человек останется у него в памяти навсегда.

Встреча

Но Генриха и так повсюду донимали слухами и пророчествами. Невозможно былозабыть происходившего в те дни. Куда бы ни приехал со своими протестантамипринц Наваррский, ревнители истинной веры приветствовали его в необычайнойпотайности, расстроенные и встревоженные.

— Не ездите дальше, принц, оставайтесь с нами, скорее мы все до одногоумрем, чем отдадим вас врагам. — И везде он слышал одно и то же. Седовласыйгугенот, которого внуки принесли к Генриху, поднял дрожащую руку и,благословляя его, произнес глухим и глубоким старческим голосом:

— Хвала господу, что дал мне увидеть вас! Когда всех нас уничтожат, вы,государь, отомстите и поведете истинную веру к победе.

Потом раздались со всех сторон уже знакомые Генриху заклинания: пусть, радигоспода бога, не ездит дальше.

Позднее Бовуа ответил на вопросы Генриха так:

— Не давайте себя запугать! Эти люди боятся? Тем ревностнее будут онислужить нашей вере. Они ожидают всяких бед только от того, что королева-матьрешила встретиться с испанцами. Мы, однако же, знаем мадам Екатерину: онаскорее схитрит, чем пойдет на кровавую резню.

— А если испанский дьявол ей прикажет? — заметил Генрих, даже не ожидаяответа, так уверен он был в смертельной ненависти Габсбурга, которая есть ибудет вовеки.

Бовуа попытался объяснить мальчику, что Екатерина, быть может, ничегострашного и не замышляет, а хочет лишь оправдаться перед всемирнымкатолицизмом, что не всегда посылала против своих протестантов войска, ноиногда старалась поймать их в сети уступчивости. В худшем случае она попросит уФилиппа помощи на том, дескать, основании, что иначе ей не усмирить своихподданных-реформистов.

Тщетно старается Бовуа, доводы учителя не убеждают Генриха, его воображениеполно страшных картин, оно непрерывно работает, его возбуждают все этивстревоженные лица, перешептывания, намеки, предостережения, которыесопровождают мальчика во время всего путешествия. А в конце пути должнопроизойти то событие, предощущением которого полна его душа; что именно, он незнает, но чувствует: неведомое уже при дверях, и если даже оно не свершится, онвсе равно готов увидеть его и услышать.

Так Генрих достиг в свите сильнейших города Байоны, совсем поблизости отземли Беарн, его родины. Здесь можно ждать всего, это ведь те места, — да, тесамые, — где он жил с отцом и матерью в раннем детстве. Здесь он чувствовалсебя дома. Мягко, словно родные, искони знакомые звуки его французского имени,журчит река Адур; а вон те сгустки света, чьи очертания теряются в темно-синемнебе, те вершины — это его горы, это Пиренеи. Однако Генриху, столь горячотосковавшему по ним, теперь ни разу не пришло на ум там укрыться.

Когда, наконец, испанцы приехали, оказалось, что это всего-навсего молодаяженщина, Елизавета Французская, королева Испании, родная дочь Екатерины, и вкачестве начальника ее свиты — герцог Альба. С ним-то мадам Екатерина и вела сглазу на глаз важнейшие переговоры.

Зала охранялась снаружи. Первой появилась старая королева, она прошла вдольряда окон и подняла все занавеси. На противоположной стене висели толькокартины. Затем она села на высокое кресло с прямой спинкой, откуда видны былидвери. Позади нее чернел камин. Его огромное отверстие было полно зеленыхветок: стояла середина июня.

Герцог Альба вошел, откинув голову, выступавшую из жестких брыжжей. Он несклонил ее и шляпы не снял. На ходу он старался не сгибать колени, лицо у негобыло немолодое, но гладкое. Никакие испытания не смогли бы на нем оставитьсвоих следов, так оно было надменно.

Альба остановился, однако не из почтительности, а в позе обвинителя, и сразуже, без всякого вступления, объявил королеве, что его государь, великий корольФилипп Испанский, ею недоволен. Она слушала без возражений, да герцог и не ждалих, но все говорил суровым и жестким тоном о том, что она пренебрегла своимиобязанностями по отношению к святой церкви и к ее земной деснице, держащей меч,— к дому Габсбургов. Екатерина слушала молча, пока он не кончил.

 вернуться

4.

Нострадамус Мишель (1505-1566) — знаменитый астролог. Был лейб-медикомКарла Девятого.

Потом спросила своим жирным голосом, сколько же ей предлагает испанскийкороль за то, чтобы она все королевство сделала католическим. — Это ведь стоитнедешево, — добавила она.

— Нисколько. Не торгуйтесь, а не то вам придется впустить наши войска ипризнать дона Филиппа верховным сувереном вашего королевства.

Екатерина ответила, и тут ее голос дрогнул: господь не захочет этого, ведьдоверил же он именно ей, Екатерине, французское королевство и послал сыновей.Однако она обещает королю Филиппу, что больше не станет вызывать его гнев итерпеть протестантскую ересь, У нее-де всегда были самые благие намерения, нонедостаток силы приходилось восполнять изворотливостью.

— Сколько стоит здесь у вас удар кинжалом? — спросил Альба.

Екатерина несколько раз шумно вздохнула, она сделала попытку усмехнуться, вовсяком случае в ее тоне прозвучала ирония.

— Десять тысяч ударов кинжалом стоят столько же, сколько пушки, сожженныегорода и междоусобная война.

— При чем тут десять тысяч? — презрительно отозвался Альба. — Я имею в видуодин-единственный. — Лишь теперь соблаговолил он приблизить свое лицо с узкой,острой бородкой к уху сидевшей в высоком кресле королевы. И сказал:

— Десять тысяч лягушек — это все-таки не лосось.

Екатерина сделала вид, будто обдумывает его слова, хотя отлично поняла ихсмысл: чтобы выиграть время, она повернулась к дверям, потом к высоким окнам.Про камин позади ее кресла она забыла. Затем так понизила голос, что даже Альбас трудом разбирал ее слова:

— Под лососем вы должны разуметь по крайней мере двух особ.

Теперь заговорил шепотом — и он. Они шептались довольно долго. Потом ихголовы отодвинулись одна от другой, герцог отступил, все такой же деревянный,напыщенный, как и в начале разговора. Старая королева грузно поднялась, онпротянул ей кончики пальцев и повел к двери, он шествовал торжественно, онаковыляла, переваливаясь.

Оба давно уже вышли, а в зале все еще царила беззвучная тишина. Было слышно,как перед дворцом сняли караул. Лишь тогда зеленые ветки в огромной пастикамина зашевелились, и оттуда вылезла маленькая фигурка. Фигурка обошла вокругкресла, где только что сидела Екатерина. Генрих опять увидел обоих злодеев,точно они еще были здесь. Он еще раз услышал все, что они друг другу шептали,даже неслышное, даже те два имени, которые подразумевались. Генрих уже отгадалих: имя адмирала Колиньи и — его сердце содрогнулось — имя его матери, королевыЖанны.

Он сжал кулаки, слезы гнева выступили на глазах. Вдруг он завертелся наодной ноге, рассмеялся, весело выругался. Этому ругательству он научился народине от старика, от деда д’Альбре, — святые слова, искаженные донеузнаваемости. Потом он звонко крикнул, и откликнулось эхо.

Moralite

Ainsi le jeune Henri connut, avant l’heure, la mechancete deshommes. Il s’en etait un peu doute, apres tant d’impressions troublesreplies en son bas age, qui n’est qu’une suite d’imprevus obscurs.Mais en s’ecriant allegrement _Ventre-Saint-Gris_ au momentmeme ou lui fut revele tout le danger effroyable de la vie, ilfut connaitre au destin qu’il relevait le defi et qu’il gardait pourtoujours et son courage premier et sa gaite native.

C’est ce jour la qu’il sortit de l’enfance [5].

Поучение
Так юный Генрих познал до срока людскую злобу. Он уже догадывался о нейпосле стольких мрачных впечатлений, полученных им в раннем детстве, котороепредставлялось ему лишь вереницей удивительных неожиданностей. Однако, веселовоскликнув: «Клянусь святым Пупом», в ту самую минуту, когда ему открылись всегрозные опасности жизни, он заявил судьбе, что принимает ее вызов и сохранитнавсегда и свое изначальное мужество и свою прирожденную веселость.

В этот день и кончилось его детство.

II. Жанна

Крепость на берегу океана

Все это я отлично видел и слышал, — рассказывал Генрих своей дорогойматушке, когда они в первый раз получили возможность побеседовать наедине.Произошло это лишь в Париже, хотя Жанна присоединилась к королевскому двору,едва только он пустился в обратный путь.

— И знаешь, мама, что мне кажется? Альба заметил меня. Зелень в камине быланедостаточно густая, я задевал за ветки, они шевелились.

— Он мог подумать, что это ветер. Неужели он бы тебя не вытащил оттуда?

— Другой бы так и сделал, но не этот испанец. Видел я его лицо, не человекон! И если бы он счел нужным, так просто сунул бы в листву свою шпагу испрашивать бы не стал, кто там прячется. Но для этого он слишком надменен, да ипотом он был уверен, что ничего нельзя разобрать, когда говорят так тихо. Нет!— воскликнул Генрих, заметив, что Жанна хочет возразить ему. — Для меня неслишком тихо! Я твой сын, потому я и понял, что они против тебя замышляют.

Жанна взяла руками его голову и прижалась щекой к его щеке.

— Люди не прочь прихвастнуть даже постыдными деяниями.

— Люди, но не чудовища! — отозвался Генрих горячо и нетерпеливо. — А уж дочего оба смешные! — Он вдруг вырвался из рук матери и, передразнивая Альбу,сначала торжественно прошествовал по комнате, а затем проковылял,переваливаясь, как Екатерина. «У него прямо дар подражания», — отметила просебя Жанна; все же она не рассмеялась, и сын понял, что его рассказ заставил еепризадуматься.

Потом она так устроила, что им обоим удалось покинуть двор и бежать.Действовала она столь осторожно, что даже Генрих ни о чем не догадывался.Началось это с поездки в одно из ее поместий, которая завершилась вполнебезобидным возвращением. И лишь второе путешествие, предпринятое Жанной вместес сыном по нескольким провинциям, где у него были земли, кончилось бегством наюг. Был февраль, когда они приехали в По; принцу Наваррскому шел четырнадцатыйгод, и тут он получил первые наставления, как управлять государством и каквести войну, что, впрочем, одно и то же.

Жанна обращалась с собственными подданными, словно с врагами, ибо вотсутствие королевы они взбунтовались против истинной веры, и вот нежная Жаннапревратилась на время в свирепую повелительницу. Она отправила противбунтовщиков своего сына, при нем многолюдный штаб из дворян и пушки, иприказала отомстить за одного из убитых единоверцев; солоно пришлось тогдамятежникам.

Вскоре после того ее родственник Конде задумал, ни много, ни мало, какнапасть на короля Франции я его двор. Медичи сочла, что сигналом к новымволнениям и на севере и на юге послужило бегство ее подружки Жанны; и, какобычно, когда обстоятельства складывались не в ее пользу, она решилапоторговаться. Мадам Екатерина послала к Жанне одного сладкоречивогоцаредворца, — носившего, к тому же, звучное имя; но сколько тот ниораторствовал, Жанна понимала, что ее хотят снова заманить ко двору и прибратьк рукам.

Поэтому она напрямик потребовала для своего сына наместничества над всейГиеннью, обширной провинцией с главным городом Бордо; до сих пор Генрих носилтолько титул наместника. Но так как Екатерина и теперь ничего не пожелала датьему, все стало ясно. Тогда Колиньи и Конде немедля продолжили поход. Жаннаподозревала, что враги хотят теперь силой завладеть принцем Генрихом; особенногерцога Лотарингского она считала способным на все. Он был опаснее, чемкоролевский дом, который уже держал власть в своих руках. Гиз же еще тольковожделел к ней, а Жанна д’Альбре знала по себе, что это значит.

Поэтому она решила переехать в ту местность, где находились главныепротестантские твердыни; местность называлась Сэнтонж и лежала к северу отБордо, на побережье океана. Генрих был радостно взволнован, тогда как матьмучили сомнения. — Почему ты плачешь, мама?

— Потому что я не знаю, что хорошо и что дурно.

Вечно сатана старается помешать всякому благому начинанию, и, как бы я нипоступала, я боюсь, что действую, по его наущению.

 вернуться

5.

В оригинале moralites (поучения) даны только по-французски, безнемецкого перевода.

— А Бовуа говорит, что я уже большой, могу идти на войну и сражаться.

— Да кто такой сам Бовуа? Разве сатана никогда не говорил через него?

— Сейчас он пользуется устами господина де ла Мот-Фенелона. — Это былпосланец Екатерины. — А я сразу же узнаю голос лукавого! — воскликнулГенрих.

На это Жанна промолчала. Она была счастлива: Пусть хоть четырнадцатилетниймальчик знает, что хорошо и что нет. Когда она смотрела на его полудетскоерешительное лицо, она начинала презирать окружавших ее господ, не советовавшихей порывать с двором, — ведь сами они были либо светскими щеголями, либо простослабыми душонками. В такие минуты она уже не опасалась нашептываний сатаны изаранее торжествовала победу. Ее сын достаточно подрос, чтобы подержать в рукахоружие, а это — главное.

Она спросила только для очистки совести:

— За что же, сын мой, ты будешь сражаться?

— За что? — переспросил он, удивившись, ибо совсем позабыл о цели борьбы,радуясь, что сможет наконец схватиться с врагом.

Жанна не настаивала, она думала: «Поймет! Коварство врагов, особенно жековарство судьбы, подскажет ему ответ. Мысль о том, что он сражается заистинную веру, будет каждый раз придавать ему силы. Да, наверное, и кровьзаговорит: ведь дядя Конде — ему более близкая родня, чем любой из католическихкнязей. А кроме того, королевство ждет умиротворения, через нашу победу», — просебя добавила Жанна, вспомнив о своих высших обязанностях. «Но главное, —вернулась она опять к прежней мысли, — это служение богу. Вся жизнь моегомилого сына должна быть как бы отлита из одного куска, и эту цельность ей даствера».

Так ошибалась королева Жанна, предсказывая будущее своему веселому драчуну.Она знать ничего не хотела о ногах принцессы Марго, хотя собственными глазамивидела, насколько он занят ими, когда стояла у окна со своей подружкойЕкатериной. Забыла она и о том, что в монастырской школе Генрих все-такиотрекся от своей веры и пошел к обедне. Правда, он некоторое время мужественносопротивлялся, но что может сделать ребенок, когда все на него наседают? Чтоможет сделать даже взрослый, если ему хочется иметь друзей и наслаждатьсяжизнью, а не разделять участь мучеников? Королева Жанна принадлежала к числутех, кто, несмотря на все пережитые испытания и гнусные козни врагов, сохраняютдо конца своей жизни душу, доверчивую и простую. Зато, даже старея, они ещеспособны любить и верить.

Генрих знал Жанну лучше, чем она знала его; поэтому он редко просил у нееденег. Он пристрастился к игре, любил попировать, добывая себе средства тем,что нежданно-негаданно посылал людям на дом долговые расписки. Расписку либовозвращали обратно, либо присылали деньги; но от матери он эти проделкитщательно скрывал. Только война может погасить его долги, — наконец решилмолодой человек. Не только возвышенные и бескорыстные побуждения заставляли егожелать междоусобной войны: он был в таком же положении, как и другие голодныегугеноты. Но это шло на пользу дела, которому он служил, ибо тем горячее иубежденнее он говорил и действовал.

Жанна тронулась в путь вместе с ним; по дороге к протестантской крепостиЛа-Рошель они опять замешкались, встретив того же самого посланца французскогокороля. Он осведомился у Генриха, почему принц стремится во что бы то ни стало— в Ла-Рошель, к своему дяде Конде.

— Чтобы не тратиться на траурную одежду, — тут же нашелся Генрих. — Нам,принцам крови, надо умереть всем сразу, тогда ни одному не придется носитьтраур по другому. — Этот господин, видно, считал Генриха дураком, иначе он нестал бы восстанавливать его против родной матери. Не называя ее имени, онзавел разговор о поджигателях междоусобной розни.

— Довольно одного ведра воды! — воскликнул тут же Генрих. — И пожаруконец!

— Как так?

— Пусть кардинал Лотарингский вылакает его до дна и лопнет! — А еслигосподин придворный не понял, значит, он менее смышлен, чем пятнадцатилетниймальчишка. Жанна больше всех умела ценить находчивость Генриха. Она была такпоглощена сыном, что не слишком спешила и чуть не попалась в лапы к Монлюку,который опять следовал за ней по пятам. Но все же и мать и сын благополучнодостигли укрепленного города на берегу океана, и какая это была огромная,светлая радость — наконец увидеть вокруг себя только лица друзей! Потому-то иблестели их взоры, плакали они или смеялись. Колиньи, Конде и все, кто уже былив Ла-Рошели и тревожились за них, праздновали встречу такой же сердечнойрадостью.

А это немало — город, полный дружелюбия и безопасности, когда позади целаястрана ненависти и преследования! Сразу исчезают недоверие, осторожность,забота, и на первых порах избегнувшему беды достаточно того, что он свободен,что он вольно дышит. Обо всем, что тебя мучило и терзало, можно рассказатьвслух, а остальные смотрят на тебя и словно говорят твоими устами. Ты уже неодинок и знаешь, что тебя окружают только те, кого тебе не нужно презирать.Избави нас от лукавого! Проведи чрез все опасности тех, кого я люблю! И вот мыздесь!

Он стоял у самого моря. Даже во мраке ночи Генрих мог, не боясь нападений,ходить в гавань и на бастионы. Мощно катились перед ним морские валы, сшибаясь,переваливаясь друг через друга, и в их реве слышался голос дали, его незнавшей, а в морском ветре он ощущал дыхание иного мира. Его дорогая матьуверяла, что если сердце в груди бьется уж слишком сильно, то это бог. А сын ееГенрих опьянялся мыслью о том, что не перестанут водяные громады греметь икатиться, пока не домчатся до невысоких побережий нового материка — Америки.Рассказывают, что она дика, пустынна и свободна; свободна, думал он, от зла, отненависти, от принуждения верить либо не верить в то или а другое, смотря потому, придется ли за это пострадать или удастся получить власть. Да, по ночам,окруженный морем, стоя на камнях, залитых пеной, юный сын Жанны становилсятаким же, как его дорогая мать, а то, что он называл Америкой, было скореецарствием божиим. Временами звезды поблескивали между мчавшихся, почти незримыхоблаков; вот так и душа пятнадцатилетнего мальчика, подобная облаку,мгновениями пропускает свет. Позднее это будет ей уже не дано. Земля у него подногами будет становиться все плотнее и вещественнее, и к ней прилепится онвсеми своими чувствами и помышлениями.

Цена борьбы

Принц Наваррский торопил стариков с началом похода. Не нужно никакихсовещаний, никаких речей. Представителям города на их приветствия онотвечал:

— Я так хорошо говорить не умею, а сделать сделаю кое-что получше. Да,сделаю!

Наконец-то увидеть врага, рассчитаться с ним, наконец-то вкусить наслаждениеместью!

— Это же вопиющее дело, матушка: французский король прибирает к рукам всетвои земля, его войска покоряют нашу страну! Я хочу сражаться! И ты ещеспрашиваешь, за кого? Да за тебя!

— А письмо судебной палате в Бордо моя подружка Екатерина ловко смастерила.Оно должно лишить меня всех моих владений, я будто бы здесь в плену, а развеона сама не замыслила того же? Нет, тут убежище, а не темница, хоть и нельзямне выезжать из города и пользоваться моими угодьями. Но да будет эта жертвапринесена богу! Иди и порази его врагов! За него сражайся!

Она сжала виски сына своими иссохшими руками и формой головы и чертами лицаон был очень похож на мать: те же высокие узкие брови и ласкающие глаза, тот жеспокойный лоб, темно-русые волосы, волевой маленький рот; все в этом худощавомюноше, казалось, расцветает, я этот расцвет словно в обратном порядке отражалувядание матери. Он был здоров и строен, его плечи и грудь становились всешире. Однако он не обещал быть высоким. Нос был длинноват, хотя пока его кончиклишь чуть-чуть загибался к губе.

— Я отпускаю тебя с радостью, — заявила Жанна тем низким и звучным голосом,какой у нее бывал, когда она как бы поднималась над собою. И лишь после егоотъезда она дала волю слезам и расплакалась жалобно, точно ребенок.

Немногие плакали в городе Ла-Рошель, глядя, как войско гугенотов выступаетчерез городские ворота. Напротив, люди радовались, что близится час господен,победа его. У большинства воинов семьи остаюсь в стане врага, были оторваны ототцов и мужей, солдаты крепко надеялись отвоевать их у противника. Ведь этонесказанное облегчение — идти на такую войну!

И все же поборники истинной веры были разбиты. Два тяжелых поражения нанеслоим католическое войско, а ведь численность их была не меньше: по тридцать тысячстояло с обеих сторон. К протестантам ходили подкрепления с севера Франции и сюга. Кроме того, они могли рассчитывать на поддержку принцев Оранского иНассауского и герцога Цвейбрюкенского. Ведь для истинной веры нет границ междустранами и различий между языками: кто стоит за правду, тот мне друг и брат. Ивсе-таки они дважды потерпели тяжелое поражение.

А вышло это потому, что Колиньи слишком тянул. Следовало гораздостремительнее пойти на соединение с иноземными союзниками и перенести войну всердце Франции. Вместо того Колиньи позволил врагу напасть на него врасплох, вто время как протестанты еще очень мало продвинулись вперед; тогда он призвална помощь Конде и пожертвовал принцем крови, лишь бы спасти свое войско. ПодЖарнаком от пули, посланной из засады, Конде пал. В армии герцога Анжуйскогобыла великая радость, труп положили на ослицу и возили повсюду: пусть солдатыглядят на него и верят, что скоро вот так же прикончат всех протестантов. НоГенрих Наваррский, племянник убитого, решил, что он лучше знает, в чем волягосподня. Теперь пришел его черед, вождем стал он.

До сих пор Генрих скакал на своем коне перед войском, только и всего; норазве не таился в этом глубокий смысл — мчаться навстречу врагу, когда тыневинен, чист и нетронут, а враг погряз в грехах и должен быть наказан?Впрочем, это — его дело, тем хуже для него, а мы целый день в движении, попятнадцать часов не слезаем с седла, мы великолепны, неутомимы и не чувствуемсвоего тела. Вот Генриха подхватывает ветер, он летит вперед, глаза становятсявсе светлей и зорче, он видит так далеко, как еще никогда, — ведь у него теперьесть враг. А тот вдруг оказался не только в ветре, не только в дали. Онвозвестил о себе: пролетело ядро. Звук у выстрела слабый, а ядро в самом делележит вот тут, на земле, тяжелое, из камня.

В начале каждого боя Генриха охватывал страх, и приходилось преодолеватьего. «Если бы мы не ведали страха, — сказал ему один пастор, — мы не могли бы ипобеждать его во славу божию». И Генрих делал над собой усилие и становился наместо того, кто падал первым. Так же поступал его отец, Антуан, и пуля попала внего. В сына пули не попадали, страх исчезал, и он мчался со своими людьмиокружать вражескую артиллерию. Когда это удавалось, Генрих радовался, словно тобыла веселая проказа.

Теперь дядя Конде погиб — и беззаботному мальчику пришлось стать серьезным,возложить на себя бремя ответственности. Его мать Жанна поспешила к нему, самапредставила войскам нового вождя — сначала кавалерии, потом пехоте. А Генрихпоклялся своей душой, честью и жизнью всегда служить правому делу, и войскавосторженно приветствовали его. Зато теперь ему приходилось не только нестисьверхом навстречу ветру, но и заседать в совете. Довольно скучное дело, если быне смелые шутки, которыми он развлекался. Огромное удовольствие доставило емуодно письмецо к герцогу Анжуйскому. Так именовался теперь второй изздравствующих сыновей Екатерины, — раньше он был просто монсеньером; его тожезвали Генрих, один из трех Генрихов былых школьных лет в Париже. А теперь онишли друг на друга войной.

И вот этот самый Генрих-монсеньер обратился к Генриху Наваррскому свысокомерным и нравоучительным посланием о его долге и обязанностях передгосударством. Это бы еще куда ни шло, но как ужасен был витиеватый, напыщенныйслог!.. Либо секретарь, должно быть, иноземец, потея от натуги, постаралсясделать его возможно цветистее, либо сам монсеньер уже не знал, что придуматьповычурнее да пожеманнее: точь-в-точь его сестрица Марго! Принц Наваррский вответном письме высмеял всю эту достойную семейку. Писавший-де выражается так,точно он из другой страны и простой разговорной речи обыкновенных людей незнает. Ну, а правда, конечно, там, где правильно говорят по-французски!

Генрих ссылался на язык и стиль. Но при этом не смог скрыть и своихпогрешностей, не доходивших до его сознания: ведь и сам он родом был бог вестьоткуда и тоже говорил вначале несколько иначе, чем парижане. Потом он научилсяречи придворных и школяров, а под конец — речи солдат и простого народа, и ихязык дал ему всего ближе. «Своим языком я избрал французский!» — воскликнет онпозднее, когда снова отдаст себе отчет в своем происхождении. Однако сейчасему хотелось верить, что этот язык для него был первым и единственным. Оннередко спал на сене вместе со своими солдатами, не снимая платья, как и они,умывался едва ли чаще, и пахло от него так же, и так же он ругался. Однугласную Генрих все еще произносил иначе, чем они, но этого он не желалзамечать: он забыл, как некогда на школьном дворе два других Генриха,подталкивая друг друга, презрительно улыбались тому, что он употреблял слово«ложка» в мужском роде. Он и до сих пор так говорил.

Иногда Генрих отчетливо видел военные ошибки, которые допускал Колиньи. Этобывало в те минуты, когда жажда жить и мчаться вперед на коне не захватывалаего целиком. Обычно ему казалось, что важнее биться, чем выигрывать битвы, —ведь жизнь так долга и радостна. Адмирала, старика, нужно почитать, он хорошоизучил военное дело; только поражения, победы и опыт многих лет дают такоезнание. Но этому воплощенному богу войны с трагической маской статуи Генрих неповерял своих сомнений; он делился — ими лишь с двоюродным братом Конде, сыномубитого принца крови, которого Колиньи принес в жертву.

Они сходились в том, что обычно сближает молодежь: старик-де отжил свое.Теперь ему все не удается, и — раз уж мы заговорили об этом — скажи, когда онбрал верх? Впрочем, не будем грешить: однажды — все старики это помнят — онспас Францию во Фландрии, при… ну, как называется этот город? Тогда Гизы ещезатеяли войну против нашего исконного врага Филиппа Испанского. Но дело былодавным-давно, в незапамятные времена, кто теперь помнит все это? Господинадмирал отсоветовал начинать, поход, в последнюю минуту предотвратил поражение,самолично засев в неукрепленном городе; а кто получил награду? Не он, а Гизы,хотя они были виновниками войны. Это еще хуже, чем если бы он… а, а! —вспомнил, Сен-Кантен называется эта дыра… — чем если бы он сразу же отдал ееиспанцам. Уж кому не повезет…

Что правда, то правда, в свое время он отнял у англичан Булонь. Это всемизвестно. Он командовал французским флотом, и когда я с камней в Ла-Рошелисмотрел в ту сторону, где лежит Новый Свет, мне думалось, что господин адмиралКолиньи первый из французов попытался основать французскую колонию.Четырнадцать эмигрантов и два пастора отплыли в Бразилию, но, конечно, ничегоиз этой затеи не вышло. Старика постигла та же участь, что и большинство людей:он все поставил на карту и проиграл. Если уж не повезло…

Колиньи нередко побеждал, верно; но ведь то были победы над королем Франции,которого он всего-навсего старался помирить с его подданными — протестантами —и вырвать из рук Гизов. Поэтому господину адмиралу приходилось без концаподписывать дутые договоры, а потом война начиналась сызнова. Адмирал хотелдоказать своей умеренностью, что он в конце концов не мятежник против короля, ивсе-таки однажды сделал попытку даже захватить в плен Карла Девятого, и тот емуникогда не мог простить, что вынужден был бежать. Либо ты, во имя божие,мятежник против короля, либо не наступай с войском на Париж, а уж еслинаступать, то не давай водить себя за нос, вместо того чтобы взять приступомстолицу королевства, разграбить ее и стереть с лица земли весь королевскийдвор! И вот, как только двору угрожает опасность, король выпускает эдикт,обещающий протестантам — свободу вероисповедания, а на другой же день тут женарушается. Да если бы и соблюдался, так что были бы наши братья по вере? Задвадцать миль приходится ехать или бежать гугеноту, когда он хочетприсутствовать на богослужении — нам разрешено иметь слишком мало молитвенныхдомов! Нет, не нравится мне побеждать без толку.

Конечно, он превосходный полководец и герой благочестия. Ведь ревнителиистинной веры в меньшинстве, и если нас боятся, так лишь потому, что боятсягосподина адмирала, и если посылают к нам посредника для переговоров, теспрашивают: «Знаете ли вы, для двора вы звук пустой, все дело в господинеадмирале?» А теперь взгляни на него, что же осталось от всех его успехов, отжизни, полной самых благоусилий? Говорят, до той, давнишней победы подСен-Кантеном, которая для него обернулась так несчастливо, а для его врагов —Гизов — так удачно, он был всемогущим фаворитом. Еще царствовал ныне покойныйкороль, он любил Колиньи, озолотил его, мадам Екатерина еще пикнуть не смела, аее сын Карл был еще дитя. Это времена его славы, мы их не застали. Теперь и мыздесь, что же происходит вот в эту самую минуту, когда мы с тобой беседуем?Враги в Париже распродают с молотка его мебель из Шатильонского замка, которыйони предали огню. Колиньи приговорен к удушению и повешению на Гревской площадикак мятежник и заговорщик против короля и королевской власти. Имущество егоконфисковано, дети объявлены бесправными и лишенными честного имени, и тому,кто выдаст его — живого или мертвого, — обещана награда в пятьдесят тысячталеров. Мы, молодые, всегда должны помнить: господин адмирал пошел на все радиистинной веры и унизился ради величия господня. Иначе это было бынепростительно!

— Он убил старого герцога Гиза, — единственное, что он сделал ради самогосебя, и мне, говоря по правде, это понравилось больше всего. Мстить нужно, —заявил молодой Конде. А его двоюродный брат Генрих ответил:

— Я не выношу убийц, да господин адмирал и не убийца. Он только не остановилубийцу.

— А что говорит его совесть?

— Что тут есть разница. Совершить убийство мерзко, — возразил Генрих. —Подсылать убийц — недопустимо. Не удерживать их, пожалуй, можно, хотя не хотелбы я оказаться перед такой необходимостью. А все-таки следовало бы заставитькардинала Лотарингского вылакать полную бочку воды. Только он и его домвиноваты во всех несчастьях, постигших Францию. Они предают королевство в рукиФилиппа Испанского в надежде, что он посадит их на престол. Они одни вызывают кнам, протестантам, ненависть короля и народа. И они хотели убить Колиньи, онипервые начали, он только опередил их. Может быть, ему не надо было этоотрицать. Я лично верю, что господь оправдает его.

Конде заспорил, он думал не только об убийстве герцога Гиза, но и о своемотце, принесенном в жертву адмиралом и павшем под Жарнаком.

— Господин Колиньи не любил моего отца за то, что у него было слишком многолюбовниц, иначе он бы не погубил его. Но господин адмирал умеет договариватьсясо своей совестью, а ты, видно, учишься у него! — заявил юноша вызывающимтоном.

— Смерть твоего отца была необходима для победы истинной веры, — мягкопояснил Генрих.

— И для твоей тоже! С тех пор ты стал у нас первым среди принцев!

— Я был им и до того по праву рождения, — быстро и с внезапной резкостьюотозвался Генрих. — Увы, это бесполезно, если нет денег и есть могущественныевраги и к тому же сражаешься как беглец, которого стараются поймать. А что мыделаем, чтобы все это изменилось? Разве мы наступаем? Я — да! Двадцать пятогоиюня, — этого дня я никогда не забуду, — это был мой день и моя первая победа!Но разве я могу похваляться перед стариком моей первой победой?

— Да и схватка-то была пустячная. Адмирал ответил бы тебе, что хоть ты ипорезвился под Ла-Рошелью, а все же нам пришлось засесть в укреплениях иждать немцев. А когда рейтары наконец явились, помнишь, что было? — Голос Кондезвучал громко и гневно. — Тогда мы поспешили отправить как можно больше войсккоролеве Наваррской, чтобы они очистили ее страну от врагов. И теперь за эторасплачиваемся.

— Ничем ты не расплачиваешься, — сказал Генрих. — У тебя что ни день, тоновая девчонка.

— И у тебя тоже.

Оба подростка выпустили из рук поводья, остановились и в упор посмотрелидруг на друга. Конде даже погрозил кулаком. Но Генрих не обратил на этовнимания; напротив, вдруг обвил руками шею двоюродного брата и поцеловал его.При этом он подумал: «Немножко завистлив, немножко слаб, но по крайности все жене друг, а если нет, так должен стать другом!»

Обнял кузена и Конде. Когда они опустили руки, глаза у него были сухи, а уГенриха влажны.

Все же посылать войска в Беарн стоило, ведь они там побеждали. Господам вПариже придется над этим призадуматься, решил сын Жанны, мадам Екатерине тоже,пожалуй, станет душновато под ее шубой из старого жира. Мы стоим с большейчастью нашей армии в Пуату, на полпути к столице королевства, и мы его завоюемлюбой ценой! Вперед!

Оба потребовали свидания с адмиралом, и Колиньи принял их, хоть и труднобыло ему придать своим чертам выражение решимости и непоколебимого упования набога: уж слишком много ударов обрушил на него господь за последнее время!Однако старый протестант выказал себя твердым в несчастье, он знал, что емупредстоят суровые испытания. Ведь никому нет дела до того, какая тоскаовладевает им в иные часы ночи, когда он остается один и даже к всевышнему ужене находит пути. Все же он выслушал взволнованных подростков с полнымсамообладанием.

Двоюродный брат был необузданнее Генриха. Безо всяких учтивостей онпотребовал, чтобы Колиньи шел на Париж. Бросил ему упрек в робости за то, чтостарик не предпринимает решительных шагов, — осадил Пуатье, и ни с места, никаквзять его не может. Враг же этим пользуется и собирает свои силы.

Адмирал задумчиво смотрел на обоих, на того, кто кипел, и на того, кто молчаждал. Умудренный опытом, старец отлично понимал, чью именно волю и мысльвыражает этот юноша, потому и ответ свой обратил не к Конде, а к Наварре.Колиньи объяснил: позиции врага на пути к Парижу слишком сильны, и не остаетсяничего иного, как искать соединения с войсками, отосланными на юг; кроме того —тут он многозначительно поднял палец, — ему ведь надо позаботиться и обиноземцах: они должны получить свое жалованье. Иначе они сбегут. Сам он ужепожертвовал фамильными драгоценностями, не допустив, чтобы наемники самочиннодобывали себе вознаграждение. Но об этом он умолчал; христианину не подобаеткичиться своими жертвами, и человеку гордому также. Колиньи предоставилмолодому принцу Генриху, разглагольствовать и предъявлять ему незаслуженныеобвинения.

— Вы позволяете им грабить страну. Я, правда, молод, господин адмирал, ивоюю не так давно, как вы. Но я никогда не думал, что чужеземцы, вместо тогочтобы сражаться бок о бок с нами, будут жечь наши деревни и пытать нашихкрестьян, вымогая у них последние крохи. Деревенские жители убивают мародеровиз вашего войска, ибо это хищные звери, мы же расправляемся все ужаснее слюдьми, которые говорят на машем языке.

— Они не признают нашей веры, — отозвался протестант, трагическинасупившись. Генрих стиснул зубы, иначе у него вырвались бы слова — он с ужасомслышал, как они уже звучат у него в душе, — слова возмущения противрелигии.

— Не может быть, чтобы все это свершалось по воле божией! — воскликнулон.

Колиньи решительно отрезал:

— В чем воля божия, — это вы узнаете, мой принц, в конце похода. Но господьбог, видно, хочет еще сохранить меня для угодных ему деяний: стража опятьпоймала убийцу, подосланного ко мне Гизами.

Про себя он решил держать этого молодого критика как можно дальше. Передбитвой под Монконтуром, которую адмиралу опять было суждено проиграть, онотправил обоих принцев, ради их безопасности, в тыл, хотя один бушевал, адругой горько плакал. Потом снова появилась Жанна д’Альбре, и они стали держатьсовет. После нового поражения протестантское войско лишилось еще трех тысячсолдат, и не оставалось ничего другого, как отвести его на юг, не ожидая, чтобыего меньшая часть присоединилась к нему на севере.

Жанна, как обычно, привезла с собой своих пасторов. Она втайне совещалась сКолиньи, и после этих совещаний павший духом старик еще раз стал победителем.Ибо та внутренняя победа, которую мы одерживаем в своей душе, — это главное,военная победа идет за ней по пятам: так верила Жанна. После совещаний еепасторы запевали псалмы, а войско и его полководец чувствовали себя опятьблагочестивыми и сильными.

И вот войско двинулось форсированным маршем, и обе его разобщенные частидействительно соединились. Протестанты прошли через всю страну вплоть дографства Невер. И отсюда они стали угрожать Парижу. Двор сейчас же зашевелился.Колиньи еще продвигался вперед, а госпожа Екатерина и Жанна уже торговались.Войско еще наступало, а мир был уже подписан, и лишь тогда оно остановилось.Этим договором протестантам была дана свобода вероисповедания.

Генрих радовался вместе с матерью: он видел, что она счастлива. И даже самчувствовал себя счастливым, пока ни о чем не задумывался. Однако во времянаступления он заболел, ему пришлось застрять в каком-то городе, и тут, надосуге, он припомнил все ужасы этой войны и навсегда запечатлел их в своейпамяти. А может быть, он и заболел от злодейств, совершенных протестантскимвойском, как некогда свалился как будто в оспе лишь потому, что его принуждалисделаться католиком.

Генрих не скрыл от адмирала мучивших его сомнений. Он сказал:

— Господин адмирал, вы и вправду верите, будто свободу совести можнопредписать всякими соглашениями и постановлениями? Вы великий полководец, выушли от врага и угрожали королю Франции в его столице. А народ в техпровинциях, куда мы принесли бедствия войны, все равно будет твердить омятежниках, которых называют гугенотами, и не даст нам спокойно молиться там,где мы только что грабили и убивали.

Но победитель Колиньи отвечал:

— Принц, вы еще очень молоды, кроме того, вы лежали больной, когда мыпробивались вперед. Люди скоро все забывают, и только господь будет помнить, начто нам пришлось пойти ради его святого дела.

Генрих не поверил; но если это правда, думал он, то тем хуже, что самомугосподу богу, а не только ему, Генриху, пришлось увидеть, как несчастных людейподвешивают, чтобы они показали, где у них спрятаны деньги, а под ногамиразводят огонь! Боясь сказать лишнее, он отвесил победителю поклон и вышел.

Семейная сцена

За этим последовало недолгое время, когда Жанне и Генриху могло показаться,что они живут на мирной земле, без ненависти, без коварства. Жанна управляласвоей маленькой страной, он — обширной провинцией Гиеннь. Ей уже не надо былокарать, ибо ее подданные снова сделались добрыми протестантами. Генрих же отчистого сердца представлял короля Франции. В самом деле, почему он должен бытьисконным врагом королевского дома? Нет, столь глубоких корней поучения матери внем не пустили. Молодому человеку иногда следует и позабыть о честолюбии.Поэтому, когда Генриху исполнилось восемнадцать лет, он в течение несколькихбыстро пролетевших месяцев твердил: «Довольно я сделал для жизни! Женщины такпрекрасны, и искать их благосклонности — дело более увлекательное, чем война,религия или борьба за престол!»

Он разумел молодых женщин и те мгновения, когда они словно уж и нечеловеческие существа, а скорее богини — до того прекрасно их торжествующеетело. Каждый раз, когда ом познавал их и убеждался, что они из плоти и крови,они все же продолжали казаться ему созданиями другого мира, ибо воображение ижелание тотчас снова их преображало. К тому же это были все новые женщины, такчто он не успевал в них разочаровываться. Генрих слишком часто их менял.Поэтому он еще не догадывался, что в их восхитительных телах вместо владевшихим возвышенных чувств чаще всего живут лишь расчет да ревность. И если однаначинала ненавидеть его, то он был способен полсуток мчаться верхом без отдыха,чтобы за свою пылкость добиться награды от другой. И та ждала его — ее взорсиял, лицо ее было ликом вечной любви. Он падал к ногам какой-нибудь новойвозлюбленной и целовал край ее одежды, наконец достигнув блаженной цели последолгой, бешеной скачки. Слезы туманили ему глаза, и сквозь их пелену женщинаказалась ему вдвое прекраснее.

Однако в то время, как Генрих жил для молодых женщин, несколько более зрелыхдам без его ведома занимались его судьбой. И первая — мадам Екатерина. Однаждыутром, в Лувре, она удостоилась высочайшего посещения своего сына КарлаДевятого. Карл был еще в ночной сорочке — так спешил к матери этот рыхлыймолодой человек. Не успев прикрыть за собою дверь, он воскликнул:

— Я же говорил тебе, мама!

— Твоя сестра впустила его?

— Да. Марго спит с этим Гизом, — сердито подтвердил Карл.

— А что я тебе говорила? Потаскуха, — выразилась мадам Екатерина с тойточностью, какой требовали обстоятельства.

— И вот вам благодарность за то, что ей дали хорошее образование! — гремелКарл. — Знает латынь: уж такая ученая, что даже за обедом читает! Танцуетпаванну, хочет, чтобы ее воспевали поэты, — перечислял он, горячась все больше,— завела позолоченную карету, на головах лошадей — плюмажи шириной с моюзадницу. Но я знаю, что она проделывает: я подсмотрел! С одиннадцати лет этадрянь такими делами занимается.

— Ты же и сводил ее, — уточнила Екатерина. Но Карл не дал прервать себя. Онзнал всех любовников своей сестры и, бранясь, перечислил их. Потом вдруг обмяк,умаялся от своей ярости, — при его комплекции подобные волнения были оченьвредны. Лицо Карла побурело, задыхаясь, он с размаху повалился на кроватьматери, так что взлетел пух от подушек; потом пробурчал:

— А мне-то какое дело? Горбатого могила исправит, так и будет путаться либос Гизом, либо еще с кем-нибудь. Плевал я на нее.

А его мать смотрела на него и думала: «Всего несколько лет тому назад у негобыл такой благородный вид — прямо портрет на стене. А сейчас — еще немного, ибудет просто мясник, а не король. Как это я так маху дала! Да ведь не я, а всеэти паршивые Валуа. Кровь рыцарей-варваров сказывается вновь и вновь, и вотопять видишь этакого, из той же породы», — рассуждала дочь Медичи — потому, чтоее малоизвестные предки жили в удобных комнатах, а не в конюшнях и военныхлагерях.

Она сказала своим однообразным, тусклым голосом: — Коли твоя сестра такведет себя, мне скоро придется, пожалуй, взять Генриха Гиза в зятья. И ктотогда, мой бедный мальчик, возьмет верх — ты или он?

— Я! — прорычал Карл. — Я король!

— Божией милостью? — спросила она. — Одно пора бы уже зарубить себе на носу:каждый король должен сам помогать этой божией милости, или ему не удержатьпрестол. Сейчас ты король, мой сын, потому, что я, твоя мать, еще жива!

Все это она сказала особым тоном, который был знаком Карлу с детства: слышаего, сын невольно вставал. Он и сейчас поднялся с кровати, где сидел в однойсорочке, из-под которой выпирали жирная грудь и живот; он стоял перед маленькойтолстой старухой, готовый выслушать ее волю.

— А я не хочу, — отрезала она, — чтобы Марго вышла за Гиза, для меня его родслишком силен. Моя воля в том, чтобы она получила в мужья заурядного молодогочеловека, который будет нам служить.

— И кто же это?

— Он должен быть из хорошей семьи, но невлиятельной и в Париже неизвестной.Главное — я хочу иметь его под рукой. Тот, кто досягаем, уже не опасен.

Своих врагов нужно держать при себе, в доме.

— Но ты имеешь в виду не…

— Я как раз договариваюсь с его матерью, главное — пусть присылает его сюда,чтобы он прежде всего был в моей власти.

— Он же еретик! Моя сестра и еретик — о таком союзе никогда не помышляливсерьез!

— А если бы твой брат д’Анжу женился на английской королеве? Елизавета ведьтоже еретичка, и притом великая государыня, собственной милостью.

— Она убивает своих католиков, — сказал Карл скорей со страхом, чем свозмущением. Его мамаша слишком хитроумна. Даже религия не может обуздать в нейдух предприимчивости. Она изрекает самые чудовищные вещи, сохраняя при томполную непринужденность.

— Пусть английские католики сами о себе заботятся, да и французские тоже,— ответила она.

Карл опустил глаза и что-то буркнул, на большее он не дерзал. — Ведьсуществует еще испанский король, — проворчал он наконец.

— Моя дочь, королева Испании, умерла, — заявила Екатерина без всякой скорби.— Отныне мне приходится опасаться со стороны дона Филиппа, как бы он невоспользовался моими затруднениями. Поэтому мои протестанты мне нужны. — И просебя добавила: «А когда у меня больше не будет в них нужды, я поступлю с ними вточности, как поступает королева английская со своими католиками».

Но зачем ей было открывать все это своему бездарному сыну? И она перешла ктому, для чего он ей был нужен.

— Твою сестрицу пора наконец образумить.

— Верно! Эта история с Гизом…

— Который сядет на твое место, — быстро подсказала она.

Карл зарычал:

— Подать мне сюда сестру! Я покажу ей, как отнимать у меня престол!

И он уже бросился было вон из комнаты, но мать успела схватить его зарубашку.

— Не смей! Гиз может быть у нее, а он вооружен.

Карл сразу же остыл.

— И потом, если они тебя увидят, она ни за что сюда не придет. Я желаю,чтобы это дело обсуждалось келейно, здесь, у меня, и больше нигде.

Она хлопнула в ладоши и сказала тут же вошедшей фрейлине:

— Попроси принцессу, мою дочь, явиться ко мне, я должна сообщить ей важнуюновость. Заверь ее, что новость приятная.

Затем они стали ждать — Екатерина сидела неподвижно, сложив руки на животе,а ее тучный сын нетерпеливо бегал по комнате; его ночная сорочка развевалась,он уже заранее сердито сопел и рычал.

Наконец двери широко распахнулись; вошедшая вызвала бы своим видомвосхищение у каждого, но только не у этих двух. Невзирая на ранний час,Маргарита Валуа была одета в платье из белого шелка, все осыпанное блестками.На ней были красные туфли и рыжий парик, а лицо свидетельствовало об умениипринцессы придавать ему с помощью притираний тот самый оттенок, который бываету рыжеватых блондинок.

Она вошла, как того требовал избранный ею тип красоты, — величавой и вместелегкой поступью. Вот так она вошла бы в пиршественный зал. Но достаточно ейбыло взглянуть на мать и на брата, как она поняла, что ее сейчас ожидает.Жеманное личико застыло, гордая улыбка сменилась выражением ужаса, Маргаританевольно отступила. Однако поздно: Екатерина уже сделала знак, и двери снаружизахлопнули.

— Чего вы от меня хотите? — спросила Марго жалобным голоском, который тут жесорвался. Карл Девятый посмотрел на свою мать, и так как она сделала вид, будтоне замечает его взгляда, понял, что ему разрешается все. Взревев, кинулся он насестру. Сорвал с нее рыжий парик, и ее собственные, черные волосы,растрепавшись, упали ей на лоб; теперь она уже не смогла бы придать себевеличественный вид, даже если бы хотела. Царственный брат хлестал ее по щекам,справа, слева, — пощечины так и сыпались на нее, сколько она ни стараласьуклониться.

— С Гизом спишь! — ревел он. — Престол у меня отнимаешь! — хрипел он.

Румяна остались на его пальцах, вместо них на щеках Марго проступилибагровые полосы. Так как она извивалась и откидывалась назад, кулаки братаобрушивались на ее полные плечи.

— У-у, толстозадая!

Тут он судорожно захохотал и сорвал с нее платье. Едва он коснулся ее тела,как ему неистово захотелось измолотить ее всю. Наконец у девушки вырвался вопль— вначале она просто онемела от ужаса; пытаясь спастись, она бросилась вобъятия матери.

— Ага, попалась, — вымолвила мадам Екатерина и крепко схватила принцессу, аКарл Девятый снова начал ее бить.

— Перекинь-ка ее через колено! — посоветовала мадам Екатерина, и он сделалэто, несмотря на отчаянное сопротивление своей жертвы. Одной рукой он, словноклещами, продолжал сжимать стан сестры, а другой бил ее по обнаженным пышнымягодицам. Однако мадам Екатерина, видимо, сочла, что этого мало, и решилаподсобить ему по мере возможности, но, увы, в ее мясистых ручках было слишкоммало сил. Тогда она наклонилась над безупречно округлым задом дочери и укусилаего.

Маргарита взвыла, точно зверь. Карл, в изнеможении, наконец, выпустилсестру, просто уронил на пол и стоял, тупо уставившись на нее, словно, пьяный.У мадам Екатерины тоже перехватило дыхание, и в ее тусклых черных глазкахчто-то посверкивало. Но она уже снова сложила руки на животе и сказала собычным хладнокровием:

— Вставай, дитя мое. На кого ты похожа!

Она кивнула Карлу, чтобы тот протянул руку сестре и помог ей встать. Потомсама начала оправлять одежду дочери. Как только принцесса Марго поняла, чтоопасность миновала, она тотчас снова приняла надменный и властный вид.

— Все разорвал! Болван! Позови мою камеристку!

— Нет, — решила мать. — Лучше, если это останется между нами.

Она сама зашила порванное белое шелковое платье, расправила его исобственноручно наложила на щеки дочери румяна, стертые слезами и пощечинами.По приказу матери Карл отыскал сорванный им с головы Марго парик — он оказалсяпод кроватью, — стряхнул с него пыль и надел ей на голову. Теперь это былаопять та же гордая и пленительная молодая дама, которая перед тем вошла вкомнату.

— Иди, читай свои латинские книги, — пробурчал Карл Девятый. А ЕкатеринаМедичи добавила:

— Но не забывай нравоучения, которое ты сейчас от меня получила.

Англия

Еще одна могущественная женщина интересовалась судьбою Генриха, в то времякак сам он был занят больше всего удовольствиями. Елизавета Английскаяпринимала в своем лондонском замке своего посла в Париже.

— Ты на один день опоздал, Волсингтон.

— На море была буря. Вашему величеству доставили бы, наверно, толькомертвого посла. И боюсь, он не смог бы сообщить вам все, что имеетсообщить.

— Для тебя, Волсингтон, это было бы лучше. Смерть в море не так мучительна,как на эшафоте. А ты ближе к топору и плахе, чем полагаешь.

— Умереть за столь великую государыню — самое прекрасное, чего можетпожелать человек, особенно если он выполнил свой долг!

— Свой долг? Ах, вот как, свой долг! Так что же, по-твоему, самое прекрасное,свинья? — Она ударила его по щеке.

Он видел, что она хочет его ударить, но сам подставил щеку, хотя знал,насколько тяжела эта узкая рука. Королева была женщина рослая, белокожая,неопределенных лет, держалась она очень прямо, словно на ней был панцирь, ирыжие волосы — такой парик Марго Валуа надевала только к некоторым платьям —были у нее свои.

— Французский двор что ни день все больше сближается с королем Испанским, аты мне — ни слова! Мне грозит величайшая опасность потерять мою страну и мойпрестол, а ты только поглядываешь!

— Очень сожалею, но я должен признаться в еще более тяжелой провинности. Ясам распустил эти слухи, но только они ложные.

— Ты распространяешь мне во вред ложные слухи?

— Я подстроил нападение на испанское посольство, там нашли письма, онислужат явным доказательством испанских козней. Но все это неправда, Все этобыло сделано ради блага вашего величества.

— Ты, Волсингтон, тайный католик. Стража! Возьмите его! Ты давно у меня напримете. С удовольствием погляжу, как тебе отрубят голову.

— А владельцу этой головы очень хотелось бы рассказать вам еще одну занятнуюкаверзу, — заявил посланник, уже стоя между двумя вооруженными людьми. — Дело втом, что я только что обещал вашу руку некоему принцу, которого вы совершенноне знаете.

— Вероятно, этому д’Анжу, сыну Екатерины? — Она сделала знак страже, чтобыони отпустили посла. Раз тут замешаны брачные планы, она должна их сначалаузнать.

— Боюсь, что д’Анжу был бы ошибкой. Мне ведь известно, вы не слишкомвысокого мнения об этих Валуа, и не без основания. Нет, это один протестантик сюга. Валуа намерены взять его в зятья, это неглупо. Он мог бы выбить их изФранции.

— Но тогда они вторгнутся во Фландрию. Брак принцессы Валуа спринцем-протестантом — я, конечно, знаю, с кем — означает войну между Франциейи Испанией и вторжение во Фландрию. Объединенной Франции я не желаю. Пустьмеждоусобная война там продолжается. И я в тысячу раз охотнее увижу во Фландриииспанцев, — они гораздо скорее будут обессилены своим папизмом, чем Франция,если она объединится под властью протестанта.

Чтобы лучше слышать самое себя, длинноногая Елизавета принялась крупнымшагом ходить по зале. Она нетерпеливо махнула страже рукой, чтобы те удалились,а Волсингтон отступил в дальний угол комнаты, освобождая место своейповелительнице. Но вдруг она остановилась перед ним.

— Так я должна, по-твоему, выйти за молодого Наварру. А собой он каков?

— Недурен. Но дело же не только в этом. Впрочем, ростом он ниже вас.

— Я ничего не имею против маленьких мужчин.

— Как мужчины они даже выносливее.

— Ах, что ты говоришь, Волсингтон! Ведь я на этот счет совсем неопытна! Ну,а с лица?

— У него лицо смуглое, как маслины, и овал безукоризненный.

— О!

— Только вот нос слишком длинный.

— Ну, в жизни это даже преимущество.

— Да, длина. Но не форма. Кончик загнут. И, боюсь, со временем он загнетсяеще больше.

— Жаль! Впрочем, все равно. Я же не собираюсь брать себе в мужья какого-тожелторотого птенца. А как он? Очень юн, да? — настойчиво допытывалась этаженщина неопределенных лет. — Ты, что же, подал ему на мой счет какие-нибудьнадежды? Он был, конечно, в восторге?

— Он восторгался вашей красотой. Портрет великой государыни он покрылпоцелуями и оросил слезами, — усердно врал посол.

— Я думаю! А от союза с Валуа ты его отговорил?

— Я же знаю, что вы этого союза не одобрили бы.

— Пожалуй, ты не так уж глуп! Если только не предатель.

Ее тон был резок, но милостив. Посол понял, что казнь ему больше не угрожает,и низко склонился перед Елизаветой.

— Господин посол, — снова заговорила королева, наконец опускаясь в кресло, —я от вас еще жду, чтобы вы сообщили мне о переговорах между обеими королевами.Только смотрите мне в глаза! Я разумею Жанну и Екатерину. Ведь ясно, что ни безтой, ни без другой судьба Франции не может быть решена.

— Я не только восхищаюсь вашей проницательностью, она меня простопугает.

— Я понимаю, почему. Вам, вероятно, никогда не приходило на ум, что к моимпослам, которые являются моими шпионами, тоже приставлены шпионы и они следятза вами.

Тут Волсингтон выказал величайшее изумление, хотя отлично все это знал.

— Сознаюсь, — смиренно промолвил он, — что я заговорил сначала о маленькомпринце Наваррском, а не о его матери потому, что моя государыня — прекраснаямолодая королева. Будь моим государем старый король, я бы вел с ним беседу лишьо матери принца. Ибо опасна только королева Жанна.

Он увидел по ней, что уже наполовину выиграл: поэтому в его голосепродолжали звучать сугубая преданность и проникновенность.

— Мне придется поведать вашему величеству одну весьма печальную историю,которая показывает, до чего люди коварны и лживы. Вот как бедную королеву Жаннупровел один англичанин! — Казалось, посол сам потрясен до глубины души, онпредостерегающе поднял руку.

— Нет, не я. Мы должны всегда вести себя достойно. Это был всего лишь одиниз моих уполномоченных, и замысел был его. Я предоставил ему свободу действий,и вот он отправился в Ла-Рошель, где можно было наверняка застать всех друзейкоролевы Жанны, в том числе и графа Людвига Нассауского. Мой агент подговорилэтого немца улечься в постель и разыграть тяжелобольного, так что Жанна в концеконцов посетила страдальца…

Посол продолжал свой рассказ, развертывавшийся в духе шекспировских комедий;но тем бесстрастнее была его серьезность и тем больше наслаждалась королева.Уже немало посмеявшись, она заявила:

— Если этот Нассау — такой болван, то нечего строить из себя хитреца.Отговаривает Жанну от брака ее сына с француженкой, когда это единственное, чтомогло бы помочь и немецким протестантам и французским! Значит, она так всемуповерила? И что я возьму в мужья ее сына? И что ее дочь сделается королевойШотландской?

— Люди обычно склонны принимать слишком ослепительные перспективы за правдуименно потому, что они ослепляют, — торопливо подсказал посол. Елизавета же,явно довольная, продолжала:

— Вот, значит, как обстояло дело, когда вы меня сватали за маленькогоНаварру? Почему же вы сразу всего этого не выложили? Неужели я должна сначалаотрубить вам голову, Волсингтон, чтобы услышать от вас что-нибудь приятное?

— Тогда это бы вас меньше позабавило, чем сейчас, я же только и забочусь отом, как бы услужить моей великой государыне, даже рискуя собственнойголовой.

— Этой вашей остроумной проделки я не забуду.

— Она родилась целиком в голове моего агента, некоего Биля.

— Так я вам и поверила. Вы хотите скромностью увеличить ваши заслуги. Авсе-таки не забудьте пожаловать вашему Билю соответствующее вознаграждение. Ноне слишком большое! — тотчас добавила Елизавета: она была скуповата.

Козни, западни и чистое сердце

Третьей зрелой дамой, озабоченной судьбой Генриха, была Жанна, его мать, ноиз всех трех лишь она одна трудилась ради него самого. Поэтому она не доверялаискренности двух других королев и полагалась только на себя. Жаннадействительно навестила графа Нассауского на одре болезни, ибо ей все ушипрожужжали о том, как ужасно стонет ее близкий друг. Правда, он лежал наподушках весь багровый и разгоряченный, но скорее от вина, нежели от лихорадки,так, по крайней мере, показалось Жанне. Все же она заставила его сначалавыложить все те приятные новости, какие сообщил для передачи ей англичанинБиль, его собутыльник: о нападении на испанское посольство, о найденных тамбесспорных доказательствах того, что французский двор ведет двойную игру.Жанне-де предлагают в невестки принцессу Валуа, а в то же время опятьстакнулись с Филиппом Испанским. Как же может Екатерина при этом выполнитьусловие, поставленное Жанной, и вместе с протестантским войском освободитьФландрию от испанцев?

Жанна размышляла: «От кого бы ему все это знать, как не от англичан, которыеи подстроили нападение на посольство?» Во время беседы Жанна пощупала утолстого Людвига лоб и за ушами и нашла, что он здоров как бык. Поэтому онавелела своему хирургу войти и дать больному кое-какие целебные средства,которые ему, хочешь не хочешь, а пришлось проглотить. Через короткое времябедняга ужасно вспотел: лекарство подействовало и на желудок, ввиду чего Жаннепришлось ненадолго выйти из комнаты. Когда же она возвратилась, ее жертваоказалась куда податливее и без обиняков призналась, что все сведения идут отгосподина Биля, а он бесспорный агент Волсингтона.

— Но он мой друг, — заявил доверчивый Нассау, — и вы можете веритьрешительно всему, что он сказал. Мне он лгать не станет.

— Милый кузен, свет и люди очень испорчены — я не говорю о вас, —снисходительно добавила Жанна. В ответ немец-протестант, выказывая истинную игорячую заботливость, стал заклинать ее — пусть ни за что не соглашается набрак сына с француженкой. Ведь тогда ее сын опять попадет в лапы католиков,протестанты лишатся своего предводителя, сам же принц решительно ничего невыиграет, только изменит истинной вере. Да и потом — чем он будет в качествесупруга принцессы Валуа? Ведь не королем же Франции! — А вот еще в однойстране, — и здесь Нассау сделал многозначительную паузу, — он может бытькоролем. И великим королем! Его сестра, ваша дочь Екатерина, мадам, тожесделается королевой. Все это настолько послужит делу истинной веры, что уж поодному этому должно осуществиться, — добавил добряк, — и я твердо верю, чтогосподь бог повелел мне открыть все это вам.

Жанна видела, что о своем Биле он уже забыл.

Людвиг говорил горячо, потом вдруг, охваченный слабостью, упал на подушки, иЖанна оставила его, поручив заботам своего врача. Ей было жаль, что пришлосьстоль сурово, обойтись с этим честнейшим человеком, но иначе из него правды невыудишь. Ибо, к сожалению, оружием лжи служат не только люди, лишенныечести.

С последним вздохом, который слетел с его губ перед обмороком, ЛюдвигНассауский успел назвать ей имена тех, кто предлагает брак и престол ее детям:Елизавета Английская и король Шотландский. Другая мать решила бы, что это,пожалуй, слишком большая удача, но не Жанна д’Альбре: она нашла ее совершенноестественной, если вспомнить высокое происхождение королевы Наваррской, успехипротестантских войск и святое достоинство истинной веры. Ей и в голову непришло, что Елизавета, желая воспрепятствовать союзу Жанны с французскимдвором, может с помощью ни к чему не обязывающих намеков сделать обманноепредложение. Королева Жанна была слишком горда и не допускала мысли, что кто-тоспособен воспользоваться ею как средством и помешать Франции объединиться иокрепнуть.

На другой день она сказала Колиньи: — Всю ночь я старалась выпытать угоспода бога, в чем же его истинная воля; следует ли моему сыну стать королем вАнглии или же во Франции? А как полагаете вы, господин адмирал?

— Полагаю, что мы этого знать не можем, — ответил он. — Бесспорно одно:самые ревностные гугеноты, ваши надежнейшие приверженцы, будут оченьнедовольны, если принц, ваш сын, вступит в союз с заклятыми врагами истиннойверы. Ну, а будет ли господь бог против этого, я не могу утверждать, —осторожно закончил адмирал.

— А он и не против, — решительно заявила Жанна. — Он открыл мне, что к этомуделу я должна подойти чисто по-мирски, имея в виду единственно лишь честь иблаго моего дома — а их он почитает и своими! Вот что господь мне открыл.

Колиньи сделал вид, будто она убедила его. На самом деле он, конечно, и самне доверял англичанам и их планам, ибо судил как солдат. Ведь английскаяпротестантка должна была бы помочь ему освободить Фландрию от испанцев, ноименно этого она делать не желала. А католический двор Франции охотно обещалему поддержку. Поэтому адмирал был за брак принца Наваррского с МаргаритойВалуа и если приводил возражения, то лишь такие, которые бы еще больше укрепилиЖанну в ее решении. Жанна твердила о том, что англичане — исконные враги ихстраны. Колиньи же возражал, что сейчас этой вражды нет — как будтонедостаточно и того, что, женившись на английской королеве, принц терялрешительно все — свою национальность, свои шансы на французский престол.

Жанна ссылалась на то, что Елизавета слишком стара, ей уже не родить сына, аее супруг не может надеяться на личное участие в государственных делах.Колиньи заметил, что ведь существует еще сестра принца, принцесса Екатерина, унее-то уж наверняка будут дети от короля Шотландского. А он является законнымнаследником английского престола, если Елизавета умрет, не оставив потомства.Однако его дальнейших возражений мать Генриха не стала бы и слушать: адмиралвидел это по вспыхнувшему в ней гневу. Как? Обойти ее Генриха? Принести его вжертву? Чтобы ее жизнерадостный мальчик влачил бессмысленное существование,словно унылый узник, прикованный к какой-то английской старухе? Только сейчасона поняла, насколько ужасными могут быть последствия, если она из этих двухрешений изберет неправильное.

Тут нежная Жанна порывисто вскочила с места, она забегала по комнате, какзабегала и Елизавета Английская, когда в беседе с послом были столь живозатронуты ее интересы. Конечно, Жанна — другое дело: она вышла из себя, лишькогда стал решаться вопрос о счастье сына. И она повелела своим вторым,необычным голосом, подобным звукам большого колокола: — Больше ни слова,Колиньи! Позовите сюда моего сына!

Дойдя до двери, он передал ее приказ. Пока они ждали, старик преклонилколено перед королевой и сознался: — Я приводил все эти доводы лишь затем,чтобы вы их отвергли.

— Встаньте, — сказала Жанна. — Вы, конечно, надеялись, что королеваЕкатерина поручит вам верховное командование во Фландрии? Впрочем, не мнеупрекать вас в корысти! Если бы мой сын уехал в Англию, а дочь в Шотландию, ябы оказалась просто-напросто одинокой женщиной, которая не в силах нести насебе бремя государственных забот, и я не могла бы ждать от французских дворянни уважения, ни послушания. Если это было моим сокровеннейшим побуждением,пусть меня судит бог.

— Аминь, — сказал Колиньи, и оба, склонив головы, пребывали в неподвижности,пока в комнате не появился Генрих. Он вошел быстрым шагом, слегка запыхавшись,его глаза блестели, должно быть, он бежал за какой-нибудь девчонкой. Во всякомслучае, юноша не чувствовал, подобно этим двум пожилым людям, необходимости тутже ответить перед богом за дела и помыслы миновавшего часа. Но он сразупроникся их серьезностью.

Королева Жанна села, предложила также сесть принцу и адмиралу; она все ещене решила, с чего начать. Колиньи сделал ей знак, почтительный и вразумляющий.Адмирал хотел этим сказать, что лучше начать ему. И так как она кивнула, ондействительно заговорил первый.

Совет трех

— Принц, — начал Колиньи, — на этом совете речь пойдет о будущем нашей религииили о будущем королевства, а это одно и то же. Здесь, и теперь же, должно бытьпринято великое решение, и принять его должны вы. Воля божия будет выраженавашими устами. Прислушайтесь же к тому, что внушает вам господь. Я со своейстороны готов перед этим склониться.

Жанна хотела что-то сказать. Старик почтительно, но твердо остановил ее: онеще не кончил.

— Два могущественных двора домогаются вас, принц Наваррский, и знаете ли вы,сколь неизмеримо многое в судьбах века грядущего зависит от того, который изних вы изберете?

Последовавшая за этими словами пауза была сделана адмиралом не в расчете накакое-либо замечание со стороны собеседников, напротив, он хотел, чтобы у обоихдух захватило. И в самом деле, Жанна была потрясена до глубины души. Генрихотлично заметил, как под влиянием тревоги изменилось ее лицо; поэтому глаза егототчас наполнились слезами. Рыдание родилось где-то в недрах его тела, быстро,как мысль, подступило к горлу, он сдержал его, и только глаза блеснуливлагой.

Несмотря, однако, на затуманенный слезами взор и выражение глубочайшейрастроганности, Генрих подумал про себя: «А, старый болтун! Неужели он не могсказать все это проще? Я ведь давно знаю, что мне придется жениться либо намоей толстушке Марго, либо на старой англичанке. Нассау мне на этот счет ужевсе уши прожужжал. А что я буду делать в Англии? Марго — другое дело, она мнедавно обещала, что я увижу ее ноги».

Колиньи наклонился к Жанне и шепнул: — Не будем торопить его! Он получитвнушение свыше. — Генрих понял, с какой тревогой ожидает от него ответа егодорогая мать. И от этого он воспарил духом и с суровой решимостью, изумившейего самого, сказал:

— Я хочу служить Франции. Я избираю истинную веру и поэтому избираюФранцию.

Как только эти слова были произнесены, протестант Колиньи встал со своегокресла. Он простер руки, словно принимая самого господа. Генрих же обнялстарика. Затем отер поцелуями слезы на лице матери

Совет продолжался, но уже далеко не так торжественно. Они согласились, чтовсе выгоды для них в союзе с Парижем, а не с Лондоном. Генрих даже спросил: дабыло ли английское предложение сделано всерьез? Может быть, этим хотели толькорасстроить брак во Франции? Жанне пришлось сделать над собой немалое усилие,чтобы допустить эту мысль, — так противилось ее самолюбие. Но мудрость ирассудительность ее юного сына утешили ее гордость. Генрих заявил, что охотноуступает блестящее положение супруга английской королевы своему двоюродномубрату герцогу Анжуйскому. — Все-таки одним меньше! — тут же добавил он.Собеседники отлично его поняли. Жанна согласилась, что не следует раздражатьмадам Екатерину, раз уж она вознамерилась женить герцога в Англии. Тут Жаннаповторила слова сына: «Все-таки одним меньше». Потом заговорила, глядя передсобой в пустоту комнаты: — Сначала их было четверо. После Карла остаются всегодвое. Карл же из стройного, изящного мальчика сделался обыкновенным пошлымтолстяком, хотя и носит сан короля. А временами у него на теле выступаеткровь.

При этих словах и молодой ее собеседник, и старый, насторожившись, вытянулишеи. Однако Жанна даже не посмотрела на них. Она кивнула, как женщина, котораязнает, что к чему, когда речь идет о человеческом теле и совершающихся в немпроцессах. — Из них течет кровь, — пояснила Жанна, — она не льется, а медленносочится из пор. У всех четверых сыновей старого короля та же болезнь, и старшийуже умер от нее.

— Что же, и остальные умрут? — спросил Генрих, похолодев.

Колиньи жестко ответил: — Валуа преследуют нашу веру. Это кара.

— Они истекают кровью не потому, что они Валуа, — заметила Жанна, — это уних от матери, которая долго была бесплодна.

Мужчины выпрямились; они уже перестали понимать. Да и Жанна отыскала этусвязь между явлениями лишь потому, что столько ночей не спала, терзаемаяудушьем и какой-то жуткой щекоткой под черепом, во всей голове. И так как ниодин врач не мог объяснить причину, ей оставалось утешаться мыслью о том, чточеловеческие судьбы по воле господней свершаются скрыто в телах людей еще дотого, как эти судьбы станут для всех очевидными. Вот Жанне суждено пострадать ирано покинуть этот мир, после того как она родила своего избранного богом сына.А ее подруга Екатерина, наоборот, обречена дожить до старости и видеть, какодин за другим угасают все ее столь поздно зачатые сыновья. Мать Генриха ирассчитывала на это, притом с чистой совестью и без всякой жалости.

— Итак, я отвечу теперь послу, что не буду противиться союзу с ее домом, ноона должна выполнить известные условия.

— Строжайшие, нерушимые условия, — решительно подхватил Колиньи. — Дворзаявит, что он против Испании. Французские войска вторгнутся во Фландрию, иповеду их я.

— А принцесса Валуа должна стать протестанткой, — заявила Жанна; Генрих былтак изумлен, что даже издал какое-то восклицание. Марго и религия! Религия ивлюбленная Марго! Он не знал, куда деться, так неудержимо хотелось емурасхохотаться. Наконец он спрятался в глубокой оконной нише, спустил занавес ифыркнул, прикрыв рукою рот.

Его мать торжественно произнесла:

— Мой сын благодарит господа за то, что его будущая супруга будет спасена. —Однако Колиньи решил, что требовать этого от бога, пожалуй, слишком смело. И онедва не заявил вслух, что принцесса ведет недостойный образ жизни. Онанаходится в предосудительных отношениях с герцогом Гизом, и их связь широкоизвестна. Как христианин, он должен был бы сказать об этом, но как придворныйпромолчал и вместе с королевой стал ждать, пока Генрих снова не присоединился кним. Когда тот вернулся, мать принялась уже гораздо обстоятельнее объяснять емувсе опасности, связанные с этим браком.

— Помни, для них всего важнее, чтобы ты был в их руках. Основное правиломадам Екатерины — чтобы ее враги всегда находились у нее в доме; а послесыновей, которые так легко истекают кровью, ты первый имеешь все права нафранцузский престол. Я отлично знаю, что она надеется с твоей помощьюотделаться от Гизов — их род кажется ей более опасным, чем наш, — презрительнопояснила она, — и все же главное для королевы — заманить тебя к своему двору.Но этому я воспрепятствую, я сама туда поеду вместо тебя, а тогда увидим, ктокого.

Колиньи угрюмо кивнул.

— А я буду следовать по пятам вашего величества. Все наши требования должныбыть приняты, иначе протестантское войско во главе с принцем Наваррским пойдетна Париж. Тогда уж никакой пощады не будет!

Юноше подумалось, что и до того пощады было маловато! Внутренним взором онувидел, как корчатся подвешенные к стропилам крестьяне, а у них под ногамипылает огонь. Но как тут возражать, если даже его дорогая, умудренная опытоммать утверждает: таков закон жизни и настоящая борьба за веру и за престол инойбыть не может. Да и заслуживают ли лучшей участи мадам Екатерина и ее католики,раз даже его мать им не доверяет?

— Мама, — воскликнул он, — не поедешь ты туда! Они сделают с тобойчто-нибудь злое! — Генрих выкрикнул это, словно перепуганный ребенок. Жаннапритянула к себе сына, положила его голову на свои колени и так сказала — иему, и себе, и своему сердцу:

— Когда женщина одна-одинешенька — это самое безопасное. И если некомузащитить ее — бог защитит. Но что я перед богом теперь? Когда-то япредставляла собой нечто бесконечно важное — сосуд веры. Теперь он опустел иможет разбиться.

Ей чудилось, что она говорит вслух, на самом деле она произнесла это в своихмыслях; но этими словами Жанна д’Альбре приносила в жертву свою жизнь.

Их совещание кончилось. Сын и адмирал простились с нею.

Воистину… одна-единственная

Выйдя из зала, Генрих встретил своего кузена Конде и Ларошфуко — это былтоже один из тех молодых людей, с кем он позволял себе откровенничать.

— Итак, я женюсь на сестре французского короля. К тому же это единственнаядолжность при дворе, которая еще не занята. Там уже есть канцлер, секретарь,казначей и шут. Не хватает только рогоносца — вот я им и буду.

Он подпрыгнул и рассмеялся с такой заразительной веселостью, что обаневольно последовали его примеру, хотя и были неприятно поражены егословами.

Королева Наваррская возвратилась к себе в Беарн. Стояла осень, Жанну сновапосетил посланец от Екатерины — его звали Бирон, — и теперь она уже не ответилаему отказом. Она только поставила самые первые, предварительные условия:бесчисленные несправедливости, содеянные по отношению к протестантам,необходимо исправить, надо очистить один город на юге, удалить из Парижа некийкощунственный крест. Она заявила напрямик, что обмануть ее не удастся, как иныхпрочих, столь доверчиво приезжавших ко двору!

Была осень, потом пришла зима, и лишь тогда она решительно двинулась в путь.Перед тем Жанна болела лихорадкой, ее сын упал и расшибся; казалось бы, этипроисшествия должны послужить ей предостережением. Однако мать и сын все-такираспростились друг с другом; это произошло в городе Ажене, января месяцатринадцатого дня, в год семьдесят второй. Ни синева неба, ни залитая солнцемдорога — ничто не предвещало, что их прощание последнее. Лошади тронули, колесаобитою кожей кареты покатились, еще было видно, как бледная Жанна и ее дочкаЕкатерина кивают и улыбаются. А сын стоял возле своего коня и смотрел то намать, то на сестру. Он заметил, что глаза матери за последнее время еще большеввалились, чернота под ними уже дошла до скул. Затем он увидел, как улыбка наее лице окаменела, и понял, что она уже не различает его лица — ведь расстояниестановилось все больше, да и слезы мешали.

А брат и сестра — глаза у них были молодые — еще несколько мгновенийпроникновенно смотрели друг на друга. Взгляд Генриха как бы говорил сестре: —Помни. — И она отвечала ему: — Знаю. — Он говорил: — При первом намеке наопасность сейчас же шли гонца. — Она же с тоской молила: — Поскорей бы ты опятьбыл сами! — Его глаза еще успели бросить ей вдогонку: — Береги нашу дорогуюмать, береги! — Но тут карета скрылась за поворотом, и все исчезло. Пыль,поднятая последним всадником, еще стояла над озаренной солнцем дорогой, затемрассеялась и она.

В течение шести месяцев Генрих получал письма от Жанны — самые драгоценныеписьма в его жизни. Ибо скольких женщин он ни боготворил, скольким ни отдавалсвою силу, он всегда чувствовал, что, в сущности, лишь одна-единственнаядействительно боролась за него и дышала ради него последними остатками своихлегких.

Когда в феврале Жанна добралась до Тура, она охотно повернула бы обратно, нобыло уже поздно. Слушая речь тех господ, которых Екатерина выслалаприветствовать ее, она сразу же поняла, что ее действительно хотят обмануть.Королева-мать и король, ее сын, тогда находились в Блуа, однако они выехали ейнавстречу. И тут уж Жанна д’Альбре не пожелала терять даром ни одного мигасвоей столь драгоценной жизни: она немедленно потребовала, чтобы невеста еесына перешла в протестантство. Самым опасным было то, что королева-мать неотказала ей напрямик; Медичи — притворилась, будто даже мысли не допускает, чтоэто говорится всерьез: просто одна из причуд, возникшая в затуманенном мозгунервической, экзальтированной особы, которую приходится успокаивать неизменнымигривым благодушием, а уж за этим у Екатерины дело не станет. Страшная старухавсегда была готова к смешкам да шуткам, в течение всей зимы и до мая, — словом,все то долгое время, пока они торговались в замке Блуа. Однако Жанна,чувствуя, что силы ее убывают и что она вынуждена как можно расчетливее тратитьих, ни разу не потеряла самообладания — ведь это сократило бы еще на несколькодней ее жизнь.

— А старая королева все шутила: — Послушайте, милая подружка, что будет задело вашему ретивому петушку до того, какой веры моя хорошенькая курочка, когдаон ее… — Она выговаривала эти слова громко и смачно, так что слышали и другиеи начинали хохотать. Если бы даже Жанна дала волю своему гневу, ей бы все равноне перекричать этот хохот. Поэтому она и сама улыбалась деланной, кривойулыбкой, но в этой улыбке чувствовалось что-то совсем другое, чем в единодушнойвеселости остальных. Жанна изо всех сил старалась держаться с тем спокойнымпревосходством, которое так естественно для здоровых людей. Только бы невыдать себя, не показать, как она больна! Ведь тогда она окажется во властиврагов.

Екатерина придавала своей лжи вид шутки — тем труднее было с ней бороться.Она беззастенчиво утверждала, что воспитатель принца Наваррского сообщил ей,будто принц, что касается до него, хоть сейчас готов обвенчаться покатолическому обряду, и даже заочно, пока он еще сидит у себя на юге, —настолько-де ему не терпится.

Жанна сухо ответила: — Удивляюсь, что мне решительно ничего не известно ожеланиях моего сына, а вы, мадам, так хорошо о них осведомлены!

— Он вам, наверное, тоже хотел сказать, да позабыл за своими галантнымипохождениями, — съязвила Екатерина и повертела толстыми бедрами — вот-вотпустится в пляс на своих куцых ножках.

А затем, когда изнемогшая Жанна удалилась к себе, страшная старухаизобразила своим приближенным все это навыворот. Жанна сама-де упрашивала, чтобнепременно взяли в зятья ее сынка, католиком либо протестантом — все равно,только бы поскорее. К Жанне все потом приставали с этим, и протестанты гневнокорили ее; а бесчисленные почетные фрейлины Екатерины не давали королевеНаваррской покоя со своими грезами о волшебном принце, приезду которого онирадовались, как дети. Впрочем, эти почетные фрейлины уже никому не моглипринести почета, а лишь подарить удовольствие, что они и делали по малейшемузнаку своей бесстыжей госпожи. Но они добросовестно выполняли возложенное наних поручение — показать чувствительной Жанне развращенность французского двораво всей наготе, чтобы тем успешнее подорвать ее силы. Едва наступал вечер, идаже раньше, королевский двор уподоблялся непотребному дому. Только Марго,невеста, держалась в стороне.

Флорентийский ковер

Мать Генриха не могла отрицать, что принцесса Валуа ведет себя вполнеблагопристойно, да и сложена безупречно, хотя уж чересчур затягивается. У Маргобыло белоснежное лицо, спокойное и ясное, как небо, — так, по крайней мере,выразился некий придворный по имени Брантом; но Жанна отлично умеларазобраться, что здесь от жеманства, а что от белил. Тут их накладывали такгусто, как, пожалуй, только в Испании. Да и придворные, конечно, преувеличивалипрелести своего божества, точь-в-точь как идолопоклонники. Жанне довелосьнаблюдать из безопасного отдаления некую безбожную процессию, главнымдействующим лицом которой был отнюдь не поп и даже не епископ: предметомединодушного поклонения дворян и народа оказалась Марго, сверкающая жемчугами икаменьями, осыпанная ими, как звездами, с головы до пят. Простолюдины стояли наколенях по обеим сторонам улицы. А кто шел в процессии, тому казалось, чтотолпа несет его. Над всей этой давкой стояло многоголосое бормотание, похожеена молитву. Вероятно, это было кощунством.

Когда Марго вернулась в замок, Жанна попросила ее к себе в комнату, и таявилась тотчас, как была, в торжественном наряде и во всех драгоценностях.Жанна невольно отметила, что у прославленной красавицы щеки уже слегка отвислиили, по крайней мере, отвиснут, когда она станет чуть постарше, и что современем это будет вылитая старуха Екатерина.

— Дорогая дочь, — начала Жанна ласковее, чем хотела бы. — Ты красива идобра. Такой и оставайся — это мое единственное желание. Поистине твой мужбудет счастлив.

— Мне хотелось бы надеяться, дорогая матушка, что, хваля мою внешность, выне льстите мне. Что же касается моих нравственных качеств, то позвольтепризнаться вам, они еще ничтожнее, чем физические. Я не получила никакоговоспитания, или, вернее, — крайне беспорядочное.

— Говорите вы, без сомнения, очень складно, — ответила Жанна, сноваобращаясь к будущей невестке на «вы». А тем временем Марго вспомнила, как еемать и брат в виде назидания отлупили ее за то, что она спала с Гизом. Ах,когда-то ей доведется снова испытать эти радости? Мадам Екатерина отправила егоподальше отсюда, лишь стало известно, что едет свекровь. Теперь ему приказаножениться, и ее красавчик для нее потерян. У бедняжки едва слезы не выступили наглазах. Хорошо еще, что она вовремя вспомнила о своих накрашенных веках — ведьс них сошла бы вся краска — и о гладком лице — струйки соленой влаги сейчас жепроложили бы на нем бороздки. Главное — удержать первые слезы…

А Жанна продолжала: — Мой сын — деревенский юноша, а все же он королевскийсын. И он солдат, поэтому у него есть и чувство чести и подлинное благородство —два качества, необходимые истинному солдату.

— Великодушие и честь — одно и то же. Я читала у Плутарха…

— И моему сыну я давала Плутарха. Он хорошо умеет выбирать себе образцысреди великих людей. Не думайте, будто он беден духом, хоть я и говорю, что онпрост. Его шутки идут от живости чувств, а не от мудрствовании лукавых илигробов повапленных.

Марго тут же подхватила ее слова: — Ну да, в нем течет королевская кровь, носовершенно здоровая, а его дух не сознает своей утонченности. — Этот портретбыл полной противоположностью ее самой, поэтому ей и не трудно было егонабросать. А Жанна, ошибочно полагая, что столь горячей похвалою своему сыну ейуже удалось затронуть чувства будущей невестки, неосмотрительно продолжалаоткровенничать:

— О! Как бы я желала, милая дочь, чтобы вы, поженившись, оставили этот двор.Здесь все растленно. Бесстыдство до того доходит, что женщины сами предлагаютсебя мужчинам.

— А Вы тоже заметили? — вздохнула Марго. — Конечно, нравы здесь дурные.

— Живите в мире и согласии да подальше отсюда! У меня есть поместья вВандоме, там вы будете правителями, а тут, при французском дворе, вам придетсявести праздную жизнь, подражая той бесполезной роскоши, какую я видела сегодня,во время процессии — да ста тысяч талеров не хватит на такие драгоценности,которые были на иных! Но господь хочет, чтобы ему служили иначе, не кичились бысвоей праведностью, а боролись во имя божие. Дорогая дочь! Все мы грешны,однако протестанты преданы не только царствию земному: в этом наше оправдание;мы умеем терпеть бедность, жить под угрозой и смиренно ждать — во имя свободы,а она — в боге.

Королева Жанна наконец перевела дух, она, не отрываясь, вглядывалась вбелоснежное лицо принцессы Марго, которая совсем закрыла глаза. А Марго в этовремя думала: «Да, они опасны! Моя мать совершенно права, они очень опасны. Инужно принять против них какие-то решительные меры, что, впрочем, как я сильноподозреваю, мама и намерена сделать. Только откладывает, пока под ее надежнуюопеку не попадет и мой Генрих — этот деревенский паренек, честный солдат спылким сердцем и еще кое-чем, что для меня лично гораздо важнее всего прочего».Так размышляла Марго, а Жанна в это время стиснула рукой ее колено. Своимжестом она словно хотела закрепить право на эту девушку, и вместе с тем в нембыла мольба:

— Приди к нам! — Это был опять ее необычный голос, подобный звону большогоколокола — Прими истинную веру! Ты станешь счастливее, чем могла когда-либо себепредставить. Наша страна познает единение и мир.

— А за чей счет? — спросила сестра Карла Девятого, все еще не размыкая век.«Конечно, это невозможно, — решила Марго про себя. — Кроме того, эта страннаяженщина, кажется, совсем голову потеряла. Ее рука, лежащая на моем колене,напрягается: да, она, бесспорно, оперлась на меня, а одна нога начинаетподгибаться. Если я сейчас не удержу ее, она упадет мне в ноги». Принцессаторопливо схватила Жанну за кисть руки.

— Мадам, вы слишком высокого мнения обо мне. Может быть, я, как вы перед темвыразились, только гроб повапленный. Однако мой брат — король Франции. Мой отецтоже был королем, оба католики, в этой вере я выросла. Изменить тут мы ничего свами не можем, даже если бы я и хотела. Все мои предки-короли были католиками,и я не вижу, как бы я могла посещать ваши проповеди, но это еще не значит, чтоваш сын обязан ходить к обедне: я буду терпимой.

— Итак, ты хочешь остаться с ним при этом развратном дворе? — Голос Жаннызазвучал холодно, трезво, сейчас она сказала «ты» только из пренебрежения. Всеже она подавила закипевшую в ней ненависть во имя своих высоких и неизреченныхцелей. Кто, в конце концов, эта девушка, от которой так навязчиво пахнетмускусом? И разве ее злая воля может что-нибудь задержать или изменить?

— О! — слегка вздохнула Марго и снисходительно, даже с жалостью к этойнесчастной женщине сказала: — Ваш сын, конечно, скоро научится придворнымманерам. Я готова его защищать. Правда, сделаться протестанткой я не могу, но счестным, искренним протестантом мы поладим — я это чувствую. — Она продолжаласвои рассуждения, ибо принцесса Валуа умела быть красноречивой. Однако каждоеее слово было не к месту и только озлобляло мать Генриха; но этого принцессазнать не могла. Напротив, увлекшись, Марго даже приплела сюда сестричку своегожениха, незаметную девочку, о которой никогда раньше и не вспоминала. Правда,она назвала ее имя еще и потому, что дверь в соседнюю комнату или, вернее,висевший на двери ковер чуть шевельнулся. Тогда Марго сказала более громко:

— Если б даже я не видела в вашем сыне, мадам, своего друга и господина, товаша прелестная дочь завоевала бы для него мое сердце. У нас тут таких девушекне встретишь, я впервые вижу подобное создание, и, простите за ученоесравнение, нежный облик вашей Екатерины напоминает мне одну из царственныхпастушек древности.

Вслед за этими словами действительно вошла Екатерина. Ее мать Жанна, необратившая внимания ни на флорентийский ковер, ни на его движение, испугалась,на миг она была готова даже поверить в сверхъестественные способности своейбудущей невестки, тем более что Екатерина была босая и распущенные волосыпадали волной на ее белое ночное платье. А упомянутые принцессой пастушкитолько и могли быть такими же белокурыми и с такими же невинными личиками. Чтоже касается Марго, то она разыграла изумление, однако не нарушая ни вкуса, нимеры. Она просто встала и приоткрыла объятия, протягивая руки навстречу милойдевочке.

А королева Жанна почуяла «гроб повапленный» и возмущенно отвела глаза — ведьона чуть было не поверила, что перед нею действительно призрак. Ее дочь темвременем доверительно и простодушно рассказывала этой восхитительной Марго:

— Я немного кашляю, и мне сегодня велели полежать и пить молоко ослицы. Еслибы вы видели, мадам, моего молочного братца, ослика, ах, какая прелесть!

— А как ты мила, моя детка! — воскликнула мадам, обняла ее и наговорилапропасть ни к чему не обязывающих, ласковых слов. Может быть, Екатерине они ибыли приятны, что до Жанны, то она уже не слушала, она внимательно разглядывалаэту чужую бездушную комнату. Везде у них одно и то же! Та же богатая роспись настенах, те же резные лари, низкие, тяжелые потолки, кровати с занавесками ибалдахином, окна в глубоких нишах; всюду словно притаился какой-то загадочныйполумрак, везде какие-то западни и закоулки; в самой этой роскоши и пышности,если к ним присмотреться, чудится что-то недоброе; таковы же здесь и люди! Да,и люди — Жанна это ощутила и, сама не зная почему, содрогнулась.

Принцесса Марго знала больше, чем Жанна. О многом она догадывалась,подслушивая разговоры, которые велись придворными, а когда шептались еецарственный брат и их мать, она невольно следила за выражением их лиц. И вотсейчас, держа в своих объятиях невинную девочку Екатерину, Марго почувствовала,как в душе у нее шевельнулось что-то ей до сих пор неведомое — может быть,совесть. А может быть, это были та гордость и то чувство собственногодостоинства, для которых всякое коварство презренно. Екатерина же выводиласвоим дрожащим, звенящим голоском: — Вы так прекрасны, мадам, вот если бысегодня вас видел мой брат! Будьте к нему благосклонны!

— Да, да, — ответила Марго, но про себя добавила, негодуя все сильнее:«Нельзя так! Я должна им открыть всю правду».

— Где же ваша собачка, мадам? Я никогда не видела такой прелестнойсобачки!

— Она ваша, я дарю ее вам. — Марго выпустила девочку. «Я должна ихпредостеречь!» — Мне хотелось бы дать вам один совет. — Марго наклонилась кЖанне, настойчиво посмотрела ей в глаза. Впервые почувствовала она, как ейизменяют выдержка и находчивость, — уж слишком необычным было ее намерение.Марго не знала, как начать, она с трудом переводила дыхание, даже нос ее сталкак будто длиннее. — Но никто не должен знать, что это я вам сказала.

«Да, это зловещая роскошь, под нею что-то притаилось», — подумала Жанна. Иона ответила: — Я же знаю, что со мной хитрят и хотят меня обмануть.

— Это бы еще ничего! Уезжайте отсюда, мадам, и как можно скорее! —выкрикнула, вернее, взвизгнула, Марго, — в ней говорило уже не величие души,как ей того хотелось, а лишь охвативший ее внезапный и нестерпимый ужас. Ивдруг беззвучно добавила: — Нас, наверное, никто не слышит? Ну, так берите вашупрелестную девочку и бегите с нею на юг, может быть, еще не поздно! Если выхотите чего-нибудь добиться, то вам нельзя быть здесь, а, уж вашему сыну — иподавно!

Однако в эту, быть может, честнейшую минуту своей жизни Марго встретила состороны Жанны только упорство и недоверие. Жанна заранее решила никаким угрозамне поддаваться. Принцессе так и не удалось вызвать на этом стареющем лицетревогу, поэтому она нерешительно потянулась к молодой в надежде, что хоть таей поможет. Марго оторвала свой взгляд от Жанны и стала смотреть на Екатерину,но ее взгляд по-прежнему предназначался Жанне. Пусть видит, какую тревогу всветлых глазах девочки вызовет Марго силой своих черных глаз. Вот в нихмелькнула догадка. А сейчас это ужас!

Однако Жанна продолжала упорствовать в своем нежелании понять принцессу, акогда увидела, что ее дочь побледнела и едва стоит на ногах, окончательнорассердилась.

— Довольно! — твердо заявила она, — Иди и ложись обратно в постель, дитямое! — И лишь после того, как Екатерина прикрыла за собою дверь и флорентийскийковер перестал шевелиться, Жанна ответила на совет и предостережение принцессыВалуа.

— Поверьте, мадам, я все поняла. Вы хотели вызвать во мне колебания и страх,это вам поручено, конечно, вашей матерью. Ну так вот, расскажите ей, удалось ливам сокрушить меня! Я же, со своей стороны, могу сообщить вам, что господинадмирал добился от короля всего, чего мы, протестанты, желали. Вам личнонезачем принимать какое-либо окончательное решение относительно вашеговероисповедания, пока вы не услышите, что французский двор объявил войнуИспании. Но вы об этом услышите! Во всяком случае, мой сын и ваш жених прибудетсюда, только когда наша партия обретет полную силу.

— Ну, разумеется, мадам, — согласилась Марго. Тощая грудь королевы бурновздымалась, когда она произносила эти горделивые слова. Но сестра КарлаДевятого, вернувшись к обычному равнодушию, уже не видела причины ни для тревогсовести, ни для порывов благородства. Она уже повторяла про себя, как и вначале беседы: «Да, они опасны! Они очень опасны. Моя мать права, против нихнадо принимать какие-то решительные меры. Но они сами себя погубят. Античныйрок, да и только!» Так рассуждала эта ученая особа.

— Разумеется, мадам, — сказала Марго, — я обдумаю ваши слова. — Глубокийреверанс. — И если окажется, что правы именно вы, тогда и ваша вера, вероятно,станет моею. Надеюсь, господин адмирал привезет сюда принца, моего жениха,чтобы мы встретились здесь все вместе. — Глубокий реверанс, пахнуло мускусом,и мадам Маргарита удалилась.

Когда Жанна открыла дверь в комнату дочери, та посмотрела на нее в упорсвоими голубыми, широко раскрытыми от ужаса глазами. Жанна подошла к еекровати, и девочка, обняв мать за шею, прошептала:

— Мне страшно, мама! Мне страшно!

Письма

Потом обе написали в По, Генриху. Писались письма обычно в разных комнатахзамка Блуа, и Екатерина тайком совала свое письмо нарочному, с которымотправляла письмо Жанна. Мать давала сыну советы: почаще слушай проповеди,каждый день ходи на молитвенные собрания. Волосы зачесывай кверху, но не так,как носили раньше! Первое впечатление, которое ты должен тут произвести, — этоизящество и смелость. Однако сейчас сиди в Беарне, пока я не напишу тебеопять.

А Екатерина сообщала брату: «Мадам подарила мне прелестную собачку, потомугостила меня роскошным обедом. Она очень ласкова ко мне. Ну, а если я теперьскажу тебе, милый братец, что мне все-таки страшно, я отлично знаю, что ты непоймешь меня. Прощаясь, ты наказал мне: «При первом признаке опасности —немедленно гонца!» Признаков опасности я никаких не вижу, а письмо с гонцомвсе-таки шлю. «Береги ее! — приказал ты мне взглядом при нашем расставании —береги нашу дорогую матушку!» И вот на днях наша дорогая матушка уедет со всемдвором в Париж, где у нас столько врагов. Я, конечно, не буду глаз с нееспускать, но как бы мне хотелось, чтобы ты опять был с нами!»

В мае Жанна д’Альбре написала сыну из Парижа, где остановилась в доме принцаКонде. Писала она вечером, окно было открыто, лампа мигала под теплым дыханиемветерка.

«Портрет мадам я здесь достала и посылаю тебе. Надеюсь, ты будешь доволен.Кроме наружности мадам, которая действительно очень хороша, мне здесь мало чтонравится. Королева Франции обходится со мной по-скотски, твоя Марго, как была,так и осталась паписткой, все мои труды пошли прахом. Одно только доставило мнебольшую радость: наконец-то я смогла сообщить Елизавете Английской, что твойбрак с Марго — дело решенное. Сын мой, не знаю, буду ли я всегда подле тебя,чтобы оберегать от соблазнов этого двора. Не позволяй же совращать себя ни вжизни, ни в вере!»

А сестра, запершись в другой комнате, с трудом выводила: «Спешу скореесказать тебе два слова о том, что с нами случилось сегодня. Мы ходили по лавкам— мама все покупает к твоей свадьбе. Нынче были у живописца, который делаетпортреты мадам, и хотели выбрать самый красивый. Вдруг перед лавкой собираютсякакие-то люди, поднимают крик и шум. Брань становится все более громкой иугрожающей, так что нашей охране приходится в конце концов разгонять толпу.Мама уверяет, что буянили просто парижские лодыри и от этого в Париже никуда неденешься, но я уверена, что шум был поднят из-за твоего брака. Здешний народ нежелает его и на каждом шагу заводит ссоры с протестантами. Многие из дворяннашей свиты признались мне в этом, — вернее, я заставила их признаться. Ведь яуж вовсе не такое дитя, как думают. У злой старой королевы целый полк фрейлин,а у фрейлин — всюду друзья, и эти дамы их натравливают на нас, особенно же нагосподина адмирала, который прибыл сюда с пятьюдесятью всадниками. МадамЕкатерина в ярости, потому что господин адмирал так упорно защищает наше дело.Я не решусь сказать — так неосмотрительно, ибо я только девочка. Обо всем этомприходится писать тебе очень наспех: под окошком верховой ждет, чтобы я бросилаему письмо, да и лампа догорает, а мне нужно к письму еще приложитьпечать».

Пока Екатерина капала воск на конверт, на носике лампы в последний развспыхнул свет, и она погасла. У Жанны лампа продолжала гореть, она писала:«Колиньи настроен решительнее, чем когда-либо, и очень меня утешает. Он требуетначать войну во Фландрии, и королева не в силах этому воспротивиться, хотя иуверяет, будто никто нас не поддержит — ни Англия, ни немецкиекнязья-протестанты. Но она, в конце концов, просто злая старуха, а ее сын,король, боится господина адмирала и поэтому любит его, он зовет его отцом.Когда они опять свиделись, Колиньи опустился перед королем на колени, но вмыслях своих и намерениях он смиренно склонился перед богом, а отнюдь не передКарлом Девятым, который готов следовать во всем его воле, осыпает его милостямии уже не принимает без него никаких решений. Король подарил господину адмиралу100000 ливров, чтобы тот восстановил свой замок Шатильон, который сожгли. Тамгосподин адмирал теперь и живет. Король же остался в Блуа из-за своейвозлюбленной. Господин адмирал прав: это даст нам возможность воспользоватьсяподходящей минутой и вырвать власть у мадам Екатерины. Пора настала, сын мой,собирайся в дорогу и выезжай!»

Вот что писала Жанна, и нарочный, беарнский дворянин, спрятал письма внадежное место, чтобы при первых проблесках зари пуститься в путь. По крайнеймере, он считал, что у него на груди письмо королевы и письмо ее дочери будут вполной сохранности. Однако не успел он дойти до дома, где жил со своимитоварищами, как на него напали пьяные; хотя было темно, он все же разглядел,что это люди из личной охраны французской королевы. Дворянин защищался, однакосильный удар сбил его с ног. Когда он, наконец, поднялся, негодяев и следпростыл, а с ними исчезли и доверенные ему письма.

Они незамедлительно оказались в руках Медичи, и она вскрыла их, некоснувшись печатей. И вот, запершись на ключ в своей опочивальне, мадамЕкатерина читала о тех планах, которые ее противница и та девочка невольно ейвыдавали, и испытывала при этом особое удовольствие. Она испытывала его потому,что раскрытие заговоров обычно вливало в нее новые живительные силы. Каждоенаше деяние жизни и людей как бы укрепляло зло в ее собственной природе и вобразе мыслей, побуждало к деятельности. Медичи сидела в своем неказистомдеревянном кресле и смотрела перед собой в пустоту, а не на письма — она ужезнала их наизусть; из шести обычно горевших в ее комнате восковых свечейосталось только две: другие она погасила собственными пальчиками. Жирныежелтые складки ее отвисших щек и подбородка были окаймлены бледным сияниемогней, а на верхнюю часть лица падала глубокая тень, в которой ее черные,обычно тусклые глаза горели, точно пылающие угли. И какие бы картины этотвзгляд, обращенный внутрь, ни созерцал, — когда она окидывала им комнату, тоулавливала только смутно выступавшие из мрака детали росписи стен: тамраскрытый в крике рот, тут занесенный нож. А когда сквозняк относил пламя свечив другую сторону, выступала чувственная улыбка нимфы и протянутая рука.

Мадам Екатерина размышляла о том, что вот, оказывается, судя по дерзкомуписьму противницы, та намерена лишить ее власти. Видно, эта сумасбродка Жаннавообразила, что уже стала здесь госпожой, что мадам Екатерина всеми покинута, аее сын, король, — только орудие в руках мятежника, которого королевский судприговорил к повешению на Гревской площади. «Но ведь приговор-то не отменен,милая подружка! — думала королева. — И уверены ли вы в том, что мой сын Карлиной раз не испытывает раскаяния? А если он сам не одумается, так побоитсясвоего брата герцога д’Анжу. Этот сын — мой любимец за то, что не терпитженщин. И я угрожаю старшему вмешательством младшего. Карл знает, как быстро унас отправляют людей на тот свет. Нет, милая подружка, что бы вы там нивообразили, а короля испанского я гневить не буду и отнюдь не намерена помогатьголландским гезам, не то Филипп отдаст мой престол Гизам, и тогда я в самомделе пропала. С Гизами, этими сверхкатоликами, я должна покончить так жерешительно, как и с вами, протестантами. Но всему свой черед. Потерпитенемного, дорогая подружка. Вам еще предстоит испытать кое-что весьма для васнеожиданное и удивительное. Что я сказала? Испытать?»

Мадам Екатерина была погружена в свои думы, но даже не замечала этого. Вподобные минуты ее фантазия жила царственной жизнью, превозмогая страх, онадорастала до измышлений самых дерзких и гнусных. В таких случаях воображениезаводит человека дальше, чем любое деяние, и все-таки за мыслью следуетдеяние.

Притом Екатерина вовсе не забывала о действительности, она слышаларешительно все, что творилось в этот час в ее замке. Лувр закрывался изапирался наглухо в одиннадцать часов, и уже началась беготня придворных,желавших выйти вовремя; сейчас стража прокричит в третий раз, и воротазахлопнутся. Еще гремел по всем коридорам тяжелый шаг королевских лучников,очищавших здание от тех, кто замешкался. Но едва лучники прошли, как у дверей,которые были только притворены, послышалось таинственное перешептывание — этоженщины начали впускать мужчин. Мадам Екатерина отлично была осведомлена опридворных нравах и поощряла их. Когда к ней явился начальник охраны короля испросил, какой будет пароль на эту ночь, королева ответила: «Amor» [6].

Она дала капитану еще какие-то приказания, но для этого заставила подойтивплотную к ее креслу и заговорила совсем тихо. В результате все шесть свечейжелтого воска в ее прихожей были погашены, и ни один из больших полотняныхфонарей не озарял в эту ночь своим рассеянным светом дворцовые лестницы. Когдапробило двенадцать, в спальню старой королевы вошла закутанная в плащ фигура,сопровождаемая факельщиком, и лишь после того, как офицер удалился, вошедшийзапер за собою дверь и распахнул плащ. Это был Карл Девятый. Мать, сидевшая натом же месте, что и много часов назад, повернула к нему массивное старое лицо,мерцающий свет упал на него сбоку, и сын содрогнулся.

— Я позвала тебя, сын мой, оттого, что время настало, и прийти тебеследовало именно ночью. Пора действовать. Прочти вот эти письма. — Едва Карлразобрал первые строки, как он стукнул кулаком по столу. Однако на лице егоотразилась не только ярость, но еще более сильное чувство — страх. Оннедоверчиво взглянул на мать, как всегда, искоса. А Екатерина подумала: «Какойзапущенный молодой человек! Как хорошо, что у меня есть еще двое! Мой второйсын признает только мальчиков; единственная женщина, которая будет властвоватьнад ним, — это я. Последний сын — своевольный упрямец, с ним надо быть начеку,чтобы он не навредил мне!»

— Я всегда забочусь о твоем благе, сын мой, — продолжала старуха. — Тыслишком порастратил свои силы в Блуа, у подружки; а теперь, чтобы спасти свойпрестол, тебе очень пригодятся силы твоей матери, которые ей удалосьсберечь.

— Убей их! Убей их! — задыхаясь, прохрипел Карл, и жилы его угрожающевздулись. Лицо короля не столько разжирело, сколько отекло. Борода была редкаяи короткая, рыжеватые усы свисали с верхней губы, а нижняя губа, в знакглубокого отвращения к миру обычно поджатая, теперь отвалилась, ибо беднягутерзал нестерпимый страх. При словах «убей их» он невольно выставил голову изнакрахмаленных брыжжей, причем в его огромных ушах блеснули, закачавшись, двекрупные жемчужины.

Старуха сказала: — Господин адмирал, которого ты зовешь отцом… впрочем,зови — так мы его скорее обманем. Этот бунтовщик совершенно открыто угрожаетнам, а его убогая королева с козьей рожей бросила мне в лицо, что не боитсяменя. «Я знаю, — говорит, — что вы не пожирательница детей», — вот как онавыразилась. Но, смею тебя уверить, на этот счет пиренейская коза сильноошибается. У нее, например, у самой есть дети, и я как раз намереваюсь ихсожрать. Девчурка написала это трогательное письмо, и братец непременно долженего получить. Тем вернее его рыцарский дух и отвага приведут его сюда, и тогдаон будет служить живой приманкой для всех этих опасных гугенотов. Париж и такуж кишмя кишит еретиками, а в свите весельчака-принца их понаедет сюда целаяорда.

 вернуться

6.

«Любовь» (лат.).

Екатерина совсем понизила голос — до едва слышного шепота: — Тут-то мы их исцапаем. У всех этих гасконских крикунов будет одна общая шея, и тогда отрубитьголову окажется совсем не трудно. Тише! — властно остановила она Карла, иботот, видимо, опять собрался завопить: «Убей их!» Впрочем, и сама мадамЕкатерина внутренним взором тревожно вглядывалась в приоткрывшуюся бездну, всееще не решив, должно ли за мыслью последовать в свое время и деяние. Срасстановкой, слово за словом, стала она припоминать:

— Герцог Альба однажды сказал мне: «Десять тысяч лягушек — это еще нелосось», а я ответила ему: «Вы, должно быть, разумеете под лососем двухлюдей?»

Королева мать смотрела на сына долго и пристально, хотя он отвечал ей лишькосящим взглядом. — Правда, и нас только двое, — добавила она внезапно, сновадав волю своему жирному-благодушному голосу. Но сын до того испугался, что сталискать стул, чтобы опереться, и, не найдя, сел прямо на пол перед матерью. —Сиди, сиди! — сказала Екатерина. С этой минуты она говорила, не отрывая губ отего уха и притом так долго, что майское утро уже забрезжило сквозь занавеси,когда король наконец ушел от мадам Екатерины.

Чтобы не было бледности

Из-за угла вышел офицер с факелом, он прождал там всю ночь, хотя, вероятнеевсего, — подслушивал у дверей. Карл последовал, за ним, терзаемый ненавистью истрахом. Капитан, провожая его в спальню, резким окриком разбудил стражу,уснувшую в прихожей; люди повскакали со скамеек и стукнули о пол алебардами.Карл испытующе окинул своим косящим взглядом лица солдат, одно за другим,по мере того как их выхватывал из мрака свет факела. Затем ушел спать.

Однако заснуть он не мог; перед его закрытыми глазами мелькало множество лиц— все враги, враги, и среди них — последние, кого он видел: лица егособственных гвардейцев. Один раз ему представилось, будто дверь отворяется, этотянулось мучительно долго, пока он, наконец, не почувствовал, что глаза у негона самом деле закрыты. Тогда он осторожно приоткрыл веки: ничего, кромебледного мигания фитиля, плавающего в масле. Но Карл уже не в силах былвыносить тревожное молчание этой ночи, он встал со своего ложа, как был, вночном белье, крадучись, проскользнул в боковую дверь, окольными путямидобрался до своей прихожей. Солдаты охраны спали на скамьях, но среди них,выпрямившись и скрестив руки на груди, стоял капитан, и неожиданно, появившийсякороль перехватил его чересчур сосредоточенный взгляд. Такой взгляд бываеттолько у заговорщиков. Заметив, что его накрыли с поличным, этот негодяйнапустил на себя скучающий вид; но подозрения короля становились всемучительнее. Карл так и остался на пороге комнаты; сначала он оглянулся, какбудто за ним шли следом его защитники, потом, сложив руки рупором,зашептал:

— Амори, я только на тебя надеюсь, ты мне друг. Но когда свет твоего факелаупал на лейтенанта, я понял, что он предатель. Затей с ним ссору, и чтобы яего больше не видел! Иди во двор. Я сейчас пришлю его.

Капитан повиновался, а Карл начал шептаться с проснувшимся лейтенантом. Онсоветовал ему не ждать драки. — Бей — и делу конец! А потом кричи, как будто оннапал на тебя!

Затем король проскользнул обратно в свою спальню и появился снова, лишькогда услышал, что солдаты подняли шум. — Что тут происходит? Дорогу! —приказал он необыкновенно властным тоном. Люди позади него смолкли, Карл,вздрагивая от утреннего ветра и бушевавших в нем чувств, перегнулся черезперила винтовой лестницы. В сером утреннем свете глубоко внизу лежалонеподвижное тело. А рядом кто-то размахивал руками и звал на помощь. За спиноюКарла прозвучал спокойный голос матери: — Прикажи ему замолчать и пустьподнимется сюда. — Только сейчас Карл заметил, что она выслала солдат изприхожей. Он сделал знак стоявшему внизу убийце. Тем временем мадам Екатерина,задав несколько коротких вопросов, уже успела узнать, что натворил еенеповоротливый, но своенравный сын.

— Линьероль, — обратилась она к лейтенанту, когда его голова появилась надступеньками лестницы. — Вы оказали королю важную услугу.

— Не стоит благодарности, мадам, — беззаботно отозвался молодой человек. Итут же все выложил: — Да ведь капитан Амори был тайный гугенот, разве вы незнали, мадам? Он разгадал ваши планы относительно его партии, и нынче очень былвзволнован. Этой ночью я от него и узнал, какие дела предстоят. Что ж, я готовучаствовать! С радостью! Превеселенькая будет резня!

Карл Девятый, который был в одной сорочке, слыша эти слова, затрясся отхолода и страха. Ноги не держали его, и он прислонился к стене. Хорошо еще, чтоюный Линьероль стоит, вытянувшись перед ним, а мадам Екатерина с обоих глаз неспускает. Своим жирным и благодушным голосом она заявила: — Вы сегодня показалисебя, молодой человек, и заслужили стаканчик. Идемте! — Переваливаясь, повелаона лейтенанта в свою опочивальню, открыла низенький, приземистый шкафчик,украшенный деревянными резными конусами, и налила ему вина.

— А теперь отправляйтесь-ка спать, — сказала она, когда лейтенант допилстакан и как-то вдруг весь ослабел. — Можете сегодня быть свободным, — ласководобавила Екатерина. Но он, видно, уже не понял ее, он вышел, пошатываясь.Королева проводила его взглядом до лестницы, а он, внезапно выпрямившись, какпалка, грохнулся вниз головой. Тогда Екатерина Медичи с довольным видом закрыладверь.

— Шею он себе сломал, — добродушно заметила она. — Это нужно было, сын мой,для того, чтобы у тебя опять появился румянец на щеках. Все кончилосьблагополучно. И мы с тобой такие бледные, наверно, только из-за тусклогорассвета.

В тот же утренний час

В Нераке тот же утренний час розовел на цветах апельсиновых деревьев в саду,где он застиг Генриха Наваррского, который все не мог оторваться от Флеретты,семнадцатилетней дочки садовника.

— Пора, иди, мой любимый. Сейчас встанет отец — вдруг он увидит тебя здесь,что он подумает?

— Ничего плохого, сердце мое. Верный слуга моей матери не может думать, чтоя хочу его оскорбить.

— Но любовью ко мне ты и не оскорбишь его. Только меня ты своим отъездомочень обидишь.

— Да ведь принцу приходится разъезжать по своей стране. То он едет в ратноеполе, то…

— А еще куда?

— Для чего тебе знать, Флеретта? Узнав, ты счастливей не станешь, а мыдолжны быть счастливы до тех пор, пока нам уже нельзя будет оставатьсявместе.

— Правда? И ты счастлив со мной?

— Счастлив! Как еще никогда! Разве я видел такой восход? Он румян и нежен,словно твои щечки. Никогда его не забуду. И память о каждом цветке в этом садусохранится в моей душе навеки.

— Заря коротка, а скоро отцветут и цветы. Я останусь здесь и буду ждатьтебя. Куда бы ты ни уехал, что бы с тобой ни случилось, помни обо мне и окомнате, в которой благоухало садом, когда мы любили друг друга, и о моихгубах, которые ты…

— Флеретта!

— …сейчас в последний раз поцеловал. Теперь иди, не то сюда за тобоюпридут, а я не хочу, чтобы другие видели твой прощальный взгляд!

— Тогда опустим наш последний взгляд в колодец. Пойдем, Флеретта. Обнимименя за шею! А я обниму твой стан! Теперь мы оба смотримся в зеркало воды, и внем встречаются наши глаза. Тебе семнадцать лет, Флеретта.

— А тебе восемнадцать, любимый.

— Когда мы станем совсем стариками, этот колодец все еще будет помнить нас,и даже после нашей смерти.

— Генрих, мне уже не видно твоего лица.

— И твое померкло внизу, Флеретта.

— Но я слышала, как упала капля. Это была слеза. Твоя или моя?

— Наша, — услышала Флеретта его уже удалявшийся голос; а она еще отираласлезы. — Флеретта! — донесся до нее последний зов Генриха; затем он скрылся изглаз, и она почувствовала, что этот зов относится уже не к ней: возлюбленныйпосылал имя этого миновавшего часа часу грядущему, который ей неизвестен и вкотором скоро затеряется легкий звук ее имени.

Генрих сел на коня. Майский ветер приятно обдувал его высокий прямой лоб ислегка вдавленные виски и приподнимал пряди русых кудрей. В комнатушке удевушки он не успел их пригладить, и они легли мягкой волной. Пока он неотъехал метров на сто, в его ласкающих глазах еще лежал, как тень, следпрощания, затем скачка прояснила их. Во рту он держал цветок: это все еще былаФлеретта [7]. Когда Генрих присоединился к своимспутникам, он выронил цветок.

 вернуться

7.

«Флер» — по-французски «цветок».

А Флеретта, дочка садовника, семнадцати лет, принялась за свою обычнуюработу. Так она работала еще в течение двадцати лет, потом умерла; в то времяее любимый был уже великим королем. Она его больше не видела — толькоодин-единственный раз, могущественным государем, когда он по воле загадочнойсудьбы возвратился в свой родной Нерак, чтобы снова изведать счастье, но уже сдругими. Почему же все-таки люди утверждали, что она умерла из-за него? Современем они даже отодвинули ее смерть в далекое прошлое, на тот день, когда онпокинул ее, и рассказывали, будто она бросилась в колодец — тот самый, надкоторым оба однажды склонились, — когда ей было семнадцать, а ему восемнадцатьлет. Откуда пошел этот слух? Ведь в то мгновение их же никто не видел!

Иисус

Генрих все еще ехал по своей стране, как и полагается князьям: они едут либов ратное поле, либо к невесте. Генриху Наваррскому предстояло жениться наМаргарите Валуа, и для этого надо было совершить длинный путь из его Гаскони вПариж. Однако бедра у него были крепкие. Всадники по четырнадцати часов ибольше не слезали с седла, но из-за лошадей все же приходилось останавливатьсяна отдых, ибо у юношей не всегда водились в кошельках деньги для покупки новых:пришлось бы потихоньку уводить коней прямо с пастбища.

Впереди обычно скакал Генрих, окруженный своей свитой, а за ними следовалиеще многие. Один он никогда не оставался. Да и никто не оставался один в этомотряде, кругом слышался непрерывный топот копыт, стоял запах конского илюдского пота, преющей кожи и сырого сукна. Не только белый жеребец Генриханес его дальше и дальше — вся сомкнувшаяся вокруг него кучка его молодыхединомышленников, тоже искавших приключений и таких же благочестивых и дерзких,как он, увлекала его вперед с неправдоподобной быстротой, — прямо как в сказке,мчали принца его товарищи из деревни в деревню. Распускались на ветках деревьевбелые и алые цветы, из голубой небесной дали веяло мягким ветром, молодыеудальцы шутили, спорили, пели. Иногда они делали привал, поедали груды хлеба,красное вино словно само собой лилось в глотки, такое же родное, как здешнийвоздух и земля. Девушки с золотистой кожей приходили и садились на колени ксмуглым юношам. А те заставляли их визжать или краснеть — одни обняв слишкомсмело, другие прочитав столь же дерзкие самодельные вирши. В пути они частенькоспорили между собой о религии.

Всем, кто окружал Генриха, было не больше двадцати лет или около того, всеони были полны задорного упрямства, не желали признавать ни земныхустановлений, ни сильных мира сего. Властители, уверяли юноши, отвратились отбога. А господь бог смотрит на все совсем иначе, и образ мыслей у него примернотакой же, как у них, двадцатилетних юнцов. Поэтому они были убеждены, что ихдело правое и что им сам черт не брат, а уж французского двора они боялисьменьше всего. Пока отряд еще ехал через южные провинции, к нему навстречувыходили старики-гугеноты и, воздев руки к небу, заклинали принца Наваррскогоостерегаться врагов и беречь себя. Он знал, что долгий опыт сделал ихнедоверчивыми. — Но, дорогие друзья, теперь все пойдет по-другому. Я ведьженюсь на сестре короля. Вам будет дана свобода веры, вот вам мое слово.

— Мы восстановим свободу! — кричали всадники вокруг него.

— И власть народа!

— И право! И право!

— А я говорю: свободу!

Это слово звучало все громче. Вооруженные и воодушевленные им, поскакали онитолпой на север. Многие, быть может, большинство, представляли себе дело так,что вместо тех, кого они сейчас называли свободными, власть и наслаждения будутвкушать они сами. Генрих вполне понимал этих людей, он умел распознавать ихсреди прочих и, пожалуй, даже любил — ведь с ними было легко. Однако не онибыли его друзьями. Друзья — народ тяжелый, всегда чувствуешь себя с ними как-тонатянуто и начеку, и всегда нужно быть готовым дать в чем-то ответ.

— А в целом, — говорил Агриппа д’Обинье, ехавший рядом с Генрихом в толпеего спутников, — ты, принц, являешься только тем, чем тебя сделал наш добрыйнарод, потому и можешь быть выше его, ибо творение иной раз выше художника, ногоре тебе, если ты станешь тираном! Против явного тирана сам господь бог даетвсе права самому ничтожному чиновнику.

— Знаешь, Агриппа, — отозвался Генрих, — если это так, то я буду добиватьсяместа самого ничтожного чиновника. Но только, поверь, все это измышленияпасторов, король остается королем!

— Ну, тогда радуйся, что ты всего лишь принц Наваррский.

Д’Обинье был коротышка, его голова почти не выступала над головою лошади,Генрих и то был выше. Когда Агриппа говорил, то подкреплял свои словарешительными взмахами руки; пальцы у него были длинные, а большой палецискривлен. Рот широкий и насмешливый, глаза смотрели на все с любопытством;будучи вполне мирским юношей, он, однако, в тринадцать лет решительновоспротивился, когда захотели сделать из него католика, а в пятнадцать ужесражался за истинную веру под началом Конде. Восемнадцатилетний Генрих идвадцатилетний Агриппа были давние товарищи, они сотни раз уже успели поспоритьдруг с другом, сотни раз мирились.

Он ехал справа от Генриха. Слева вдруг раздался звучный и строгий голос,читавший стихи:

Всегда вы кровь готовы проливать,
Чтоб ваши приумножились владенья
Ценою этой страшной хоть на пядь.
Состроив добродетельную мину,
Торгуют судьи правдой и добром.
Едва ли впрок пойдет наследство сыну,
Коль вором был отец и подлецом [8].
— Друг дю Барта, — заметил Генрих, — откуда у такого добродушного петушка,как ты, берутся столь ядовитые стихи? Да от тебя девушки бегать будут!

— Я и не им читаю. Я читаю эти стихи тебе, милый принц.

— И еще судьям. Смотри, дю Барта, не забудь про судей! Не то останутся тебедля обличения только твои злые короли!

— Вы злы от слепоты, да и все мы, люди. Пора нам исправиться. Забыть одевушках — это мне пока не по силам, но от любовных стихов я совсем хочуотучиться. Буду впредь сочинять только духовные.

— Что же, умирать собрался? — спросил молодой принц.

— Я хочу когда-нибудь пасть в битве за тебя, Наварра, и за царствиебожие.

После этих слов Генрих смолк. Стихотворение «О короли, во властиослепленья» осталось у него в памяти, и он втайне решил, что никогда не будутиз-за него люди лежать убитыми на поле боя, платя своей жизнью за расширениеего королевства.

— Дю Барта, — вдруг приказал он, — а ну-ка выпрямись в седле, как толькоможешь! — Верзила-дворянин повиновался, и принц посмотрел на него снизу вверхне только насмешливо, но и с восхищением.

— Тебе там сверху еще не видно прелестной мадам Екатерины со всем еенепотребным домом? Ведь ее распрекрасные фрейлины ждут вас, не дождутся.

— А тебя, скажешь, не ждут? — спросил Агриппа д’Обинье, многозначительноподмигнув. — Впрочем, нет, ты же теперь добродетельный жених. Но, насколько мытебя знаем… — Тут все расхохотались. А Генрих громче всех.

Сзади кто-то крикнул: — Будьте осторожны, господа! Любовные приключения сфрейлинами, как известно, уже многих наградили таким подарком, которого они незабудут до своей блаженной кончины.

Молодые люди рассмеялись еще веселее. Но в это время какой-то человекпротиснулся к принцу и поехал рядом с ним, оттеснив остальных. Всадник необращал никакого внимания на то, что его возмущенные спутники были готовы тутже наброситься на него с кулаками. У этого юноши лицо было особенновыразительным, но оно казалось слишком маленьким, так давил на него огромныйлоб. Глаза эти много читали, и их взгляд уже был скорбен, хотя господинуФилиппу дю Плесси-Морнею шел всего двадцать четвертый год, а было ему сужденопрожить семьдесят четыре.

— Я только что слышал веление божие! — возвестил он, обращаясь к принцу. —Господь приказал мне обратиться с речью к Карлу Девятому, и пусть эта речьпобудит его объявить свободу вероисповедания и подняться на защиту Нидерландовот Испании.

 вернуться

8.

Перевод Вл. Микушевича.

— Лучше уступи свою речь господину адмиралу, — посоветовал Генрих. — Он-тозаставит себя выслушать. Нас они еще не боятся. Но, надеюсь, скоро будутбояться.

Генрих и дю Плесси могли беседовать друг с другом, не таясь, ибо ехавшиевокруг них молодые люди увлеклись перечислением всех удовольствий, ожидавших ихпри французском дворе. Говорилось вслух и об опасностях, приводились примеры.Упомянуто было также название той болезни, которой все так боялись. Тут Морнеемовладело великое воодушевление, и он воскликнул:

— Пусть я заражусь! Но Карл Девятый все-таки даст нам свободу веры!

— Ну, тогда ты будешь выглядеть довольно постыдно!

— Все мы выглядим довольно постыдно. Это все пустяки в сравнении свечностью. Разве и наш Иисус — не такой же опозоренный человек, распятый бог? Амы все-таки в него верим! Верим в его учеников, в этих подонков человечества ик тому же евреев! Что он оставил после себя, кроме жалкой женщины, постыдноговоспоминания и славы глупца, каким его почитали сородичи? И если императорыборолись против его учения мечом и законом, то как же боролся каждый всобственной душе с самим собой! Боролась плоть против духа! И все-таки народыпокорились слову немногих мужей и царства поклоняются — кому же? Какому-тораспятому Иисусу. Иисус! — воскликнул Морней так горячо, что все прислушались ипосмотрели вокруг: с какой же стороны явится тот, кого он призывает? Ибо ниодин из них не сомневался, что Иисус явится к ним и будет с ними, когда придетчас, его час.

Для них все чудеса его были свежи, язвы кровоточили, и неудержимо лилисьслезы из глаз обеих Марий. Голгофу они видели отсюда своими земными очами —оголенный, тусклый холм, а позади клубятся темные тучи. Гугеноты ехали средиИисусовых маслин и смоковниц, они сидели однажды вместе с Иисусом на браке вКане Галилейской. Его история сливалась с их действительностью, они впервыеощущали его как часть самих себя. Он был такой же, как и они, только святостьюпревосходил он их и, как дерзнул выразиться дю Плесси-Морней, своим позором. Иесли бы сын человеческий вдруг появился из-за ближайшей гряды скал, чтобыповести их за собой, он, конечно, ехал бы не на смешном и нелепом осле, а настатном боевом коне, и сам был бы в колете и панцире, а они окружили бы его икричали: «Сир! В прошлый раз вас победили враги, они распяли вас. На этот раз,с нами, победите вы! Убивайте их! Убивайте их!»

Так воскликнули бы в этой толпе гугенотов люди обыкновенные и немудрящие,увидев перед собой живого Иисуса из плоти и крови. На место иудеев и римскихвоинов прошлого они бы теперь поставили современных им папистов и прежде всегопостарались бы за их счет обогатиться. Однако не таким простым представлялосьвсе это Генриху и его ближайшим друзьям. Когда они думали о возможном появленииХриста, их охватывали сомнения. Дю Барта спрашивал своих спутников, можно ли,если бы Иисус вернулся и все началось сызнова, посоветовать ему не идти нараспятие, если оно было предопределено и должно было послужить спасению мира.Долговязая фигура юноши сгорбилась, ибо никто ему не ответил. Дю Плессиизобразил еще более яркими красками то, что он называл позором распятого, но вчем, однако, и была сила его и слава. Морнея, несмотря на его сократическийсклад, тянуло ко всяким крайностям, и он чувствовал себя при этом столь хорошо,что дожил до семидесяти четырех лет. Беднягу же дю Барта оскорбляли людскаяслепота и низость, а также невозможность что-либо улучшить в мире или узнать,как это сделать; по этой причине ему и суждено было рано умереть, хотя он погибв грохоте сражения. Что же касается Агриппы д’Обинье, то его охватилнеудержимый творческий порыв в тот самый миг, когда дю Плесси так горячопризывал Иисуса. С этой минуты Агриппа начал сочинять и, кажется, был бы готов,если Иисус явится очам смертных, приветствовать и его в стихах. Все, чтопозднее было создано Агриппой, родилось из того часа и того огня. Это наполнялоего счастьем, и этим он нравился своему принцу. С другой стороны, Генрихапривлекал и дю Барта с его беспредельной верностью. И его пленял дю Плесси сего склонностью к крайностям.

Но в душе Генрих сознавал, и притом гораздо глубже остальных, что, говоря поправде, на общество господа нашего Иисуса Христа ему и его товарищам едва лиможно рассчитывать. По его мнению, надежды на такую честь у них было не больше,чем у католиков. Никто ведь еще не доказал ему, что господь предпочел именнопротестантов, хотя они, вероятно, и любили его сильнее. Но, невзирая на этитаившиеся в нем сомнения, он разделял все чувства своих сотоварищей. Послепризыва к Иисусу слезы выступили на глазах и у Генриха. Однако он не былуверен, что они действительно вызваны мыслями о господе. Пока они закипали вгруди и поднимались к горлу, еще может быть. Но когда они блеснули на глазах,уже нет. Лик Иисуса заслонился образом Жанны, и Генрих заплакал потому, чтоникогда еще мать, представ внутреннему взору сына, не казалась такой бледной. Всопровождении своих пасторов, которые всюду проповедовали, много лет ездила онапо стране, не имея где преклонить голову, как Иисус; подобно ему, терпеланенависть и презрение, изменчивость боевой удачи и опасности, как он, бежала отврагов — она, женщина, его дорогая матушка. Это был тяжкий путь, и она шла имради истинной веры. Может быть, сейчас он уже привел ее на Голгофу. Ибо, вконце концов, она все же была в руках Екатерины, так как господин адмиралраспустил протестантское войско и только угрожал старой королеве. И до тех пор,пока новый поход не принесет ей новых опасностей, повелевала Екатерина. Дажепутешествие в Париж, к невесте, Генрих совершил по ее приказу: на этот счет онсебя не обманывал. Он умел трезво смотреть на жизнь. Колиньи могла отвлечь еговера, Жанну — высокое упорство, но Генриха трудно было обмануть.

Ее новое лицо

Он прятал письма матери на груди, и ему очень хотелось снова их всеперечесть, также и письма его сестрички. Но Генрих никогда не оставался один,быстро мелькали дни при ярком свете солнца и ночи при звездах… Они ехали неодну неделю, природа уже стала северной, но теперь это не поражало Генриха.Сколько принц Наваррский себя помнил, под копытами его коня всегда бежала земляего королевства, ибо пока он ехал верхом, оно тоже не оставалось на месте: оножило, стремилось вперед, несло его с собой. И ему казалось, что такое движениене имеет ни начала, ни конца; он не всегда ощущал его лишь как собственноедвижение — нет, это текло своим путем само королевство, в темные загадочныесудьбы которого Генриху предстояло вмешаться. Где-то на его пути залегла ночьпод кронами деревьев и подстерегала его.

— Агриппа, скажи по правде, что нас ожидает при французском дворе?

— По правде? — повторил д’Обинье. — Между прочим, твоя свадьба, которую,вероятно, отпразднуют с большой пышностью… А если тебе уж так хочется знать,то все страдания святых мучеников.

— Ты говоришь — все, потому что сам не знаешь, какие именно?

— Так оно и есть, Генрих. Ведь и ты испытываешь странное предчувствие в тотчас, когда над нами кружат летучие мыши и светляки. При свете дня оноисчезает.

Они говорили шепотом. Все это не предназначалось для посторонних ушей.

— Мы ночуем сегодня в деревне?

— В Шонее, мой принц.

— Шоней в Пуату. Хорошо. Там я приму решение.

— Насчет чего?

— Ехать ли дальше. Мне нужно в тишине посоветоваться с самим собой испокойно перечесть письма королевы, моей матери. Позаботься о том, Агриппа,чтобы у меня наконец была отдельная комната.

Но после того, как они угощались в течение двух часов, сидя за длиннымистолами перед харчевней в Шонее, принц Наваррский уже не помышлял об уединении,напротив, он сделал знак какой-то пышнотелой девице, чтобы она подняласьвпереди него по лестнице, или, вернее, по стремянке, ведущей на чердак.Приближаясь к этой лестнице, он услышал неистовые вопли; особенно выделялсябасовитый голос какой-то бабищи, которая, вытащив другую жалобно визжавшуюженщину из каморки, волокла ее вниз. Кто-то светил им огарком, стоя возлелестницы, — оказалось, Агриппа д’Обинье. Видимо, он-то и позвал мать девицы ивыдал своего друга Генриха, но он ничуть не был смущен, а, наоборот, смеялся.Генрих сейчас же выхватил кинжал из ножен.

— Ах, ты! — гневно накинулся он на приятеля.

Что же делает стихотворец Агриппа? Он вырывает одну из перекладин лестницы,словно желая воспользоваться ею как оружием… Лестница шатается, обе женщины своплем прыгают вниз, падают на обоих мужчин и сбивают их с ног. Тут уж Генрихдумает только о том, как бы выбраться из свалки. Это ему удается, но огарокпогас, и его обступает глубокий мрак. А где же остальные? Исчезла дажелестница! Наконец он ощупью нашел выход из харчевни и уснул в кустах, сквозькоторые блестели звезды.

Когда Генрих проснулся, стояло раннее июньское утро — тринадцатый деньмесяца; ему было суждено навсегда запомнить этот день. Жаворонок, заливаясьпесней, вспорхнул с поля в еще бледную синеву неба. Над головой принцаблагоухала сирень, неподалеку журчал ручей, трепещущие тополя заслоняли от негодеревню. Свежесть утреннего часа настроила его беззаботно, он прошелся вдольтополей быстрым, легким шагом раз, другой, третий — просто чтобы подышать этимвоздухом и порадоваться началу дня. Но потом он все же вспомнил о письмах,которые намеревался перечесть и обдумать. Юноша остановился, вытащил их из-запазухи и пропустил между пальцами, словно колоду карт. А зачем читать? Все ведьсводилось к тому, что он должен жениться на толстухе Марго, на «мадам», как еепочтительно называла сестренка. В этом вопросе обе дамы, Екатерина и Жанна,оказались — в кои-то веки! — одного мнения, а дальше видно будет, справится лигосподин адмирал с ядосмесительницей, останется ли моя супруга паписткой ипопадет ли за это в ад! «Весьма сомнительно, — размышлял он. — Я и сам не разстановился католиком и уже был готов для геенны огненной. Все может случиться,заранее не угадаешь.

Одно можно сказать наверное: ни за что моя строгая мать-гугенотка недопустила бы у себя при дворе такой распущенности, когда женщины сами зазываютк себе мужчин. Об этом она и пишет, ее слова я наизусть запомнил».

Вот тут-то оно и случилось: он вдруг увидел перед собою мать — но совсеминаче, чем обычно видит внутренний взор; несравненно яснее предстало перед нимлицо королевы Жанны — в каком-то пространстве, которое не было, однако,сероватым воздухом утра. Внутри у него вспыхнул гораздо более резкий, яркий истрашный свет, и в нем Генрих увидел мать уже усопшей. Это не былизапомнившиеся ему черты живой Жанны, когда громоздкая, обитая кожей каретаувозила ее, а он смотрел ей вслед, стоя подле своей лошади. Нет, ввалившиесящеки и тени — душераздирающие тени, подобные тоске обо всем, что утрачено, ониокутывали ее всю, такие прозрачные, будто под ними скрывалось Ничто. О, большиеглаза, уже не гордые, любящие или гневные, какими вы были когда-то! Наверно,вы меня уже не узнаете, хотя и увидели столь многое, чего мы здесь пока еще невидим!

Сын упал на поросший травою холмик; всего за минуту перед тем у него былотак легко на сердце, и вот он уже охвачен смертельным страхом — не толькопотому, что у его дорогой матушки было это новое лицо, но главное оттого, чтооно уже являлось ему во сне, он сейчас вспомнил когда: четыре ночи томуназад… Продолжая сидеть на холмике и машинально тасовать письма, Генрихсчитал, думал, и сердце его сжималось. Случайно взглянув на письмавнимательнее, он заметил, что два из них, очевидно, были вскрыты тайком еще дотого, как он сломал печати! Четыре ночи тому назад? Едва заметный надрез вокругпечатей был сделан весьма искусно, потом сверху накапали воску, чтобы всескрыть. Но почему мать явилась четыре ночи назад — и вот опять, только что?

Последняя строка в последнем письме была: «Пора настала, сын мой, собирайсяв дорогу и выезжай». И тогда ему стало ясно, что королева Жанна хотела отнятьвласть у мадам Екатерины, а Медичи прочла ее письмо. «Моей дорогой матушкегрозит смертельная опасность!» — Он вдруг понял это, мгновенно вскочил схолмика, побежал между тополями. — Д’Арманьяк! — крикнул он, увидев своегослугу раньше, чем тот его. — Д’Арманьяк, сейчас же на коней! Я не могу терятьни секунды.

— Но, господин мой! — решился возразить слуга. — Все еще спят на сене, ихлебы еще только сажают печь.

Непреложные факты обычно сразу же успокаивали Генриха. Он уступил: — Ну, чтож, до Парижа все равно еще ехать пять дней. Я хочу искупаться в ручье. Принесимне, д’Арманьяк, чистую сорочку!

— Я как раз нынче хотел ее выстирать. Я полагал, что здесь мы отдохнем. — Ислуга-дворянин подмигнул своему господину. — Особенно по случаю свалившейсялестницы. Нам следовало бы ее опять приставить да наверстать упущенное.

— Негодяй! — воскликнул Генрих, искренне возмущенный. — Достаточно я и безтого извалялся в соломе. — Затем резким тоном приказал: — Когда я вернусь скупания, чтобы все лошади были оседланы. — И тут же побежал к ручью, на ходусбрасывая платье. Потом отряд действительно пустился в путь; но не прошло ичетверти часа, как они увидели, что им навстречу скачет во весь опор гонец, онподъехал, не спрыгнул, а свалился с коня и, став на ноги, пошатнулся; кто-топоддержал его за спину, а он прохрипел: — Я… из Парижа… в четыре дня вместопяти. — Лицо его пошло белыми и багровыми пятнами, язык вывалился изо рта, и,что казалось еще более тревожным, из широко раскрытых, смятенных глазвыкатились крупные слезы. И такая тишина воцарилась вокруг гонца, что былослышно, как они падают на его колени.

Генрих, сидя в седле, протянул руку, взял поданное ему письмо, однако и неподумал вскрыть его; напротив, рука его бессильно повисла, он опустил голову исказал среди великой тишины раскинувшихся вокруг просторов с затерянной в нихгорсточкой людей, сказал вполголоса: — Моя дорогая матушка умерла. Четыре днятому назад. — Он обращался к самому себе, остальные это ясно почувствовали. Иони сделали вид, что не слышат, — пусть сообщит им вслух; бережность и чуткостьвыказали даже самые отчаянные буяны. Наконец новый король Наваррский прочелписьмо, снял шляпу, и все тоже сняли; и тогда он сказал им:

— Моя мать, королева, скончалась.

Иные из его спутников переглянулись, на большее они не отважились. Подобноесобытие не из тех, с которыми легко примиряешься: оно влекло за собойвеличайшие перемены; перемены ждут и их самих, но какие, они еще не знали.Жанна д’Альбре воплощала для них слишком многое, и она не смела умирать. Онавела их вперед и кормила их. Она помогала им добывать хлеб, который растет напашнях, и хлеб вечной жизни. Наши свободы! Жанна д’Альбре добилась их для нас!Наши крепости — хотя бы Ла-Рошель на берегу океана — она их для нас завоевала!Наши молитвенные дома на городских окраинах! Она их сохранила; мир в нашихпровинциях, наши женщины, возделывающие поля под покровом господним, пока мыскачем на конях в ратное поле и бьемся за веру, — всем этим была Жаннад’Альбре! Какая же судьба постигнет нас теперь?

Эта мысль сменилась ужасом, затем гневом, и сейчас же неудержимо вспыхнулоподозрение, что кто-то в этом повинен, что тут действовала рука преступника,ибо столь великое несчастье не может совершиться само собой. Покойница мешаласильным мира сего, и вполне ясно, кому именно. В этом растерявшемся отряде людипонимали друг друга без слов, у них были одни и те же мысли и чувства. В толпеслышались отдельные бессвязные возгласы, как будто их издавал спящий, лишьпостепенно они становились громче, сливались в гневный ропот, угрожающенарастали; и наконец из кучки гугенотов вырвались слова, словно кинжал,выхваченный из ножен, словно кто-то их произнес со стороны, другой вестник,незримый: — Королеву отравили!

Все наперебой стали повторять их, каждый произносил вслух, как бы вслед занезримым вестником:

— Отравили! Королеву отравили! — И сын умершей повторил их вместе со всеми,и он получил эту весть, как остальные.

И тут произошло нечто неожиданное: юноши протянули друг другу руки. Они несговаривались, но это была клятва отомстить за Жанну д’Альбре. Ее сын схватилруки своих друзей — дю Барта, Морнея и д’Обинье. С Агриппой он объяснился, сжавего пальцы и как бы желая сказать: «Вчера поваленная лестница, возня сженщинами, а сегодня вот это. В чем же мы можем упрекнуть друг друга, в чемраскаиваться? Такова жизнь, и мы пройдем через нее рука об руку». И своегослугу д’Арманьяка, которого он перед тем так разбранил, Генрих тоже взял заруку. В это время чей-то голос начал: — Явись, господь, и дрогнет враг!

Сначала пел один Филипп дю Плесси-Морней, ибо среди всех он был наиболеесклонен к крайностям: в его душе обитала слишком неугомонная добродетель. Нокогда он повторил первую строку, к нему присоединилось еще несколько голосов, авторую уже пели все. Они спешились, молитвенно сложили руки и пели — горсточкалюдей, которой не видел никто, кроме, быть может, господа бога, — ведь ему онии воссылали этот псалом; пели, как будто звонили в набат, воссылая емупсалом!

Явись, господь, и дрогнет враг!
Его поглотит вечный мрак.
Суровым будет мщенье.
Всем, кто клянет и гонит нас,
Погибель в этот грозный час
Судило провиденье.
Последний вестник

Они допели до конца, потом смолкли, ожидая слова своего юного вождя. Ведь онстал королем Наварры здесь, на этой чужой проезжей дороге, и должен им сказать,куда теперь ехать, что делать. Дю Барта наклонился к Генриху, проговорилвполголоса: — Ваша мать погибла первой. Вторым будете вы сами. Повернитеобратно!

— Соберем наших единомышленников! — посоветовал ему Морней. — Ревнителиистинной веры сбегутся к вам со всего королевства. Мы двинемся на этотпреступный двор, и никто нас не одолеет.

Д’Обинье же сказал гораздо спокойнее:

— Вам нечего бояться за себя, государь, пока жив хоть один из этих людей…— Эти люди смотрели на него, и он продолжал: — Старик пожертвовал ради нашегодела всей своей жизнью, я знаю, я слышал, что говорил ночью адмирал своейсупруге. — И точно он был ясновидцем, Агриппа стал повторять слова Колиньи,сказанные им жене.

Так как д’Обинье был поэтом, он мог поведать о ночной беседе супругов так,будто сам присутствовал при ней:

— Уверена ли ты, что никакие испытания не могут тебя поколебать? — спрашивалКолиньи супругу. — Положи руку на сердце, проверь себя, останешься ли тытвердой, если даже все отпадут и тебе придется с позором, который обычно идетвослед за неудачей, удалиться в изгнание? Смотри! Даже король Наваррский готовотступиться — он женится на родной дочери той, кто наш главный враг.

Тут уж Генрих не выдержал. Он вскипел: — Не мог адмирал этого сказать! Аесли ты, Агриппа, считаешь, что мог, значит, лжет твоя муза! Я тверд в нашейвере… А теперь едем дальше!

Но этого-то и хотел Агриппа, считая, что спокойных убежищ на свете нет, ичем больше его внутреннее прозрение открывало ему опасности человеческой жизни,тем решительней поэт устремлялся вперед.

Всадники снова двинулись в путь под затянутым облаками небом. Но вскоредорогу им преградили какие-то люди с воздетыми руками. И все твердили одно и тоже: «Королеву Жанну отравили». Однако никто не мог объяснить, откуда это сталоизвестно. Под конец всадники уже перестали спрашивать, кто они, из какойдеревни. Достаточно было того, что они идут бог весть сколько времени, чтобыувидеть нового короля Наваррского и поведать ему то, что они знают. Многие ужетак устали, что их первоначальный гнев угас и они в страхе бормотали, какзаклинание, те же зловещие слова.

Даже на самых беззаботных искателей приключений подобные встречи оказываютсвое действие. А тут произошла еще одна, решающая. На лесной опушке онинеожиданно столкнулись с дворянином — неким Ларошфуко, все его отлично знали,он был другом их короля. И этот дворянин тоже имел измученный вид человека,проскакавшего в четыре дня путь, на который нужно пять. Всего несколько словсказал он юному королю, но Генрих сейчас же натянул поводья и повернул обратно.Тогда повернул и весь отряд и, ни о чем не спрашивая, в глубоком молчаниивозвратился в Шоней.

Приехав туда, Генрих прежде всего отыскал уединенное тенистое местечко подсенью тополей и приказал Ларошфуко, гонцу его матери, в точности все емуповедать. Последние земные мысли умирающей Жанны перед тем, как ее дух вознессяк богу, были о сыне. Она не хотела, чтобы он из страха отказался от своегопутешествия: об этом и речи не было. Однако она продолжала считать, что в Парижон должен явиться только как сильнейший.

Ее совет был подсказан опытом последних месяцев, а этот опыт был тяжел игорек. Она полагает — и чтобы высказать эту мысль, королева еще раз нашла всебе силы для своего необычного голоса, похожего на звон колокола, — чтосвадьба ее возлюбленного сына послужит началом решающих событий, но они могутстать решающими либо для него, либо для его врагов. Последние ее помыслы былимужественно устремлены навстречу всем опасностям жизни и на то, как ихпобедить. Были времена, или ей казалось, что были, когда порок все же пугливопрятался от людских глаз. А сейчас — так велела она передать своему Генриху —он дерзко поднял голову и глумится над добродетелью. Затем, уже в предсмертныеминуты, она, обращаясь к богу, произнесла слова псалма:

Явись, господь, и дрогнет враг!
Последний вестник извлек ее завещание и, коснувшись его губами, вручилкоролю. Однако в нем она не обмолвилась ни словом о своих сокровеннейшихтревогах, ибо под конец не доверяла даже бумаге. Она поручала заботам Генрихаего бедную сестренку. И тут Генрих, наконец, зарыдал, — он еще не пролил ниодной слезы.

Сквозь слезы он то и дело восклицал: — Бедная сестренка! Так назвала ее нашамать! — И сердце подсказало ему: «Она должна быть здесь! Мы же одни на свете!Ничего и никого нет у брата и сестры, кроме друг друга! Все остальное — обмандуши и зрения, все эти женщины, и возвышенные чувства к ним, и страх, как бы ниодной не упустить! А на самом деле я всегда упускаю только одну, и каждый раз —только ее! У нее мне еще никогда не приходилось просить любви или искатьпонимания. Мы с ней дети одной матери, и нам нечего таить друг от друга.Говорят, у нее мой смех. А сейчас она плачет теми же слезами, но даже этислезы, которыми она оплакивает нашу мать, не упадут на мои руки. Она далеко,она всегда от меня далеко, и мы не едины в нашей высшей скорби — ее имоей!»

Тут он узнал от гонца, что его сестра Екатерина тоже хотела ехать. Все ужебыло готово: и лошадь во дворе и карета за городскими воротами. Однако сеструзадержали — не силой, но под всякими ловкими предлогами, пока Ларошфуко наконецне уехал, да и ему не легко было вырваться: пришлось действовать оченьрешительно.

— Значит, ее держат в плену? — спросил брат, глаза у него были уже сухие игневные, рот горько скривился.

Нет, он ошибается. Ее окружают заботами и вниманием, особенно Марго, егоневеста, и даже старуха Екатерина. Свадебное торжество, которого, видимо, ждалс нетерпением двор, так омрачено смертью королевы Наваррской, что нельзядопускать новых прискорбных случайностей. Не хватало еще, чтобы случилась бедас сестрой, болезненной молодой девушкой, ведь она, может быть, дажеунаследовала от матери слабые легкие.

Генрих близко нагнулся к Ларошфуко и, содрогаясь, спросил:

— Значит, дело только в легких?

Последовало долгое молчание. Наконец вместо ответа дворянин пожалплечами.

— Кто подозревает яд? — спросил Генрих. — Только наши друзья?

— Еще больше подозревают другие, ибо они знают, на что люди тамспособны.

Генрих сказал: — Я предпочитаю не знать. Иначе мне пришлось бы тольконенавидеть и преследовать. А слишком большая ненависть лишает сил.

У него всегда было такое чувство, что жить важнее, чем мстить, и тот, ктодействует, смотрит вперед, а не назад, на дорогих покойников. Однако оставалисьего сыновние обязанности, из-за них он сдерживал себя и, ожидая подкрепления,день за днем сидел в Шонее, хотя и рвался отсюда. Его гугеноты на коняхстекались к нему со всех сторон, да и сам он высылал им навстречу проводников,чтобы те показывали дорогу. Ему хотелось явиться в Париж с большими силами, кактого требовала Жанна. Он успел передать и ее последние распоряжения своемунаместнику в королевстве Беарн. Когда письмо было дописано, Генрих заметил,что не подчеркнул в ее поручениях того, что касалось духовной жизни, а ведьматери она была дороже всего! Сын только подивился — как мог он совершеннозабыть о религии? — и сделал необходимую приписку.

Гонец, принесший ему весть о смерти королевы и о крайне подозрительныхобстоятельствах, при которых она произошла, потратил четверо суток на путь изПарижа. Генрих же ехал из Шонея в Пуату три недели. Когда Генрих встретил его,тот совсем изнемогал. Генрих делал привалы, останавливался для ночевок,принимал пополнения, пил вино и смеялся. Да, смеялся. Истомившиеся гугенотыдивились, въезжая в его лагерь; а он махал руками, приветствуя их, и шутил наих южном наречии. В тот час, когда гонец пустился в путь со своей скорбнойвестью, сыну во сне привиделась мать, у нее было новое лицо — лицо вечности, анезадолго до приезда гонца Генрих опять вспомнил это лицо. Но теперь он уже невидел его, и оно больше не являлось ему никогда. Позднее он стал вспоминатьЖанну в цветущую пору ее жизни, вспоминал ее ум, и волю, и как она руководилаим в годы его отрочества; но и для этого надо было представлять себе ее образ,ибо образы не умирают.

Moralite

Voyez cе jeune prince deja aux prises avec les dangers de la vie,qui sont d’etre tue ou d’etre trahi, mais qui se cachent aussisous nos desirs et meme parmi nos reves genereux. C’estvrai qu’il traverse toutes ces menaces en s’en jouant, selon le privilegede son age. Amoureux a tout bout de chemin il ne connait pas encoreque l’amour seul lui fera perdre une liberte qu’en vain la haine luidispute. Car pour le proteger des complots des hommes et des piegesque lui tendait sa propre nature il у avait alors une personne qui l’aimaitjusqu’a en mourir et c’est celle qu’il appelait _la reine mа mere_.

Поучение
Взгляните на сего молодого принца, он уже вступил в единоборство с темиглавными опасностями, которые нам посылает жизнь, — быть убитым или преданным,— а также с теми, какие таятся в наших желаниях и даже в наших великодушныхмечтах. Правда, он проходит шутя меж всеми угрозами, но такова привилегияюности. Влюбляясь на каждом шагу, он еще не ведает, что именно любовь лишит еготой свободы, которую тщетно домогалась отнять у него ненависть. Ибо для защитыего от людских злоумышлений и капканов, расставляемых его собственной природой,жила на свете одна женщина, и она его столь сильно любила, что от этой любвиумерла — та, кого он называл «моя мать-королева».

III. Лувр

Пустые улицы

Сын покойной, ехавший на свою свадьбу, весело поглядывал по сторонам инаслаждался быстрой рысью своего коня. Ветер уже доносил ароматы двора —кушаний, раздушенных людей, женщин, которых не надо просить, а, наоборот, онинас просят. Генрих решил, что добьется у них успеха, ибо он действовал отважнеедругих и был уверен, что его душевные и физические качества произведут должноевпечатление на прекрасный пол. Марго тоже останется им довольна. Когда он думало ней, ему приходили в голову самые остроумные шутки. Друзьям нельзя, конечно,в этом сознаться, но прошлое его невесты, о которой ходила дурная слава, ничутьего не отталкивало, наоборот, оно сулило ему немало. В таком состоянии духамолодой путешественник находил, что большинство любопытных деревенских девушеквполне заслуживают внимания, частенько слезал ради них с коня и целовал их. И,уже убежав от него, они долго дивились тому, как хорошо умеет целоватьсяпринц-гугенот.

В значительно разросшемся отряде задние ряды всадников говорили другое, чемпередние, ибо последние из примкнувших к нему еще кипели гневом на убийство ихкоролевы. Они-то ехали вовсе не на праздник, а на торжество своей мести:каждому придворному были они готовы бросить вызов. Иногда их настроениепередавалось и передним рядам, овладевало даже Генрихом и его друзьями. ТогдаМорней начинал вещать о чрезвычайных опасностях, ожидающих их при дворе, дюБарта, как обычно, сокрушался о греховности человеческой природы, а Агриппад’Обинье дивился премудрости божией, ради нашего же блага посылающей намврагов. И тогда Генрих возражал ему с перекошенным ртом, и его смятенный взглядбыл полон ужаса и гнева:

— Посылать нам старую отравительницу я его не просил! Этого долга за ним небыло!

Да, по временам, когда его душа как бы впитывала в себя всю ненавистьтоварищей, он вдруг спрашивал себя: «Да что я, с ума сошел? Мне жениться надочери убийцы, когда гроб моей матери, может быть, еще не предан земле? Ктоокажется следующей жертвой? А я подгоняю коня и спешу не только пожертвоватьсвоей честью, но и жизнью? Яд — это, должно быть, ужасно», — думал Генрих иощущал уже заранее какой-то неведомый холод и оцепенение.

Ужас и ненависть придавали его слуху особую чуткость к голосам в заднихрядах, возмущавшимся миролюбием их поездки. Ведь мир все равно нарушен! Нет,надо собрать войско, вернуть адмирала! Пусть Париж, и так уже трепетавший передними, теперь увидит в них не только любезных гостей! Поэтому отряд делал частыеостановки, чтобы посовещаться, медлил. Поэтому бесплодно проходили недели. Нокогда все, даже Агриппа, начинали колебаться, король Наваррский вдруг отдавалприказ: — На коней! Вперед! — и, сидя в седле, распевал, как ребенок, которыйедет через темный лес.

Так достиг он места, откуда уже было поздно возвращаться, ибо здесь егождали первые придворные из числа тех, кому надлежало торжественно встретитьжениха принцессы Валуа; среди них был и его дядя — кардинал Бурбон. С этойминуты весь отряд непокорных гугенотов оказался как бы пленником кардинала,ехавшего в своем красном плаще рядом с их королем. На другой день, девятогоиюля, они достигли предместья Сен-Жак. И тут они возликовали. Правда, это былагорькая радость: во главе дворян-протестантов, ожидавших своего Генриха, ехалсам несравненный Колиньи, герой их благочестивых войн. После ухода королевыЖанны от всех сражений за веру только и осталось им, что этот старик. Благодаряэтим двум людям — Жанне и господину адмиралу — они уже не были преследуемымиеретиками. Они явились сюда как некая сила и сейчас войдут в город! СпутниковГенриха охватило бурное воодушевление, они замахали шляпами, на смуглых лицахзадрожали бородки, и они единодушно приветствовали своих славных любимцев.Генрих и Колиньи обнялись. Гугеноты кричали: — Да здравствует господин адмирал!— Они бушевали: — Да здравствует наш Генрих!

Это была сельская латынь, которой здесь никто не понимал.

Однако странным было то, что, несмотря на шумный въезд отряда, улицыпродолжали оставаться безлюдными. Генрих раньше, чем его всадники, заметил, чтотовары в окнах лавок убраны, ставни заперты. В его сердце еще таилась надежда,что у городских ворот его встретят старейшины с обнаженной головой, если невсе, то хотя бы несколько; но из ратуши нет никого, да и вообще не видногорожан. Только кошка перебежала улицу под самыми копытами лошадей. Отрядомовладело чувство тревоги, люди притихли.

Улицы были узкие, дома по большей части тесные и убогие, с островерхимикрышами, деревянные балки поддерживали камень, нередко встречались наружныелестницы. Деревянные части домов были ярко раскрашены, у каждого дома был свойсвятой, и, казалось, только он один и смотрел с перекладины ворот вследгугенотам. Те несколько раз слышали брошенное им вдогонку: «Разбойники!» — иможно было подумать, что это крикнул святой.

Некоторые церкви и дворцы были в новом духе и бросались в глаза своейпышностью и красотой — уже не камни, а дивная поэзия и волшебство, точноперенесенные сюда из иных миров. У некоторых всадников при виде этого словноширилась грудь от счастья, и в сердце своем они приветствовали языческих боговна крышах и порталах, даже фигуры мучеников на храмах, ибо эти святые имелисходство с нагими гречанками. Однако для большинства суровых борцов за верусмысл увиденного ими оставался закрытым. И было у них только одно желание —опрокинуть идолов, рассеять наваждение. Потому что идолы самонадеянно жаждализатмить самого господа бога.

Молодой король Наваррский, ехавший между кардиналом и адмиралом, внимательноразглядывал Париж; это был незнакомый город, никогда еще Генрих его как следуетне видел: ребенком его держали, как в плену, в монастырской школе. До его ушейдоходили враждебные возгласы, он замечал, как люди пытаются выглянуть в глазокнаглухо закрытых ставен. Все, что ему довелось увидеть во время своей первойпоездки через город, были любопытные служанки и уличные девки, да и тепрятались в глубокой тени. По две высовывались они из закоулков, там блеснутсветлые глаза, тут вспыхнут рыжие волосы, смутным пятном выступит из сумракабелая кожа. Казалось, они-то и воплощают в себе тайну этого враждебного города,и Генрих повертывался в седле и тянулся к ним, как и они к нему. Ты, белая ирумяная, покажись, покажись, ты, плоть и кровь, горячее, чем языческие богини,твои краски нежны и смелы, такие расцветают только здесь. Всадники нежданносворачивают за угол, и там стоит одна, вполне осязаемая в солнечном свете, оназастигнута врасплох, она хочет бежать, но встречается взглядом с королемразбойников и остается, оцепенев, привстав на цыпочки, словно готоваяупорхнуть. Она стройна и гибка, точно поднявшийся из земли стебелек риса,кончики ее длинных-длинных пальцев слегка отогнуты назад, лебединая шея упруга.Кажется, в ее пленительном смятении и женский испуг и жажда, чтобы ее сейчас жеобняли. Когда Генрих поймал ее взгляд, в нем была веселая насмешка, а когда оннаконец был вынужден отвести свой взор, ее глаза уже отдавались, затуманенные иничего не видящие. Да и он опомнился не сразу. «Она моя! — сказал он себе. —Другие — тоже! Париж, ты мой».

Было ему тогда восемнадцать лет. И лишь в сорок, когда борода его уже седелаи он стал мудрым и великим, он завоевал Париж.

Сестра

В эту минуту его двоюродный брат Конде заявил: — Мы прибыли. — Уже стражакняжеского дворца окружила лошадей и повела их через передний двор. Генрих скузеном поднялись по широкой лестнице, однако Конде пропустил его вперед, аможет быть, сам Генрих обогнал его, взбежав наверх, ибо там ждала его женскаяфигура. «Ты! Только ты!» Бешено застучало его сердце, он не в силах был словавымолвить. Они обнялись, он поцеловал сестру в одну и другую щеку, такие жемокрые от слез, как у него. Брат и сестра не говорили о матери. Вновь и вновьузнавая знакомые черты, каждый из них целовал лицо другого — родное с детства инавеки. Они молчали, а на них смотрели вооруженные слуги, стоявшие у каждойдвери.

Из одной двери, наконец, вышла старая принцесса Конде, обняла Генриха ипрочла молитву. Потом, заметив, что он запылен и устал, приказала принестивина. Генриху не хотелось задерживаться, он спешил в Лувр, чтобы предстатьперед королевой, однако двоюродный брат сказал ему, что ни его дяди кардинала,ни других придворных, встречавших его в предместье, уже нет. Они простились, иих свита разошлась. Но перед тем они настояли, чтобы сопровождавший Генрихабольшой отряд гугенотов был распущен. Королю Наваррскому разрешили иметь присебе только пятьдесят вооруженных дворян, а он привел с собой восемьсот. Кондесказал:

— Ведь с ними можно было захватить Париж. От страха жители позапирались всвоих домах. Была минута, когда двор перед тобой дрожал. О чем же ты думал?

Генрих возразил: — Об этом — нет. Но если бы следовало так поступить, мне бытоже это пришло в голову. А теперь о другом. Я жду не дождусь увидеть королевуФранции.

Его сестричка вполголоса, но решительно попросила его: — Возьми меня ссобой. Я же часть тебя, и нам предназначена одинаковая доля.

— Ну конечно! — воскликнул он. Перед невинной девочкой Екатериной онстарался держаться бодро и уверенно. — Значит, и женюсь не я один. Твой братГенрих раздобудет тебе красивого мужа, сестричка! — Затем обнял ее иубежал.

Королевский замок

А внизу поредевшее войско Генриха, в котором оставалось все же больше сотнивсадников, продолжало толпиться во дворе и на улице. Тридцати из них он поручилохранять сестру. С остальными поехал к замку. Вот, наконец, и мост через реку —«Мост ремесленников», отсюда королевский замок еще кажется новым и роскошным.Однако если пройти улицу под названием «Австрия», то он представится довольножутким сооружением — не то крепость, не то тюрьма, насколько можно судить попервому взгляду, брошенному на эти черные стены, грузные башни, островерхиекрыши, широкие и глубокие рвы с вонючей, застоявшейся водой. У тех, кто хочеттуда войти, невольно сжимается сердце, и особенно трудно тому, кто только чтобыл в широких полях, под высоким небом. Но Генрих хочет войти, чем бы это никончилось: там ждут его приключения. Свободный ум юноши подсказывает ему, чтоволшебством его не возьмешь. Старая ведьма, которая представлялась ему вдетстве такой страшной, все еще сидит, как паук в паутине. Его бедная матьпопалась в нее. Но уж тем зорче будет остерегаться он.

Кони, гремя копытами, вступают на мост. В памяти Генриха быстро проноситсявоспоминание о реке, оставшейся позади, — то последняя радостная картинаширокого мира, светлые облака плывут в небе, вода поблескивает между челнами ссеном, тяжеловозы тащат по берегу грузы под крик и гогот простого люда, которыйни о чем не догадывается.

«Но здесь убили мою мать — убили! здесь!» Им вдруг овладевает ярость. Бурноразрастается, ослепляет. Кто-то трогает его за плечо — один из друзей, и Генрихслышит, как тот говорит: — Они заперли за нами ворота.

Его мысль сразу становится холодной и ясной. Охрана Лувра в самом делепоспешила отрезать Генриха от моста, и его вооруженный отряд не успел проехать.Люди Генриха подняли шум. Он приказал им успокоиться, обрушился на привратникови, конечно, услышал в ответ лишь отговорки: для стольких протестантов-де иместа не хватит!

— Так потеснитесь!

— Да вы не беспокойтесь, господин король Наваррский, в Лувре хватит местадля всех гугенотов, которые войдут в него! Чем больше, тем лучше. — Тутлучники и аркебузиры решительно встали по краям моста и крепко сжали в рукахоружие.

Генрих оглядел своих немногочисленных спутников, затем во главе отрядапроехал еще ровно двадцать футов, как он прикинул на глаз, потом копыта сновазастучали по доскам — это был подъемный мост. А вот и двери — двери Лувра,темные и массивные, меж двух древних башен. И наконец свод, настолько низкий,что всадникам пришлось спешиться и вести лошадей в поводу. Одной рукой онивзялись за уздечку, другая невольно легла на рукоять пистолета, И еще двадцатьфутов отсчитал Генрих, весь охваченный тревожным ожиданием. Так он вошел водвор.

Во дворе была теснота, но, невзирая на множество людей, все выглядело вполнемирно. Здесь были только мужчины — всех сословий, вооруженные и безоружные,предававшиеся самым разнообразным занятиям: придворные спорили или играли вкости, горожане входили и выходили из дверей присутствий, помещавшихся в нижнемэтаже самого старого здания. Прервав свою работу в жарких кухнях, повара ислуги выбегали подышать холодноватым воздухом: на этом дворе людей прохватываладрожь даже в июле. Посередине еще виднелся фундамент разрушенной башни; этобыла самая толстая башня замка, с древних времен громоздилась она здесь, бросаятень на весь двор. Лишь король Франциск, двоюродный дед Генриха, снес ее. Ивсе-таки света было в этом дворе не больше, чем на дне колодца. Он так иназывался: Луврский колодец.

Приезжие затерялись в пестрой толпе. Генрих и его спутники не увидели здесьни одного знакомого лица. Но когда они попытались пробраться со своими лошадьмичерез толпу, королевская стража остановила их.

— Назад, господа! Да, да, без возражений! Вернитесь! Назад, через мост,конюшни снаружи, никаких исключений, особенно для гасконцев, у которых дажеслуг нет.

Вот как их встретили! Генрих не открыл, кто он, запретил говорить иостальным и в ответ только начал потешаться над молодым офицером, начальникомохраны. Это продолжалось до тех пор, пока тот не схватился за шпагу; тогдадолговязый дю Барта обезоружил его и крикнул, пожалуй, слишком громко: — Это жекороль Наваррский!

Вокруг них уже толпился народ; послышался шум и спор, лейтенанта с трудомоттащили от его противника, так как он не желал отпустить гугенота: — Он такойже король Наваррский, как я король Польский. — Наконец кто-то растолкал толпуглазеющих слуг, и Генрих увидел, что это его собственный слуга Арманьяк,которого здесь уже знали. Арманьяку удалось убедить их, что это правда,впрочем, лишь пустив в ход все свое красноречие. Заверения простых людейуспокоили и господ, и все отступили на почтительное расстояние от будущего зятяфранцузского короля… Д’Арманьяк держался рядом со своим господином, а подругую сторону шел молодой офицер, опасавшийся еще каких-либо недоразумений.Когда они очутились, у подножия лестницы, офицер сказал, стараясь оправдатьсвое усердие:

— Еще и месяца нет, как тут вот лежал мой начальник с перерезанным горлом. Амой предшественник, некий господин де Линьероль, упал с лестницы и убилсянасмерть; как это случилось, никто не знает.

Стремясь загладить свою вину, он выдал тайну, прошептав: — А прямо надлестницей-то и живет королева, мадам Екатерина. — Испугавшись этих слов, онвдруг умолк и не сделал дальше ни шагу.

Д’Арманьяк проводил Генриха в его комнату. Этот дворянин, исполнявшийдолжность слуги, опередил своего господина и уже успел все приготовить — дажебак, до половины налитый водой и столь огромный, что, не будучи великаном,король вполне мог сидеть в нем. А какие одежды тут были разложены — молодойсельский государь никогда таких не носил! Сплошь белый шелк, затканныйблистающими узорами, самый красивый свадебный наряд в мире. Генрих догадался,что за его изготовлением наблюдали глаза матери, и его собственные сейчас женаполнились слезами.

Королева Жанна не заказала ему траурной одежды, — значит, она не ожидаласмерти и была сражена внезапно. Нет, это была не болезнь, а яд. Генрихуказалось, что теперь он уверился окончательно, и в ту минуту он был даже этомурад. Сейчас он предстанет перед убийцей его матери.

Злая фея

Генрих приказал доложить о себе старой королеве, и, когда он был готов, заним явились два дворянина. Долго шли они втроем по дворцовым комнатам, необменявшись ни словом, и он понял, что молчат они из осторожности. В другоевремя он забросал бы их вопросами, но сейчас был одержим одной-единственноймыслью — он думал только о ненависти. Но вот провожатые распахнули двери вприемную королевы, почтительно склонились и оставили его одного. У двери, вкоторую вошел Генрих, словно застыли два коренастых швейцарца, а двое,охранявших вход во внутренние покои, скрестили перед ним алебарды. Все четвероказались изваянными из камня, их светлые глаза были устремлены прямо передсобой. Они не видели чужеземца и не поняли бы его, даже если бы он громковоскликнул: «Мою мать отравили!»

Так как Генриху пришлось ждать, то, ему взбрело на ум спрятаться за оконнымзанавесом. Когда войдет отравительница, пусть не знает, что он тут, а онподглядит, какое у нее будет выражение лица. Но — в окно светило полуденноесолнце, а позади тщательно ухоженного сада он увидел светлые воды реки и всето, с чем он, подъезжая к воротам замка, уже распростился — ничего не ведающийшумный люд, шаткие высокие возы с сеном, скрипучие лодки и повозки. Бросилсяему в глаза и длинный, озаренный солнцем дворцовый фасад, который был виденвесь из этой угловой комнаты; фасад был великолепен, прямо какое-то чудо.Казалось, здание перенесено сюда по волшебству из сказочных миров мечты. Впочтенном городе Париже местами вас встречали такие неожиданности, которыеникак не вязались с его обитателями. Этот фасад был выше французского двора: онкак бы поднимал его из Луврского колодца, где останки дряхлой башни догнивалина могиле столетий. Словом, это была блистательная, обращенная в будущеесторона очень мрачных, древних времен. Увидев дворцовый фасад, ГенрихНаваррский понял, что хотя владелица замка и отравительница, но что она вместес тем и фея. Правда, нужно всегда остерегаться ловушек лукавого, а такойловушкой может оказаться даже прекрасный фасад. «Обман чувств, наваждение!» —подумал молодой протестант, — или же это подумала покойница, воспользовавшисьживым мозгом своего сына? Королева Жанна не раз бывала в этой комнате. Здесьона добивалась прав для своей веры и своего сына, здесь боролась и изнемогала,и, может быть, здесь ей был предложен стакан воды, куда старая волшебницачто-то подсыпала.

Генрих круто обернулся. Он не слышал даже шороха, однако Екатерина Медичиуже успела, переваливаясь, дойти до середины комнаты. Он узнал только еесилуэт, так как был ослеплен светом, она же отыскала взглядом молодого человекаи рассматривала его. А где ее руки — она спрятала их в складках платья?Королева была в черном, она заговорила своим тусклым голосом. «Вот она — жива!»— с горечью подумал сын покойной. Охваченный ненавистью, он слушал, какЕкатерина заверяла его, что глубоко скорбит о своей дорогой подружке Жанне итак рада, что он, наконец, здесь у нее. Этому он охотно верил, но решил просебя, что еще заставит старуху пожалеть об этом. Тем временем его глазапривыкли к сумеркам, царившим в комнате. Да, Екатерина прятала руки! А ещеприплела десницу господню! Сын покойной Жанны прикусил язык, иначе он несдержался бы и потребовал: «А ну-ка, покажите ваши руки, мадам!» Впрочем, она ипоказала их, Вытащила из складок юбки мясистые ладони с жирными отросткамивместо пальцев, на которые ему так хотелось взглянуть, и, усевшись, положила ихна стол.

В гневе Генрих сделал к ней шаг, другой. Эти шаги были слишком торопливы ине обдуманы. Ведь перед старой королевой стоял широкий массивный стол, а за ееспиной — четыре здоровенных швейцарца с длинными пиками. Она могла нетревожиться и говорить благодушным тоном.

— Как мне жаль вас, молодой человек! Всего восемнадцать лет, не правда ли, иуже круглый сирота. Но я буду вам второй матерью, буду направлять каждый вашшаг, ведь шаги молодежи часто бывают слишком торопливы. И я знаю, молодойчеловек, что вы поблагодарите меня за это, у вас натура живая и искренняя. Мыоба заслужили того, чтобы понимать друг друга.

Его охватил ужас. Казалось, на столе стоит незримый стакан с ядом, и жирныеотростки старухи уже подкрадываются к нему, а ее устами говорит бездна. Этоколдовские чары, их нужно разрушить! Вероятно, какие-то заклинания и магическиезнаки заставили бы это свинцовое лицо с отвисшими щеками лопнуть и растаять ввоздухе! Однако не о таких фокусах думал Генрих в этот решающий миг; емуоткрылось нечто иное: он вдруг почувствовал в глубине души, что убийца егоматери достойна сожаления, как та башня в Луврском колодце — остатокпогребенных столетий. И все-таки башню скоро снесут окончательно. Может быть,Екатерина сама сделает это. Ей или ее поколению ведь уже пришлось возвестипрекрасный, озаренный полуденным солнцем фасад дворца. Сама же она еще сидитздесь, как воплощение черного и неразумного прошлого. Зло, когда оно ужеодряхлело, вызывает смех, даже если продолжает убивать. И, несмотря на егозапоздалые злодейства, оно порождает в нас жалость своей слабостью, своейветхостью.

Поэтому юноша воскликнул звонко и уверенно: — Поистине вы правы, мадам! Якогда-нибудь, бесспорно, скажу вам спасибо! Да будут мои поступки так женепосредственны, как и ваши! Я постараюсь понравиться столь великойкоролеве.

Преувеличенной иронии подобного обещания она, конечно, не могла не заметить;но он и не скрывал ее. Черные, без блеска глаза Екатерины, вдруг ставшиеколючими, действительно впились в его лицо, в котором не отражалось решительноничего, кроме юношеской отваги. Под ее пытливым взглядом Генрих продолжал:

— От вас, мадам, я надеюсь услышать о кончине моей бедной матери-королевыбольше, чем мне могут сообщить другие. Она имела счастье быть с вами близкой, иво всех своих письмах моя бедная мать всегда отзывалась о вас с высокойпохвалой.

— Я думаю! — заметила Екатерина. Она вспомнила последнее письмо, в которомЖанна д’Альбре льстилась надеждой отнять у нее власть и которое Екатеринасобственноручно вскрыла и снова запечатала. Об этом письме вспомнил иГенрих.

А старуха стала еще проще и сказала: — Дитя мое! — сказала прямо-такидружелюбно.

— Дитя мое, мы не случайно здесь одни. Вы поступили хорошо и правильно, чтопрежде всего явились ко мне, иначе я сама пригласила бы вас, чтобы датьнекоторые разъяснения по поводу смерти вашей матери, моей дорогой подруги. Тот,кто не знает, как было дело, может в самых естественных событиях усмотретьтайну, и это вызовет в нем озлобление.

«Ловко разыграно!» — подумал он и ответил: — Вы совершенно правы, мадам, ясам в этом убедился. Никто из тех, кто видел мою мать-королеву незадолго до еесмерти, не поверил бы, что ее жизнь уже под угрозой.

— А вы, дитя мое? — напрямик спросила Екатерина, и притом с такойматеринской заботливостью, как будто она самая честная старуха на свете. Вотон, этот миг! Ведь именно ради этих слов Генрих явился сюда. И сейчас он долженкрикнуть: убийца! Так представлял он себе расплату с мадам Екатериной до того,как этот миг настал. Однако юноша медлил. Его жгучая ненависть натолкнулась нанеожиданное препятствие. — Я жду ваших разъяснении, — изумленно услышал онсобственный ответ.

Двое в черном

Она кивнула с довольным видом. Затем слегка повела плечом, подавая знак двумшвейцарцам, охранявшим вход во внутренние покои. Солдаты опустили пики,распахнули обе половинки двери. Тотчас вошли двое одетых во все черное мужчин —высокий и поменьше. Они были с непокрытой головой, без оружия, но на их лицахлежала печать какого-то скорбного достоинства. Они склонились, как иполагалось, сначала перед королевой Франции, затем перед королем Наваррским,потом замерли, ожидая знака, приказа королевы, и, как только она милостивоопустила руку, заговорили, обращаясь к Генриху:

— Я Кайар, бывший лейб-медик ее величества королевы Наваррской. — Эти словапроизнес долговязый и, видимо, сам глубоко проникся их торжественностью.

— Меня зовут Дено, я хирург. — Это был совсем другой тип, он с удовольствиемобошелся бы без казенной скорбности.

— По приказу ее величества, я, Кайар, член факультета, четвертого июля, вовторник, был вызван в дом принца Конде и нашел королеву в постели, у нее былприступ лихорадки.

«Стакнулись, — подумал Генрих, — и теперь будут без концаразглагольствовать». Он сел.

— А какое лечение вы применили? — спросил он вторично мужчину в черном. —Клистир?

— Это не мое дело, — ответил хирург, — этим вот он занимается, — и толкнуллоктем своего коллегу.

Врач побелел от гнева, однако продолжал с полным самообладанием:

— Я, Кайар, член факультета, незамедлительно произвел обследование иустановил, что правое легкое у королевы весьма сильно поражено. Заметил я такженеобычное затвердение и предположил наличие опухоли, которая могла прорваться ивызвать смерть. Согласно этому, я и записал в своей книге: ее величествокоролева Наваррская проживет не более четырех — шести дней. Это былочетвертого, во вторник. А в воскресенье, девятого, наступила смерть. — И онпротянул Генриху упомянутую книгу с записями.

Генрих бросил беглый взгляд на каракули врача. Второй, одетый в черноемужчина состроил такую рожу, которая ясно говорила, что заявлениям первогоникакого значения придавать не следует, разве что комическое, и, видимо, решив,что пора высказаться, начал очень просто:

— Я всего лишь хирург Дено и совсем не знаменит, ваше величество, вероятно,никогда не слышали даже моего имени. Но вы, бесспорно, знаете прославленногогосподина Кайара, красу факультета. Его вскормила наука, а я всего лишьскромный ремесленник и работаю пилой. Он предрекает людям точный час их смерти,вопрошая, если нужно, даже звезды. Я же вскрываю тела людей после их смерти ипритом все-таки кое-что нахожу, чего отрицать нельзя, ибо мои находки можноувидеть и ощупать. Но потом оказывается, что все это уже заранее было записанов сивиллиной книге великого Кайара, почему я остаюсь его ничтожным помощником.— И он отвесил врачу низкий поклон.

А тот принял похвалу как нечто вполне заслуженное. — Так вот, — продолжалКайар, — когда королева скончалась, я, следуя ее воле, выраженной еще прижизни, поручил здесь присутствующему хирургу Дено произвести вскрытие еетела.

Сын покойной вскочил: — И вы это сделали? И вы осмелились?

Кайар продолжал хранить вид скорбный и достойный. — Не только тело еевеличества приказал я по ее велению вскрыть, но и голову. Ибо королева страдалаот мучительной щекотки в голове и опасалась передать какую-то неведомую болезньсвоим детям. Она настаивала, хоть я и напоминал ей о том, что ничто непередается по наследству без воли господней.

— Докажи! — воскликнул Генрих и топнул ногой. — Иначе я ни одному словутвоему не поверю!

Тут врач и в самом деле извлек какой-то свиток, протянул его Генриху, июноша прочел имя своей матери, написанное ею самой, это было несомненно. Асверху другим почерком были записаны ее распоряжения, о которых рассказалврач.

— И что же вы нашли? Скорей, я хочу знать!

Теперь заговорил хирург. — В теле оказалось все так, как и предвиделгосподин Кайар, — уплотнение пораженного легкого и опухоль, которая, лопнув,явилась причиной смерти. А в голове — вот что.

Точно фокусник, чуть улыбающийся удавшемуся фокусу, он указал на стол, гдележал большой, весь исчерченный лист бумаги. Еще за мгновение перед тем столбыл пуст. Генрих склонился над листом и вздрогнул: на бумаге выступали контурычерепа, это был череп его матери. А хирург продолжал:

— Когда я распилил голову королевы…

— В моем присутствии, — торопливо вставил врач.

— Иначе череп и не удалось бы вскрыть… Итак, когда я вскрыл его, яобнаружил под черепной коробкой какие-то пузыри, наполненные водянистойжидкостью, которая, вероятно, еще при жизни королевы разлилась по мозговойоболочке.

— Отсюда и необъяснимая щекотка, — заметил врач. Хирург толкнул его в бок ипропищал:

— Он вот объяснил! А я бы не смог. Только рисунок сделан мною. Видите, где ядержу палец?

Но долговязый, хранивший торжественный вид, попросту отбросил палец своегоподчиненного; тот прямо посинел от злости.

Пока врач подробно и с непоколебимой убежденностью объяснял значение линий иточек, Генрих, хотя и слушал его, однако в то же время продолжал наблюдать замадам Екатериной. И она сначала склонилась над чертежом, внимательноразглядывая его, хотя, наверное, видела не в первый раз. Но чем яснеестановилась болезнь ее милой подруги, тем больше откидывалась назад мадамЕкатерина, пока снова не приняла прежнее положение в своем кресле с прямойспинкой.

— Это такой редкий случай, — заметил врач, — и настолько подозрительногосвойства, что мой учитель и предшественник наверняка бы предположил здеськолдовство, я же верю только в природу да в волю божию.

Мадам Екатерина ободрительно кивнула и поглядела на сына своей подруги, —да, перед ним лицо доброй, простодушной женщины, быть может, искушенной имногоопытной, но в этой смерти она тоже ничего не понимает, она искренневстревожена загадочной немилостью судьбы. «Если б только я мог проникнуть вбездну ее взгляда!.. — думает сын отравленной Жанны. — Хотя почему онанепременно должна быть отравлена? Все могло произойти вполне естественнымпутем. В искренности врача сомневаться не приходится, как, впрочем, и вограниченности его познаний. А пузыри под черепом у моей матери? Чем онивызваны? Ядом? Ах, если бы я мог проникнуть в бездну этого черного взгляда инащупать руками, что там прячется! Я хочу знать наверняка!»

Почти победительница

Его душевная борьба едва ли могла ускользнуть от умной старухи, однакоЕкатерина сделала вид, будто ничего не замечает. Она держалась так, словно ееединственная цель — смягчить горе скорбящего сына. Прежде всего она подала знакобоим лекарям, и они, поклонившись, удалились с тем же достойным и скорбнымвыражением, с каким вошли. Затем Медичи, видимо, решила дать ему опомниться, новоцарившееся молчание продолжалось, может быть, слишком долго: ненавистьГенриха, на время утратившая свою напряженность, проснулась с новой силой. Онвспомнил о вскрытых письмах: именно после того, как они были отправлены, умерлаего мать! Сам того не замечая, он большими шагами забегал по комнате. МадамЕкатерина спокойно следила за ним, и он, заметив это, снова почувствовал в душесмятение. Юноша внезапно остановился перед ней, окрестив руки, в недопустимовызывающей позе. Слово «убийца» уже грозило сорваться с его губ. Никогда ещеон не был так близок к этому. Однако она предупредила взрыв и начала мирно инеторопливо:

— Милый мальчик, я рада, что вы теперь знаете столько же, сколько и я. Мнебыло приятно видеть, как вы тоже постепенно убеждались в истине. Теперь мыможем похоронить печаль в глубине наших сердец и обратиться к радостномубудущему.

— А череп? — угрожающе бросил Генрих в лицо королевы, тяжелое и серое, каксвинец. Затем поискал глазами на столе — листок с рисунком исчез; от изумленияу него прямо руки опустились. Впервые мадам Екатерина не сдержала насмешливойулыбки, отнюдь для него не лестной. «Вы даже этого не заметили, милый мальчик»,— точно говорила эта улыбка.

Как ни странно, неудача успокоила Генриха и настроила его самым деловымобразом. Ничего не поделаешь. Екатерина взяла верх. Договориться с ней нужно.И он тут же забыл о ненависти и недоверии, точно их и не было. При егохарактере это было нетрудно. С чувством облегчения уселся Генрих противстарухи, а, она одобрительно кивнула. — Нас с вами ожидает немало хорошего, —сказала Екатерина.

Генрих не ответил, и она продолжала: — Теперь мы друзья, и я могу сказатьоткровенно, почему я отдаю вам свою дочь: из-за герцога Гиза, который мог быстать опасен моему дому. Он ведь был вашим школьным товарищем, и вам, вероятно,известно, что Генрих Гиз упорно домогается любви парижан… Он стараетсявыказать себя более усердным христианином, чем я, а я, как известно, изо всехсил защищаю святую церковь!

При этих словах какая-то искорка сверкнула в ее непроницаемом взоре, аГенрих тут же забыл, что ему хотелось заглянуть в глубины ее души, и беззвучнорассмеялся вместе с нею: хоть в неверии своем созналась, и то хорошо. Презрениек ханжескому фанатизму сближало их. Впрочем, лицо ее тотчас опять сталосерьезным.

— Но он добился того, что папа и Испания поддерживают его. На их деньги этотничтожный лотарингец мог бы выставить против меня большое войско. Если такбудет продолжаться, этот Гиз, пожалуй, весь Париж поднимет. Больше того: онможет нанять убийц. А чего он в конце концов добьется? Франция сделаетсяиспанской провинцией.

Мадам Екатерине было все равно, что ее случайный собеседник — незначительныймолодой человек. Она предавалась со страстью своему излюбленному занятию —заглядыванию в бездну.

— Ведь и я, — продолжала она вполголоса, — могла бы доставить приятноеиспанскому королю. Он злится на меня за то, что я щажу моих протестантов… —Екатерина смолкает, она долго что-то обдумывает. Ее сжатые губы шевелятся, иэто заставляет Генриха насторожиться больше, чем ее слова. — Нанимать убийц? —бормочет Медичи.

И она могла бы это сделать! Но только ей это ни к чему: ее собственнаяжирная ручка отлично умеет приготовить ядовитое питье! Он пристально наблюдалза ней, и она вскоре заметила его настороженный взгляд…

— Мои протестанты мне так же дороги, как и все остальные французы, — заявилаона по-прежнему невозмутимо. И закончила, слегка подчеркивая свои слова: — Яведь королева Франции.

— Это ваш сын — король, — необдуманно поправил он ее, вспомнив рассказ своейматери Жанны о том, что король страдает каким-то ужасным недугом и что обабрата Карла, ныне здравствующие, обречены на ту же болезнь, — старшим она ужеовладела.

«Кто эта одинокая старуха, — спрашивает себя Генрих, — которая, видимо,надеется пережить всех своих сыновей? До остальных французов ей, в сущности,так же мало дела, как и до нас, протестантов». Вслух он сказал:

— Как прекрасен ваш замок Лувр, мадам! Но все, что придает ему блеск, идет свашей родины. Архитектура ведь итальянская, — «так же, как и искусствоизготовлять яды», хотелось ему добавить. Она пожала плечами, ибо из этих двухискусств первое было ей совершенно чуждо. Да и свою Флоренцию она ничуть нелюбила: в молодости она была там несчастна и подверглась изгнанию.

Однако мадам Екатерина умела быть только собой и ничем иным; этим она и быласильна, пока жизнь ее не сломила.

Сейчас она подозрительно уставилась на юношу: — Вы говорите о короле? Развевы виделись с ним раньше, чем со мной?

Он с живостью отрицал. Екатерина заговорила еще тише: ее слов не должны былислышать даже швейцарцы у дверей, хотя они все равно ничего бы не поняли. —Король бывает иногда не в себе, — зашептала старая дьяволица. Я никому неговорю об этом, но на него иногда накатывает ярость, и он тогда бредитубийством, бойней. Это у него от болезни, — настойчиво бормотала она.

А Генрих подумал: нечего сказать, в хорошую он входит семейку; впрочем,ничего здесь нового нет. Но мать кровоточивых сыновей уже снова успокоилась. —Остальные два у меня удачные, особенно д’Анжу. Подружитесь с ним, мой мальчик.А главное, держите всегда нашу сторону против лотарингцев! Вы будете так жекомандовать нашим войском, как ваш отец, — вы можете, — и пригодитесь нам неменьше, чем он. Зато вы получите мою дочь. Но и тут, смотрите, остерегайтесьгерцога Гиза. Женщины считают его красавцем.

А Генрих думает про себя: «И спят с ним. Нечего морочить мне голову, мадам!Мы друг друга знаем, и мне известно, какова та девушка, на которой я женюсь.Только моя дорогая мать не догадывалась…» — шептало ему его любящеесердце.

И он сказал с вызовом: — Потому-то вы, мадам, и отослали Гиза до моегоприезда.

А старуха отвечала еще спокойнее: — К вашей свадьбе он вернется. Иногдабывает лучше, чтобы на глазах у молодой девушки не торчал мужчина, которыйпользуется слишком большим успехом. А мне, старухе, следует постоянно надзиратьза ним. Я хочу, чтобы все мои враги были собраны тут, у меня, в Лувре. К нимпринадлежит и он, в этом не может быть сомнения.

Столь бесцеремонная откровенность могла бы оскорбить Генриха, хотя он уже сюных лет не верил в доброкачественность человеческой природы. Но Екатеринаслишком уж обнажала жизнь. С другой стороны, в нем брало перевес какое-тодоверие, мало-помалу возникавшее в его душе во время их беседы. Когдавосемнадцатилетний юноша слышит столь лестное мнение о себе, он в конце концовпопадается на удочку. «Мне лично этой знаменитой ведьмы бояться нечего, да иматери моей ничего она в питье не подмешивала». И если бы сейчас перед нимстоял на столе стакан, он был бы готов залпом выпить его.

Вместо этого мадам Екатерина подала знак, стража тут же распахнула наружныедвери, и на пороге появились те двое дворян, которые проводили Генриха сюда.Слегка удивленный, Генрих простился и последовал за ними.

Нечистая совесть

Он заговорил со своими провожатыми. Один из них был первым дворяниномкороля, его звали дю Миоссен; это был человек крайне осторожный и тщательноскрывавший, что он протестант. Генрих сказал ему это прямо в лицо; по некоторымбезошибочным приметам он умел распознавать ревнителей истинной веры. Принцспросил, смеясь:

— Вы что, боитесь парижан? Народ нас, верно, недолюбливает?

— Если бы вопрос шел только о народе, — загадочно ответил Миоссен.

— Стыдитесь! У первого дворянина короля должно быть больше гордости!

Затем Генрих покинул обоих придворных и ускорил шаг, ибо в глубине парка,содержавшегося в образцовом порядке, заметил самого Карла Девятого; тот былодин и возился со сворой собак, которые оглушительно лаяли. Генрих окликнулего. Но король не слышал, а в это время внимание Генриха привлекло нечтодругое: он стоял под окном той комнаты, из которой только что вышел. И вот передним озаренный солнцем фасад во всей своей неправдоподобной прелести, бытьможет, искушение лукавого, но во всяком случае, если даже наваждение, точарующее наши чувства. И тут же он понял, что мадам Екатерина отпустила его вслишком уж выгодную для нее минуту, когда он наконец решил, что его матьвсе-таки не была отравлена. Именно в тот миг, когда он этому поверил, Екатеринаотпустила его. Она видела его насквозь с грубой прозорливостью, он же тщетностарался проникнуть в глубины ее непроницаемого взгляда. И тогда юношу охватилстрах: в нем опять ожило то первоначальное ощущение, с которым он вошел вкомнату наверху, — вошел как судия и мститель. «Убийца!» Дважды удержался он ине произнес этого слова, и не только из осторожности, как опытный царедворец,но и потому, что старуха действительно внушила ему какое-то дурацкое, слепоедоверие. «В таких случаях молодость — плохой советчик, по крайней мере меня онаобрекла на полное бессилие!»

Он быстро отыскал знакомое окно. Нет, он все-таки не ошибся! Лицо тут жеснова исчезло, Генрих не успел его рассмотреть; за ним следили, он чувствовалэто. Проверяли, осталось ли что-нибудь от его ребячьей доверчивости? «Самаямалость, мадам Екатерина! Я знаю далеко не все, и даже отчего умерла моямать-королева, не знаю наверное! Но я не забуду никогда, что из двух искусствваших соплеменников — составления ядов и благородного зодчества — вам доступнотолько первое. Вы злая фея, если только вы фея. Мне предстоит здесь изведать,что такое ужас, но при этом я должен смеяться. А про своего толстого сына онасказала, будто он бешеный».

Генрих снова направился к Карлу Девятому, но уже гораздо медленнее. Тот всееще не замечал его. Вернее, он отвел свой косящий взгляд и сделал вид, будтозанят только собаками. Две собаки подрались. Король, начал науськивать их другна друга, и они сцепились еще яростнее. Тогда он крикнул, перекрывая лай ирычание:

— Обе надоели! Пусть загрызут друг друга!

После такого приема, еще более глупого, чем неучтивого, Генрих повернулся,чтобы уйти. Тогда, Карл бросил свое занятие и пошел за ним. — Наварра! Что вамсказала моя мать-королева? — И скосил глаза. А Генрих решил: «Он, видно, ждалменя здесь внизу с большим нетерпением».

— Мы говорили все больше о черепах да об убийствах. Было очень весело, мадамЕкатерина мне нравится, впрочем, и я ей тоже.

Карл вздрогнул, задрожал и пошатнулся.

— Ради господа, Наварра, я знать ничего не хочу об убийствах! Совсем недавнодва человека из моей личной охраны прикончили здесь друг друга, как вот этизлые собаки. У моей матери-королевы голова всегда набита всякими ужасами.

— А она то же самое говорит про вас, — вставил Генрих. У короля Франциисловно язык прилип к гортани, он даже весь как-то съежился. Хотя на него, повыражению его матери, иногда нападало бешенство, страх все же пересиливалярость. Так случилось и тут. Карл был в белом шелку, и поэтому казалось, что ондаже не побледнел, а пожелтел.

И тут у сына умершей Жанны вспыхнуло новое подозрение: совесть Карла явнобыла нечиста. Этот сын и эта мать, объявлявшие друг друга сумасшедшими, —раскрытия каких тайн они опасались? Юноше невольно пришли на память словадрузей: «Вы будете второй жертвой. Соберите ревнителей истинной веры! Конечно,было бы благоразумнее покинуть, пока не поздно, этот разбойничий притон. —Взять сестру — и прочь отсюда вместе с моими всадниками! Однако я не сделаюэтого, ведь я для того и приехал ко двору, чтобы познать, что такое страх; ипотом сюда идут две девушки, впереди них, словно на поводу, выступают павлины сискрящимся оперением. Одна из них — Марго, родная дочь отравительницы» — этопервая мысль, которая проносится в голове Генриха. Но ее сейчас же нагоняетвторая: «Марго стала красавицей!»

Лабиринт

Он радостно сделал к ней несколько шагов: — А, милая Марго! — громковоскликнул он. Карл Девятый удивленно обернулся, потом опять занялся своимисобаками. Принцесса Валуа произнесла первые слова, только когда Генрих ужестоял перед нею; она сказала: — Надеюсь, ваше путешествие былоблагополучным?

— Ваш образ неизменно стоял передо мной, — поспешил он заверить ее. — Но вдействительности вы несравненно лучше, чем на портрете. А кто ваша хорошенькаяподружка?

— Мадам де Сов, — вместо ответа властно обратилась к ней Марго. — Отведитеже птиц обратно! — Тогда фрейлина хлопнула в ладоши, и павлины в самом делепошли перед нею. Она все же успела произвести оценку этого юного провинциала, —достаточно ей было бросить на него насмешливый взгляд из-под высоких бровей.Этот будет для женщин легкой и безобидной добычей! «Как в руках принцессы, таки в моих», — мысленно добавила она и удалилась, очень стройная и изящная.

— У нее нос слишком длинный, — заметил Генрих, когда фрейлина скрылась.

— А у меня? — капризно спросила Марго, ибо нос у той был ничуть не длинней,чем у принцессы, только более прямой.

— Одно несомненно, — сказал он, — у Матильды гонкие губы.

— У Шарлотты?

— Видите, вот вы и выдали ее имя. — Он был весьма доволен тем, чтоперехитрил Марго, так как ясно, чувствовал ее сопротивление.

— Мне больше нравится, когда губы полнее и мягче, и зубы должны быть нетакие мелкие и ярче блестеть… — При этом он посмотрел на ее рот, потомвзглянул ей прямо в глаза — но отнюдь не дерзко, — решила она про себя:недостаточно дерзко. Его взгляд был нежен и полон желания, Генрих попыталсяобнять ее этим взглядом, но очень учтиво и почтительно, не как тусоблазнительную девку на углу улицы. Из Марго, с ее полными ногами, вышладовольно-таки властная дама! Поэтому-то он и не брал ее приступом, да и глаза унее отнюдь не стали покорными, незрячими и затуманенными. «Дочь убийцы! —вспомнил он и испугался. — Стала красавицей, пока мать творила черныедела!»

А Марго думала: «На мои ноги он все-таки поглядывает!» Ибо отлично помнила,что еще в детстве обещала ему, на качелях, и он тогда уже хотел это получить. Атеперь что стоит между ними? Почему он оробел? Однако ее белое, как снег, лицохранило глубокую безмятежность. Генрих не умел различать, как его дорогаяматушка, что у Марго от жеманства, что от белил. Впрочем, Жанна считала фигурудевушки безупречной; это мнение разделял и ее сын, и его даже не отталкивало тообстоятельство, что Маргарита чересчур уж затянута. Не мог также предвидеть сынЖанны, что ее щеки когда-нибудь отвиснут. Хотя она уже не так обильно украшаласебя с головы до ног сверкающими жемчугами и драгоценными каменьями, как вовремя некоей процессии, Генриху она показалась великолепной и сулила всем егочувствам небывалые радости.

Он думал: «Строй из себя принцессу сколько хочешь, скоро мы все равно будемлежать вместе в кровати».

А в ее надменно откинутой голове проносились мысли: «Буду я когда-нибудьснова спать с Гизом? Едва ли, потому что этот мне нравится. Деревенский юноша —и все же королевский сын, как выразилась его мать».

А он думал: «Марго, Марго, с Гизом ты больше спать не будешь: тебе и меняхватит с избытком».

Тем временем она уже давно начала по-латыни какой-то холодный комплимент егопоходам и воинской славе. А он заверил ее на том же языке, что восхищен ееученостью и образованностью, а также величием ее осанки. Каждый изо всех силстарался щегольнуть самыми изысканно построенными фразами, но думали оба одругом.

Вдруг Марго переменила тему разговора.

— Вы уже говорили с моей матерью.

Генрих вздрогнул, точно его поймали на месте преступления: ведь, что бы онни говорил, о чем бы ни думал, в душе его неизменно жило одно: «Марго — дочьубийцы!»

— И с глазу на глаз, — добавила принцесса. — Относительно прискорбногособытия, как я полагаю? Примите мое искреннее соболезнование. — Ее подведенныесиним веки заморгали, наконец блеснула слезинка. Он тут же схватил ее за руку ипрошептал: — Пойдемте отсюда! — Ибо чувствовал за спиной косящий взгляд Карла.Учтиво провел ее Генрих по открытой садовой аллее, но едва они очутились закакой-то изгородью, юноша взволнованно спросил:

— Вы видели мою мать перед кончиной? Отчего она умерла? О, отвечайте! — Нопринцесса, конечно, молчала.

— Вы ведь знаете, какие ходят слухи? — настойчиво продолжал он. — Скажитемне, что вы на этот счет думаете! Не хотите? Ах, Марго! Это дурно с вашейстороны!

Не отвечая, она пошла вперед по дорожке, извивающейся между двумя высокимиизгородями, и они очутились в лабиринте, где было сумеречно, даже когда светилосолнце. Но чутье подсказывало ей, что лучше, если Генрих не будет сейчасслишком отчетливо видеть ее и она его. Он шел, прижавшись к плечу девушки, прикаждом шаге касался ее, и она ощущала на своей шее его дыхание.

— Мне ужасно тяжело. Я словно брожу ощупью и никак не могу найти выход. —Так же блуждали они теперь по узким извилинам лабиринта. — Я всегда, всегдапомнил о тебе! — проговорил он вдруг так горячо и трепетно, что Маргоприостановилась и посмотрела на него: на глазах у юноши стояли слезы. Это были,без сомнения, искренние слезы, и вместе с тем он был уверен, что она наконецбудет тронута и выложит всю правду.

— Я ведь сама наверняка ничего не знаю, — взволнованно начала она и вдругсмолкла на полуслове.

— Но у вас есть основания что-либо предполагать? Какой-нибудь повод?

— Нет! Нет! — Она словно заклинала его молчать. Тщетно!

— Мы ведь должны пожениться. Но, вы понимаете, почему я сейчас не целую вашепрекрасное лицо и не поднимаю вам юбки? У вас есть тайна от меня, и это сильнеевсего остального.

Девушка только застонала. Однако он не давал ей пощады.

— Никогда еще моя страсть к вам не была так глубока, как теперь. Я смогулюбить отныне только одну-единственную! — воскликнул Генрих и сам поверил своимсловам. — Ах, Марго, Марго! Ведь вы дочь женщины, которая, может быть, убиламою мать!

Внезапно наступившее молчание и ужас, охвативший девушку, явились как быответом на его слова. Наконец Марго разрыдалась, она поняла, что стала теперьпо-новому дорога сыну бедной королевы Жанны и что в той любви есть что-тогрозное. Она сделалась для него каким-то роковым символом, образом из античнойтрагедии, тогда как сама по себе она довольно заурядная, добродушная девушка,не умеет противиться своим вожделениям и бывала за это иной раз даже порота;считает в порядке вещей, что при их дворе людей убивают и что каждого, ктостановится поперек дороги ее матери, умеют ловко устранить. Сама Марго жиласреди всех этих злодеяний, нисколько ими не смущаясь, и частенько отдаваласьувлечениям, в то время как рядом совершались убийства.

— Вы, может быть, дочь той женщины… — повторил, он, теперь уже лишь длясобственного спасения, лишь из-за того ужаса, который все больше овладевал егодушой, как бы предостерегая от бурно разраставшейся страсти.

— Может быть, — сказала она с глубоким равнодушием. И в самом деле, безвсяких доказательств, она была глубоко уверена, что и это злодейство могло бытьсовершено ее матерью с таким же успехом, как и все остальные, поэтому ей сталоеще более жаль его, чем если бы он уже не сомневался и решительно бросил ей влицо обвинение. Он был беззащитен, у него были ласкающие глаза, его мать убитаее матерью. А он готов ради Марго забыть обо всем. Это и особенно его полнаяневинность и непричастность к таким делам тронули ее сердце, оно пылкозабилось, и Марго охватило нетерпеливое желание, чтобы юноша наконец оторвалсяот своих дум и кинулся на нее.

Он уже готов был это сделать, уже протянул к ней руки. Но в последнеемгновение он вскрикнул от ужаса, и она тоже вскрикнула — лишь поэтому, что егочувства стали полностью ее чувствами. Но увидела она далеко не то, что увиделон. Его блуждающий взгляд случайно задержался на одном из погруженных в зеленыйсумрак закоулков лабиринта: оттуда им навстречу плыла призрачная фигура, словножелавшая встать между ними. Восемнадцатилетний юноша потерял голову, ипрозвенел его отчаянный вопль:

— Мама!

Неизвестно, сколько времени продолжалось видение. Но вдруг он почувствовал,что Марго припала к его груди, ощутил желанную, покорную тяжесть ее тела, — онасама бросилась к нему, прижалась и проговорила, плача и смеясь:

— Там же просто зеркало, чтобы люди еще больше запутались среди дорожек;никто к тебе не шел, только я, твоя Марго! И теперь я — вот, потому что теперья люблю тебя!

А сама думала: «Две слезы уже скатились у меня по щекам, посмотрим, выдержатли румяна». Он же думал: «Теперь ей Гиз будет уже не нужен», — и стал мять ееширокую жесткую юбку. Ибо при самых возвышенных побуждениях люди не забывают ио самых низменных.

Однако эти кощунственные мысли носились, как беспомощные челны по бурномуморю, и это была страсть. Всюду вокруг них — нечистая жизнь, тайные злодеяния,и только они двое вырвались на просторы пьянящей бури. В это море хотим мыкинуться, и никто о нас больше никогда не услышит! Они замерли, обняв другдруга: прекраснейшие мгновения, единственные и незабываемые. И когда, гораздопозднее, им доводилось встречаться и они уже не раз испытывали друг к другупрезрение и даже ненависть, они вспоминали о тех минутах и вдруг становилисьопять юношей и девушкой из лабиринта, где стоял этот душный и пряныйзапах…

Марго высвободилась первая. Ода просто изнемогла, чувства такой силы были ейеще неведомы. Забыл обо всем и Генрих. Как ни странно, но в первую минутупережитое показалось ему постыдным, он уже готов был посмеяться и над нею и надсобой. За таким подъемом обычно следует смущение, поэтому они продолжалиблуждать по узким извилинам лабиринта, и Марго уже не могла найти выход. Нокогда выход вдруг оказался перед ними, она остановила Генриха и сказала:

— К сожалению, ничего не выйдет. Я не буду твоей женой.

Впервые с детских лет назвала она его на ты — и только, чтобы отказатьему.

— Нет, Марго, мы должны пожениться. Иначе не может быть, — рассудительнонастаивал он. А она:

— Разве ты не видел ту, которая хотела стать между нами?

— Моя мать сама желала этого брака, — торопливо сказал Генрих, чтобы пресечьвсе дальнейшие возражения. Она же промолвила, изнемогая, задыхаясь: — Мы этогоне выдержим.

А имела она в виду, что им не выдержать такой страсти со столькимиподводными рифами — грехом, происками, подозрениями; да еще покойница суетмежду ними свое несчастное лицо и мешает целоваться! Марго могла бы, если бызахотела, все свои мысли переложить в латинские стихи; но она этого не сделала,в ее чувствах не было тщеславия. Она смирилась, хотя смирение и было несвойственно вольнодумной принцессе Валуа. В ней вдруг проснулось сознаниехристианского долга, а вместе с ним и потребность в человеческом самоуважении.Нет, решительно в этом лабиринте с Марго произошло слишком много необычного,так не могло продолжаться. Все же она заявила:

— Тебе надо бы уехать отсюда, сокровище мое.

— Слышать, что меня так называют твои губы, и покинуть тебя?

— Это безнравственный двор. Я занимаюсь науками, чтобы ничего не видеть.Моя мать верит только своим астрологам, а те предсказали ей смерть королевыЖанны, — вероятно, другие поручили им это сделать. И мало ли что еще они ейнашептали!

У Марго могли быть всякие предположения относительно будущих событий, но,вместо того чтобы обратить подозрения Генриха на ее мать, она предпочла свалитьвсю вину на астрологов.

— Поскорей уезжай! — повторила она.

— Вот еще! Точно я боюсь! — Его возмущение все росло. — Не хватало только,чтобы я закутался с головою в плащ и Париж освистал меня, когда я будуудирать!

— Это в вас говорит глупая гордость, сударь.

— А у вас, сударыня, на уме не то, что на языке. Уж не герцог ли Гиз?

Столь жестоко не понятая в своих самых чистых побуждениях, принцессаМаргарита сверкнула гневным взором на бессовестного, и он не успел опомниться,как она вышла из лабиринта.

Танец-приветствие

Выбравшись из темного лабиринта, ослепленный ярким сиянием дня, Генрих всеже увидел, что Марго ушла недалеко. Ее брат, король, перехватил ее и сжимал ейплечо так крепко, что лицо девушки скривилось от боли. Притом он злобно сопел ичто-то выговаривал ей, а что, не разобрать. Ясно, что Карл слышал их последнийспор. Обо всем, предшествовавшем этому спору, он знать не мог. Но Генрихзатрепетал от воспоминаний, что-то поднялось у него в груди. Словно горячийключ, забивший из недр скалы. То же самое, конечно, чувствует и она. Инапрасно она с этим борется!

Тем временем Марго удалось вырваться из рук брата, она выпрямилась, гордо игневно стала перед ним.

— Вы не принудите меня, сир, выйти за гугенота. Мне всегда претили вашиинтриги. Всем отлично известно, что я католичка, и я не собираюсь менятьверу.

Карл Девятый сначала был изумлен столь неожиданным упорством своей сестрицы.Она осмелилась назвать планы их матери, мадам Екатерины, интригами! Затем онпошел на попятный; кроме того, король заметил Генриха и громко заявил: — Наэтот счет не беспокойся, моя толстуха, католичкой ты останешься и при своемгугеноте! — И добавил вполголоса несколько слов: может быть, это была угроза,может быть, он произнес имя их матери, ибо принцесса на миг испуганно отвелавзор и покосилась на верхнее окно. Брат, видимо, решил, что сопротивление еесломлено, взял за руку и неторопливо повел к предназначенному ей господину иповелителю.

— Вот тебе моя толстуха Марго, — обратился Карл Девятый к ГенрихуНаваррскому.

И тут же продолжал: — Наварра, мы с тобой еще не поздоровались, я был занятсобаками. Но мы наверстаем упущенное и выполним все в подобающей форме.

Он тут же отошел на двадцать шагов, хлопнул в ладоши — вероятно, он ужеуспел распорядиться, и даже весьма обстоятельно: задержавшись в лабиринте,влюбленные дали ему эту возможность. Правда, все могло быть подготовлено идругой особой; притом еще обстоятельнее.

С двух сторон, из-за Луврского замка, выходившего своим прекрасным фасадом впарк, появились две процессии разодетых придворных, одна двинулась в сторонукороля Франции, другая обогнула короля Наваррского. Перед домом выстроилисьсолдаты: слева швейцарская стража, справа французская гвардия. Те и другиеударили в барабаны, и под вихрь барабанной дроби придворные заняли свои места.Тотчас из ближайшей залы донеслись торжественные и нежные звуки скрипок ифлейт.

Тем временем средние двери дворца распахнулись. Оттуда вышли дамы —множество прекрасных фрейлин, но все они, подобно жемчугам, окружающим крупныебриллианты, только сопровождали обеих принцесс-жеманниц, а те, подчеркивая своюизысканность, держали друг друга лишь за кончики высоко поднятых розовыхпальчиков и делали шажки так осторожно, будто ножки у них из стекла. Это былиМаргарита Валуа и Екатерина Бурбон. Но как ни заученно выступали они, в ихдвижениях чувствовались живость и своеволие. В такт музыке они проследовалимежду двумя рядами придворных. Солнце озаряло принцесс с головы до ног, и, когдаони остановились и обернулись, чтобы видеть торжественную церемонию, котораядолжна была сейчас начаться, все на них засверкало, переливаясь блеском: парча,диадемы, нежная, холеная кожа. И все-таки они являлись лишь второстепеннымифигурами, дополнительным украшением этого празднества. Присущий обеимнасмешливый ум на этот счет их не обманывал; и самолюбивой Валуа и простодушнойдочери Бурбонов это показалось забавным, и они сообщили друг другу о своихвпечатлениях легким пожатием пальцев.

Встретились глазами и брат с сестрой — Генрих с Екатериной. И глаза их какбы сказали друг другую «Помнишь наш маленький замок в По, огород и дикие горы?К чему все эти фокусы! Однако внимание: нам и этому нужно учиться. Откуда утебя такое красивое платье? А у тебя? От нашей дорогой матери, от кого жееще!»

Их разговор без слов продолжался лишь мгновение. Карл Девятый уже началбольшой церемониал. Генрих услышал за своей спиной чей-то голос, может быть, онпринадлежал д’Обинье, Конде или Ларошфуко, а может быть, и молодому Лерану: —Сир, — прошептал этот голос. — Точно подражайте во всем королю Франции!

— Кажется, это будет в первый раз, — отозвался Генрих, однако был тут жевынужден признать, что Карл в совершенстве владеет ритуалом. Король Франции —он был в белой шелковой одежде, коротких панталонах с буфами, длинных чулках ив берете с пером — сделал шаг, всего один шаг, но — этот шаг послужил сигналомдля его братьев, герцогов Анжуйского и Алансонского, и они тут же встали у негоза плечами. Подобное сочетание трех фигур имело глубокий смысл, и оно означало:«Я и мой дом». В этом сочетании было столько гордости и величия, чтопреждевременно опустившийся Валуа вдруг снова, как в юности, блеснулутонченностью своей породы. В ту же минуту оркестр заиграл громче: вступилидеревянные трубы. До того музыка звучала пленительно, теперь она загремелаторжественно и важно, все нарастая, пока вновь не грянула дробь барабанов.

А над королем, над его сказочным дворцом, над залитой блеском свитойпростиралось высокое, легкое, светлое небо. Звуки разносились далеко, особеннопо водам Сены, которая была отделена от ограды изысканного парка лишьзаброшенной и, пустынной полосою берега. По береговому откосу уже карабкалсякое-кто из прибрежных жителей, самые ловкие пытались даже одолеть стену. Стражапросто-напросто спихивала их вниз древками алебард; поэтому все, кому удавалосьподсмотреть кусочек происходившего в парке представления, которое давалисильные мира сего, были очень довольны, и даже те, кто ничего не видел, веселошумели, как и полагается народу.

А в это время одно из окон верхнего этажа, выходящих в парк, тихонькоскрипнуло, правда, этого скрипа никто не слышал, и между створами показалосьвысунувшееся из-за штор свинцово-серое лицо. Похожие на угли глаза старухиследили за тем, что происходило внизу; все это было ею же самой придумано иподготовлено: торжественная встреча короля-католика с королем-гугенотом,участие в ней обоих братьев короля, похвальба огромной, блестящей свитой —такое зрелище неизбежно должно было вызвать у сопляка-беарнца и его оборванцевощущение, что сами они люди ничтожные, и укрепить их доверие к королевскомудому.

Об этом и размышляла старуха со свинцово-серым лицом, и улыбка морщила еетяжелые щеки.

Только Марго могла видеть ее со своего места, и вдруг, неведомо почему,принцесса почувствовала дурноту. «Что я делаю! Ведь этого-то я и не хочу, идобром это не кончится! Если я дам зайти сближению еще дальше, случится что-тоужасное. Как раз сейчас мне следовало бы опять сойтись с Гизом, — хотя снынешнего дня между нами всему конец, — чтобы, несмотря на все, расстроить мойбрак с Генрихом, которого я люблю, как собственную жизнь».

Марго была одна со своими предчувствиями, со своей совестью. Все, даже еевозлюбленный Генрих, целиком отдались внешней стороне совершавшейся церемонии.Впрочем, эта церемония вскоре опять захватила ее, и, как обычно, внешниесобытия заглушили голос совести. А Генрих тем временем все подмечал. Кроме лицав окне, от него ничего не ускользнуло: ни поистине царственный размахпразднества, ни выражение на лицах его участников, ни даже голоса народа,который по-своему принимал участие в этом балете. Так называл юноша про себяторжественную церемонию, участником которой оказался. Смутные предчувствия егоне тревожили, зато ему не изменяло критическое остроумие, и никакой показнойблеск не мог затуманить зоркость его взгляда. Поэтому Генрих, видя вокруг себямножество лиц, готов был поклясться, что их выражение заранее заказано и заказоплачен и выполнен.

Несмотря на все эти наблюдения, он тщательно подражал каждому движениюВалуа: делал те же па, так же долго держал ногу поднятой и опускал ее почти нато же место, чтобы шествовать как можно медленнее и торжественнее. Рядом сГенрихом, вернее, несколько отступя, следовал его двоюродный брат Конце —единственный представитель бурбонского дома, который оказался налицо. Кактолько король Франции и его братья пригласительным жестом простирали рукуладонью вверх, прижимали ее к сердцу или снимали шляпу, Генрих и его кузенспешили проделать то же самое; они тоже были в положенной роскошной одежде —почти единственные среди гугенотов. Обе группы продолжали двигаться друг другунавстречу под звуки музыки, точно исполняя некий священный танец,соответствовавший высокому сану короля — избранника и помазанника божия. Онивсе более сближались, и каждая уже не производила впечатления какого-тонераздельного целого — уже бросались в глаза детали, а они всегда вызываютразочарование, нарушая словно бы уже достигнутое единство. И все болееподозрительными становились те, кто надел на свое лицо заказанную емуличину.

«Взять хотя бы де Нансея, — он мне вовсе не друг! Остережемся его! Онначальник личной охраны короля. Я заранее уверен, что мне еще придется увидетьего настоящее лицо, когда оно не будет почтительно улыбаться по заказу. Самоеглавное — внушить им такое уважение, чтобы никакие балеты были уже не нужны.Все это лица людей, которые нам ничего не забыли, а мы им. А какова, например,вон та улыбка? Кажется, это некий де Моревер?»

— Кузен, того придворного зовут не Моревером?

«И это называется улыбкой? Но ведь совершенно ясно, что ему гораздо большехочется убивать, чем кланяться! Моревера я возьму себе на заметку».

И все же самые убедительные открытия бледнеют и на время забываются, если кним случайно примешивается личное чувство неловкости, вызванное хотя быощущением того, что ты смешон. Но именно это и произошло, когда Генрих, подойдяближе, увидел иронию на лицах тех, кто находились в задних рядах и считали себяв полной безопасности. Генрих сразу понял, что давало королевским придворнымсознание их превосходства: убогий вид его свиты. Этого открытия он все времявтайне опасался и потому собрал вокруг себя тех, кто был одет получше. Их было,увы, немного, и, подойдя вплотную к партии Карла, они уже не могли заслонитьостальных, шагавших позади, — толпу людей в потертых колетах и запыленныхбашмаках. Гугеноты явились сюда в том виде, в каком были, когда их наконецпосле долгого ожидания у ворот подъездного моста впустили в этот ненавистныйЛувр — притом, разумеется, лишь самую ничтожную часть отряда. Но у них лицабыли не заказные, а настоящие, шершавые и обветренные, в отличие от гладких лицпридворных, и, не поддаваясь их слащавой любезности, они хранили выражениесуровости и благочестия. Там — тщеславный блеск и ледяная чопорность, здесь —неприкрытая бедность, которая явилась сюда требовать своих прав. Ведь людиГенриха вели войну ради того, чтобы жить, а иные — ради высшей жизни, иназывали они ее иногда верой, иногда свободой.

Впервые за все время, что Генрих был здесь, ему вдруг стало весело. Он готовбыл громко расхохотаться и, вероятно, с большим правом, чем царедворцы, которыетолько усмехались. Вместо этого, став перед Карлом Девятым, он сначала ударилсебя в грудь, а затем низко склонился и описал правой рукою круг у своих ног.То же самое Генрих проделал справа и слева от короля Франции и, вероятно,повторил бы поклон даже за его спиной. Но Карл привлек шутника в свои объятия инапечатлел на его щеках братский поцелуй, причем тайком ткнул его кулаком вбок. И тот и другой отлично поняли смысл этого жеста. Сейчас опять происходитта же пародия на почитание, которую некогда разыграл семилетний мальчик,встретившись с двенадцатилетним.

— Ты все такой же шут, — сказал Карл, но шепотом, и никто, кроме Генриха,его не слышал. Затем торжественно представил ему своих братьев, как будтовместе с одним из них Генрих не протирал штаны на школьной скамье, а позднее нестоял против него на поле брани. А сколько шалостей они вместе устраивали! Темвременем наверху снова скрипнуло окно — его закрыли, ибо цель комедии быладостигнута и проделка удалась. Теперь у деревенского увальня должно былосложиться впечатление, что эти Валуа — несколько странное, а в общем неплохоесемейство; так говорила себе старая королева, которая тоже была не лишенаизвестной доли юмора.

Но вот в оркестре все инструменты отступили перед арфами, и это послужилознаком для дам. А чтобы они его не пропустили, первый дворянин короля деМиоссен еще кивнул им. И дамы действительно двинулись с места, впереди обепринцессы. Они едва касались друг друга высоко поднятыми пальчиками, да и ножкиих словно не ступали, а парили над землей. Остановившись со своей свитоймолодых, нежноцветных фрейлин перед обоими королями, жеманницы-принцессы плавноопустились на колени, вернее, почти опустились, ибо все это совершалось толькоусловно, так же как и целование руки у короля Франции, причем благородство егодвижений казалось в этот миг поистине неподражаемым. Он сделал вид, чтоподнимает сестру, а затем подвел к ее повелителю, королю Наваррскому. И на этотраз Карл уже не сказал: «Вот тебе моя толстуха Марго».

Что же касается до самого Карла, то он подал руку Екатерине Бурбон. С нейоткрыл он шествие. И процессия под медлительную музыку чопорного танцадвинулась вокруг парка к птичнику. Здесь можно было полюбоваться причудливымипернатыми «с островов». Они искрились и сверкали в солнечных лучах не хужесамих принцесс. Особой диковинкой была огромная клетка, ее непременно следовалопоказать гостям. И она в самом деле произвела сильное впечатление.

— Эге! — воскликнул один из гугенотов. — Говорящую птицу и я бы завел, датолько если она умеет служить обедню! — Его спутники громко рассмеялись. Нопридворные Карла не смеялись.

Эти птицы «с островов» обладали не только даром речи: иные, особенно самыемелкие и пестрые, так звонко чирикали, что заглушали даже веселый гомон народаза стеной парка. Мало-помалу прибрежные жители все же одолели стену, многие ужесидели на ней и громко восхищались представлением, в котором участвовала всязнать. Однако мужчины, дамы и птицы находились слишком близко к любопытным,поэтому стража стала гнать народ более решительно. Какого-то парнишку, который,видимо, намеревался спрыгнуть в парк, столкнули обратно, но уже не древкомалебарды, а острым концом. Слабо вскрикнув, он свалился за стену и исчез: этовидели и слышали немногие, но в числе их были Генрих и Марго.

— Первая кровь! — сказал Генрих Марго.

А она стала белей своих белил.

— Приятное предзнаменование! — огорченно пробормотала принцесса.

Генрих же вскликнул:

— Все эти пернатые твари напоминают мне о жареных курах и о том, что многиеиз нас давно ничего не ели!

Голодная свита встретила его слова шумным одобрением. А царедворцы Карласмиренно ждали, пока их королю заблагорассудится кончить церемонию.

Когда это наконец произошло, общество, еще не входя во дворец, разделилось.Оба короля, принцессы, принцы — среди них Конде и фрейлина Шарлотта де Сов —воспользовались скрытой в стене лестницей, знаменитой лестницей тайныхпосещений, милостей и злодейств. А свита поднялась по предназначенной для всехширокой лестнице.

За королевским столом

Наверху в замке были накрыты столы — один для королей, в парадной зале, инесколько для их приближенных в вестибюле. Хорошенькие фрейлины из свитыпринцесс исчезли, но до обеда гости это едва ли заметили. Лишь позднее, когданастроение повысилось, они вернулись целой толпой.

Король Наваррский вылил в тарелку с супом целый стакан вина, что весьмаудивило короля Франции и принцессу Валуа, потом стал есть много и торопливо, иво время этого занятия Генриху было не до разговоров. Ему хотелось одного —услышать, о чем там толкуют его люди со здешними придворными. Однако музыкаиграла слишком громко.

Некий господин де Моревер, сидевший в другой зале, выказывал особенноеуважение к видавшему виды колету своего соседа — долговязого дю Барта.Почтительно осведомился этот царедворец, во скольких же походах участвовала сиястоль поношенная часть одежды. Протестант, еще не имевший привычки ни кзубоскальству, ни к бездушной учтивости двора, угрюмо задумался, потомсказал:

— Мы провели много дней в седле. Но если даже человек, хочет объехать вокругвсей земли, он все равно едет навстречу своей смерти. Мы с вами едем врозь,Моревер, но оба умрем. — Тут он выпил, заставил выпить и Моревера.

Дю Плесси-Морней не нуждался в вине, чтобы довести до белого калениясидевшего против него де Нансея. — А ведь мы могли бы взять вашу столицу! —крикнул ему Морней через стол. — Однако мы так добры, что решили жениться наней!

Капитан де Нансей вспылил, схватился за кинжал, однако господин де Миоссен ид’Обинье удержали его.

— Хоть бы вы даже закололи меня, а все-таки моя вера самая правильная! —заявил Морней, перегнувшись через стол. И только после этого основательнопринялся за еду, ибо, несмотря на свою пылкую неустрашимость, принадлежал кчислу тех, чьих жертв господь бог, очевидно, не требует. Такого родадобродетельным людям в жизни везет. Это было ясно каждому, ибо сократовскоелицо Морнея расцветало и распускалось при вкушении обеденных радостей, и деМиоссен, чтобы обелить себя, указал на поглощающего яства героическогоревнителя веры, когда Агриппа д’Обинье упрекнул первого дворянина за холодностьи двоедушие: — Нас гнетет владычество нечестивых, и суд над нами творят врагигосподни. А вы, Миоссен, хотя вы один из наших, служите им. Разве можновступать в сделку со своей совестью? — продолжал поэт, глядя поверх головыохваченного яростью де Нансея, который не слышал его слов. Первый дворянинтолько пожал плечами. Перед непосвященными он не станет говорить о том, каковоу него на душе. Будучи протестантом и в то же время первым дворяниномкороля-католика, он старался, используя свое положение при дворе, оказыватьпомощь единоверцам. Но он знал, что они все-таки будут нападать на него.

Агриппа ясно высказал свое мнение: — Есть такие люди, которые предают бога ипродают нас. Мы же теряем все, что у нас есть, даже свободу исповедовать нашуверу. И нам остается одно: полное слияние со Христом и с ангелами. Только этодает радость, свободу, жизнь и честь!

Даже для умеющего владеть собой царедворца это было уж слишком. Неизвестно,что задело де Миоссена сильнее — обвинение в предательстве или та небеснаяпобеда, какой похвалялся Агриппа. Во всяком случае, первый дворянин тут жепоменялся местами с де Нансеем и сел рядом с Агриппой.

— Гугеноты только и умеют проповедовать, — прорычал взбешенный де Нансейнекоему господину де Мореверу. А тот ответил:

— Погодите! Погодите! Они еще и кровь свою проливать научатся! — У него былзадранный кверху острый нос и близко посаженные глаза.

В этом углу собрались только придворные. Пока длился банкет, гости, сначаласидевшие вперемежку, сами собой разделились на два лагеря. На нижнем концестола тесной кучкой собрались ревнители истинной веры. Между ними и католикамиобразовалось пустое пространство.

Де Миоссен вдруг увидел себя окруженным своими старыми друзьями иразлученным с новыми. Сначала он побледнел, затем чувство чести победило; оностался и начал так:

— Кто долго проживет здесь, невольно начинает колебаться, и под конец егоохватывают сомнения: верно ли, что мы одни правы перед господом? Радуйтесь, —добавил он, торопясь, чтобы Агриппа не прервал его, — с вами этого не случится,но может случиться с вашим молодым королем, он, как мне сдается, любит в жизнине только слияние со Христом и святыми ангелами.

— Мы не должны бояться смерти! — Агриппа не дал так легко сбить себя столку. — Смерть — наше прибежище в житейских бурях. И если бы мы сгорели вогне, его пламена взвились бы, опережая нас, к вожделенному престолупредвечного.

Это было красиво сказано, но вызвано вовсе не жаждой смерти, а, наоборот,глубокой убежденностью в том, что сам он, Агриппа, проживет еще очень долго. Акак раз в этом молчаливый Миоссен отнюдь не был уверен. Он смотрел на Агриппузадумчивым взглядом до тех пор, пока тот не почувствовал, что разговор ужедавно перестал быть просто застольной беседой.

— А что бы вы сказали, д’Обинье, если бы те факелы, которые должны осветитьнам путь к вечности, вспыхнули не через двадцать лет, а завтра же, и не вневедомой точке земли, а в замке Лувр?

Никто уже не прерывал Миоссена; он мог спокойно продолжать свою речь средибряцания цимбалов и звона кубков.

— Мне известно слишком многое. Тяжесть фактов труднее нести в себе, чемверу. Решение в Лувре почти принято, но еще не окончательно. Какое? Этого я неоткрою даже самому себе. Во всяком случае, сначала должна состояться свадьба.Ваш король и наша принцесса — такая прелестная молодая пара, что их чувствомогло бы смягчить даже злодея. Скажите своим людям: пусть не смеют большеникого задирать — ни придворных, ни народ. Дело дошло до крайности, близокпоследний час. И как бы кое-кто из нас весьма скоро не вознесся к вожделенномупрестолу предвечного!

Миоссен встал и докончил, все еще склонившись над столом: — Чуть было несказал лишнее.

Только виски у него были седые; но сейчас, когда он возвращался к придворнымфранцузского короля, стало заметно, что и плечи его сутулятся больше, чемследует в таком возрасте. Встретил Миоссена некий господин де Моревер — острыйнос, близко посаженные глаза, сначала он посмотрел на Миоссена сверлящимвзглядом и потом уже сказал:

— Все-таки дорвались до своих гугенотов, Миоссен, и все-таки сказалилишнее!

Оба господина стояли, друг против друга, выпрямившись во весь рост, яркоосвещенные, перед коротким коридором, соединявшим вестибюль с парадной залой.В вестибюле пировала свита, а в зале — оба короля. Генрих сидел как разнапротив этого коридора, почему оба придворных были ему хорошо видны. Миоссенстоял несколько боком, король Наваррский заметил лишь его седеющие волосы исутулые плечи; другой же был повернут к Генриху прямо лицом, и то, что Генрихувидел на этом лице, заставило его призадуматься. Юноша даже прервал наполуслове свою беседу с королем Франции. Карл последовал за его взглядом и,когда понял, на кого Генрих смотрит, нахмурился.

— Кузен Генрих, — торопливо сказал он, — рядом с вами сидит кое ктопокрасивее тех, кого вы так пристально разглядываете.

Это было, конечно, правдой, ибо подле Генриха сидела Марго, и если не своейчарующей внешностью — она могла бы околдовать его одним только грудным ипевучим голосом, которым принцесса произносила в данную минуту весьма ученые ивместе с тем двусмысленные тирады. В учености и в остроумии они были с Генрихомдостойными соперниками. И то, что они говорили друг другу, подражая древним, теслова, которые принцесса беспечно роняла своими розовыми губками, потребовалибы от другой, столь же гордой и утонченной дамы, немалого усилия над собой, ноМарго этим ничуть не затруднялась. Она говорила настолько громко, что то и делокто-нибудь из сидевших рядом вступал в беседу и подчеркивал ее смысл. Немалуюотвагу и изящество проявила также мадам де Сов — вздернутый носик, лукавыеглаза, круто изогнутые, очень тонкие брови, чересчур высокий лоб, хрупкаяфигурка — хотя это было одной видимостью. По всему было заметно, что в любвиона весьма вынослива, на этот счет она с Генрихом уже столковалась — с помощьюслов и без них.

О! Конечно, он любил Маргариту Валуа! При звуках ее голоса — грудного и,когда она хотела, лениво-томного — в недрах его существа вспыхивало волнение,горло сжималось, взор становился влажным. Он нередко видел предмет своих чувствсловно сквозь дымку, как видят счастье, которое все еще остается землейобетованной. Не раз был он готов соскользнуть со своего кресла и пасть переднею на колени: но он боялся людей. Ибо Карл Девятый был пьян, и ему взбрело наум — «продернуть дружка толстухи Марго», а его братья — герцоги Анжуйский иАлансонский, устав от долгого сидения за столом, начали ссориться. Да и ответыГенриха королю Франции уже становились вызывающими. Кузен Конде толкнул его вспину, чтобы предостеречь. Что касается двух королевских братьев, то различиево мнениях побудило их перейти к действиям: принцев пришлось разнимать.

Лицо герцога Анжуйского было в крови. Он отступил по ту сторону стола исказал своему кузену, Генриху Наваррскому:

— Ты хоть был честным противником, когда мы с тобой сражались, и чаще всегоя тебя побеждал.

— Причиной тому были только твои письма, д’Анжу, язык в них такой деревянныйи напыщенный, будто их писал испанец, меня обращал в бегство твой стиль.Вернее, у меня делалась лихорадка, и я уже не мог сражаться. Если бы ты в самомделе победил меня, я бы не сидел здесь, не сидел рядом с твоей сестрой.

Тогда герцог Анжуйский притих и даже струсил, хотя в нем все еще говорилхмель.

— Видишь, Наварра, у меня на щеке кровь. Но это вздор. Мой братец д’Алансонненавидит меня, как ненавидит тот, чья очередь наступит еще не скоро. Нострашное дело — как меня ненавидит мой царственный брат, а ведь я его ближайшийпреемник. Наша мать хотела бы, чтобы на престоле сидел я, а Карл знает, какопасно становиться ей поперек дороги, Он боится, вот и бесится. Выпей со мной,Наварра! Мы честно поднимали меч друг на друга, и я тебе доверяю наши семейныетайны. Вхожу я вчера к своему венценосному брату и вижу: он бегает по комнате,точно зверь в клетке, а в руке у него обнаженный кинжал. Смотрит на меняискоса, ты ведь знаешь его взгляд. Ну, думаю, конец мне, дело ясное. И толькоон повернулся спиной, я шмыг за дверь, беззвучно, словно мышь, и, уходя,поклонился ему уже не так низко, как кланялся, когда входил, можешь мнеповерить.

— Я всему готов поверить, — отозвался Генрих, а про себя вспомнил еще раз отом, что его мать отравлена.

Затем он сказал: — Ваша семья опасна, ее чар нужно остерегаться. Я неуберегся. — Тут Генрих обернулся, и сердце у него екнуло и неистово забилось,так ослепило его лицо Маргариты Валуа; а ведь это было лицо принцессы изчерного дома.

Она же продолжала вести ученую и двусмысленную беседу с кем придется. Егобросило в жар, уже он готов был потребовать объяснений от Конде и герцогаАлансонского. Вдруг он увидел у нее на платье цвета своего дома. Маргосговорилась с подружкой, и они выткали на своих юбках, не слишком заметно, егоцвета: синий, белый и красный. «Цвета дома Бурбонов. Значит, она давно обо мнедумала, давно уже ее тянуло ко мне, как и меня к ней, она носит мои цвета, и,когда она отказывалась выйти за меня, это был на самом деле только искусныйприем, чтобы я полюбил ее еще сильнее. Да, Марго меня любит!»

От этой мысли он потерял голову и потребовал: — Пойдемте отсюда! — Он хотелее увести, чтобы остаться с нею наедине. Однако Марго притворилась, будтоничего не слышит. А его сестра Екатерина наклонилась к нему и сказала:

— Не забывай: ведь мы в Лувре!

И Генрих тотчас опомнился и кинул быстрый взгляд вокруг себя: парадная зала,на резном потолке столько золота, что ее принято называть «золотая комната».Она выходит окнами на две стороны. С юга, с реки, уже широко надвигаютсяфиолетово-сизые сумерки. «Вот как мы засиделись за столом! С другой стороны,через западное окно, в золотую комнату льется золотой луч уходящего дня, онискрится и сверкает вокруг пьяного короля и вокруг влюбленного, а влюбленный —это я. Посмотри-ка на Катрину! Моя сестренка повернула ко мне своерассудительное личико, оно не похоже на лицо нашей дорогой матери, но говоритмне то же, что говорило когда-то только ее лицо. Ты права, сестра, мы в замкеЛувр, где у нас нет друзей, мы здесь с тобой совсем одиноки».

Маргарита Валуа снова одарила его звуками своего богатого грудного голоса, ион опять чуть не поддался ее обаянию, какими бы ни были ее речи — скромными илинескромными. Но, к сожалению, Генрих уже не мог не прислушиваться к спору,разгоревшемуся в вестибюле. Заглушая цимбалы и литавры, оттуда давно доносилиськрики и угрозы, и, видимо, каждую минуту готова была вспыхнуть драка. МаргаритаВалуа уже не заслоняла от него происходившего — ни ее голос, ни ослепительноелицо, ни пьянящее благоухание. Ему вдруг открылось, что все это лишь соблазн инаваждение, а там его призывает действительность и требует, чтобы он исполнилсвой долг. Ведь его мать отравлена! О, эта мысль, от которой останавливаетсясердце! За его спиной и дальше за стенами золотой залы, начинались покоиубийцы. А между той, которая подстерегала его там, притаившись, и врагамиздесь, в любую минуту готовыми напасть на его людей, находится он, и он любит,любит Маргариту Валуа, а старая королева подглядывает за ними через дырку встене.

«Сестра, хоть ты смотри на все своим ясным и строгим взором! Ведь и я вглубине души остаюсь трезвым, несмотря на то, что связался с пьяницами иубийцами. Да, правда: все трудности нашего положения ничего не могут изменить вмоей страсти к мадам Маргарите, которая кажется благородной, как на портрете, ачто она думает на самом деле, неизвестно. Это я узнаю позднее, в ее объятиях, аможет быть, даже и тогда не узнаю. Догадываешься ли ты, сестрица, что я не хочупокидать этот двор! Из-за Марго я люблю и его, со всей его наглостью и всемиопасностями. Наша мать нашла его еще более развратным, чем предполагала, и ейхотелось, чтобы мы с женой жили подальше отсюда, в мирной сельской глуши.Здесь, говорила королева Жанна, женщины сами зазывают к себе мужчин. Шарлоттаде Сов тоже даром времени не теряет, так почему же я должен отвечать ейхолодностью? И все-таки жизнь свою я отдал бы только ради Маргариты Валуа.Сестра! Ты еще раз хочешь напомнить мне о нашей матери? У меня и такразрывается сердце!»

И, точно эти слова были произнесены вслух, Екатерина Бурбон действительновдруг перегнулась через стол и проговорила: — Помни о нашей матери!

А восемнадцатилетний юноша, которого уже трепали все штормы жизни, ответил вглубочайшем согласии с сестрой: — Я помню.

Его кузен Конде вернулся из вестибюля: — От твоего имени я отослал нашихлюдей.

Генрих вскочил:

— И ты осмелился? Мы не можем бежать с поля боя!

— Тогда прикажи им перебить придворных, всех до одного. Прикажи сейчас же,пока еще не поздно.

Слышался топот ног: уходя, гугеноты все-таки выкрикивали угрозы,оборачивались, приостанавливались, хоть им и ведено было отступать по приказуих государя.

Конде охватила ярость: — Мне-то что! Пусть будет резня, я сам возьмусь закинжал. Ну? Говори!

Но Генрих молчал. Он отлично понимал все то, о чем забыл в своем волненииКонде: да, с этого пришлось бы начать — прикончить Карла Девятого и егобратьев. В Лувре нельзя оставить в живых ни одного из тех, кто не захотел бысдаться, и только тогда можно думать о Париже. Какое жуткое безумие! Золотаякомната навеяла его, а еще раньше — старая убийца у своей дыры в стене! КарлДевятый тупо, как баран, глядел на эту дыру. Его братья стояли в дверях,продолжая подзадоривать спорящих. Генрих протиснулся между ними, вышел ввестибюль и остановил своих людей. Одну минуту гугеноты колебались, покадостаточное число их не опомнилось. Они сдержали свое возмущение, так бурнорвавшееся наружу, и удалились через большую парадную залу, где уже сгущалисьсумерки; войдя в нее, они совсем примолкли.

А в зале тем временем появились слуги с факелами, за ними следовали красивыефрейлины — не те несколько дам, которые лицедействовали в саду, нет, целыйполк. (Но и этим еще не исчерпывалось число всех придворных дам, которымикомандовала мадам Екатерина, точно особым родом штурмовых отрядов.) Вошедшиестремительно бросились ко всем угрожаемым позициям, даже диких гугенотовнадеялись они укротить. Поскорее зажгите же свечи, слуги! Четыре ряда люстр, попять в каждом, — ведь девушки накрашены именно для такого освещения!Разбойники, которых называют гугенотами, выдадут им все свои замыслы и тайны, имадам Екатерине в точности обо всем будет доложено.

— Осторожность! — предостерегающе бросил Генрих Агриппе, а тот передал этослово дальше, точно пароль.

— Ну, дружба, господа! — вдруг необычайно легкомысленно и весело крикнулкороль Наваррский придворным, которые толпились в вестибюле, словно ожидаянападения. — В присутствии дам даже наши грубые колеты станут мягкими, какшелк. — Он бросил это таким тоном, словно желал посмеяться над своимиединомышленниками, и столь понравился господам придворным, что некто де Моревердаже облобызал ему руку, И Генрих не вырвал ее, хотя по телу у него пробежаладрожь отвращения.

Когда он возвратился, слуги уносили Карла Девятого в его опочивальню,ближайший из жилых покоев замка. А в самом дальнем из этих покоев всегонесколько часов назад Генрих беседовал со старухой Медичи и старался разузнать,была ли отравлена его мать-королева. Теперь туда скрылась и мадам Маргарита;что же тут удивительного, ведь она дочь Екатерины! Удалились и ее братья имадам де Сов. Подле стола, в достаточной мере опустошенного, и опрокинутогокресла, на котором перед тем сидел Карл, Генриха поджидали только его сестра икузен Конде. Она взглянула на брата, не решаясь говорить, пока не закроетсядверь. Да и тогда ее шепот был едва слышен. Генрих нахмурился, ничего неответил и быстро заморгал глазами. Екатерина взяла кузена под руку, и обапрошли мимо Генриха в вестибюль, свернули направо и, пользуясь потайнойлестницей, спустились во двор.

Харчевня

Там они тотчас исчезли из глаз. Луврский колодец был полон глубокой тьмы. Внекоторых комнатах, на разной высоте, чуть мигал красноватый свет, и только понему было заметно, как плотен мрак между высокими стенами. Генрих стоял бездвижения, пока не услышал чей-то шепот: — Сюда! — Он обогнул несколько выступови, следуя за голосом, повторявшим «Сюда!», вошел в неосвещенный коридор.Король Наваррский и его первый камердинер д’Арманьяк проскользнули в какую-токомнату, где едва мерцал одинокий светильник, а по углам угрюмо громоздилисьтени.

Слуга-дворянин запер тяжелую дверь и начал так: — Стены здесь толщиной в трифута, окно — на высоте десяти футов от земли. Люди, живущие в этой пещере,сейчас сидят в кабаке, поэтому можно быть совершенно спокойным, никто нас неподслушает.

— Освети все-таки углы!

Глядите-ка! В углу нашли хорошенькую фрейлину! Она не пожелала танцевать впарадном зале под двадцатью люстрами с восковыми свечами: она прокралась вследза королем гугенотов, чтобы узнать, как он сегодня проведет вечер, и донестимадам Екатерине, которая обычно весьма милостиво выслушивает подобныесообщения. Поэтому пришлось прекрасную фрейлину увести и запереть в полнейшейтемноте.

— Я потом ее выпущу, — сказал д’Арманьяк. — А сейчас задача в том, чтобывашему величеству выбраться из замка неузнанным.

— Ничего не выйдет, старой королеве обо всем доложат.

— Доложат, да слишком поздно. Хорошо, если бы тот, кому следует сегодняопасаться встречи с вами, поглядел, как я переодену короля Наваррского. Тут ужникто вас не узнает. — И он принялся за дело. В конце концов его государь сталпохож на беднейшего из своих подданных: лицо он ему измазал чем-то черным иприлепил бороду.

— Я нарисовал вам морщины, — сказал первый камердинер. И Генрих тотчасссутулился, как старик. Дал ему д’Арманьяк и мешок хворосту. Почему именнохворост?

— Оттого, что это самый легкий груз. Вас зовут Жиль, и у вас в Парижесестра.

— И я тащу ей хворост?

— Нет, окорок, который лежит под ним. Когда вас обыщут у ворот Лувра инайдут припрятанную ветчину…

— Тогда поверят, что я и в самом деле Жиль. Отличная мысль! А паролькакой?

— Ветчина.

И они досыта посмеялись, так как никто не мог их услышать за этими стенами втри фута толщиной. Потом Генрих пустился в путь и благополучно прошел черезподворотню, где охрана играла в карты. Он только крикнул: «Ветчина!». Намосту его осмотрели внимательнее, заставили вывалить хворост и окорокотобрали.

— А теперь, старый еретик, катись отсюда в харчевню, где служит твоязнаменитая сестрица!

Перейдя мост, молодой король поплелся в город, прихрамывая и сгибаясь, точнокирпичи тащил. На улице Австрия ему как на зло не попалось ни души; продолжаяприхрамывать — уже из чистой любви к искусству, — он миновал еще несколькотемных улиц и наконец в погруженном во мрак переулке увидел чуть освещенныйподвал. Людские тени и поющие голоса уже издали возвещали о том, что здесьхарчевня. Входная дверь и дверь в залу были приотворены, так как камин, гдежарились на вертеле куры, дымил. Вертелом занималась одна из служанок, а дведругие наливали посетителям вино, садились к ним на колени и вместе с нимипели. Хозяин стучал по столу ладонью в такт песни. Он походил на крестьянина, кодежде пристала солома… Гости были вооружены, даже один карлик, которыйужасно сипел. Песенка была превеселая — о глупенькой служанке, полюбившейгугенота за то, что у него были такие роскошные усы; но добром это некончилось. Нельзя было даже окрестить младенца, родился он с лошадиным копытоми вскоре свернул голову родной матушке, так что лицо у нее оказалось совсемназади!

Комната освещалась только пылавшими в очаге поленьями: огненные бликиплясали вокруг орущих ртов, на лбах перекладиной лежала тень. Генриху,смотревшему с улицы, эти лица казались звериными мордами, харчевня — каким-товертепом глупости. Его роль незаметного старика стала ему отвратительна. Сдругой стороны, влекла мысль — появиться одному и без оружия среди шестиздоровенных негодяев. В дверях его бесцеремонно оттолкнул какой-то долговязыймалый, который тут же вошел и громко пожелал всем доброго вечера. Генрих узналнезнакомца по голосу и еще больше по фигуре. Честному дю Барта не помогло то,что он повернулся к Генриху спиной. Он сказал:

— Я зашел, чтобы получше расслышать вашу веселую песенку!

Их было шестеро, но только карлик отозвался из-за тяжелого дубовогостола:

— Ну-ка ты, жердь, сними мне с жерди колбасу.

Долговязый дю Барта действительно потянулся к свисавшим с потолкаколбасам.

— Только если ты еще раз прокаркаешь мне песенку про гугенота!

Карлик смутился, а одна из служанок повисла на руке высокого гугенота ипринялась успокаивать его:

— Да это не про тебя поется! В конце концов петь-то можно или нет? Если бы тыневзначай сделал мне ребенка, я бы не боялась, что он родится косолапым. — Тутвсе три женщины взвизгнули. Мужчины, сидевшие за столом, хмуро молчали; они иглазом не повели, невзирая на странное поведение хозяина! А этот наглецпрокрался за спиной дю Барта к огню, схватил горящую головешку и уженацеливался, куда бы ткнуть еретика. Но тут вмешался Генрих: он бросилсявперед, схватил негодяя за руку, вытащил несколько сучьев из своего мешка,зажег их о полено предателя-хозяина и стал размахивать перед его злобной рожей,пока тот, отпрянув, не бросил головешку обратно в огонь. Тогда Генрих уронил напол и свои сучья.

— Ну-ка, беги, подлец, и тащи господину вино, только смотри, чтоб не кислое!У меня все деньги вышли, но я могу тебе дать еще хворосту в уплату!

— Выпей со мной, — сказал дю Барта, словно обращаясь к старому товарищу.Они уселись на свободном конце стола, поближе к двери, и их отделило отостальных гостей этой харчевни то же пространство ненависти, что и в Лувре, застолом короля.

Хозяин поставил на стол кувшин с вином и пробурчал, ни на кого не глядя:

— В моей деревне они совали людей ногами в огонь.

Он не сказал, кто, но оба гугенота поняли и так, о ком идет речь. Ведь онизнали, что вели себя частенько прямо как разбойники! На лице дю Барта появилосьто выражение разочарованности и безнадежности, какое у него обычно появлялось,когда он начинал сочинять стихи и сетовать на людскую греховность ислепоту.

Молодой король Наваррский чуть не воскликнул: «Я давно уже говорил об этомадмиралу! Но ведь они не нашей веры, — вот и все его оправдания, когда мыграбили людей и пытали. По этим вот парням видно, до чего можно довести народспорами о вере».

Но одна эта мысль уже была кощунством, и сын королевы Жанны ужаснулся.Кроме того, он надеялся, что дю Барта действительно его не узнал и оказалсяздесь случайно. Поэтому Генрих прикусил язык и промолчал. Впрочем, у хозяинабыло заготовлено для них еще немало любезностей.

— Завтра утром мне идти исповедоваться, — буркнул он, отворотившись. — Асвященник запретил давать этим разбойникам пить и есть. Понаехали в Париж целойоравой и ну нападать на честных христиан да портить девушек. И еще пьют-едят надаровщинку! Вот, кажется, первый, который не жулик, — добавил он льстиво ивместе презрительно. Генрих, возмущенный, вскочил со скамьи.

— Сиди! — прикрикнул на него дю Барта.

Невероятно, как все-таки он мог узнать Генриха! «Ведь я же человек бедный,маленький», — говорил себе Генрих, словно так оно и было. Лицо грязное,морщины, седая борода, вдобавок и голос скрипучий.

— Будьте настороже, сударь! Рыжий негодяй незаметно вытаскивает нож!

— Вижу, — отвечает дю Барта.

Рыжий негодяй попытался под прикрытием остальных выбраться из своего угла.Карлик, голова которого едва возвышалась над столом, стараясь отвлечь от рыжеговнимание гугенота, прогундосил: — А у коробейницы мальчуган пропал!

— Гугеноты убивают детей! — подтвердили остальные; видно, им было наплевать,что тут посторонние. — Они совершают ритуальные убийства, все это знают.

Эта сцена едва ли кончилась бы благополучно, но тут появились новые гости.Вошли четверо гугенотов, двое были из отряда Генриха. Генрих знал их имена ивоенные подвиги. Два других казались весьма сомнительными: не будь ониревнителями истинной веры, их можно было бы назвать головорезами. С их приходомсилы обеих партий за столом сравнялись. Поэтому рыжий негодяй отказался отсвоего намерения, и противники спрятали оружие.

Конники заявили дю Барта, что, блуждая по Парижу, набрели в темноте надвух единоверцев. Иначе они не нашли бы никакой харчевни. Однако все их обличиедоказывало обратное: должно быть, они успели побывать уже в несколькиххарчевнях и вели себя там не слишком благопристойно, ибо вид у них былрастерзанный. Генрих вдруг забыл, что представлялся убогим стариком, и властноприкрикнул на своих всадников: — Это еще что? Собирать головорезов? Затеватьдраки? Вы позорите нашу партию!

Они громко расхохотались, а дю Барта решительно толкнул Генриха в бок, и тотпонял, что властный окрик при столь нищенской внешности делает его простосмешным. Поэтому он замолчал и больше не вмешивался. Новые посетители, позвеневв карманах деньгами, выложили на стол задаток и потребовали себе кур, которых,видимо, вертели над огнем уже достаточно, — золотисто-коричневая корочкааппетитно поблескивала; затем вновь пришедшие великодушно пригласили поужинатьс ними и господина дю Барта и смешного старичишку. Однако ужин они проглотиликак-то удивительно быстро и все время прислушиваясь к далеким ночным шумам. Ана то, чтобы полюбезничать со служанками, у них, должно быть, совсем неоставалось времени. Едва насытившись, они поспешили прочь — и конники иголоворезы. Сначала были слышны шаги, потом раздался топот ног, словно кто-тоубегал.

На всякий случай дю Барта заметил: — Теперь, хозяин, ты уже не посмеешьуверять, будто гугеноты тебе не платят. — Ответом ему было молчание; а темвременем загремел четкий шаг, блеснул свет факелов: ночной обход. В дверяхпоявились офицер и солдат:

— Где тут гугеноты?

— Вот они! — воскликнул хозяин, тыча пальцем в сторону долговязого истаричишки. — Кур жрут, а денежки их мне сразу показались не католическими. —Рыжий малый, уродливый карлик и три женщины подтвердили это, хотя их неспрашивали. Лишь после строгого допроса они нехотя признались офицеру, чтоздесь пировали и другие. — Но платили-то эти двое! Ясное дело: напали накакого-нибудь прохожего и пообчистили ему карманы. — Жалобщиков тожезабрали.

Дю Барта уже не обращал внимания на Генриха, он пошел впереди с офицером.Можно было догадаться, что именно он открыл офицеру, ибо стража вдруг измениласвой путь. Вскоре они дошли до одного здания, которое Генрих узнал: это былдворец Конде. Генрих сразу же направился бы сюда, если бы его не соблазнило ине отвлекло ночное приключение с переодеванием. Короля Наваррского уже давнождали, слуги с фонарями услужливо бросились к нему навстречу — они были,видимо, предупреждены насчет его странного вида, ибо склонились перед ним доземли.

То же самое сделал вдруг и дю Барта.

Последний час

Генриха сначала провели в комнату, где он почистился и переоделся, а потом вдругую: там сидел адмирал Колиньи. Старик хотел было встать, но Генрих опередилего и удержал в кресле. Была здесь также и принцесса де Бурбон, и онапреклонила перед братом колено: — Я ваша покорная служанка, братец, прошу вас,позвольте мне тоже послушать, какое решение вы и господин адмирал примете вэтот последний час.

Она сказала это с той же многозначительностью, с какой произнесла за столомслова: «Помни о нашей матери». Серьезностью и торжественностью тона она хотелазаставить брата окончательно опомниться. Екатерина знала слишком хорошо, кто унего на уме, знала, что он ради этой женщины может все забыть. Екатерина былаеще дитя, и ее голос срывался; однако, она сказала то, что хотела. И теперь изполосы света отступила в тень.

Генрих обратился к Колиньи:

— Ваше желание, господин адмирал, встретиться со мною тайно отвечало имоему, я пришел.

— Королева Франции ни о чем не подозревает? — спросил Колиньи.

— Я в этом уверен, — ответил Генрих, хотя был совсем не уверен. Колиньипродолжал:

— Узнайте же то, о чем вы пока еще не можете быть осведомлены: нас в Парижене любят. Ваш брак тут ничего изменить не может; нас ненавидят, потому чтоненавидят истинную веру.

«И, может быть, еще и потому, что вы слишком часто разрешали грабить», —добавил про себя Генрих, вспомнив харчевню. И какая безмерная ненависть должнажить в сердцах людей, принадлежащих к тому же народу, — не против религии, апротив ее сторонников, если простолюдин выхватывает из очага пылающуюголовешку, стремясь убить своего гостя только потому, что этот гость —гугенот!

— Нельзя было доводить их до крайности, — сказал Генрих. — Ведь мы всефранцузы.

Колиньи ответил: — Но одни заслужат небесное блаженство, другие — адскиемуки. И это так же верно, как то, что ваша мать жила и умерлапротестанткой.

Сын королевы Жанны склонил голову. Что тут возразишь, если великийсподвижник его матери пользуется ею как оружием? Оба они, и старик и покойница,были заодно против него, они были современниками, и оба остались непоколебимоверны своим убеждениям. Но отстаивали они их при дворе до последней минуты такрезко и непримиримо, что катастрофа оказалась неизбежной. «Как же это? Значит,моя дорогая мать сама виновата в том, что ее убили? Нет! Нет! Уж пусть лучшевиной будут легкие, а мадам Екатерина ей никакого яда не подсовывала!»

В этот миг его сестра осторожно поставила подсвечник между ним и господиномадмиралом: пусть каждый как можно яснее видит другого, ведь очень многоезависит от того, чтобы они поняли друг друга. Но юноша увидел перед собоюдряхлого старика, а не бога войны, которого он знал прежде.

Раньше Генриху адмирал всегда казался неуязвимым, словно отлитым из единогокуска металла; не то чтобы Колиньи неизменно побеждал — нет, но он был как бывоплощением войны и притом носил маску самой святой из войн — войнырелигиозной. В нем было что-то от существа, стоявшего выше человека, — такиелица можно встретить на изваяниях, украшающих снаружи стены соборов. Так, покрайней мере, казалось Генриху, когда он еще был мальчиком, да и в позднейшиегоды, даже если он позволял себе критиковать Колиньи как полководца. Теперь всеисчезло в одно мгновение, и вместо монументального благочестия и мощи Генрихувидел воочию окончательное поражение жизни, которое и называется старостью.Напрасно адмирал еще силился принять решительный вид: блеск его глаз ужепомерк, щеки стали дряблыми, даже борода поредела, только энергические складки,уходившие от переносицы в грозовую тучу лба, противились одряхлению; оставаласьнадежда на победу или нет, — герой был, как всегда, готов принести свою жизньна алтарь господень.

Перед Генрихом сидел чужой старик, но он был соратником его дорогой матери,и ее смерть оказалась для него тяжелым ударом, поистине более тяжелым, чем дляее родного сына, ведь жизнь сына не иссякла и продолжалась без нее.

— Она спокойно почила? — смиренно спросил Генрих.

— Она почила в боге, как надеюсь умереть и я. — В его тоне слышаласьотчужденность — «что до меня, то я скоро буду с нею», словно хотел сказатьКолиньи. «А ты, молодой человек, останешься здесь и отдалишься от нас».

Генрих это почувствовал, он возмутился:

— Господин адмирал, ваша воля расходилась с волей моей матери-королевы. Язнаю, она писала мне. Вы тщетно пытались принудить французский двор объявитьвойну Испании. А моя мать хотела сначала женить меня.

— Этого пока еще не случилось.

— И вы этого не желаете.

— Дело зашло слишком далеко, отступать уже поздно. Но одно мы еще можем —затем-то я и пригласил вас сюда сегодня ночью. Я хочу попытаться еще развоспользоваться своей властью полководца и отдать приказ — такому приказуобязаны подчиняться даже вы, молодой государь.

— Я вас слушаю.

— Потребуйте гарантий до свадьбы. Клянусь богом, вы должны оградить нашуверу раньше, чем другие добьются своего и мы будем им не нужны. Когдабракосочетание?

— Еще через целых восемь дней! — воскликнул Генрих. Он уже не видел передсобой старца: за пламенем свечей ему представилась Марго.

Колиньи сказал: — Вам следует обратить внимание на то, как они спешат. Васхотят оторвать от ваших людей. Вас заставят отречься от истинной веры!

— Неправда. Она этого не требует.

— Кто? Принцесса? Да она же не имеет никакого влияния! Ну, а ее мать? Япредсказываю вам — запомните это: вы станете пленником.

— Вздор! Меня здесь любят.

— Как любят всех нас, гугенотов.

Тут Генрих прикусил язык, и Колиньи продолжал:

— Несмотря на все почести и увеселения, каких вы только ни пожелаете, вывсе-таки окажетесь пленником этих людей и никогда уже не будете в силахследовать собственным решениям. Королевский дом Франции принимает вас поодной-единственной причине: чтобы религия королевы Жанны лишилась своеговождя.

Это было до ужаса близко к правде; загадка старости и ее прозрений внезапновзволновала юношу — по крайней мере в ту минуту. Что таится в ее глубине? Нерассмотреть! Быть может, сокровенное знание отживших свой век старцев подобносвече, зажженной чужой рукой в покинутом доме?

— Потребуйте гарантий. До свадьбы! Пусть ваша личная охрана состоит толькоиз ваших людей, пусть все сторожевые отряды Лувра состоят наполовину из нашихединоверцев; кроме того, мы должны иметь в Париже свои оплоты.

— Все это легко потребовать, господин адмирал, но трудно получить. Япредложу вам кое-что получше. Давайте сразу же нападем на них, возьмем в пленкороля Франции, обезоружим его солдат и займем Париж.

— Хорошо, если бы вы предложили это серьезно, — произнес Колиньи сурово, ибонаступала решительная минута: сейчас судьба заговорит устами этого юноши.Однако губы юноши кривятся, он усмехается.

— Что ж, и кровь должна пролиться? — спросил Генрих.

— Да, немного — вместо большой крови, — загадочно ответило сокровенноезнание, которое в данном случае было, очевидно, только старческойболтовней.

Генрих повернулся лицом к свече: пусть Колиньи видит, что он в самом делебесстрашен, а не насмешничает из слабости. У него был в те дни профильнастоящего гасконского солдата, угловатый, угрюмый, решительный — пока толькообычный профиль солдата, еще без того отпечатка, которые накладывают скорбь иопыт. Молодой человек сказал:

— Мне или совсем не следовало являться в Париж, или только тогда, когда ябуду сильнейшим: такова была последняя воля моей матери. Однако вы сами,господин адмирал, распустили протестантское войско и правильно сделали; кто жеедет на собственную свадьбу во главе армии, готовой к наступлению? И вот яздесь! Даже без пушек я оказался сильнейшим, как и хотелось королеве, ибо яничего не боюсь и у меня есть выдержка. Спросите мадам Екатерину и КарлаДевятого — я обоих заставил относиться ко мне с уважением, — спросите наконецнекоего господина де Моревера — он мне руку поцеловал.

Это говорил восемнадцатилетний гасконский солдат, и его речь становилась всезапальчивее, ибо старик горестно молчал.

— Спросите всех моих сверстников, что они предпочтут: борьбу партий из-заверы или победу над Испанией, достигнутую общими усилиями? Нам предстоит задача— сплотить эту страну против ее врага; тут мы все сходимся, мы, молодежь! —воскликнул он. Словом «молодежь» он подчеркивал их самое бесспорноепреимущество и наносил старику самый сокрушительный удар. Молодежь— это не те, у кого он подметил лица предателей во время приветственного балетав королевском парке, и не те, кто держал себя столь вызывающе за королевскойтрапезой. Молодежь — это некая община, на стороне которой сама жизнь, истарика она не хочет признавать.

Кроме того, Генрих Наваррский, впоследствии король Франции и Наварры,предвосхитил на какое-то мгновение то, что должно было стать делом его жизни —только его! — и с присущей ему горячностью распространил эти задачи на всюобщину, которую назвал молодежью и которой на самом деле не существовало. Егомолодые друзья отнюдь не сочувствовали браку Генриха с принцессой Валуа — нид’Обинье, ни дю Барта, ни Морней, ни весь отряд конников, с которым он сюдаприбыл, ни их единоверцы по всей стране. Обо всем этом он сейчас позабыл, своодушевлением отстаивая свою миссию. А сколько раз еще в ходе грядущих событийбудет он испытывать одиночество, несмотря на теснившуюся вокруг него толпу,становиться жертвой предательства и казаться неуверенным, несмотря на душевнуютвердость! Но всего этого он тогда не знал и спорил, обратив к сидевшему передним обломку миновавшего века свое смелое и устремленное к будущему, хотя еще ине отчеканенное жизнью лицо.

Этим двум людям уже не о чем было говорить друг с другом; сестра Генрихавовремя вышла из тени на свет.

— Дорогой брат, — начала она своим трогательным голосом, который, наверное,бы дрогнул, но она заставила его звучать твердо и не срываться даже на высокихнотах, когда испуганно договаривала концы слов. — Дорогой брат, вы будетевеликим королем, и я почтительно склоняюсь перед вашим ложем. — Страннаяформула, но в ней звучала такая вера, что он устыдился. За этим крутым,выпуклым лобиком, должно быть, таилась упрямая вера их матери. И еще одно былоу его сестры: ясное прозрение его будущего величия, а также роли,предназначенной ей самой, — склоняться перед его парадным ложем. Однако сейчасдевушке предстояло сообщить ему подлинную волю их матери.

— Она до самого конца не решила окончательно, следует ли вам вступать в бракс мадам Маргаритой. Нет, брат мой! Ибо мать наша знала, что ее отравили.

О! Опять его потряс, как вихрь, тот же испуг. Генрих сначала отшатнулся,затем склонился вперед и приник лбом к плечу сестры.

— Какие слова она сказала?

— Сказала она не больше того, что вам передал господин Ларошфуко. Я заверяювас, наша мать знала все, а потому она и завещала, чтобы вы или вовсе неприезжали сюда, или только, когда будете сильнейшим.

В правде ее слов нельзя было сомневаться, ведь это говорилось с такимнапряжением и в самом Генрихе рождало такой ужас!

— Она хотела того же, что и господин адмирал? — покорно спросил он.

— Она хотела большего. — Сестра словно вырастала и вместе с нею вырастал иее детский голос. Она отстранила от себя брата, так что ее вытянутые руки леглиему на плечи. Глядя ему прямо в глаза, она сказала: — Прочь из Парижа, брат! Нарассвете нужно собрать всех наших людей и уйти, даже если придется пробиваться.Разослать верховых по всей стране! Королева Жанна! Королева отравлена! Народподнимется, даже из земли восстанет войско, которое полегло на полях сражений.Тогда вы, брат мой, будете наступать, чтобы жениться. Такова воля нашей матери.Именно в этом и состоит ее завещание и ее приказ.

Тут Екатерина сняла руки с его плеч и отошла, точно вестник, которыйвыполнил свое дело и умолк. Да и стоило ей это слишком больших усилий: оназадыхалась. Здесь, в замке, стояла тягостная духота, вместе с тем Генрихчувствовал, что происходит что-то странное. Этот разговор в запертой комнатепривел к тому, что уже все трое начали задыхаться и утратили ощущениедействительности. Господин адмирал стоял позади своего кресла, скрестиввоздетые к небесам руки, взгляд его был также устремлен вверх, и лишь длявсевышнего произносил он слова псалма:

Заставь, господь, их всех бежать.
Пускай рассеется их рать,
Как дым на бранном поле.
Растает воск в огне твоем.
Восторжествуем мы над злом,
Покорны божьей воле.
Генрих распахнул одно из окон в ночной мрак. Вдали молнии рассекали небо, игорячий ветер гнал все ближе к городу вспыхивающие пламенем облака. Юноша знатьничего не хотел о том, что враги ползут и окружают его, словно дым. Он нежелал призывать гнев божий на головы злых. Он страстно рвался к томуприключению, которое называлось Марго; но оно также называлось Лувр; и с такойже страстью бросал он вызов судьбе.

Он обернулся и сказал: — Я не могу тебе поверить, сестра. Наша мать незнала, отравлена она или нет, и она не могла желать, чтобы я, словно трус,бежал отсюда, а потом вернулся во главе моего войска. Никогда ее решительный,бестрепетный голос не отдал бы мне такого приказания.

— Братец, ты сам себя обманываешь, уверяю тебя. В нас течет одна кровь, инет у нас больше родных на всем белом свете; то, в чем я уверена, должен и ты вглубине своей души ощущать, как правду.

Однако он продолжал спорить: — Пусть она и в самом деле сказала это в тоскепоследних минут, но никогда бы наша отважная мать этого не повторила, вернисьона на землю.

— О, если бы она вернулась! — воскликнула сестра, поворотившись к двери. Абрат добавил: — Если ты сказала правду, она вернется!

Брат и сестра стояли рядом лицом к дверям и всеми силами души вызывалиумершую: пусть двери откроются, и та, чей образ нерушим, переступит порог.Горячий порыв ветра пахнул им в затылок, гроза надвигалась, голубоватые молниискрещивались и сливались, оставляя после себя густой мрак; дрожь ужасапробегала по телу. Колиньи, стоявший позади брата и сестры, уже не молился, онждал, как и они. И двери распахнулись. При вспышке какого-то света за ее спинойвсе трое увидели возвращавшуюся королеву Жанну. Свечи, горевшие в комнате,внезапно погасли, и вместе с сокрушающим ударом грома она вошла.

— Моя королева Жанна! — проговорил адмирал Колиньи и прижал руку к груди,точно приветствуя живую. Брат и сестра одновременно сделали к ней шаг, тихийвозглас радости сорвался с уст дочери, а сын уже раскрыл рот, чтобы громковоскликнуть: «Вот и вы, дорогая матушка!»

Однако этого не произошло: ибо вошедшая дама кивнула сопровождавшим ее людямс фонарями, и те окружили ее. Королева Жанна вдруг приняла образ принцессыВалуа, мадам Маргариты, Марго.

Они не сразу поверили своим глазам. Появление королевы Жанны казалось имгораздо более естественным, чем другой дамы, и к тому же эта могла опятьпревратиться в ту. Однако она не превратилась, у нее осталось прекрасное иутонченное лицо сестры Карла Девятого, и заговорила она присущим ей голосом —трудным и звонким, как золото.

— Сир! — обратилась она к Генриху Наваррскому. — Мы искали вас в замке и ненашли. Одна из фрейлин моей матери рассказала нам странную историю о каких-тотемных подвалах. Стража у наружных ворот Лувра выпустила человека, видимо,переодетого; он отправился искать приключений. И хотя ваш друг дю Бартаследовал за ним по пятам, мы все же были в некоторой тревоге за этого человека,ведь в ночном Париже небезопасно.

— Кто же тревожился, Марго? — прервал ее Генрих.

— Я, — ответила она с благородной прямотой. — Я обо всем рассказала матери изаявила, что сама хочу привести его обратно под охраной моих солдат.

— Вернее будет сказать, мадам Екатерина послала вас за мной, чтобы я сноваоказался в ее власти…

— Меня ваши слова очень удивляют, — отозвалась мадам Маргарита своим звучнымголосом. — С этого дня, который тянется уже довольно долго, вы ведь знаете менятак же хорошо, как и я знаю вас. — И она протянула ему руку.

Такие руки великие мастера ваяют из мрамора, подобного воску, — полнаякисть, стройные, изящно разделенные пальцы, отогнутые на концах, накрашенныеногти безупречно овальной формы. Ни кольца, ни украшения: нагая рука.

Генрих взял ее, поднес к губам и ушел вместе с Марго, не оглядываясь.

Moralite

Vous auriez beaucoup mieux fait, Henri, de rebrousser chemin tandis qu’iletait temps encore. C’est votre soeur qui vous a dit, elle si sage, maisqui ne le sera pas non plus toujours. Il est trop clair que cette cour ouregne une fee mauvaise ne se contentera pas de vous avoir tue lareine votre mere mais que vous deviez payer encore plus cher votreentetement de vous у attarder et votre gout du risque. Il est vraiqu’en echange ce sejour vous fait connaitre le cote leplus equivoque de l’exsistence, qui ne se passe plus qu’autour d’unabime ouvert. Le charme de la vie en est rehausse et votre passion pourMargot, que le souvenir de Jeanne vous defend d’aimer, en prend une saveurterrible.

Поучение
Вы сделали бы гораздо лучше, Генрих, если бы повернули обратно, пока еще непоздно. Это же вам посоветовала и ваша сестра, — ведь она такая разумная, —впрочем, и она не всегда будет разумной. Достаточно ясно, что этот двор, гдецарит злая фея, не удовольствуется тем, что он убил вашу мать-королеву: вампридется заплатить еще дороже за ваше упрямство, которое побудило вас тутзадержаться, и за вашу любовь к риску. Правда, пребывание здесь даст вампознать самую обманчивую сторону жизни, которая отныне будет протекать по краюразверстой бездны, что еще увеличит для вас прелесть бытия, и ваша страсть кМарго, которую память о Жанне вам запрещает любить, обретет от этого грознуюсладость.

IV. Марго

Выставленный на высоком помосте

Нынче, восемнадцатого августа, большой праздник: сестра короля выходит замужза принца из дальних краев. Говорят, он хорош собою, как ясный день, и богат,как Цутон, ибо у него в горах растет золото. Приехал он сюда с целыми тюкамизолота, его всадники все в золоте и кони тоже. До этого принца, живущего загорами, дошел слух про нашу принцессу: она, мол, так хороша и учена, что ниодна королевская дочь с ней не сравнится. Знаменитый астролог показал ее принцув волшебном зеркале, она улыбалась, она говорила, он не устоял перед ееголосом, перед ее взглядом и пустился в дальний путь.

Не надо было запирать окна да закрывать ставни, когда на прошлой неделепринц вступал в Париж с громадной свитой. По крайней мере своими глазамиувидели бы, что тут правда, что нет. Ведь плетут-то разное. Рассказывают,например, о недавних нападениях на почтенных граждан; у иных эти разбойники,которых зовут гугенотами, даже карманы пообчистили. Мы, как стемнеет, больше невыходим на улицу, мало ли что может случиться.

И еще во многом люди идут против правды и порядка. Нынче наш король выдаетсестру за чужеземца, а тот будто бы из еретиков и даже ихний король. Развегосподь бог такие дела разрешает? Наш священник рвет и мечет. Но, говорят, пападал согласие. Что-то не верится! Тут что-нибудь да не так. Видно, гугенотывсякими угрозами заставили нашего короля пойти на это, а послание святого отцаони подделали. Всем известно, какие они хитрецы и насильники. С незапамятныхвремен, еще когда мы были вот такими, воюют они против католиков, грабят ижгут, даже самого короля хотели в плен взять, а теперь вдруг свадьбу играют.Это добром не кончится. Уже есть и вещие знамения.

Что до меня, то я нынче еще крепче запру свой дом. Говорят, вчера вечеромнаша знать по случаю обручения пировала и плясала во дворце короля. Людивидели: Лувр был освещен словно адским пламенем. А невеста возьми да и исчезни,точно ее черт уволок. Конечно, всему, что болтают, нельзя верить. Должно быть,она просто спала во дворце епископа, что против собора, — она там нынче будетвенчаться и слушать обедню. Двор собирается щегольнуть небывалой пышностью, асвадебный наряд невесты стоит столько, сколько целых два дома в Париже. На этонадо пойти поглядеть. Многие собираются, и все почтенные горожане туда ужеотправились. Солнце светит. Пойдем-ка и мы.

Так думал и говорил простой люд и почтенные горожане, когда, пообедавпораньше, устремились со всех концов города к церкви Нотр-Дам. Не то чтобы одинутверждал одно, а другой обратное, но по пути каждый повторял все, что былосказано остальными, поэтому иной раз сам себе противоречил. Происходило этопотому, что парижане сгорали от любопытства, предвкушая зрелища самыеразнообразные — поучительные и устрашающие, пышность и злодейство. Толпапереносила на события свои обычные страхи и тревоги, и хотя каждый старается,чтобы эти тревоги не смутили покой его домашнего очага, на улице им невольноподдаются и бедные и богатые.

Одно из первых нарушений тех законов, по которым живет толпа, — этозадержка. Толпа всегда неудержимо стремится вперед, к чему бы это ее нипривело, и, не будь охраны, она в своем движении опрокинула бы деревянныесооружения, воздвигнутые к празднику на Соборной площади. В предвидении этого ивыставлен отряд швейцарцев; скрещенными аллебардами они оттесняют ее обратно вулицы. Ни просьбами, ни проклятиями не тронешь этих чужаков: они же ни слова непонимают по-нашему. Швейцарцы — народ кряжистый; рукава у них — точно окорока,отчего эти молодцы кажутся еще шире, белобрысые бороды лежат на удивительнопестрых полукафтаньях. Поступь у них медвежья; но кто ловок да увертлив, легкоих перехитрит. Поэтому многим все же удается прорваться, хоть ползком, ныряяпод древки копий. Потом их все равно прогоняют, но они успели на всенаглядеться, разинув рот, и сейчас же окажется, что все-то они знают лучшеостальных, да и вообще многое знают и спорят без устали, надсаживая глотки.

— Мы из цеха плотников, и нам пораньше прочих все стало доподлинно известно.Ведь это мы строили перед главным порталом собора вон тот большой помост, нанем папа будет самолично венчать нашу принцессу Марго с королем Наваррским.

— И вовсе не папа, а один босой монах, мой знакомый, он хвастал, что будетих венчать. Он все наперед предсказал! Эх, вот горе-то, что приходится держатьязык за зубами!

— То же самое и я могу вам открыть: вот помяните мое слово, корольНаваррский станет рогоносцем. Что? Об этом запрещено говорить? Сам тырогоносец! Спросите у людей!

— Я вам не стану отвечать, как вы того стоите, потому я человек миролюбивый,а вот господин гугенот — вон рядом с вами стоит — другое дело. Как бы он вас неотколотил!

— Добрые христиане! Вы ведь и сами замечаете, что здесь, как и повсюду вПариже, слишком много еретиков. Им даже больше чести оказывают, чем нам:видите, охрана пропускает их!

— Да ведь жених тоже из таких. И выходит, добрые христиане, что вы попадаетев лапы к нечестивым. Горе вам!

— Добрые христиане! Чужеземцы, налетевшие на Париж, подобно сонмищу саранчи,кое-кого из нас уже убили, ограбили, опозорили, сожгли да повесили. Не дайтесвершиться еще большему злу, не допускайте этого брака!

— Эй, а вы кто такие, чернохвостые? Спрячьте-ка лучше свои рожи подклобуками! Бродят тут эти испанские монахи и нас подзуживают: разнесите, мол,помост, когда ваш король сестру выдавать будет! Вашему испанскому Филиппу это,конечно, было бы на руку! Куда же вы вдруг провалились? Ага! Как вас признали,так вы и спрятались!

— Все равно эти бандиты, эти гугеноты, будут гореть в геенне огненной, а посправедливости им следовало бы гореть уже сейчас, в этой жизни!

— И все-таки папа приедет и самолично будет их венчать. Уж вы со мной неспорьте! Мы, плотники, своими руками построили вон ту деревянную галерею, отсамого епископского дворца до собора. Кто же, как не папа, пройдет по ней, колиона обошлась двору в такие денежки?

— Вы, плотники, нынче хорошо заработали!

— Да нет, во всяком случае меньше, чем суконщики! Те вон всю галереюобтянули белым, нашей богатой работы совсем и не видно.

— Лучше всего дела идут у трактирщиков.

— Нет, у портных: ведь они шьют праздничные платья для всего двора.

— Нет, у девок: гостей-то, видишь, сколько — понаехало!

— С гугенотами мы еще сочтемся. А сейчас они очень поддерживаютторговлю.

— Посторонитесь. Ишь, встали! Рассуждают тут насчет торговли и загораживаютот нас нарядных господ! Видите: выходят из епископского дворца, вон их сколько,еще… еще… Они проходят перед нами по всей длиннущей галерее, будто милостьнам оказывают! Ну, конечно, милость, по крайности вид у них такой, когда ониважно шествуют, будто им невдомек, что каждый сверкает, как павлин на солнце, ина него глазеет весь Париж. Вот в том-то и состоит знатность — ведать, мол,ничего не ведаю! А вон гляди — фу ты, ну ты! Дамы пошли! Против них мужчины,что зола против огня! Кажется, сейчас только солнышко взошло. И как подумаешь,что все эти чудеса — дело рук наших портных, да парикмахеров, да ювелиров, такнашему брату-ремесленнику, пожалуй, и загордиться можно!

Впрочем, от многоопытных зрителей не укрылось и то, что, когда шествиеподошло к собору, произошла заминка. Совершенно так же, как если бы они былиобыкновенными простолюдинами, некоторые благородные гости решили протолкатьсявперед, чтобы первыми подняться на высокий помост и захватить сидячие места.Началась даже драка, и офицерам гвардии пришлось водворять мир средифранцузской знати. В конце концов надлежащий порядок все же был восстановлен.Король, кардинал, жених с невестой, королева, принцы, принцессы, свита издворян и фрейлин, а также духовенство, окружавшее кардинала, — все быливодворены по местам согласно своему сану, о котором прежде всегосвидетельствовало разнообразие их одежд.

Весь цвет королевства был выставлен напоказ на высоком открытом помосте;вельмож овевали летние ветерки, над их головой голубело испещренное белымиоблачками небо. Сюда были устремлены глаза стоящих широким полукругом домов —всюду раскрытые окна с вывешенными наружу коврами и расфранченными жителями.Внизу, вдоль стен, и на улицах наступила тишина, люди снимали шляпы, молитвенноскладывали руки, опускались на колени. А сейчас же за помостом с цветомфранцузского королевства, как памятник всем ушедшим поколениям, высился собор.И его колокола возносили в небеса свой звон, предназначенный для вечности.Именно так совершал кардинал Бурбон бракосочетание короля Наваррского спринцессой Валуа.

Когда все кончилось, пришлось, конечно, слезать с помоста, и шпагизапутывались в шлейфах. Однако зрители ничего не заметили, ибо господа тут жевошли в собор. Там, разумеется, за много часов до венчания уже собрались те, укого были собственные места на скамьях: дворяне и богатая чиновная буржуазия,и уж не этих знатоков можно было ослепить заученным величием осанки! Правда,как только показался Карл Девятый, они тотчас — в знак благоговения —опустились на колени, но на этом дело и кончилось, и тем зорче подмечали онипотом все промахи и недостатки.

Кардинал-то как постарел, а Карл Девятый похож на мясника: все высматриваетсвоим косящим взглядом, какого бы теленка ему прирезать. А его супруга,Елизавета Австрийская, как вырядилась — роскошнее, чем сама невеста! Да ейтолько это и остается, ступить не умеет, двух слов связать не может, разве чтопо-испански либо по-немецки, но уж никак не по-французски. Чересчур дебелая длясвоих двадцати лет, поэтому на интимных сборищах попросту обходятся белее, а наофициальных она все равно что мебель. Карл изменяет ей направо и налево. Этонасчет Елизаветы Австрийской. Подобные замечания делались главным образомпрозорливыми дамами. А теперь перейдем к новобрачным! Ничего не скажешь,красивый, веселый малый, сильные бедра, плечи широки не по росту — ведь,несмотря на высокие каблуки, он чуть повыше нашей Марго. А она-то уж, конечно,надо отдать ей справедливость, как всегда, совершенство, умеет показать себя вовсей красе.

Мужчины говорили: как этот Наварра лезет с нею вперед! Положенная дистанциямежду ними и Карлом Девятым все уменьшается, это же просто неприлично! Видно,захудалый дворянчик никак не дождется своей счастливой судьбы. И ведь только онодин этой судьбы не знает. Нам-то всем отлично известно, какова его драгоценнаясупруга! Под платьем у нее карманы, и в каждом сердце убитого любовника. Еслихотите знать, это смерть от любви. Да, такая смерть бывает. Не верите? Спроситесоседа, он верит; разве она не могла научиться у своей премудрой мамашиприготовлять некое питье? Ну-ну, потише! Потише! Мадам Екатерина —единственная, кого здесь нет, но как раз она-то все и слышит.

Тут опять заговорили женщины. Смотрите! Герцог Гиз! К самой свадьбе, авсе-таки вернулся! Значит, можно начинать сначала. Ну нет! Разве вы не знаете?Она же теперь влюблена в красавца ла Моля. Вот он идет. Который же это? Первыйбыл у нее в одиннадцать лет. Я всегда напоминаю об этом моему мужу: пусть незабывает, что есть особы и почище меня.

Мужчины еще раз обсудили нарушение положенной дистанции. Этот Наварравот-вот толкнет короля или кардинала, он на все способен. Сколько же денегможно без риска ссудить ему под его могущественное королевство? Пожалуй, мешокс него ростом, не больше! Милый мой, как вы злы! Что это за мешок ростом скороля! Да и король-то — протестант!

Придворные дамы шептались на своих скамьях.

Неужели французскому королевскому дому непременно надо было брать гугенота?Подумайте сами, моя милая, разве такая спешка — ведь это все состряпали наспех!— прилична и не кажется вам подозрительной? Разрешение папы приходит вдруг смолниеносной быстротой, хотя перед тем все время твердили, что его святейшествозапрещает этот брак! Если вам уж очень хочется знать, я, так и быть, скажу посекрету, что никто этой самой папской грамоты своими глазами не видел. Полученотолько письмо от посланника из Рима — если оно действительно написано в Риме, ане составлено по указке мадам Екатерины.

Тут же рядом шушукались придворные. А все-таки остается впечатление, что всеэто козни королевы-матери. Пока еще ее планы неясны, но их смысл можетоткрыться раньше, чем мы думаем, и оказаться еще ужаснее. Ведь Карл Девятыйпоручил протестанту де ла Ну командовать войсками, которые должны вырвать изрук испанцев крепость Монс. Де ла Ну уведет с собой своих самых боевыхединоверцев, и, адмиралу здесь, в Париже, туго придется без них. Чудные делатворятся. Ничего сказать нельзя — запрещено! И знать запрещается. Говорят,свадебные торжества будут необычайно пышные.

То же единодушно утверждали и дамы; но и дамы и мужчины из всехпредставленных здесь сословий буквально онемели, когда заметили происходящее нахорах. Вместо того чтобы прослушать обедню, король Наваррский бросил молодуюкоролеву, а сам с несколькими протестантами из своей свиты удалился черезбоковую дверь. Хотя такой выходки и можно было ожидать, но все-таки это былскандал. Каждому известно, что, когда начинается обедня, черт при первом жеслове поджимает хвост и наутек; но неужели новобрачный не мог хоть соблюстиприличия и потерпеть? Хорошо, что каждого из ушедших заприметили. Ну, да этимнахальным штучкам теперь скоро положат конец.

Госпожа Венера

Обойдя собор, Генрих вернулся во дворец епископа. Его сопровождали толькоревнители истинной веры, тут были и те, кого он уже давно не видел, но в этотвеликий день и они были тут. Среди них оказался и его прежний воспитатель,Бовуа, некогда столь ловко покрывавший проделки Генриха в Collegium Navarra,когда мальчик выдерживал трудную борьбу, чтобы не идти к обедне.

— Бовуа! — восторженно воскликнул Генрих. — Разве мы оба не пошли в гору? Увас теперь красивый дом в Париже, я женюсь на сестре короля, а насчет хожденияк обедне никто и не вспоминает.

Грузный старик отвечал: — Сир, я стал ленив и тяжел на подъем. Потому икоротаю свои последние деньки в наглухо замкнутом доме, люди дают мне всякиемерзкие прозвища и пишут их на дверях.

Он подмигнул. Толстяк охотно напомнил бы своему воспитаннику многое, о чемтот среди победных настроений позабыл или что не соответствовало этимнастроениям. Несколько голосов потребовали вина. Но Генрих был пьян от однихмыслей о Марго. Кажется, ждать уже невозможно, время тянется нестерпимо, ивсе-таки оно мчится на крыльях счастья, а старик Хронос катит на легком шареФортуны. В четыре часа пришли доложить, что обедня сейчас кончится.Новобрачный отправился в собор и увел жену. В присутствии короля Франции Генрихпоцеловал ее: гугенот с юга поцеловал принцессу Валуа. Это зрелище заставилаумолкнуть немало злых языков. Весь двор опять проследовал по праздничнойгалерее во дворец епископа, и вновь любовались повадками знати все зрители —простолюдины и почтенные горожане. Обед состоялся во дворце, а вечером праздникпродолжался в замке Лувр. Его стены увидели бесконечные танцы, которые былипрерваны только шествием серебряных скал. Через огромную залу под двадцатьюлюстрами проплыли с помощью мощных незримых механизмов десять сверкающих глыб,и на первой из них, олицетворяя собою бога Нептуна, восседал сам Карл Девятый,почти голый, ибо любил хвастать своим телосложением. За ним следовали егобратья, а также другие дворяне, переодетые богами и морскими чудищами. Машиныгромыхали, и полотняные скалы морщились длинными складками. И все-таки нельзябыло не подивиться тому искусству, с каким все это было сделано, тем более чтомузыканты пели французские куплеты, сочиненные лучшими поэтами.

Ужин начался поздно, и, когда сели за стол, некоторые пары уже условилисьпожениться, подобно Марго и королю Наваррскому, который хоть и не любил обедни,но тем сильнее любил принцессу. Прекрасным фрейлинам старой королевы былоразрешено сегодня покорять гугенотов сколько им вздумается. По отношению кАгриппе д’Обинье это оказалось нетрудным; возгорясь пламенными чувствами, онпообещал каждой все, чего бы та ни пожелала. Дю Барта духом остался тверд, итолько плоть его сдалась. Мысли третьего друга новобрачного, Филиппа дюПлесси-Морнея, витали где-то далеко. Он принадлежал к тем натурам, которые дажепосреди оргий сохраняют отсутствующий вид и чрезмерную чистоту. Как раз в такиеминуты люди и доходят до крайностей: одни — в своих пороках, другие — вдобродетелях. Его сократовское лицо было просветлено гневом, и он воскликнул,покрывая шум оргии:

— До чего же дошло наше ребячье неразумие! Мы готовы поменяться местами соскоморохом, играющим в трагедии роль короля! Он тащит за собой на подмосткизолотую парчу, а через два часа возвращает ее старьевщику вместе с деньгами запрокат. О том, что под нею прячутся грязные лохмотья, насекомые и болячки, мыне думаем, а ведь сколько раз, изображая государя, он вынужден почесываться и,хвастаясь своим величием, корежится от нестерпимого зуда!

Раздались негодующие возгласы. Но кто их слушал? Брат Карла Девятого и егобудущий преемник, — когда Карл наконец изойдет кровью, — да, сам герцогАнжуйский радостно хлопнул Филиппа по плечу и шепнул ему на ухо: — Этотскоморох и есть мой братец! От меня вам нечего скрывать ваше мнение, я разделяюего. Меня влечет к вам, протестантам, ваша прямота и откровенность — этикачества бывают только при глубочайшей вере в бога.

Сближение принца крови со скромным солдатом господа вызвало подражание; аможет быть, оно само было только одним из многих братаний, начавшихся междукатоликами и протестантами? Они уже сжимали друг друга в объятиях, например,господин де Леран обнимал капитана де Нансея. Молодой Леви, виконт де Леран,выделялся среди своих сверстников, это был настоящий паж — красивый, стройный,живой. Силач де Нансей прижимал его к себе с такой силой, точно хотел в приливелюбви раздавить ему грудную клетку; но юноша выскользнул у него из рук, словнокусок масла, и вдруг укусил толстяка за ухо. Миг сомнения — что же теперьбудет? — затем взрыв дружного хохота: такова была эта ночь.

У нее было, несомненно, лицо Венеры: даже скептики, вроде дю Барта, —правда, их было немного, — увидели его совершенно явственно. Но и от нихускользнуло то обстоятельство, что это все подстроено мадам Екатериной. Онавыслала в бой свой летучий отряд, и, следуя ее приказу, фрейлины сделали то,чего не мог сделать никто: они уничтожили все различия между религиями.Господь бог никогда еще их не смешивал, и — вот нынче ночью за дело взялась,правда, на свой особый лад, госпожа Венера. Из всех языческих божеств ей визвестном смысле меньше всего присущи обман и коварство, и если она чтообещает, то немедленно и дает. Во всяком случае, при французском дворе, где вседолжно было служить целям мадам Екатерины, любая пара после сговора тут жеудалялась. Поэтому часть гостей все время исчезала в комнатах фрейлин,предаваясь там беспорядочным наслаждениям при открытых дверях, причем вновьприбывшие искали свободного места, а того, кто еще был занят с дамой, ожидающиесвоей очереди подбадривали с ревнивым сочувствием. Затем возвращались ктанцам.

Временами огромная зала оказывалась наполовину пустой, и музыка на хорахгремела слишком гулко, как в пустом помещении. Еще оставались пьяницы,оставались философы. Нежно склонившись к Марго, еще сидел здесь Генрих. Надновобрачными пестрым шатром свешивались знамена французских провинций, знамена,взятые в былых сражениях, в далеких странах. Но влюбленным казалось, будто онинаедине. Генрих говорил ей, что он ее любил всегда, всегда любил только ее.Марго отвечала и лично от себя и от имени своего сердца, уверяя, что и онатоже. Она верила Генриху, а Генрих ей, хотя оба знали, что на самом деле невсегда было так. Но сейчас оба чувствовали, что теперь это стало правдой. Вотон — мой единственный возлюбленный. Я не знал ни одной женщины, кроме вот этой,с нее начнется моя жизнь. Он моя весна, без него я бы скоро состарилась.

— Генрих! Ты сложен с такой соразмерностью, какой требует канон античности.Клянусь честью, ты заслуживаешь награды!

— Марго! Я с радостью готов разделить с тобой эту награду: сколько тызахочешь и выдержишь.

— Доказательство не терпит отсрочки… — начал ее звучный голос, апрекрасное лицо досказало остальное. Он быстро вскочил с колен, и они вступилина тот путь, по которому уже прошли многие. И хотя это путь плоти, но бывает,что и плоть может одушевиться. Когда они вышли из большой залы, Генрих схватилее и понес. Он нес Марго перед собою. Солдаты отдавали им честь и что есть силыстучали сапогами. Пьяные, уже свалившиеся на пол, пытались проводить ихвзглядом.

Однако осуществлению страстного намерения мешал брачный наряд принцессы: онтопорщился на бедрах четырехугольником, и Марго была заперта в нем, точно вящике. Тут молодой любовник выказал и осмотрительность и многоопытность. Он нестал грубо мять блистающую оболочку, но мгновенно раскрыл ее. «Не сравнить сГизом, — еще успела подумать Марго, — хотя тот выше ростом и по внешности сразускажешь, что дворянин!» Но вот оболочка, точно раковина, открыта, и жемчужинаобнажена. Вместо того чтобы подольше соблазнять его этой драгоценностью, Маргоприказала коленям слегка ослабеть и подогнуться, сделала вид, что падает, даласебя подхватить и потом бросить туда, куда ей хотелось, — на ее знаменитуюкровать, обтянутую черным тяжелым шелком. «Этот любит женщин и тем меньше знаетих! Этого я сумею удержать…» — хотела еще сказать про себя Марго. Но ужепогасли слух и зрение — к большой выгоде остальных чувств.

Австрийский дом

Генрих один вернулся в большую залу. Там стало многолюднее, чем до егоухода, ибо теперь здесь находилась королевская чета. Карл Девятый успелприкрыть свою наготу, но зато напился. — Вон возвращается дружок моей толстухиМарго! — воскликнул Карл, увидев Генриха. По всему было заметно, что иостальные в курсе дела и ждут возвращения счастливого супруга. Лишь королева несмеялась; она, как обычно, не обнаружила никакого движения ума или чувств.Никто не мог вспомнить, какой у нее голос. Елизавета Австрийская сидела,выпрямившись и не шевелясь, на возвышении в особо предназначенной для этогочасти огромной залы; вокруг нее как бы сама собой образовалась пустота, никакойохране не приходилось отгонять любопытных. И королева высилась там в своемзолотом платье, окаменевшая и неуязвимая, точно статуя святой, даже лицо оттолстого слоя белил уже не казалось человеческим. За ее широкой юбкойскрывались два испанских священника; но сами они видели все.

Карл Девятый повис на руке зятя. Он шепнул Генриху на ухо, однако достаточногромко, какую-то непристойность насчет собственной сестры. Генрих сотвращением подумал: «Если он упадет, пусть валяется! Может быть, дать емуподножку?» Однако он не сделал этого и наконец дошел до того места, куда Карлвлек его всей своей тяжестью: это была пустынная часть залы, где сиделакоролева.

— Вот она… восседает… — заикаясь, бормотал Карл, — а поди-ка, опрокинь!Кажется, сдохнет, трупом станет, а все будет торчать тут, выпрямившись, во всемсвоем золоте. Австрийский дом — для меня постоянный кошмар, а она — я же с нейспал! — она преследует меня даже во сне! У этой женщины голова медузы… прямокровь стынет! Она дочь римского императора — ну скажи, Наварра, может на нейчеловек жениться? Мой дед, Франциск Первый, лежал в оковах в Мадриде, и за то,чтобы его отпустить, император Карл Пятый потребовал в качестве заложника егородного сына. Они оскорбляли моего отца, а меня угнетают, пользуясь этойдочерью императора Максимилиана. Они держат под своим каблуком всю Европу. Ихзолото, их хитрости, их священники сеют раздоры в моем народе, а их войскаопустошают мою страну. Наварра! — бормотал Карл Девятый, словно затравленный. —Отомсти за меня! Потому и сестру тебе отдаю! Отомсти за меня и мое королевство!Мне это заказано; я побежденный, который теперь уже не сможет бороться. Я так ибуду влачить свои дни с отчаянием в сердце. Помни обо мне, Наварра! И берегись,— последние слова едва различимым шепотом соскользнули с его губ в ухо Генриха,— берегись моей матери и моего брата д’Анжу! Что бы с тобою ни случилось вбудущем, не вини меня за это, Наварра, ибо мною руководит только страх.Никому из смертных неведом такой чудовищный страх.

Вдруг король сипло взвизгнул. Его охватил ужас: из-за спины королевы на негоглянули две пары колючих глаз; один миг — и они исчезли, словно толькопомерещились. Карл зашатался, он ухватился за Генриха, никого больше неоказалось рядом с ним на этом месте, видном отовсюду. Его зять-гугенот в душепотешался над ним и этим побеждал нараставший ужас. Король смолк, и выжидающесмолк в огромной зале весь его двор — что свидетельствовало о какой-тобесспорно враждебной настороженности. Генрих это сразу же почувствовал, и егосметливый ум подтвердил возникшее ощущение. Всем этим фанатикам, врагам еговеры, неприятно видеть, что Карл, их государь, доверчиво разгуливает сГенрихом. Женитьба на Марго стала им всем поперек горла, в этом он никогда несомневался, и они не могли не выказать недовольства, даже против своегожелания. Сегодня госпожа Венера зовет к смешению всех, кто бы ты ни был. Ивсе-таки среди гостей началась какая-то не то давка, не то свалка: католикиоттеснили протестантов в самый конец залы. А сами сгрудились тесной толпой уневидимой черты, отделявшей от всех королеву, и, казалось, насторожились.

Генрих бросил на них быстрый взгляд. Здесь только те, кто вооружен, — хотялица пока скорее любопытствующие, чем враждебные. Впрочем, этим людям было бынелегко овладеть им: в глубине его протестанты сомкнули ряды, готовые ринутьсяему на помощь. Что касается фрейлин, то их словно ветром развеяло, и они,щебеча, наблюдали издали, как приближается гроза.

Карл, хотя и был пьян, ощутил вокруг себя эту пустоту, и внезапнаяпредгрозовая тишина взбесила его. — Вина! — прорычал он. — Я хочу пить скоролевой, пока она не свалится! Глядите все! Несмотря на все свое золото,свалится она, а не я.

Королева, едва ли поняв, что он говорит, продолжала сидеть неподвижно, какидол. А сам он, вероятно, устав от брани и богохульств, так отяжелел, чтозять-гугенот уже был не в силах поддерживать его, и оба, вероятно, упали бы.Кто-то подскочил и успел поддержать Карла. Генрих поднял глаза и неожиданноувидел перед собою лицо некоего господина де Моревера: оно было искаженоненавистью. В следующее мгновение еще кто-то оттеснил Моревера — Герцог Гиз.— Что это вам вздумалось, де Моревер! — торопливо проговорил он. —Убирайтесь-ка отсюда, да поскорее! Вот еще нашелся! — Он подхватил Карла.— Помогите, Наварра! На нас возложена миссия поддерживать престол и служитьопорой королю.

— Для того-то мы и явились сюда с нашими дворянами из Лотарингии и Беарна, —заявил Генрих тем же напыщенным тоном и так же выпрямился, как и молодойгерцог, который был высок ростом и белокур. Их взгляды скрестились поверхпьяного короля; время от времени им приходилось ставить его на ноги, когда онготов был совсем опуститься на пол.

— Посадите же меня рядом с Габсбургшей, — молил Карл Девятый, обливаясьслезами. — Ведь и я вроде как святой — посвятее вас. Вы же оба задирали юбкумоей толстухе Марго. Сначала ты, но тебя она бросила… — И он свалился наГенриха Гиза, а тот толкнул его на Генриха Наваррского. — Тебя она не бросит, —хныкал он, припав к груди своего зятя. — Она любит тебя, я тебя люблю, а нашамать мадам Екатерина даже очень тебя любит.

— Дьявол! — завопил он вдруг, ибо испанские священники опять напугали его:он успел уже об них позабыть. Но когда рассмотрел эти черные фигуры иперехватил их подстерегающий взгляд, ему стало совсем не по себе.

— Знаю я, чего вы от меня хотите, — бормотал он, повернувшись в их сторону,хотя они тут же снова скрылись. — Отлично знаю. Так и будет, в точности. Вы и вответе. А я умываю руки.

Он уже настолько отрезвел, что мог держаться на ногах без постороннейпомощи, поэтому герцог Латарингский и король Наваррский отпустили его. УГенриха руки были теперь свободны, и он оглянулся вокруг. Что-то изменилось втолпе у незримой черты — в ней чувствовались не только любопытство инастороженность. Угрожающе смыкалось теперь вокруг Генриха кольцо католиков,оно было в движении, ибо в задних рядах протестанты схватились с католикамиврукопашную, стараясь протиснуться вперед. Кое-кто из начальников взобрался настулья, только дю Барта, пользуясь своим ростом, командовал стоя. Вдругподнялся крик, никакое королевское присутствие уже не могло помешать всем этимлюдям нарушить установившееся было человеческое дружелюбие, и их прерывистое,бурное дыхание говорило о том, что последняя узда сорвана. Кровь неминуемодолжна была пролиться.

Как раз в решающую минуту позади Елизаветы Австрийской зашевелились дваиспанских священника. Они куда-то нырнули — и помост с креслом королевы безвидимой причины поехал как бы сам собой прочь из залы. Он двигался толчками ирывками, как движутся театральные декорации; так же двигались в началепразднества серебряные скалы, несшие на себе голого короля и других морскихбогов. Однако дело шло, и, подскочив в последний раз, седалище дома Габсбурговблагополучно перевалило через порог. Еще не закрылись двери, как все увидели,что чья-то рука откинула ковер, покрывавший помост, а из-под ковра с трудомвыползли на четвереньках оба испанских священника и, задыхаясь от усталости,поднялись на ноги.

Король Наваррский неудержимо расхохотался, и на его смех ни один человек взале не смог бы обидеться: до того он был весел и искренен. Он точно отмел всезлые помыслы и на время утишил в каждом его воинственный пыл. Это сейчас жепонял некий коротышка, отличавшийся несокрушимым присутствием духа; коротышкастоял позади всех на стуле, кое-кто знал и его имя: Агриппа д’Обинье. И тут жезапел приятным звонким голоском:

— Королева Наваррская, тоскуя, льет слезы на своем прославленном ложе изчерного шелка. Но разве мы знаем, что ждет нас завтра? — Так пойдемте же ипроводим к ней жениха.

Его песенка имела успех, однако для большей убедительности он перешел настихи:

Смерть ближе с каждым даем. Но только за могилой
Нам истинная жизнь дается божьей силой,
Жизнь бесконечная без страха и забот.
Пути знакомому кто предпочтет скитанье
Морями бурными в густеющем тумане?
К чему блуждания, когда нас гавань ждет?
На первый взгляд все это как будто и не имело никакого отношения кпроисходящему, разве только комическое; поэтому стихотворец вызвал всеобщийсмех и оказался победителем. Карл Девятый тут же заявил громогласно, что совсей свитой намерен сопровождать зятя Наварру к ложу сестры. И он взял за рукумолодого супруга. По другую сторону Генриха стал герцог Лотарингский; это быласамая захватывающая подробность всей сцены: бывший любовник провожает супруга кбрачному ложу молодой супруги. За ними рядами выстроились гости, без различиявероисповедания. Те, кто уже готов был начать драку, с удовольствиемсогласились на отсрочку, и шествие двинулось. Но по пути в него влилась большаятолпа фрейлин. Где бы процессия ни проходила, открывались двери и выбегализнатные дамы: они считали неудобным не принять в ней участие. Мужчины постарше,которые уже успели задремать, вскакивали от шума и тоже присоединялись, кто вчем был. Гордо выступал де Миоссен, первый дворянин, в сорочке и меховомполукафтанье, но без штанов. Впереди торопливо шла стража с факелами, освещаястаринные каменные переходы; уже почти никто не понимал, в какой части дворцаони сейчас находятся, и толпа колесила по одним и тем же коридорам, усерднораспевая:

Пути знакомому кто предпочтет скитанье
Морями бурными в густеющем тумане?
К чему блуждания, когда нас гавань ждет?
— Тут! — наконец заявил Карл Девятый. Однако это была вовсе не та дверь.Словно огромный червь, шествие извивалось по тесным коридорам, пока наконец, недобралось до двери Марго. Тогда Карл обратился с последним напутствием ксчастливому мужу: — Ты счастливец, Наварра, ибо принцесса, славнейшая иблагороднейшая во всем христианском мире, уберегла для тебя свою невинность,чтобы ты ее похитил; она терпеливо ждала тебя, и вот, видишь, ты стучишься кней! — С этими словами он сам грохнул кулаком в дубовую дверь. Потом расцеловалзятя в обе щеки и заплакал.

Однако невеста не отворяла, хотя шум стоял такой, что разбудил бы имертвого. Наконец все затихли, прислушиваясь. Этим воспользовался герцог Гиз игромогласно заявил:

— Клянусь всеми святыми, а в особенности святым Варфоломеем! Будь это я,дверь сама бы распахнулась, ибо меня она знает.

И тут все поняли, даже те, кому это еще на ум не приходило, что Гиз обижен итеперь злится. А король Наваррский легко нашелся и ответил:

— Вы же видите, дверь только из-за вас не открывается, чтобы не вышлоошибки.

Но Гиз настаивал:

— Только из-за вас — она привыкла к лучшему.

Карл Девятый повелительно крикнул: — Всему свой черед! Сейчас впереди непоединок, а брачная ночь.

Несмотря на эти слова, оба кавалера принцессы Марго встали у ее двери вбоевой позиции: нога выставлена вперед, грудь — колесом, на лице угроза. Всяпроцессия, до последних рядов, замерла, женщины потребовали, чтобы мужчиныподняли их на руки: им тоже хочется увидеть соперников — Наварру в белом шелкеи Гиза в голубом, — как они впились друг в друга глазами и огрызаются.Конечно, не будь Гиз отвергнутым женихом, пришлось бы признать, что за нимнемалые преимущества: высокий рост, опасная ловкость, злая четкость черт — онисейчас тем грознее, чем обаятельнее представляются в обычное время. ОтветНаварры очень прост и состоит в одном: он в точности подражает Гизу; несмотряна небольшой рост, Генрих сейчас тоже кажется крупным хищником — играть онумеет. И тут же выставляет зверя в смешном виде, как будто нечаянно, но в этомвсе дело: зверь потягивается, изгибается, готовится к прыжку, Генрих дажестановится светлым блондином, и на подбородке у него словно развеваются желтыепрядки волос — до того совершенно подражает он изысканному северному говорулотарингца.

— Я начал с деревенских девчонок, — говорит он, — а теперь хочу толькопринцессу. Принцесса питала пристрастие к лотарингцу, и вот она уже требуетНаварру.

Более дерзко не мог бы выразиться и сам Гиз, его торжественное выступлениесорвано соперником: у него выбито из рук его главное оружие, уже не говоря осмехе, который слышится в толпе. Смех так и просится наружу — здесь егоподавили, там он прорвался, и вдруг дубовая дверь распахивается, на порогестоит принцесса и смеется. И так как она тоже смеется, то начинает неудержимохохотать весь двор.

«К чему блуждания, когда нас гавань ждет?» — нарочно гнусит с хрипотцой КарлДевятый. Хохот, принцесса втаскивает супруга в комнату, дверь захлопывается.Хохот!

Шрам

Они остановились, глядя друг на друга, а в коридорах, удаляясь, еще шумеласвита. Теперь придворные направились к флигелю, стоящему напротив, отблескифакелов перебегали с одного окна на другое; и начинался рассвет. А народ там, вгороде, народ, просыпавшийся в тот же час в лодках на реке и в домах на берегу,не мог не говорить: «Лувр-то опять сверкает адским огнем. Кто знает, что насждет впереди?»

Некоторое время они молча смотрели друг на друга, затем мадам Маргаритасделала своей безукоризненно прекрасной рукой движение сверху вниз, означавшее:раздевайтесь, сир. Сама она сбросила с себя ночное платье лишь на краю кровати:она знала недостатки своей фигуры и знала, что когда она лежит, они не стользаметны. Главное же, ей хотелось обстоятельнее рассмотреть весь облик исложение этого нового мужчины. Ибо мадам Маргарита была тонкой ценительницейгармонической стройности — будь то мужские тела или латинские стихи. Ее новыйвозлюбленный возился со своими брыжжами — праздничный наряд из белого шелкабыло трудно расстегнуть. Рукава с буфами должны были делать его шире в плечах иyже в талии. И бедра от этого казались широкими и сильными, и длиннеевыглядели по-юношески худые ноги: в известной мере, конечно, можно создатьискусственно такое впечатление! Поэтому ученая дама ждала, когда он разденется,с некоторой тревогой. Но, оказывается, он в действительности даже лучше, чемсулила его оболочка. Мадам Маргарита произвела некоторые сравнения и впервыевынуждена была признать, что все требования античности, которые она уженачинала почитать легендой, нашли себе в этом юноше живое воплощение, и притомнастолько, что ее лицо еще в течение некоторого времени сохраняло выражениедостойного глубокомыслия и ученого любопытства. И лишь когда она почувствовала,как в нем назревает страсть, кровь закипела и в ней. И она перестала бытьученой ценительницей прекрасного, когда прикоснулась к его сильному инапряженному телу.

Никогда еще оба они не были так неутомимы в наслаждении; тут сказалось исходство их натур, которые могли поспорить друг с другом в выносливости. И еслиГенрих в позднейшие годы и плененный другими женщинами пытался отрицать, чтокогда-либо любил Марго, и, вспоминая об этой ночи и о многих других, употреблялслова, которыми пользуются даже люди слабые и ничтожные, желая порисоваться, тоименно Генрих подтвердил бы, что да, так в жизни бывает: восторг плоти можетдостигнуть столь великой силы, что ощущаешь близость смерти. И, может быть, втакие минуты человек, который ощущает в себе избыток жизненных сил, ближе кней, чем ему кажется. Люди просто позабыли осветить все закоулки своей природы.«Смерть ближе с каждым днем» — эти возвышенные слова Генрих слышал совсемнедавно, они выражали его сокровеннейшие предчувствия. И они же были последнее,что пронеслось в его мозгу, утомленном любовью.

Наступил короткий отдых, ибо даже во сне не оставляла его забота онаслаждении: еще! еще! Поэтому он вскоре проснулся и, не успев открыть глаза,стал целовать лежавшее рядом с ним тело, и губы его натолкнулись на шрам. Онсейчас же взглянул, пощупал: он-то знает толк в шрамах. Они бывают от ударов,пуль, укусов, раны наносятся и на поле боя и на ложе страсти. Для определенияих причин крайне важно, на какой части тела они находятся. Если у солдата шрамна том же месте, что у Марго, — значит он хоть раз в своей жизни да удиралгалопом от врага. Поэтому не следует быть трусом; и даже королю Французскому иНаваррскому, именуемому Генрихом и известному своей отвагой, предстояло ещеполучить такую же рану и на том же месте. Но сейчас речь идет об одной из самыхкрасивых частей женского тела, и эта женщина моя, только моя, — а ее,оказывается, кто-то уже кусал, значит, неправда, что она моя! Поэтому он сталтрясти ее, а так как она не сразу очнулась, сам повернул ее к себе и, глядя вее еще сонное лицо, гневно опросил:

— Кто укусил тебе зад?

— Никто, — ответила Марго. Это был именно тот ответ, которого он ждал.

Он крикнул в бешенстве:

— Лжешь!

— Я говорю правду, — уверенно отозвалась она, села на постели и встретилаего ярость с невозмутимым достоинством в лице и в голосе, а сама подумала:«Увы, он заметил шрам слишком рано. Через неделю он и внимания бы не обратил».Мадам Маргарита уже знала это по опыту.

— Но ведь видны же зубы! — настаивал он.

— Это только похоже на зубы! — возразила она, и чем неубедительнее былответ, тем убедительнее был тон.

— Нет, зубы! Зубы Гиза!

Она предоставила ему повторять это сколько вздумается. Когда-нибудь емунадоест, а моя грудь, которую я к нему тихонько пододвигаю, чтобы он взял ее вруки, заставит его позабыть про зад.

Она снизошла до того, что пожала своими роскошными плечами и бросилавскользь: — Не Гиза и вообще ничьи. — Но это еще больше разозлило его. «Как,однако, трудно, почти невозможно защищаться от несправедливого обвинения! Замногое он имел бы полное право упрекнуть меня, а вот выискал же то, в чем я невиновата! Неужели я действительно должна рассказать ему, как моя мать и мойбрат король однажды утром избили меня, чтобы я порвала с Гизом и вышла заНаварру? Неужели он не узнал старые, кривые зубы мадам Екатерины?»

— Ну, скажи! Скажи! — стонал он, судорожно сжимая ее.

«Вот ревнивый! А если я скажу? Но что он тогда сделает? Поверит ли будтотолько из-за него, чтобы я вышла за него, меня выпороли и искусали? Нет. Неповерит! Да еще придется сознаваться, что я шла прямо от Гиза! Приятноеположение, нечего сказать».

Вдруг он отпустил ее и стал колотить подушки. Вместо нее он обрабатывалкулаками ее постель черного шелка, весьма знаменитую, ибо многое совершалось наней. «Но ведь удары предназначаются мне!» Она уже отодвинулась от него, готоваяспрыгнуть с кровати. «Сейчас и до меня очередь дойдет! Вот лупит!» И Маргопочувствовала, что уважает и любит его — его одного. Поэтому она окончательнорешила ни в чем не сознаваться, а он, задыхаясь, вне себя, твердил: — Сознайся!Сознайся!

Вдруг Генрих заговорил совсем другим тоном: — Ты ни за что правды неокажешь. Да и как может сказать правду дочь женщины, которая мою мать…

Вот оно, это слово; вот она, эта мысль. До сих пор Марго лежала, а онсмотрел на нее сверху. Но после этой мысли, после этого слова она тожеподнялась, оба насторожились, прислушиваясь к тайным отзвукам сказанного им, ииспуганно посмотрели друг на друга. Первым движением Марго было прикрыть своюнаготу, а Генриха — покинуть ее ложе. Пока он торопливо одевался, их взглядыукрадкой искали друг друга: он хотел наконец, понять, кто же перед ним, каковаэта женщина, которая могла так его унизить. А она желала проверить,действительно ли утратила его. Нет, он вернется и будет тем преданнее, что сэтой ночи их связывает грех. И до тех пор, пока Марго называет это грехом,Генрих не будет знать пресыщения. «Дорогой мой Henricus, — подумала онапо-латыни. — Я тебя ужасно люблю!»

А он уже стоял перед ней одетый, в белом шелку, возился с брыжжами ипо-солдатски отрубил:

— Я еду сегодня же к войску во Фландрию.

— А я дам тебе святого, чтобы он охранял тебя, — сказала она и склониласьнад стоявшим в стороне ящиком с книгами — ее неизменными товарищами, когда сней не было мужчины; вынула одну, вырвала из нее страницу и протянула ему.Прекрасна была рука и решителен жест. Она отлично слышала его с трудомподавленное рыдание и все-таки, больше не взглянув на него, снова улеглась впостель; когда он закрывал за собою дверь, Марго уже засыпала. «Ибо, ежели ктоизнурен любовью, — успела она еще подумать, — тот неподходящая фигура длятрагедии».

И вот ей приснился сон.

Предостережение

Генрих покинул спальню слишком рано. После вчерашней оргии замок Лувр еще неочнулся, и его обитатели еще не вернулись к тому состоянию, в котором имелиобыкновение замышлять злодеяния. Во всяком случае, так казалось Генриху. Взалах и коридорах ему приходилось переступать через спящих, — чудилось, что онискорее оцепенели, чем спят. Они свалились там, где их застало последнееотправление тела, соитие, глоток вина или даже удар. В открытое окнозаглядывали ветки цветущих роз, а под окном валялись люди в испачканнойпоследствиями чревоугодия пестрой одежде, и солнце ярко освещало их. Взорыбродившего в одиночестве молодого человека проникли и в потайные комнаты, дверикоторых позабыли замкнуть те, кто удалился туда, чтобы предаться всевозможнымизвращениям любви. Снаружи, привалившись к стене и держа в руках алебарды,спали часовые. Собаки щурились на него, собирались залаять, но, видимо, решалиотложить свое пробуждение.

Странствующего по Лувру юношу сбивали с толку все эти покои и закоулки.

Блуждая по обширным залам новых зданий и по ходам и переходам старых, он вконце концов заплутался, если только его блуждания имели какую-либоопределенную цель. Привалившись к проломанным каменным перилам, спал какой-тотолстяк в высоком белом колпаке, съехавшем на его потный лоб, и Генрих решил,что он находится неподалеку от кухонь. Дворцовая челядь тоже вчера погулялавовсю, но вид изнуренных тел еще отвратительнее, когда они валяются средиотбросов и грязной посуды. Король Наваррский в своих белых шелковых одеждахотпрянул от них и пошел прочь; в конце концов он попал в какой-то затянутыйпаутиной полутемный подвал с дверями, окованными железом, точно в каземате; онкак будто уже видел такое помещение в подземельях старого замка.

Генрих остановился, ожидая, чтобы глаза привыкли к темноте, и вдруг услышалчей-то шепот: — Тише… — И из сумрака появилась фрейлина. Он повлек ее поднаходившееся у самого потолка отверстие. — Только не на свет! — умоляющепроговорила она. — Я ведь еще даже не накрашена. Наверно, просто уродина.

— А что ты тут делаешь? Мне кажется… Ну, конечно, это ты. Тебя мойд’Арманьяк тогда запер, ты ведь шпионила за мной. Видно, опять этимзанимаешься?

— Ради вас, сир. Я ваша служанка и никому не буду верной и преданной, кромемоего господина, а господин этот вы.

Он закинул ей голову так, чтобы свет упал на лицо. Оказалось,прехорошенькая, совсем юная фрейлина, слегка расплывшиеся румяна не портили ее.Он поцеловал ее в губы и тут же убедился: «Да, эта девушка принадлежит мне,иначе она бы так не затрепетала. Как эти создания изменчивы, ничего в нихнельзя угадать заранее. Если бы я тогда не спугнул эту шпионку и не обезвредил,быть может…»

— Значит, я тебе теперь нравлюсь? Что ж, это хорошо, потому что и я нахожу,что ты очень мила, — сказал он с присущей ему обаятельной ласковостью. Правдуон сказал или нет, но от его слов ее лицо просияло. А сердце Генрихадействительно раскрылось, как всегда перед женщинами. И для этой фрейлинынастала ее минутка, когда она благодаря ему познала вполне заслуженноесчастье.

— Что ты для меня хочешь сделать? — спросил он тут же. Но ей сначала надобыло отдышаться.

— Отдать свою жизнь, сир. Ее отнимут у меня, наверное. Мадам Екатерина,конечно, узнает, что я была здесь. Ей тоже хорошо служат.

— А на что ей твоя жизнь?

— Тише. Она здесь, недалеко. Я застала ее несколько минут назад, когда онакралась прочь из своих покоев. Я лежала на ковре и притворилась, будто сплю.Нет, я была одна, одна, — заверила его девушка. — В моей комнате оказалосьмного посторонних. А она тихонько крадется мимо, неслышно отворяет дверь своегосына д’Анжу, уводит его с собой. А своего сына-короля не берет. По пути онаскребется еще у нескольких дверей, и несколько человек следуют за ней по одному.Я иду последней. О боже, это ведь игра в прятки со смертью! — Было слышно, каку фрейлины стучат зубы. — Вы должны все увидеть своими глазами, сир. — Онавзяла его за руку, повела в полный мрак. «Мадемуазель! А может, ты все-такилюбовница врага, и он подстерегает меня здесь? Нет. Как раз в этом подвале еезапер д’Арманьяк, она знает здесь каждый камень. Куда же мы идем? Мы ощупьюподнимаемся. Ага! Перекладины стремянки! И я должен лезть по ней? Мадемуазель,держи ее покрепче, она соскальзывает. Лестница очень высокая, однако наверхукакой-то просвет. Можно выбраться на чердак, лечь плашмя на выступ, а возленего есть небольшое отверстие, из него видно нижнее помещение. Даже ребенкучерез него не пролезть. И все-таки я вижу комнату, что-то вроде комнаты. МадамЕкатерина не привыкла к таким, однако все же вон она сидит. Кресло с прямойспинкой стоит у дальней стены, свет падает на королеву сверху, и лицо кажетсямертвенно-тусклым. Или еще от чего-нибудь у ее кожи такой свинцовый оттенок?Она в своей обычной вдовьей одежде, остальные — кто в чем встал с постели. ВонГизы, вон д’Анжу». — Мадемуазель, вы знаете некоего господина де Моревера? —«Впрочем, это не он, что ему тут делать?» — Тише, говорит королева.

«Нет, они слишком далеко, внизу, слова теряются, точно в расселине скалы.Мне кажется, она замышляет что-то против своего сына-короля, иначе зачем бы онатайком от него забралась сюда? Он ведет переговоры с Англией и спротестантскими князьями. Колиньи он называет отцом. Она ненавидит Карла. Ееистинный сын — д’Анжу. Достаточно на него посмотреть, на его изуродованные уши.У него толстые губы, и весь он какой-то черноватый, как и духи, которыеокружают его. На месте не сидит, никак не дождется того, что должно произойти.Теперь королева прикладывает палец к губам. Молчи, любимчик! Да, и любимчикздесь!» — Мадемуазель, тебе известен некий любимчик, похожий на учителя танцев?Его имя не дю Га?

«Она не отвечает, и мы тоже должны быть осторожны. Здесь сговариваютсякого-то погубить, Если жертва не Карл, то я. Пусть попробуют! В Парижеполным-полно гугенотов. В подвал, вон куда запрятались наши враги, чтобысостряпать убийство, а сами сидят бледные как смерть, особенно кардиналЛотарингский. Надвинь шляпу поглубже, старый козел, чтобы не видно было твоиххищных клыков. Чем только он нынче ночью не занимался! Вон отходит с Гизом вугол, совещаются. Красивый малый, этот Гиз. Достаточно рослый, чтобы, упав,растянуться во весь рост. Гиз, мой Гиз, я ведь первый принц крови послекровоточивых Валуа, и не ты, а я получил их сестру.

Что это — как он раскричался, унять не могут, наконец даже слышно стало!Другого нужно убить при дворе… Кого? Карла? Меня? Не может быть, чтобыгосподина адмирала: он же едет к войску во Фландрию. У д’Анжу глаза разгорелисьот жадности. Значит, Карла, ненавистного брата. Нет, мадам Екатерина не хочет,она приказывает замолчать! Карлу и так недолго жить осталось. Она шепчетчто-то, все невольно наклоняются к ней, особенно этот — как его? — ну, у негочересчур близко посаженные глаза, я еще перед тем удивлялся, зачем он тут. Ноэто же нелепо, ведь они ничего не могут сделать. Однако Гиз его одного отводитв сторону… А, вспомнил: некий де Моревер.

Что такое? Кажется, у д’Анжу припадок? И часто это с ним бывает? Он большене намерен ждать смерти человека, из-за которого родной брат стал ему злейшимврагом. Кого же он имеет в виду? Неужели все-таки Колиньи? Да нет, пустаяболтовня, разве у него хватит сил выполнить то, что они замышляют! Впрочем, иего мамаша, видимо, чем-то разгневана, она удаляется. Пора и мне… Гизвыходит, он позаботится, чтобы остальные могли благополучно возвратиться взамок. Вот будет смешно, если мы с ним столкнемся! Скорее вниз по стремянке». —Мадемуазель, куда вы запропастились, мадемуазель? — «Оставила меня одного, атеперь выбирайся, как знаешь».

Однако он выбрался; он спешил обратно через людские, и челядь, просыпаясь ибессмысленно тараща глаза, смотрела ему вслед; дверь, через которую он сновавышел на старый двор, оказалась как раз напротив того места, где только чторазыгрались описанные события, — позади знаменитой потайной лестницы фаворитови заговорщиков, которым открыт доступ в покои короля. По ту сторону лестницыодновременно с ним появился Гиз. Генрих опередил его, сделал прыжок и встал напервую ступеньку; тут-то его и заметил герцог Лотарингский.

— Откуда ты взялся так рано, Наварра?

— Разве уж так рано, Гиз? Но, видишь ли, моя почтенная теща принимает меня влюбое время.

— Ты был у мадам Екатерины? Наверху?

— А где же еще? — Генрих ударил себя в грудь, разыгрывая человека,похваляющегося высокой честью, которая на самом деле вовсе не была ему оказана.Тогда рослый лотарингец преисполнился сознанием неизмеримого превосходства:«Иду с тайного совещания от моей королевы и встречаю тщеславного лгунишку,который уверяет, будто его принимали в тот же час!» Просияв красивым лицом,подбоченясь и изогнув стан, Гиз заявил:

— Значит, она сама тебе все сказала; а я повторяю, и самым решительнымобразом: ты победил, Наварра. Французский двор намерен объявить войну Испании,ибо, как говорит в своем послании твой адмирал, французам необходима внешняявойна, которая была бы справедливой и вместе с тем нетрудной и выгодной. Иначеони будут грабить и громить друг друга. Он знает нас, твой герой и учитель!

— Послание составлял Морней, а он каждую мысль доводит до крайности.

— И это нам услышать не вредно. Значит, вот вы как смотрите на дело?..

— А вы нет?

— Мы только защищаемся. Вы, протестанты, намерены вызвать ужасную резнюсреди французов: это видно из слов вашего Колиньи или вашего Морнея. И радинашего блага мы предпочитаем воевать против Филиппа — вместе с вами. Досвидания, увидимся во Фландрии — или никогда!

Рослый блондин только сделал вид, что уходит. Он тут же снова обернулся.

— Наварра! Играй честно, как я. Да, я и вправду стянул войска в Париж, когдаты подъезжал со всеми своими дворянами.

— Это далеко не все. — Их глаза встретились на одном уровне, ибо маленькийНаварра стоял на ступеньке.

— Мои выступают сегодня во Фландрию. Действуй, как я, Наварра!

— Я веду ту же игру — и по склонности и по привычке. Помнишь наши школьныегоды, Генрих Гиз?

— Тогда ты затевал игру, Генрих Наваррский. Цезаря убивали. Игра доводиланас до неистовства.

— Тебя и д’Анжу. Вы готовы были по-настоящему прикончить меня. Такиевоспоминания остаются на всю жизнь, мой друг.

— Дружба, возникшая в ранней юности, — это единственное, что умирает лишьвместе с нами. Я не стыжусь своих слез, — с напыщенной чувствительностьюпродолжал Гиз и выжал или попытался выжать из себя несколько слезинок. «Я быискуснее все это разыграл», — подумал другой, стоявший на ступеньке. Однакокороль Наваррский чувствовал скорее стыд, чем удовлетворение. Ведь перед нимего смертельный враг, хотя бы по одному тому, что не получил принцессы. Обазаставляют свой голос трогательно дрожать. И лгут друг другу каждым словом идвижением. А ведь действительно вместе росли. Да, позор! И от стыда, что таковажизнь, стоявший на ступеньке слегка втянул голову в плечи и при этом упустил изсвоего поля зрения стоявшего наверху. Генрих все еще не поднимал головы, каквдруг что-то зашелестело у него на груди, он сначала даже не понял, что, и сталшарить рукой. Он все еще шарил, когда услышал внезапный возглас: — Стой! —Генрих поднял голову и увидел перед собою совсем иного человека — звериное,злое лицо, уже никаких подслащенных воспоминаний, а неприкрытаядействительность: рука, сжимающая занесенный кинжал.

Генрих звонко расхохотался, словно самые страшные открытия и есть самыевеселые.

— Я тоже мог бы поплакать, и поудачнее, чем ты.

— Ты смел — и я дарю тебе жизнь.

— Или еще потому, что иначе тебе не сдобровать, — при этом короткий взгляд всторону. Мгновенно, точно зверь, Гиз оборотился: позади стоял гугенот собнаженной шпагой.

— Мой государь и повелитель говорит сущую правду, — сказал человек впотертом кожаном колете — у его владельца было загрубевшее солдатское лицо ибородка клином. — Господину герцогу стоило только руку поднять: не успел бы онударить моего короля, как некий гасконский дворянин, по имени д’Арманьяк, имелбы честь рассечь герцога Лотарингского на две половинки.

Этот певучий голос южанина первым нарушил в то утро спертую тишину двора,прозванного Луврским колодцем. Прибежала стража, стоявшая под воротами, которыевели к мосту. Все двери вокруг распахнулись, и из них выскочили люди. Никто ещене успел ничего сообразить, как Гиз исчез. Д’Арманьяк, давно уже вложившийоружие в ножны, усердно всех расспрашивал, что же тут, собственно,произошло.

— Да два купца подрались из-за пошлин, которые им надо уплатить казне.

Так он громогласно заявил, уходя, своему королю, а на ухо неприметно шепнул:— Только поскорее прочь отсюда!

Слуга-дворянин умел пышно хвастаться, но умел и перехитрить опасность —смотря по обстоятельствам.

Знал он также мало кому известную дорогу, по которой они могли незаметнодобраться до комнаты его государя.

— Посмотрите, сир, на вашу великолепную белую свадебную одежду, она вся впыли и в паутине. Камердинер это сразу видит, а герцог — нет, иначе у него ещераньше возникло бы подозрение, может быть, даже слишком рано, когда меня еще небыло подле вас.

— Ты тут?

— Не отстаю ни на шаг. Не упадите!

Здесь коридор круто загибался, и на самом повороте лежал какой-то не слишкомдлинный тюк, несколько короче человеческого роста. Но, странное дело, из-подмешковины высовывались ноги в маленьких башмачках. Значит, все-таки человек!Какими маленькими кажутся ноги, когда они… Господин и слуга переглянулись.Взгляд слуги советовал быть осторожным. Но господин все же откинул мешковину натом месте, где ожидал увидеть незнакомое ему лицо. У мертвых всегда незнакомыелица, и они всегда неожиданны для тебя. Генрих отпрянул, у него вырвалсяхриплый возглас. Слуга без церемонии зажал ему рот рукой. — Тише, сир! Скорейсюда, пока нас не застигли! — Он схватил короля и потащил его к какой-то двери,распахнул ее, оба вошли, и он неслышно притворил ее за собой.

— А теперь можете кричать сколько угодно. Я убедился, что снаружи ничего неслышно. Гнусное преступление, такое же, как они сами, — заявил протестант сглубокой убежденностью. И так как его господин безмолвствовал и стоялнедвижимо, точно оцепенев, Д’Арманьяк добавил: — Мы бы этого не сделали. Такаякрасивая барышня, такая ласковая, людям добра хотела. Я знаю одного пастора,который втайне наставлял ее. Она бы перешла в истинную веру…

— Тебе известно ее имя?

— Нет. Может быть, Катрина, может быть, Флеретта. Бедная дворяночка, как я —бедный дворянин.

«Я имени ее не знал и спрашивать о нем теперь не смею. Выплачу и скорбь иярость в себе самом, и пусть ни капли не выльется наружу. Она погибла за меня,из любви ко мне погибла. Что я обещал еще нынче утром королеве Наваррской —моей жене? Отправиться к войску, во Фландрию. И уже забыл об этом».

Вслух он сказал: — Сегодня же мы едем во Фландрию.

— Вот это правильные слова, сир. В бою я могу сам напасть, могу и убежать.Здесь нет. А в коридоре наткнешься на кусок мешковины — должен через негоперешагнуть и молча идти дальше.

Д’Арманьяк говорил еще что-то, приготовляя деревянную лохань, в которойГенрих обычно купался. Когда тот начал раздеваться, выпал свернутый листбумаги. Он-то и зашелестел у него на груди. Этот листок дала ему Марго: на нем— святой, который охранит его; посмотрим, кто же именно.

Там оказалось изображение человеческого тела после вскрытия — листок изанатомического атласа. Каждый орган был обозначен на полях латинским названием,написанным рукою ученой принцессы, и ею же пририсован маленький кинжальчик,острие которого направлено на вскрытое тело с точным знанием соответствующегоместа, названного также по-латыни.

Таково было мнение принцессы Валуа. И она тоже хотела предостеречь Генриха.«А если бы я знал это раньше? Выхватил бы я кинжал прежде Гиза?» — Нет, — вслухответил Генрих самому себе. Слуга удивленно посмотрел на него.

Сон

И вот ей приснился сон.

В этом сне Марго была самой госпожой Венерой и в виде мраморной статуиохраняла вход в лабиринт из высоких кустарников, прохладная тень которых падалана ее белую спину: она явственно это ощущала, ибо мрамор был наделенчувствительностью и в нем обитало сознание. Она знала, что позади нее, справа ислева от беседки, стоят два воина, готовые убить друг друга из-за ееблагосклонности; но ни один из них не приподнял хотя бы на дюйм свой обнаженныймеч, так как оба, подобно ей, были статуями, замкнуты в каменную оболочку иприкованы к пьедесталу. Между тем достаточно было ее мысли, и тот, кого бы онаотвергла, упал бы и разбился.

Она созерцала своими пустыми глазами пейзаж, где все: серебрящаяся река,блистающие берега, дворцы и другие статуи — смотрело только на нее, госпожуВенеру. Повсюду вместо людей стояли статуи, и они говорили, не издавая ниединого звука. То, что будет, от тебя зависит. Решайся, пока не наступила ночь.Еще озаряет тебя с высоты божественное солнце, разогревая твои гладкие бедра, ипроникает в тебя так, что в тебе даже начинает биться сердце. Вместе суходящим, остывающим днем утратишь и ты свое тепло, свою жизнь. Мрак пробудитчерные силы, и свершится это чудовищное злодеяние, которого ты не хотела. Тыбыла лишь суетна, госпожа Венера, — не тепла, не холодна и не решительна, — иботвои чувства вялы и сознание слабо. — Решайся! Решайся! — воскликнули вдругвсе статуи, но уже не беззвучно, а словно чирикая, и довольно пронзительночирикая, как те птички «с островов».

Вдруг все стихло, и наступила некая пустота — и в созданиях и в сознании.Вселенная как бы запнулась, и в тишине этой всеобщей и грозной запинкипрозвучал неслыханный дотоле голос, мощный, но глохнущий в необъятных даляхпространства. Марго, пришлось собрать во сне все свои силы и думать четче, чемона когда-либо думала, бодрствуя. Тогда она, наконец, узнала лик событий: передней была лоджия, расположенная в середине большого дворца, и там стоял бог.Он ждал. Вначале он не говорил, ибо предоставил ей возможность опомниться,чтобы она не умерла, узрев его. Он имел образ статуи, одежда на нем лежаларовными древними складками, дул сильный ветер, но он не шевелил их.

Лоджия тянулась вдоль фасада Лувра, хотя в действительности никакой лоджиитам не было. Вместе с тем знакомое здание заслонялось прообразом дворца,который мы всю жизнь таинственно несем в себе; вспоминаем о нем, как о чем-товиденном нами в нашем самом первом, самом прекрасном путешествии, и чегоникогда не увидим своими глазами; да его и не найдешь нигде. Здесь же онвозник, блистая непреходящим великолепием и творениями великих мастеров, иназывался Синай. Таково было его имя. А посредине каменной глыбой дыбится бог,он не выше среднего роста — но вот он поднимает веки — душа моя блаженнотрепещет, и мне хочется воскликнуть: «Да, господи!», — хотя я еще не слышала,в чем его воля. Но эту волю я знаю, и она говорит мне: не убий. Шевельнуласьего короткая, курчавая, черная, как смоль, борода. К его губам приливает кровь,они становятся темно-алыми, и он окликает меня. «Принцесса Валуа!» — зоветгосподь. Я вздрагиваю, я не в силах отвечать от страха, ибо позволила себеувидеть во сне, будто я госпожа Венера. То было лишь наваждение. И только вотэто — действительность, только это — святая правда. «Мадам Маргарита», — зоветгосподь. — Да, господи!

Так она отозвалась. Правда, это не был ее обычный, низкий и звучный голос:он перешел к богу, и это он говорил ее собственным голосом, но гораздо болеемощным. Она же только лепетала перед богом. Но бог услышал ее и принял ееответ. И чтобы она хорошенько его поняла, он сказал это по-гречески. Онпо-гречески сказал ей:

— Не убий!

Спасение

И она сейчас же проснулась, сейчас же оделась и поспешила к матери.Королева. Наваррская прихватила с собою стражу, чтобы, если понадобится,ворваться силой. Однако Марго впустили беспрепятственно, и она тут же поняла,почему: у мадам Екатерины находился Карл Девятый, и он был взбешен. Он бранилсяи клялся, что король здесь он и он будет повелевать, а не заговорщики, которыесходятся в тайных подземельях.

Его рев раздражал мадам Екатерину, которой необходимо было кое-что обдумать.Кроме того, она не чувствовала себя в безопасности; Марго больше чем кто-либомогла это прочесть по ее лицу, неподвижному, как маска. Мать приветливовстретила свою дорогую девочку и указала ей на ее излюбленную скамейку. Какойбы там Марго ни была, но она оставалась прежде всего маменькиной дочкой ибольше всего на свете любила посиживать на этой скамеечке, возле старухинойюбки, запустив в волосы обе руки и читая огромные, переплетенные в кожуфолианты. Обычно она наваливала их себе на колени по нескольку штук зараз. Онаи сейчас взяла по привычке книги со стола, принялась даже перелистывать их, новзор ее блуждал, она поглядывала то на брата, то на мать.

Карл Девятый был поражен, что его бессвязная брань и крики почему-то непроизводят решительно никакого впечатления на старуху и она лишь молчанаблюдает за ним. Тогда он решил показать себя еще более твердым и грозным. Онвытянул шею, его рыжеватые усы опустились, и он устрашающе потряс руками — дажене руками, а кулаками, он стиснул кулаки. При этом он исподтишка следил заматерью, стараясь понять, какими бедами она еще ему грозит.

— Ты хорошо спала, матушка? — спросил он.

— Твой праздник был слишком шумным, мой сын.

— И все-таки ты поднялась весьма рано, а с тобой и еще кое-кто, в частности,мой брат д’Анжу. Я все знаю. Вы замышляете коварные планы против меня, противгосударства, иначе вы бы не совещались в таком гнусном месте: посмотреть сверху— прямо преисподняя.

— Это только так кажется, сын мой, если стоишь на стремянке.

— Значит, ты не отрицаешь этого, матушка, и правильно делаешь, ибо лицо,которое вас там застало, готово все повторить в твоем присутствии.

— Едва ли.

А сыну послышалось: «Ты дурак». И дочь поняла: ей не жить. Марго склониласьнад книгой, Карлом овладел новый приступ ярости. Он прикажет немедленноарестовать своего брата д’Анжу, кричал он. Родная мать покушается на его жизньи намерена возвести на престол его брата. — А я призову на помощь моихпротестантов! Теперь я буду править, опираясь только на господина адмиралаКолиньи! — уже совсем по-мальчишески заорал он и тут же ужаснулся собственнойдерзости. То, что последовало, отвечало его худшим опасениям: мать заплакала.Мадам Екатерина любила во всем соблюдать постепенность. Сначала она помахалакороткими ручками, и ее крупное, тяжелое лицо понемногу уподобилось невинномуличику горько обиженной девочки. Потом она закрыла его пальчиками, однако,высматривая между ними, внимательно следила за всем происходящим и при этомскулила и взвизгивала. Все выше и пронзительнее скулила она, но по ее пальцамне стекало ни единой слезинки. Мадам Екатерина научилась притворятьсячрезвычайно убедительно, только подделывать слезы она не умела. Карл заметиллишь то, что ей удалось. Марго видела остальное.

Среди всхлипываний старуха, наконец, проговорила:

— Позвольте мне, сир, вернуться к себе на родину. Я уже давно дрожу за своюжизнь. Вы подарили своим доверием моих заклятых врагов…

Она надеялась, что тут-то он и испугается, и он в самом деле испугался. Даведь ему только хотелось узнать, что они сегодня утром решили… беспомощнолепетал Карл…

— То, что пойдет на благо вашего королевства, — ответила она; и притомответила крайне сухо, а лицо опять казалось такой же непроницаемой маской, каки перед тем. Трудно было даже поверить, что ею только сейчас была разыгранасцена плача. Голос ее зазвучал взыскательно и строго.

— И решать пришлось без вас, — продолжала она. — Ибо решение это требуетдействий необычных и достойных великого государя, но тебе они не по плечу, мойбедный сын. — Все это говорилось с той же укоризненной строгостью (особеннорезкий поворот после сцены смирения). Мадам Екатерина опять сидела перед ним,словно облеченная высшей властью, словно она никогда и не просила разрешенияудалиться во Флоренцию, откуда ее когда-то выгнали.

Карл смотрел на свои ноги, а в голове у него все путалось, мешалось икружилось. Ему приходили на память все намеки, которые мать делала в те дни,когда положение еще не было таким острым, как сейчас; тогда он не препятствовалее кровавым планам и относился к ним так, словно это был только кошмарный сон.Даже сама мадам Екатерина предавалась им лишь как опасным упражнениям ума,заглядывающего в бездну. Все же Карл очень хорошо запомнил имена Амори иЛиньероля, принесенных в жертву его страху, хотя опасность была тогда гораздоменьше. А за это время он, желая доказать свою самостоятельность, вошел всношения с гугенотом Колиньи, стал звать его отцом и во всем следовать егосоветам. И вот Карл оказался накануне войны с Испанией. И австрийский дом всетеснее обвивал свои щупальца вокруг страны, оставшейся в одиночестве — в рукахэтого дома был юг, вся середина Старого Света; распоряжался он также странамиНового Света и их золотом, господствовал над церковью, а через нее над всеминародами, в том числе и над народом Карла; в его собственном замке, на его ложеулегся этот дом в лице эрцгерцогини, столь окаменевшей от золота и власти, чтоее невозможно было опрокинуть!

«Что же теперь делать? — спрашивал себя с отчаянием Карл Девятый, глядя насвои ноги. — Все вокруг только и носятся с кровавыми планами, только и думают отом, как бы убить, разница лишь та, что Гизы, да и моя мамаша, желают убиватьфранцузов, они желают истреблять моих подданных, а господин адмирал хочетубивать испанцев: это мне больше нравится. Правда, если он вернетсяпобедителем, тогда и я вынужден буду его бояться, ибо он окажется сильнее меня.Пока же сильнее нас обоих Гизы. Мать стоит за то, чтобы Гизы сначала напали насторонников «истинной веры». Я же должен покамест спокойно сидеть в Лувре ивыжидать. А потом мои свежие войска накинутся на ту партию, которая уцелеет, иотправят ее главарей еще тепленькими на тот свет».

Он поднял глаза, словно спрашивая, как же ему ко всему этому отнестись.Мать ободряюще кивнула. Не раз наставляла она сына, и он научился понимать ее —правда, до известной черты, а дальше — ни с места. Там она становиласьнепроницаемой, а он слабел. Быть может, он и проник бы в ее замыслы, почуял бысамое главное в ее плане, если бы что-то не мешало ему, какое-то сопротивлениеего мышления. «Самое гнусное решение они приняли только сегодня утром вподвале, — сказал себе Карл. — У меня сосет под ложечкой и все нутро холодеет,неужели никто не поможет мне?»

Едва он это подумал, как выступила вперед его сестра и твердо заявила:

— Никакого убийства не будет — я запрещаю.

Мадам Екатерина просидела несколько мгновений с открытым ртом. Что это надевочку нашло? — Ты? Запрещаешь? — раздельно повторила Медичи. Карл тожепроговорил с изумлением:

— Ты?!

— Я, — твердо повторила Марго. — А через меня некто другой. — Она имела ввиду мраморного бога с красными губами.

«Наварра начинает угрожать! — пронеслось в голове мадам Екатерины. — Темскорее я должна действовать».

— Кто может что-либо запретить королю Франции? — заметила она с холоднымудивлением.

Принцесса не ответила: она состроила капризную гримасу.

Карл спросил: — Мне тоже хотелось бы знать, кто здесь повелевает? —Неудачный вопрос, ему же во вред; но любопытство взяло верх. Да и матери всееще кажется, что она чего-то не расслышала. «Странная девочка. То сидит надкнигами, то спит с мальчишками. Уже из-за Гиза были неприятности. Что же, онаопять хочет получить порку?»

— Если ты ничего не желаешь объяснить, — мадам Екатерина все еще сохраняласнисходительный тон, — то как же ты хочешь, чтобы тебя поняли?

— Ты отлично понимаешь меня. Никаких убийств!

— Кто говорит об убийствах? Но что касается враждующих партий, то нам, ксожалению, каждый день приходится видеть, как они накидываются друг на друга:то католики твоего Гиза, то гугеноты твоего Наварры. Мне очень жаль тебя,дочка, ты, конечно, уже успела убедиться, что у каждого из них есть своипреимущества. Ну, скажи, как нам все это прекратить?

Но и зловещему добродушию матери Марго опять противопоставила повеление,полученное ею во сне. Никаких убийств! Глаза у нее были широко раскрыты, исквозь свою желто-бледную мать она словно видела лицо бога, к губам которогоприлила темно-алая кровь.

— Мы сами не должны совершать никаких убийств; тогда и партии не будутнападать друг на друга. Ведь знак-то всегда подаем именно мы.

— Мы, — повторила мадам Екатерина, уже не сдерживая своего раздражения; оначуть не задохнулась от злости. Оказывается, эта ученая особа, расходующаяслишком много постельного белья, следила за всем гораздо внимательнее, чемможно было ожидать, в те дни, когда она так безобидно держалась за материнскуююбку! И сама открыто в этом признается:

— Я ведь не дурочка, мама. И частенько слышу такие речи, истинный смыслкоторых вскрывается только потом. Моему брату, королю, вы говорите то, чего онсам еще не понимает. Но я-то ученая; я понимаю язык птиц, — добавила она, точнопо наитию. Однако это было просто воспоминанием о бесчисленных статуях из еесна, которые явственно говорили с ней, хотя они только щебетали, точно самыемелкие птички «с островов».

— Как ты думаешь, сын мой, не дать ли нам твоей сестрице опять маленькийурок? Он на нее однажды очень хорошо подействовал. Вы помните, сир, то утро,когда наша толстуха Марго проспала с Гизом несколько дольше, чем следовало? —Тусклые глаза из-под маски как будто слегка блеснули.

Но теперь Карл не имел желания сечь свою толстуху Марго. В голове у негокое-что кое с чем связалось; сопротивление его мышления вдруг исчезло. Онвоскликнул:

— Она права, что запрещает убийства! Я тоже запрещаю!

— Уходите! — Мадам Екатерина жестко и холодно указала им на дверь, возлекоторой сегодня даже не было охраны. Поэтому старуха опасалась худшего, и еенепоколебимое самообладание далось ей нелегко. Карл, этот потомокрыцарей-варваров, мог просто заточить ее в темницу; ведь ее сын д’Анжу, хоть оней во много раз ближе Карла, не заступится за нее; что случилось, то случилось.А в этой чересчур любознательной девице она сейчас впервые увидела для себяугрозу. Однако Екатерина не потеряла власти над собой. — Уходите! — Но, увы,они не ушли.

— Адмирал Колиньи должен жить!

— Король Наваррский должен жить!

Они крикнули это одновременно; оба имени словно старались заглушить другдруга. Старуха пожала плечами.

— Вот видите, у вас нет единодушия.

— Я хочу того же, что и моя толстушка Марго.

— Мой брат король меня поддержит.

Значит, перед ней союзники. Но как только мадам Екатерина чувствовала, чтоона уже не сильнейшая, она прибегала к хитрости.

— Давайте заключим договор, милые дети. Вы назвали два имени: ни одному изэтих лиц я не желаю никакого зла. Я пальцем не пошевельну для того, чтобкто-нибудь из них погиб. Но если один все-таки погибнет, тогда, дорогие детки,не требуйте от меня, чтобы я продолжала защищать другого. Да это было бы уже ине в моих силах, — добавила она скорее жалобно, ибо ее дочь вдруг точновыросла. Королева Наваррская стала даже выше ростом благодаря знанию иволе.

— Я понимаю язык птиц, — бросила она свысока бедной старухе. — Двуязычныеречи вашего величества надо толковать так, что вы сначала прикажете умертвитьгосподина адмирала, а затем короля Наваррского, моего супруга.

— Ну, что ты говоришь!

— Она догадалась! — вдруг радостно воскликнул Карл. — Моя толстуха Марго —умница, она все знает! Но господин адмирал должен жить. Я приказываю. Он мнеотец.

— Ну, что ты говоришь! — повторила старуха, отвернувшись от своегосына-тугодума, и обратилась к несравненно более сообразительной дочери. — Самаподумай, может ли кто-нибудь из нас запретить человеческим страстям и ненавистипартий толкать людей на убийство?

— Но не на убийство короля, моего мужа!

— Я так же мало могу воспрепятствовать этому, как и ты. Никто не знает, счего именно начнется.

— Ты знаешь.

— Ты знаешь! — зарычал Карл.

Старуха вздрогнула, потом напустила на себя скорбь, благородную скорбь;никаких слез и нытья, осанка женщины, возложившей на свои плечи тяжелый грузмногих печальных, но необходимых деяний, за которые придется нестиответственность.

— Вот тут, — сказала она, повертев указательным пальцем у виска, — стоит вовесь рост дом Валуа. Не у вас. Вы молоды и следуете своим прихотям… Я однаподдерживаю своим разумом это великое бремя, иначе все бы рухнуло — и наш домтоже.

Это было ее самой искренней минутой; и эта искренность оказала своедействие. Старуха и сама не понимала, почему после этих слов оба союзникапритихли. Это несколько сбило ее с толку, она переоценила свой успех и тут жесовершила ошибку, заявив:

— Пусть ты влюблена, но ты моя дочь. А мы знаем, что в конце концов остаетсяпосле всех наших бурь — только мы сами. Маленький Наварра, как и все твоимужчины, старается изо всех сил. Но настанет утро, когда ты уже не найдешь насвоем ложе отпечатка его тела. В первый раз ты спросишь: куда же он делся. И вовторой раз спросишь. А в третий уже не спросишь, и уже не захочешь непременнознать во всех подробностях, как он исчез.

Однако Медичи разглагольствовала напрасно. Марго повторила голосом бога:

— Сказано: не убий.

— Вот еще новости, — пробормотала мадам Екатерина, покосившись напотолок.

— Или я приму протестантство.

— Или она примет протестантство! — зарычал Карл; и огорченная мамашавынуждена была признать, что ее дети явно стакнулись.

— Я требую жизни для короля Наваррского.

— Я требую жизни для адмирала Колиньи.

— Да пропади ты пропадом со своим неугомонным старым драчуном! Он готовпогубить королевство, а ты его еще отцом зовешь! — Она хотела выставить изкомнаты сына, чтобы поладить с дочерью.

— Ну, хорошо. Поедешь со своим Наваррой в Англию. Англичанка плохо помогутнам; но Елизавета и ее деньги нам необходимы, раз твой брат Карл со своимпапашей Колиньи сажают нам на шею австрийский дом. Поезжайте когда хотите!

Она сделала только одно легкое движение, как бы отпуская дочь; говорить онабольше не могла — то ли притворялась, то ли в самом деле обессилела. КарлДевятый последовал за сестрой.

А дочь тут же вернулась к тому подчиненному положению, в котором прожила всюжизнь; опустив голову, она преклонила колено и послушно удалилась. Карл был такпоражен совершенно нежданной победой Маргариты, что совсем позабыл о своемделе, да еще в ту самую минуту, которая оказалась для него решающей.

Знамения

Марго пошла к мужу. Она пожертвовала преимуществами, которые ей давалообиженное самолюбие, и сделала первый шаг, хотя утром Генрих и покинул ее вгневе. Но его можно извинить, ибо мужчина вообще безрассуднее женщины, а крометого, она не могла не признать, что, говоря по совести, у него были основаниянегодовать и на ее прежние любовные связи — хотя все это теперь позабыто — и накое-что другое. Другое — значительно хуже, и хуже, главным образом, для нее, ане для него: ибо у Генриха нет такой твердой уверенности, как у Марго, что егомать отравлена ее матерью. И все-таки ей удалось загладить это злодеяние, игрозное препятствие, неизменно встававшее между ними, теперь устранено: онаспасла ему жизнь. Марго боролась за жизнь Генриха, призванная к этому посланнымей свыше сновидением: она победила и, окрыленная, спешила получить заслуженнуюнаграду.

Тем временем Генрих искупался, переоделся; и он сам и его комната былипродушены благовониями. Когда Марго вошла, во взгляде, которым он ее встретил,было такое же горячее желание, как и в ее глазах. Кровь у обоих закипела, ихохватил единый порыв, и они чуть не кинулись друг другу в объятия. К сожалению,в комнате был третий, малый ростом, но веселый поэт и друг Генриха,Агриппа.

— Добрый Агриппа, — заявила королева Наваррская, — дайте мне возможностьсообщить королю, моему повелителю, важную государственную тайну.

Д’Обинье любезно ухмыльнулся; однако перед тем, как удалиться, отвесил трипоклона вместо двух: первый королю, второй — королеве и третий — королевскойкровати. Молодая чета от души рассмеялась, а Генрих сказал:

— Возлюбленная королева! Я сильнее сгораю от желания проникнуть в вашувеликую государственную тайну, чем вы полагаете, — при этом он бросил взгляд наложе, — но все-таки пусть Агриппа закончит свое сообщение. Он узнал обудивительных предзнаменованиях.

— Не предзнаменования, сир, я этого не говорил. Просто небольшиепроисшествия и приметные мелочи повседневной жизни.

— Неужели в Париже такие случаи происходят повседневно, Агриппа? Скажитесами, дорогая королева, разве здесь действительно на каждом углу собираютсятолпы народа, чтобы послушать ваших священников, которые громят ревнителейистинной веры? Стоит поп на тумбе или на ступеньке и призывает душить и вешать.И вдруг все срываются с места, потому что заметили какого-то гугенота,отставшего от своих. Несчастный старается удрать, но толпа сбивает его с ног ирасправляется с ним. И это, по-вашему, мелочи повседневной жизни?

Ее лицо покрылось смертельной бледностью. «Дело обстоит хуже, чем я думала.Смотри, Марго, опасность приближается, сейчас захлопнутся ворота. Бежимотсюда, мы все втроем должны бежать!» Поэтому-то ей и было все равно, кто тутеще, кроме них двоих. — Генрих, возлюбленный мой повелитель, послушайте меня!Сегодня же вечером, когда улицы опустеют, мы с вами уедем в Англию. — Он хотелбыло возразить, но она остановила его движением своей прекрасной руки.

— Генрих, возлюбленный мой повелитель! Поймите же, насколько все это междусобою связано: спокойствие в Париже зависит от победы во Фландрии, а победазависит от английского золота. Победа господина адмирала будет победойпротестантов, но под его командованием сражаются и ваши и наши войска. Ведь этоконец вражде между нами и вами. Тогда уж никому не будет дозволенопроповедовать с уличных тумб. Поэтому мы оба должны отправится в Англию насамом быстроходном судне.

— Благодарю тебя. Но…

— Нет, мы не бежим, ты не бежишь. Дай мне сказать, Генрих, возлюбленный мойповелитель. Ведь мы не бежим, мы выполняем важнейшее поручение. Сам Колиньиэтого требует, ради успеха нашего дела.

В своем страхе за Генриха она все это придумала. Находившееся в комнатетретье лицо готово было издать недоверчивое мычанье, может быть, дажесвистнуть: она вовремя остановила его властным взглядом. И он повиновался, онпромолчал. Король спросил:

— А ты как думаешь, Агриппа?

И поэт ответил:

— Я думаю, что любовь прекрасной принцессы — это драгоценнейшее сокровище насвете.

«Но честь выше любви, — сейчас же слышит Генрих ответ своей воспитанной встрогости души. — И религия выше».

Он тут же добавляет:

— Все зависит от адмирала, пусть сам повторит мне свое поручение.

— Так и будет, — кивает прекрасная принцесса, но про себя она твердо решила:не допускать до объяснения со старым еретиком. Она ведь в совершенстве владееттем искусством, каким можно удержать подле себя своего возлюбленного повелителядо того часа, пока они не укатят в дорожной карете и все останется позади.Агриппа д’Обинье наконец подчиняется данному ею знаку и уходит. И тотчас оба,задыхаясь от нетерпения, открывают друг другу объятия.

С опозданием явились они сегодня к праздничному столу; а следовало имприбыть точно в три — раньше своих гостей, которых они должны были принимать,ибо этот обед давал во дворце герцога Анжуйского король Наваррский. Они жеприсоединились к обществу, когда оно было уже возбуждено; увидев их, оно сновапритихло. В течение трех-четырех часов гости ели и пили — мясо всевозможныхживотных, вина всех лоз; но настроение не менялось. Пока речь шла обо всякомвздоре, шумные разговоры не прекращались; однако при малейшем намеке напроисходившие в городе события или многозначительном взгляде те, кто был умен иосторожен, умолкали. Кроме того, присутствующие пересчитывали друг друга — ещеодно из тех занятий, которым они предавалась тайком. Оказалось, что первыйдворянин де Миоссен лежит в постели: он будто бы мучится коликами в животе.Нескольких дворян-протестантов так и не удалось найти, — вероятно, они спешнопокинули Париж.

— Все это знаменательно, — обратился сидевший в конце стола дю Барта к дюПлесси-Морнею. — Но наиболее удивительно непонятное терпение и миролюбие тех,кто еще остался. Третий вечер продолжается брачный пир, и мне кажется, этинесчастные совсем обессилели, они уже не в состоянии вскочить со своих мест,поделиться на две враждебные кучки и откровенно обменяться угрозами. Дажененависть успела уснуть в иных душах или, готовая к прыжку, притаилась в самойглубине.

Морней сказал в ответ:

— Мы все еще не решаемся превратить эту страну и это королевство в кровавуюпадаль, которую будут грызть все хищники земли! Готы подхватят то, чемпренебрегут гунны, а вандалы — то, что не дожрут готы.

Так говорил добродетельный Морней, доводя, как обычно, свои мысли докрайности. А кругом люди все еще пересчитывали друг друга. Не хватало икое-кого из католиков, в том числе капитана де Нансея. По слухам, он был занятв Лувре, чем — неизвестно, вернее, об этом не говорили. Отсутствовал такженекий господин де Моревер. Многие вспоминали его необыкновенно острый нос иглаза, поставленные почти рядом.

— Вот пес! — воскликнул герцог Гиз с благородным негодованием. — Я жевытащил его из-под своей кровати! Он уверял, будто хотел просить меня окакой-то милости; но кинжал, который оказался при нем, что-то мало имеет общегос милостями.

Возмущенный Гиз сказал все это настолько громко, что Карл Девятый и ГенрихНаваррский, сидевшие друг против друга и неподалеку от него, легко могли бы егоуслышать. Однако Карл сам вел себя слишком шумно. То обстоятельство, что онвзял верх над мадам Екатериной, — Карл счел это самостоятельно одержаннойпобедой — совсем вскружило ему голову.

— Наварра, — заявил он, — здесь не место говорить о таких вещах, но ты итвоя милая должны поставить за меня толстенную свечу; ведь я твой заступник.Без меня твоя жизнь гроша бы теперь не стоила. Я ведь друг тебе, Наварра.

Сестра приказала налить ему вина, чтобы он замолчал. Иначе он еще всемразболтает, что она и ее муж сегодня вечером уезжают в Англию! Но стакан винанавел его на разговор о своей необычайной любви к Колиньи и восхищении своимвторым отцом — вернейшим из его подданных и лучшим из его слуг. Послушатькороля Франции, так выходило, будто мир между партиями уже подписан и прошлоепозабыто.

Дю Барта на своем конце стола сказал:

— Господин адмирал тоже так считает, несмотря на все полученные импредостережения. Но его взгляд разделяет только Карл Девятый. И это менятревожит. Тот, кто вдруг, без видимой причины, перестает замечать людскуюслепоту и злобу, подвергает себя большим опасностям, вернее, он над собой ужепоставил крест.

Дю Плесси-Морней ответил:

— Друг мой, если бы в эту минуту сюда явился Иисус, с которой из двух партийон сел бы за стол? Он не смог бы выбрать, ибо одни жаждут зла не меньше, чемдругие, и в сердцах не осталось даже искорки любви — ни у нас, ни у них.Признаюсь, я опасаюсь даже самого себя, ибо и меня тянет на резню.

— Мы знаем тебя, Филипп. Ты любишь крайности только в мыслях.

— Крайности существуют в мире еще до того, как они рождаются в моем уме. Аты считаешь, дю Барта, здесь можно сохранить здравый рассудок? Что касаетсяменя, то я намерен отдаться воле морских ветров, и если я утону — пусть, ибо взамке Лувр назревает кое-что похуже.

— Ты едешь на корабле?

— Да, в Англию, выжимать деньги из Елизаветы. — Его высоколобое сократовскоелицо сморщилось еще презрительнее — от пренебрежения ли к английскому золотуили к своей удаче. Он не привык обманывать самого себя и понимал, что счастьевыпало ему помимо его воли и сама судьба хочет убрать его отсюда.

— Мадам Екатерина призвала меня к себе. Мне должно ехать вместо моегогосударя, а ему надлежит остаться. Ибо нужен ему сейчас не шаткий корабль, аспокойная опочивальня. На самом же деле только он один в состоянии укротитьволнение умов и помешать взрыву… А мой ум, о друг, могут охладить лишьморские глубины, и мне остается только надеяться, что в них я и погружусь! —смиренно закончил он, хотя ему предназначено было прожить еще пятьдесят одингод, а многим из тех, кто сейчас окружали его, — меньше пяти дней.

Сказанное им — он вовсе не считал это тайной — было подслушано и по-своемуистолковано целым рядом лиц, в том числе молодой фрейлиной де Сов. ПодружкаМарго воспользовалась первым же случаем, когда король Наваррский покинул своеместо подле королевы, и все ей выложила. При этом ее глаза блестели; онанаходилась в той поре, когда иные отвечают на улыбку жизни особеннопленительным расцветом. Ее личико, которому с годами было суждено заостриться,под влиянием новости, которую она сообщила, приобрело какую-то необычайноодухотворенную прелесть. — Мадам, ваша милость, Марго, — обращалась она то идело к королеве Наваррской, не уставая восхищаться тем, как мужественно ивместе тактично ведет себя король Наваррский; он все же ухитрился остатьсяздесь, и чтобы остаться, пошел даже на то, чтобы обмануть свою королеву. Так покрайней мере уверяла подружка, расхваливая его. Ведь мужская честь требовала,чтобы он всем пожертвовал долгу — даже любовью. При этом Шарлотта думала:«Теперь вы целый день лежите вместе, но когда-нибудь очередь дойдет и до меня,мне очень любопытно это испытать. Если добрая Марго узнает, что он уже ей лжет,она изменит ему раньше. А потом он изменит ей со мной».

Марго же, слушая ее, думала: «Завидует. Мое счастье превосходит все, чтоможно себе представить. Плохо только то, что я не умею его скрыть. Я поступилабы разумнее, спрятав от всех свое счастье, уехав в какое-нибудь путешествие,пусть даже далекое и опасное. И, может быть, удалось бы все-таки привезти егообратно целым и невредимым, тогда как здесь… Я не знаю, что задумала моямать, но сама-то она отлично знает. Поэтому у нее все-таки есть лишний козырьпротив меня. Если то, что болтает эта Сов, правда, значит, мадам Екатеринавбила в голову моему милому, гугеноту, что его Морней успешнее, чем самкороль, сможет выпросить в Англии деньги. Нет! Тут другое! Только теперь явижу, что отговорка придумана самим Генрихом. Но заметила лишь потому, чтоподружка незаметно натолкнула меня на догадку. Он посылает другого, чтобы мымогли остаться здесь. Он слишком храбр и не будет прятаться от опасности, онлюбит столь сильно, что мы не можем надолго покинуть нашу комнату!»

Вот что думала Марго, волнуясь и духом и плотью. Ей казалось, что, пожалуй,следует снова предстать перед старой королевой; но она медлила, хотячувствовала, что сроки проходят и что она, в сущности, уже отреклась от всего,не имеющего отношения к любовным ночам и к их радостям.

«Сердце мое, прелестная, любовь моя», — думал Генрих теми словами, которыеон произносил вслух для нее одной и только в редкие минуты. Одновременно он,отойдя в сторону, вел со своим кузеном Конде разговор о сестре: ради этого он иоставил свою королеву, как полагал, на несколько минут, а вышло — оченьнадолго. Конде сказал ему, что сам отсоветовал Екатерине выходить из дому: — ВПариже неспокойно. Народ ждет событий, благодаря которым он надеется на свойлад встряхнуться. Что до меня, то я бы приструнил его не тогда, когда страстиразгорятся, а пока он еще только вожделеет, но колеблется.

— К счастью, тебя не спросят. Мы намереваемся посягнуть на испанскую мировуюдержаву, и Париж не может быть спокойным. Народные волнения можно направить влюбую сторону и даже извлечь из них полезное и доброе. На то мы и государи.Моей сестре все-таки следовало быть здесь, раз я праздную свою свадьбу.

Брат настаивал на своем, ибо отлично понимал, почему именно она не явилась.Он не захотел поступить так, как, по ее мнению, того требовал последний наказих матери, то есть не покинул Париж и не повел ревнителей истинной веры наштурм французского двора. Вместо этого он отрекся от своей силы ипредназначенной ему судьбы, — чтобы иметь возможность любить принцессу Валуа; иэтого сестра ему не простила. Он обманул ее надежды как брат и король. В лицеюной Екатерины он оскорбил мертвую Жанну и пренебрег ее волей. Кроме того, егосестричка ревновала взрослого брата к другой, которую он целует. Генрих зналКатрин как свою плоть и кровь, и, на самом деле, от него ничто не укрылось. Онотрицал все это лишь перед Конде, а не перед самим собою. И он сказал:

— Моя сестра ошибается, кузен, и, когда я уеду, объясни ей, что она неправа.Я все-таки покидаю Париж и тем самым выполняю ее желание и последнюю волюнашей матери. Правда, я вернусь из Англии не с войском, но с золотом.

— Ты? Согнувшись под тяжестью мешков, словно вьючный осел? — спросил кузеннедоверчиво; и хорошо, что он выказал недоверие — так по крайней мере емуудалось скрыть свое презрение. В эту минуту к ним подошел Филипп Морней.

— Я буду изображать этого осла вместо вас, сир. — Он вытянул шею и заревел.— Золотой осел — сказочное животное, но слишком драгоценный груз введет небесаво искушение, они разобьют волнами обшивку судна и утопят осла,предзнаменования говорят мне, чем все это кончится. Ваша жизнь, сир,несравненно дороже; за нее платят большие деньги. И вы, верно, знаете, кто, —докончил он вполголоса и указал на стену — за ней находилась та рука, котораянаправляла все, а следовательно, и это дело.

— В таком случае я не еду, — тут же решил Генрих. — И даже лучше, если я непоеду. Тем скорее я стану хозяином собственных решений. Если мы с господиномадмиралом объединимся, то станем сильнее.

— Во всяком случае, у тебя есть Марго, — закончил Конде. Как раз об этомподумал и Генрих, он испугался и смолк.

Филипп Морней поклонился более церемонно, чем было принято между ними. —Сир, прошу вас теперь отпустить меня. Но так как отъезжающий подобенумирающему, соблаговолите выслушать мое завещание. Вас задерживают здесь, чтобыостальные ничего не заподозрили и заблаговременно, все сразу одним сильнымотрядом, не вырвались из города. Только так они могут еще благополучно унестиноги, иначе никак, а ведь у них есть чувство самосохранения, словно у животных,которые стараются убежать подальше от места убоя. Прислушайтесь к разговорамвокруг вас, и вы услышите от каждого из наших людей, что он предпочел бынаходиться как можно дальше отсюда и медлит лишь потому, что вы не оказываетесопротивления надвигающимся на нас событиям

— Ты, Филипп, от имени адмирала, сочинил блестящее послание к королюФранции, утверждая, будто его подданные по самой своей натуре только и жаждут,что убивать да грабить — если не чужих, то хотя бы друг друга. Вот и теперь тыговоришь об этом с тем же волнением. Колиньи уверен в дружелюбии короля. Он ещеспокойнее, чем я, иначе зачем бы он здесь оставался?

— Он остается, ибо его ждет могила. А тебя ожидает брачная постель.

Тут толпа захмелевших гостей разлучила их. А когда Генрих попытался сноваотыскать своего друга, тот уже исчез.

… и чудеса

А тем временем шум и гам все усиливались. Из дворца герцога Анжуйского гостиперекочевали в замок Лувр, где должен был продолжаться прерванный утром бал.Сегодня не слышно было громких споров; вместо этого теснившихся повсюдупридворных словно постигла какая-то странная, внезапно поразившая их слепота.Они уже не знали, кого именно отталкивают в сторону или, наоборот, втягивают всвою давку. Даже ближайшему окружению короля Франции не оказывалось должноговнимания. Тем временем Генриха совсем оттеснили. Марго уже не было видно; егообступили какие-то зыбкие стены, и он не находил из них выхода. Поэтому онневольно крикнул: — Марго!

Кто-то ответил: — Уехала в карете со своими фрейлинами. Идите сюда, сир, комне!

Генрих не видел того, кто его позвал. Но это был голос Агриппы, и вот егоуже не слышно. — Пропустите меня! — приказал Генрих. — Я хочу пойти к королеве.— Тут кто-то позади него, совсем рядом, измененным голосом отпустил нескольковесьма плоских шуток. Которую, мол, из королев он, собственно, имеет в виду.Елизавета Австрийская едва ли приглашала его, а к мадам Екатерине ему спешитьнезачем, успеется. Генрих оглянулся: молодой балбес нырнул в толпу и сделал вид,будто он тут ни при чем. Оказалось, что это дю Га, фаворит д’Анжу! Конечно, онповторяет слова своего господина, а знать, что думает принц, не мешает. Генрихрассмеялся и кивнул юноше, чтобы он подошел. Но вдруг увидел необычайноезрелище: дю Га, подкинутый вверх, летел над головами, описывая распластаннымтелом дугу в воздухе, и отчаянно визжал. Леви де Леран, паж-протестант,выделявшийся своей красотой, мгновенно дал ему коленом здоровенный пинок вобожаемую герцогом задницу. Те, на кого упал фаворит, отпрянули и повалились насоседей. Начавшаяся давка грозила перейти в опасную и всеобщую свалку. Один изфранцузских придворных — его звали д’Эльбеф — попросту схватил под руку короляНаваррского и приподнял висевший на стене занавес; вдруг повеяло свежимвоздухом, и они оказались совершенно одни в полной темноте.

Все это произошло мгновенно и без слов, с ошеломляющей неожиданностью, иневольно вызывало подозрения; Генрих наверстал то, что было им упущено, когдаон стоял один на один против Гиза: он выхватил кинжал. Но д’Эльбеф воскликнул сюношеской восторженностью: — Если вы не хотите считать меня своим другом, сир,вот моя грудь! — И он обнажил ее.

Генрих наклонился к нему, лица он не мог разглядеть, но ведь и в первый раз,на свету, он не разглядел своего друга. И он продолжал быть начеку. — Идитевпереди! В Лувр! Ни шагу в сторону!

Когда они дошли, ворота на мосту были, правда, открыты, но недостаточношироко, и их нельзя было ни распахнуть, ни затворить, ибо одни изо всех силстарались пробиться наружу, а другие зажимали их между створами. Дикий ревсопровождал эту борьбу. Скудный свет редких факелов скользил по искаженнымлицам. Генрих увидел бородки клином и грубые колеты: это свои, они хотятвыбраться. Здесь были беднейшие дворяне и простолюдины. Они не сидели за столомкоролей, и соблазны двора не вскружили им голову; под покровом темноты ониотстегнули кошельки у некоторых зрителей этого чуждого им города, а может быть,и прикончили их, но они не желали, чтобы теперь их самих прикончили. Для этихлюдей все было просто; и вот они бранились и дрались, оттого что охрана Лувраих не выпускала.

Король окликнул их. Они узнали его, толкотня тут же прекратилась. Сталослышно, как один крикнул:

— Убивают, сир! Идемте с нами! — Генрих обернулся: его провожатый, д’Эльбеф,все еще был тут. — Сделайте то, чего хотят ваши люди, — ответил он навопросительный взгляд Генриха.

За воротами чей-то голос приказал: — Там этот наваррец, давайте егосюда!

— Пустите меня! — обратился Генрих к своим людям. Но они держали его крепко.— Мы не уйдем без тебя, noust Henric [9]. У насв конюшнях стоят оседланные кони, с тобой мы пробьемся, с тобой опятьвозвратимся сюда в тысячу раз сильнее. — Они окружили его, осмелилисьнастойчиво хвататься за него и увлекли бы в своем потоке, ибо ими руководилочувство, подобное их доверию к природе: они цеплялись за своего короля, словноза свой родной холм с виноградником, который служил им прикрытием и который онине отдадут никому, даже более сильному врагу. Ему стоило только захотеть.

— Дайте мне поговорить с капитаном, — потребовал он вместо этого, так кактеперь разглядел, кто командует на мосту. Тем временем капитан де Нансейприказал широко раскрыть ворота, пусть гугеноты убираются отсюда хоть все доединого. Ему нужен только король. Бородки клином и колеты наконец вырвались ипромчались мимо тех немногих, которые стояли подле Генриха. Окружавшая егостена из тел рассыпалась и стала совсем тонкой. Кто-то из оставшихсяпробормотал: — В последнюю минуту! — Это был несмелый голос друга, которыйподоспел в последнюю минуту, но слишком поздно, чтобы остановить короля. Все жедруг хватает Генриха, он вынуждает его бороться за каждый шаг, ибо при каждомшаге к воротам оттаскивает его назад. Они борются самозабвенно, пока их неразнимают; они набили друг другу шишки и порвали платье.

Капитан крикнул: — Что это вы, обалдели, д’Эльбеф? Никто не собираетсяубивать короля Наваррского! Его почтительнейше проводят обратно в замок.

Генрих, к которому вернулась зоркость взгляда, увидел, что ни одного из еголюдей уже нет, а капитан де Нансей, с которым он остался наедине, сразу жеобнаглел: — Еще когда вы только прибыли, сир, я имел честь заверить вас, что,чем больше в Лувре гугенотов, тем лучше. К сожалению, некоторые из них толькочто от нас ускользнули. Но, слава святому Варфоломею, вы пока еще здесь.

В ответ на эти слова Генрих со всем пылом своих восемнадцати лет закатил емупощечину и пошел дальше. Он еще успел увидеть растерянное лицо побитого. Нокогда ему вслед бросились вооруженные люди, он услышал, как капитан крикнул: —Стой! — Де Нансей заскрежетал зубами, потом бросил: — Успеется.

Из замка доносилась громкая танцевальная музыка, окна были открыты, врассеянном свете ряды фигур сходились и снова расходились. А Генрих стоялвнизу, ища взглядом Марго, — пора уже было опять ее найти. Все новыенеожиданные события удерживали его вдали от нее, а сама она не оставляла емуни следа, ни весточки. Он смотрел вверх, из темноты, в неизвестное, и сердце унего усиленно билось. Наверное, сейчас в этом желтом, рассеянном свете, вмягких волнах музыки она совершает свои изысканные и несравненные движения, ееруки и ноги словно парят, и она улыбается, точно маска безупречной красоты.«Но мы и не безупречны и не изысканны, Марго, когда мы наги!» Он вцепилсяобеими руками в ветви вьющихся роз, достигавших раскрытого наверху окна. Уколышипов были ему приятны. «Ты посылаешь мне в дар эту боль!» Он, наверное, влезбы по шпалерам, но, на беду, из нижнего этажа вывалились пьяные швейцарцы, имнадо было облегчиться, и непременно — на розы и на влюбленного. Онпроскользнул в комнату, а они заревели от хохота над своей проделкой.

 вернуться

9.

Наш Генрих (гасконск.).

Это была караульня, ее освещал тусклый, неверный свет нескольких факелов,внутри никого не было, только четыре каменные фигуры поддерживали какое-топодобие церковной кафедры. В смежное помещение вели ступеньки, споткнешься обних — и не знаешь, куда свалишься. Высокие своды, наверху — бал, но сюдадоносятся только смутные отзвуки, напоминающие рыдание скрипок, почтитемно.

— Эй! Есть тут кто-нибудь?

— Конечно, есть, — ответили сразу два голоса, и Генрих, который был сейчасособенно чуток и насторожен, узнал их. Он различил шевеление беловатых фигур нафоне мрака.

— Д’Анжу и Гиз! — тут же воскликнул он, направляясь к ним. — Первыевесельчаки на моей свадьбе!

— Это ты, Наварра? — уронил д’Анжу с обычной сухостью. — Твое дело —танцевать либо валяться в постели. А наш удел — заботы. Эй! Свету! — проговорилон, не повышая голоса, однако никто его не услышал.

— Любопытно, какие это у вас заботы? Ведь я знаю, вы мне друзья — безстраха, без фальши. Таких я люблю.

— Мы и есть такие, — сказал Гиз. — И мы изо всех сил стараемся, чтобы вПариже не вспыхнул бунт по случаю твоего брака.

— Не любят они здесь еретиков. Эй, свету! — пробормотал д’Анжу.

А Генрих сказал: — Поэтому вы, особенно ты, Гиз, непрерывно и стягиваетесюда войска, а сами распространяете по городу слухи, будто тут кишит солдатамигосподина адмирала.

— Эй, свету!.. Это не имеет значения: они же помирились, Колиньи и Гиз. Мойавгустейший брат помирил их.

На этот раз свет появился: вошел Конде, кузен Генриха. Его сопровождаломножество слуг с канделябрами.

— Я тревожился за тебя, кузен. Хорошо, что ты оказался в столь надежномобществе.

— Они помирились, ты уже знаешь об этом, Конде? Гиз и Колиньи порешили бытьдрузьями — из послушания королю. — Свечи осветили все лица. Генриха охватилоновое неудержимое желание пролить и на все положение дел такой же резкий,беспощадный свет. — Еще твой отец, Гиз, и все твои родственники желали смертигосподина адмирала; но они были далеки от удачи, и он сам раньше умертвилтвоего отца. И с тех пор каждый из вас загорается от другого этой жаждой мести:каждый новый Гиз от того, который уже существовал до него.

— Эй, свету! — повторил Д’Анжу в растерянности, хотя он был яркоосвещен.

Гиз повторил с непоколебимым апломбом:

— Я помирился с Колиньи. Несмотря на это, он вызвал сюда свой гвардейскийполк, но я все равно доверяю ему.

— Адмирал неповинен в смерти твоего отца. Он клянется в этом, — настаивалКонде.

— Так же верны и мои клятвы.

— Давайте сыграем в карты, — предложил д’Анжу.

— А все-таки тебе хотелось бы его убить, — повторил Генрих, не подсаживаяськ ним. Принесли карты, перетасовали их, никто, казалось, не расслышал его слов.Вдруг Конде стукнул кулаком по столу:

— Старик всему верит, оттого что Карл называет его отцом. Его жена уехала вих замок Шатильон. Да и ему самому давно следовало быть в безопасном месте.

— Почему ты не садишься. Наварра? — спросил д’Анжу; он как-то неяснопроизносил слова, его толстая губа дрожала. Принца мучил страх.

— Оттого, что я иду наверх, к королеве.

— Ну и иди! Твой брак принес мир. Хорошо, если бы празднование твоей свадьбыпродолжалось вечно.

— И потом я хочу посмотреть, скольких еще не хватает и моих людей и ваших.Что до твоего капитана Нансея, то теперь мне ясно, какая служба его задержала.А куда запропастился тот человек, которого ты тогда нашел у себя под кроватью,Гиз? Кажется, некий господин де Моревер?

— Да я знать его не знаю и никогда, не видел! — завопил Гиз уже без всякойизысканности и рисовки. А д’Анжу боязливо сказал, обращаясь к Наварре:

— Или сядь, или уходи!

Конде удержал Генриха. — Разве ты не знаешь, в каком ты виде, кузен? Твоеплатье порвано, твое лицо в грязи. Откуда ты пришел? — Генрих поспешно шепнулему:

— Они насильно задерживают наших людей.

— Скорее! Нужно пробиться и — прочь отсюда! — прошептал в ответ Конде.

— Нет! — А находившемуся тут же дворецкому Генрих громко сказал: — Сейчас жесообщите мне, как только королева Наваррская удалится в свою комнату. — Тут онсел, и они начали играть.

Стол стоял возле большого камина, а на его высоком карнизе горели свечи вканделябрах. Они тускло освещали игроков. В гордой каменной тени неподвижностояли Марс и Церера, две фигуры, поддерживавшие этот камин с тех пор, как ихтам поставил некий мастер по имени Гужон. Ибо создания умерших мастеровнеизменны и поддерживают человека, тогда как страсти живых сгорают, словносвечи, и после них ничего не остается. Но восемнадцатилетний юноша не видитэтого в зеркале, и в беге минут его собственной жизни он этого тоже не познает.Против Генриха сидел д’Анжу, его губа дрожала, покрытый неопрятным пухомподбородок тонул в пышных брыжжах, а глазами престолонаследник сверлил карты.Судя по испуганно сдвинутым бровям, он проигрывал. У него были безобразные уши,волосы росли так, что виски и щеки напоминали обезьяньи, по ним и повульгарному носу было видно, что ему хочется убивать и что он боится смерти. И,хотя на его берете сверкали драгоценные камни, в лице не отражалось никакоговнутреннего света. Это лицо казалось убогим, только черноватые духи окружалиего.

«Вылитая мадам Екатерина! — сказал про себя король Наваррский. — Вот уж внастоящем смысле слова ее отродье: ей хотелось именно этому сыну передать свойдар к черным деяниям. Да не удалось, и мне его жаль, ибо успешно убивать онсможет, пожалуй, только держась за ее юбку, а один, без старухи, проиграетигру».

— Козырь! — воскликнул король Наваррский и бросил свою карту на кучу других.Сверху лился, чуть колеблясь, свет свечей. Д’Анжу наклонился, коснулсяпоследней брошенной Генрихом карты, быстро отдернул руку и осмотрел своипальцы. То же сделал Конде, только с большим беспокойством.

— Кровь, — сердито сказал Гиз. — У кого это здесь идет кровь?

Генрих сразу показал руки: на них были царапины, словно от ногтей противникаили от шипов. Но кровь нигде не выступала. Тогда герцог Анжуйский взглянул насобственные руки, он не мог унять их дрожь. Лицо его даже не побледнело — оностало пепельным. Конде и Гиз мельком бросили взгляд на свои руки, обоимодновременно пришло на ум переворошить накиданные в кучу карты. И тут их пальцысразу же стали красными от крови. И не одна карта — все карты были липкие, онилежали в луже крови, на скатерти проступили кровавые пятна! Допросили слуг,стол вытерли, дворецкий принес свежие колоды карт.

На этот раз играющие заметили кровь, когда Гиз брал взятку. Но он уже несмотрел на свои руки, и остальные тоже не думали о своих руках, да и вообще окаких-то человеческих руках. Из-под карт медленно, безостановочно выступалакровь, сочилась, текла, разливалась. И они были бессильны, они могли, оцепенев,только созерцать ее, ожидая, пока пройдет то ощущение холода, каким на нихповеяло из потустороннего, неведомого мира. Гиз первый опомнился, вскочил,начал браниться. Он был белее той скатерти, которой дворецкий накрыл стол; темвременем Генрих заметил отчетливые следы крови на его левой щеке. Вотдьявольщина! Ведь это были его собственные пальцы, их отпечаток, но пощечину-тоон дал совсем другому — капитану, охранявшему ворота! Гиз решил, что с негохватит, и с шумом выбежал из комнаты. Конде вдруг вцепился в дворецкого, тотиспугался.

— Это все ты, со своей скатертью! Это у тебя в скатерти кровь! Чертовфокусник, ты откуда?

— Из Сен-Жерменского монастыря. — Ответ прозвучал почему-то оченьнеожиданно, и сам дворецкий перепугался еще сильнее, словно никак нельзя было вэтом признаваться.

Конде не стал спрашивать дальше, в ярости швырнул дворецкого наземь, сталпинать его ногами. Генрих окинул взглядом комнату: д’Анжу уже и след простыл.Но Леви, молодой виконт де Леран, красавец паж, вышел из мрака и доложил:

— Королева Наваррская ожидает вас, сир.

Подстерегает

«У тебя одна забота — плясать да в постели валяться», — бросил ему кто-то; нои этих забот с него больше чем достаточно, — лежание в постели захватило егоцеликом, можно было даже опасаться, что навсегда. Марго дарила ему радости,которые были больше чем просто радости; они являлись для него прибежищем,единственным, которое у него еще осталось, наградой за опасности, утешением вобидах, так что становилось стыдно за собственные мысли. «Марго, твоя матьтолько убила, ты же выдаешь им меня, как Далила Самсона; Марго, не надопредостережений, лучше в часы любви читай мне латинские стихи своим бархатнымбаюкающим голосом. Марго, я могу в следующий миг выйти вооруженным из этойкомнаты и перебить всех твоих. В замке Лувр хватит моих людей, они только меняи ждут, мы ворвемся к мадам Екатерине раньше, чем ее самые быстроногие шпионки.Я властен делать, что захочу, но я целую тебя, ибо ты ненасытна. Марго, высшеесущество, ибо вы, женщины, таковы, и поэтому никогда не принадлежите нам доконца! Для моих высоких чувств в вас слишком мало души. А потому дай мне своетело, Марго, пока оно не состарилось. Что останется, когда пройдут года, отмоих belles amours [10]? Я тебя покину, этоможно сказать заранее, а ты меня предашь. Разгневанная женщина — опасный зверь!Марго, прости, ты лучше, гораздо лучше меня, ты сама земля, на которой я лежу,покорный, мчусь верхом, взлетаю в самое небо!»

 вернуться

10.

Страстей (франц.).

Таковы его чувства — в них были и восторг и отчаяние. Ибо ближе всего котчаянию восторг, он заимствует у отчаяния самое лучшее. Так бывает вмолодости. Зрелость удаляется от истоков чувств и забывает их. Кто сохранит кним близость, будет жить и станет человеком, как стал им Генрих, корольНаваррский, а впоследствии — король Франции и Наварры.

Просыпаешься, смотришь — опять день. Поскорее бы уж он прошел! Чем егозаполнить? Что придумывают другие люди, для которых ночные часы не главное вжизни? Они же деятельны, их разнообразные труды и усилия не менее значительны,чем труды любви, и достигают тех же глубин, что и сон. Вот герцог Гиз идет вмонастырь Сен-Жермен-л’Оксерруа, который находится между замком Лувр и улицейЗасохшего дерева. На этой улице живет адмирал Колиньи, в замок он наведываетсячастенько, ездить надо мимо монастыря. У решетчатого окна кто-то ждет еще совчерашнего дня, кто-то неутомимо подстерегает его, притаившись за прутьямирешетки.

Пусть Карл Девятый говорит: «Мой отец Колиньи». Сегодня он будет ждатьнапрасно. Нынче двадцатое число. За решеткой кто-то подстерегает. Гиз играет сКарлом в мяч, и в своих мыслях, которые таятся под маской этого ясного игордого лица, он произносит слово «подстерегает». Он уверен, что дворецкий,который служит ему, еще вчера спрятал кого-то в монастыре. Рядом с этимчеловеком стоит прислоненное к стене ружье, а человек подстерегает.

Мадам Екатерина не появляется, у ее дверей — и внутри и снаружи — часовые.Опираясь на палку, она неслышно переходит от одного к другому. Каждому оназаглядывает снизу в лицо, и солдат, поверх ее головы, неподвижным взглядомвперяется в пустоту. «Подстерегает», — думает Гиз. Думает о том, что за оконнойрешеткой в жилище каноника, его старого учителя, все готово. Дворецкого досталодин родственник, оружие — другой, и на время выпущен приговоренный кповешению, который там подстерегает… Подстерегает.

Того же двадцатого числа на театре давалось представление с участием короляФранции и в присутствии всего двора. Справа рай, слева ад, как оно и должнобыть, врата рая охраняли три рыцаря — Карл Девятый и оба его брата, никогда ещемежду ними не наблюдалось такого единодушия. В аду же черти и чертенята велисебя глупо и непристойно. Задний фон изображал Елисейские поля с двенадцатьюнимфами. И все было бы в порядке, но гораздо драматичнее, когда в миреначинается беспорядок, и вот кучка странствующих рыцарей решила взять райприступом. Однако Карл и его два брата победили рыцарей и загнали их в ад.Кстати, у тех были бороды клином и грубые колеты.

«Марго! Нельзя ли нам удалиться отсюда, уже давно пора мне тебя раздеть,твое тело пылает».

А Гиз думает: «Подстерегает. Висельник Моревер подстерегает. Мой каноник,который ненавидит великого протестанта, и мой дворецкий, которого топтал ногамиКонде, — подстерегают».

«Я король Франции и охраняю рай, — думает Карл. — А вас, бородки и грубыеколеты, — в ад, к чертям! Правда, к вашей вере принадлежат и мой зять и даже,мой отец! Но все, что здесь происходит, — это просто так, я на театре играю.Моей широкой груди может позавидовать сам Юпитер, и мои ляжки можно сравнитьтолько с ляжками Геркулеса».

Но вот с неба спустились Меркурий и Купидон, они сошли по радуге, светпадал на нее из-за облаков, и она имела самый естественный вид. Эти богипоявились не только чтобы показать, как искусно действуют машины, но и длятого, чтобы мог начаться балет. По их просьбе три райских рыцаря вывели нимф насередину залы. Выступление этих бессмертных существ, которые были, впрочем,обыкновенными актрисами, продолжалось больше часа; и все это время бородки игрубые колеты были вынуждены оставаться в аду и выслушивать тупыенепристойности рыжих чертей.

«Марго! Давай сейчас же удалимся отсюда, ибо давно пора мне тебя раздеть,твое тело жжется».

Подстерегает за переплетом решетки, подстерегает за спинами охраны!

«Марго! Давай уйдем!»

Подстерегает.

«Я, король, сильнее всех. В заключение мы поднимаем всех нимф на воздух, исамую тяжелую поднимаю я сам».

Подстерегает.

И пусть еще день пройдет, и они, соревнуясь перед дамами, нарядятся дляновых игр и зрелищ еще роскошнее и причудливее, Наварра турком, а Гиз, можетбыть, даже амазонкой — после этого все-таки настанет, наконец, двадцать второе,пятница, а уже с девятнадцатого в комнатке каноника, между улицей Засохшегодерева и Лувром, некто подстерегает.

Пятница

Адмирал Колиньи, он же Гаспар де Шатильон, был человеком столь влиятельным ипочитаемым, что никогда не выходил один. Всю свою жизнь он был окружен полками,которыми командовал, или сидел в совете, если не как фаворит королей, то какмятежник, бунтовавший против них. Теперь Карл Девятый стал называть его отцом,поэтому одни особенно жгуче возненавидели его, другие стали опасаться за егожизнь, но не так уж сильно. И когда он в эту пятницу направлялся ранним утром вЛувр, они окружили его, и их тела сомкнулись вокруг него живою стеною. Господинадмирал на тайном совещании говорил с королем о деньгах: речь шла о жалованьенемецким ландскнехтам — им задолжали еще за прошлую войну, которую Карл иКолиньи вели друг против друга.

После совещания король пошел играть в мяч, и господин адмирал проводил его.Он присутствовал при том, как король начал партию с собственным зятем господинаадмирала и третьим игроком — это был Гиз, бывший враг, теперь помирившийся сКолиньи по соизволению короля. Затем господин адмирал простился и по пути наулицу Засохшего дерева стал читать письма. И вот случилось так, что егодворяне, не желая ему мешать, несколько поотстали, и вокруг него образовалосьпустое пространство. Никем не прикрытый, переходил он площадь передСен-Жерменским монастырем. Раздался выстрел, за ним второй. Первый выстрелмедной пулей раздробил господину адмиралу указательный палец, вторым он былранен в левую руку.

Господин адмирал не уронил себя — он не обнаружил особого волнения. Своимрастерявшимся спутникам он указал окно, на решетке которого еще висела прядкадыма. Двое дворян бросились туда, но за домом уже раздался топот скачущейгалопом лошади. Третьего дворянина господин адмирал отправил к королю, чтобыдоложить о происшедшем. Игра в мяч еще не кончилась, но Карл Девятый тут жеудалился. Он был взбешен и напуган. — Убийца поплатится, — сказал он. —«Неужели мне никогда не дадут покоя?» — хотел он еще добавить, но у негостучали зубы, хотя герцог Гиз и другие услужливо заверяли его, что это,бесспорно, стрелял сумасшедший.

Оба дворянина вернулись к господину адмиралу; он ждал их на том же месте.Задыхаясь, они рассказали, что негодяй ускользнул от них, скрывшись взапутанных переулках, и теперь уже далеко отсюда. Однако они успели узнать —это некий господин де…

— Стойте! — остановил их господин адмирал. — Никаких имен! Я чувствую, чторанен тяжело, может быть, я умру. И я не хочу знать того, кого, по человеческойслабости, мог бы в свой смертный час возненавидеть.

Одни поддерживали его на пути домой, ибо он был бледен и терял много крови.Другие, следовавшие позади, шептались о покушении: ведь обстоятельства дела ещене выяснены.

Убийца-то сначала забрался под кровать к Гизу, он его хотел убить. Зачем жепонадобилось потом стрелять в его злейшего врага? Горе нам, если тут замешанГиз — а он, наверное, замешан.

— Да свершится воля господня, — сказал, придя домой, на улицу Засохшегодерева, господин адмирал своим людям, которые при виде его до смертиперепугались и бросились на колени.

Амбруаз Паре был искусным хирургом и к тому же ревнителем истинной веры.Укрепив своего пациента и самого себя упованием на господа, он началдействовать со всем присущим ему умением. Трижды пришлось ему резать, пока онне отнял раздробленный палец. Господин адмирал не мог не испытывать ужаснойболи. Поэтому, несмотря на терпение и душевную бодрость, его телесная природане выдержала. Когда король Наваррский и принц Конде подошли к кровати, онсначала не в силах был говорить. И посетители успели рассказать ему все, чтоони узнали, ибо это было уже известно и двору и всему городу. Нагая истина самасобой вынырнула из колодца и помчалась по уличкам еще более стремительнымгалопом, чем убийца на своем буланом коне. А убийца подкуплен Гизом.

Наконец Колиньи сказал: — Значит, вот каково хваленое примирение, за котороеручался король?

Он, видимо, призывал господа в свидетели, ибо, откинув голову на высоковзбитых подушках, так что затылок выступал над их краями, Колиньи возвел очигорe и закатывал их все больше, до тех пор, пока между веками не осталисьтолько узкие серпы белков. Щеки казались еще больше ввалившимися, старыеупрямые губы распустились, словно он уже не хотел больше приказывать, а,приоткрыв их, ждал, не осенят ли его приказы свыше. Виски были страдальческинапряжены, но резко освещенные прямые морщины все так же круто поднимались кнахмуренным тучам его чела.

«Лучше мученичество, чем отречься и потерять тебя; о господи!» — словноговорило это лицо, казавшееся одновременно и покорным и высокомерным.

Конечно, король Наваррский и Конде понимали, что все-таки смерть старикаГиза останется на совести у господина адмирала: по крайней мере так утверждаетмолва. И вполне понятно, что сам он этого не признает. Так же ясно они поняли,что сын убийцы и не думал отказываться от мести. «Но теперь он можетуспокоиться, — сказал про себя Генрих, — хватит и одного пальца. Я же не могупокарать виновных в смерти моей бедной матери, отняв у них хотя бы один палец».Вид старца, а также мысль о его собственном положении вызвали слезы на глазахмолодого короля. Его кузен Конде, менее чувствительный и не слишком тактичный,выложил напрямик то, что думал:

— Господин адмирал, вашему примирению с Гизом не могла быть порукой дажеволя короля. Вы сами должны были остерегаться человека, у которого убитотец.

— Но ведь не мной же! — решительно заявил Колиньи. Он взглянул на них,сделал попытку подняться, однако при первом же движении чуть не вскрикнул, таксильна была боль в руке. Его слуга и его пастор тотчас бросились к нему. Кондерастерянно замолчал.

— Я, — торжественно начал Колиньи, — смерти герцога Лотарингского не желал ине предвидел. Он сам думал о том, как бы меня убить, и сегодня рукой своегосына он все-таки это выполнил. Я же ничего против него не замышлял. Этоправда. Господь мне свидетель.

Они слушали его, и могло показаться, что и бог его слышит. Простившись,король Наваррский и Конде удалились, но не только потому, что этого потребовалхирург. Конде оробел, он решительно заявил двоюродному брату, что берет обратносвое обвинение. Генрих же молчал: в глубине души он не верил ни одному словугосподина адмирала. Напротив, он считал, что давняя ненависть Гиза и Колиньиимела весьма понятные причины. И вот Гиз подослал убийцу к тому, кто когда-тохотел смерти его отца. То обстоятельство, что старик — вождь протестантов,играло здесь меньшую роль, а может быть, и никакой. «Не в него целился убийца,а поэтому нам нечего за себя бояться. Марго!» — воскликнул кто-то внутри него,хотя он и продолжал размышлять. — «Да старик и не умрет. Просто он привыкнапускать на себя торжественность и даже в сомнительных случаях призывать всвидетели господа бога. Марго!» — бурно воззвало опять его сердце, и он ускорилшаг.

Амбруаз Паре разложил хирургические инструменты: надо было оперироватьпростреленную руку. Корнатон, верный слуга господина адмирала, и его пасторМерлен плакали, а немец-толмач, Николаус Мюс, с горестью созерцал могучуюфигуру страдальца, ибо он любил и почитал его. — Сегодня тоже пятница, тот жедень, когда страдал наш спаситель, — шептал толмач в тишине комнаты.

А между тем король Наваррский сделал то, чего требовало его чувствособственного достоинства. Вместе с Конде и молодым Ларошфуко он отправился кКарлу Девятому и заявил жалобу на покушение: покушаясь на господина адмирала,они подняли руку и на Генриха и на всех ревнителей истинной веры. Карл сам едвабыл в силах говорить: случившееся потрясло его еще сильнее, чем Наварру. Онтолько пролепетал, заикаясь: для него-де это все равно, что его собственныераны, — его палец, его рука. И он потряс перед ними руками, словно вдоказательство того, что отомстит за это злодеяние. Однако мать не дала емукончить, ибо она была тут: как только Медичи узнала, что явились протестанты,она отперла свою дверь. — Рана нанесена всей Франции! — воскликнула она. — Ещенемного, и они нападут на самого короля в его опочивальне! — При этом онаизобразила великий страх и действительно напугала своего бедного сына. Он всееще не мог поверить, что его родная мать способна участвовать в заговоре противнего. И король Наваррский, который был в этом убежден, все же заколебался:мадам Екатерина почти разубедила его, так как по-своему была искренна. Покушениена жизнь адмирала произошло слишком рано: Гиз действовал по собственномупочину.

Генрих не стал снова просить, чтобы Карл отпустил его и его людей, ссылаясьна то, что для них теперь в Париже небезопасно. Он удовольствовался обещанием,что король самолично посетит господина адмирала. — И я тоже, — поспешнодобавила старая королева. Не хватало еще, чтобы ее бедный сын беседовал подушам со своим так называемым отцом!

Раненому пришлось вытерпеть два разреза, которые были сделаны на руке, чтобыудалить пулю. Тот, кто отвращает взгляд от своей терзаемой плоти и во имягосподне преодолевает боль, скорее сохранит мужество, чем тот, кто, стоя рядом,все время видит перед собою какую-нибудь залитую кровью, изрезанную частьнашего бренного тела. И господин адмирал утешал других, пока пастор Мерлен невспомнил, что это, собственно, его обязанность. Он обратился к богу с горячеймолитвой, и как раз вовремя, ибо больной, пока раны еще не были перевязаны,потерял так много крови, что его силы начали угрожающе падать. Хирургнахмурился, он тоже, в сердце своем, молился, прикладывая ухо к грудипациента.

Когда господин адмирал наконец снова открыл глаза, то прежде всего как можногромче возблагодарил бога за эти раны, которых отец небесный его удостоил. Еслибы всевышний обращался с ним по заслугам, во сколько раз сильнее следовало быему тогда страдать! Пастор отлично понял то, чего не замечал сам тяжелобольной:подобными признаниями адмирал невольно подчеркивал вину своих убийц. Это былонедопустимо, и Мерлен предостерег его. Господин адмирал тотчас заявил, чтопрощает их. Со всем смирением, на какое он был способен, Колиньи исповедалсяперед всевышним и предал себя его милосердию.

— О господи! Что сталось бы с нами, если бы ты воззрел на прегрешения наши!Не оставь меня своей милостью, вспомни, что я отверг всех ложных богов ипоклонялся только тебе, предвечному отцу спасителя нашего Иисуса Христа!

Под ложными богами он разумел не только святых, но также Марса и Цереру, чьибесстыдные и пышные телеса нагло подпирают камин посреди королевского дворца, атакже Плутона и Юпитера, которых изображал на маскарадах полуголый король.Колиньи не любил этот грешный мир, хоть и боролся за него с таким упорством. Онне верил в вещественность, и для него было истинным только то, что незримо. Ион говорил богу, который был ему ведом: — Если мне все-таки суждено умереть, топрими меня сразу же в царствие твое, и я буду покоиться среди блаженных. —Адмиралу Колиньи столько пришлось бороться за презренный мир, что покой,пожалуй, был бы ему весьма кстати.

Все же одно угнетало его, в одном хотелось ему убедить господа бога,который, может быть, смотрел на дело несколько иначе. В то время как онпроизносил обращенные к богу слова, за ними безмолвно и неотступно следовалидругие. Вдруг он сказал громко: — Я не повинен в смерти Гиза. Господи! Несовершала этого рука моя!

Наконец он произнес их громко, они прозвучали; оставался только вопрос,действительно ли они достигли слуха всевышнего и приняты им. Тревожный взглядадмирала тянулся к потолку, точно вслед за ними. Но тут в комнату вошел корольФранции.

Карл только что отобедал, было два часа, его сопровождали мать, брат д’Анжуи многочисленная свита, среди них и Наварра, окруженный своими единоверцами.Карл Девятый приблизился к ложу раненого и сказал: — Отец мой, вы ранены, а ястрадаю. Клянусь так страшно отомстить, что моя месть не сотрется никогда изпамяти потомков.

При этих словах мадам Екатерине и ее сыну д’Анжу, видимо, стало не по себе.Все взгляды невольно обратились к ним. Кроме того, королева и ее сын отличновидели, что большинство собравшихся здесь — протестанты. Все же они утешалисебя тем, что в городе герцог Гиз уже принял необходимые меры. А пока имприходится быть свидетелями того, как старый мятежник выставляет себя передкоролем его единственным другом. И о чем заботится этот человек, которыйобречен умереть! А Колиньи говорил: — Разве не позорно, сир, что какой бывопрос ни обсуждался в нашем тайном совете, герцогу Альбе сейчас же становитсявсе известно? — При этом Екатерина Медичи сказала себе, что как раз обратноебыло бы недопустимо. Эта мелкая итальянская княгиня почитала высшей властью насвете дом Габсбургов. А ее королевство? Ну что ж, она поддерживает его единствои в этот трудный час дала себе клятву, не останавливаясь ни перед какимкровопролитием, защищать его от еретиков-разрушителей; Она делала это ради себясамой, единственно ради своей одряхлевшей и уже недолговечной особы, но силы наэто ей давала покорность мировой державе.

Когда Колиньи наконец замолчал, — его речь состояла из одних обвинений,причем он явно злоупотреблял преимуществами умирающего, — то потребовал отподавленного и на все готового Карла еще разговора с глазу на глаз. И Карлдействительно предложил матери и брату отойти от кровати адмирала. Ониотступили на середину комнаты. В эту минуту их окружали только протестанты, истарая королева со своим любимчиком-сыном физически оказалась во властимногочисленной толпы дворян-гугенотов. «Стоит вам только за нас взяться… вэту минуту сила на вашей стороне. Хорошо, что вы не такие, как я! Вы верите,будто закон существует, и на этом терпите поражение. Как часто я нарушаласобственные эдикты и смеялась над вашей свободой совести, а вы всякий разверили мне сызнова и сейчас опять положитесь на слова моего бедного слабогосына. Тут ничего не поделаешь, вы заслуживаете своей участи. Меня вы, конечно,не тронете, хотя это в вашей власти, но скоро вы упустите даже последнюювозможность!»

Так размышляла мадам Екатерина, стараясь этим отогнать страх, а время отвремени, сощурившись, бросала вокруг себя недобрый и хитрый взгляд, но еетяжелое свинцовое лицо неизменно выражало только строгость и достоинство.Кроме того, она прислушивалась к разговору, происходившему у постели больного,хотя, увы, ничего не могла разобрать. Поэтому она спокойно решила, что поракончать эти пустые разглагольствования, и просто приблизилась снова к кровати —протестанты пропустили ее, это ведь была мадам Екатерина — и посоветовала сынуболее не утомлять раненого. Карл возмутился: он-де здесь король и так далее. Ноона к этому приготовилась. Конечно, умирающий — смутьян и подстрекает противнее Карла.

Когда, уйдя на противоположный конец комнаты, Медичи взялась как следует засвоего бедного сына, он ей все выложил: — Адмирал правду говорит! Во Франциикороли отличаются тем, что могут делать своим подданным и добро и зло. А этапривилегия вместе с ведением дел давно перешла к вам, мадам! — Карл выкрикнулэто очень громко, так что все слышали. И если до сих пор еще могли бытьколебания, после этих слов судьба адмирала стала делом решенным. И самое лучшеедля него, если господь даст ему умереть своею смертью.

Королевский гнев невозможно было укротить, пока король оставался в этойкомнате, где стояла кровать с лежавшим на ней отцом его, поверженным рукойубийцы, где находился хирург, показавший ему медную пулю, пастор, вокругкоторого протестанты опустились на колени, чтобы шепотом помолиться вместе сним, и еще некто — все равно кто, — бормотавший про себя: «Сегодня тожепятница».

Карл предложил своему отцу убежище в Лувре, большего он действительносделать не мог. Наварре он сказал, взяв его при этом за плечи и притянув ксебе: — Рядом с тобой, милый брат! Ту комнату, которую только что отделали длятвоей сестры, чтобы она, открыв дверь, могла войти к вам обоим, к тебе и кМарго. Если хочешь, я отдам эту комнату моему отцу!

Генрих поблагодарил; после слов Карла ему стало гораздо легче. Разыгравшиесяздесь сцены подействовали на него угнетающе. Только теперь это покушение наубийство предстало перед ним во всей своей наготе. «Раз Карл предлагает Лувр икомнату моей сестры, дверь которой ведет ко мне, значит, старуха проиграла, яже вижу. Вот она. Повертывается спиной и, переваливаясь, уходит».

Наконец король, его мать и вся свита удалились, а в нижнем этаже домасостоялось совещание протестантских князей и дворян. Многие требовали, чтобыгосподина адмирала немедля увезли из Парижа в его замок Шатильон: когда онибыли наверху, в комнате адмирала, они стояли так, что им было видно лицоуходившей королевы, и лицо это, которым она в ту минуту уже владеть была не всилах, побуждало их упорно стоять на своем. Но Телиньи, зять адмирала,воспротивился: он не желал оскорблять государя таким недоверием. КорольНаваррский же решил: — Господин адмирал будет жить в Лувре, в комнате рядом смоею, при открытой двери. А вокруг его постели день и ночь будут стоять моидворяне. — Когда он произносил эти слова, сердце у него вдруг забилось, все жеон договорил до конца. И, хотя было неясно, опасается он согласия своихприближенных или желает его, большинство протестантов его поддержало.

Потом все еще раз поднялись наверх. Раненому переменили повязки, истерзаннаяплоть невольно влекла к себе взоры. Кто-то сообщил адмиралу результатсовещания, и Колиньи, глядя вверх и принося господу в дар свою боль, ответилтолько: — Да.

А в углу стоял человек, он что-то бормотал про себя на чужом языке, всегонесколько слов, и повторял их все вновь и вновь.

Накануне

Как весело в городе, охваченном волнением! Здесь не перестают игратьсвадьбу, людям то и дело предлагается что-нибудь новенькое и удивительное — нетолько придворным, но и простонародью и почтенным горожанам. Неожиданности,необыкновенные происшествия так и сыплются на вас. Ну, прямо балаган наярмарке, да только бесплатный! Чуть не каждый час исполняется какое-нибудь вашежелание, ибо кто не смакует тайком картины всевозможных бед, хотя морозподирает по коже! А теперь все это приходит само, ты же благополучно остаешьсяв стороне и только наслаждаешься лицезрением всяких ужасов. Так подавай ихсюда, и побольше! Побольше!

Король разбойников женился на нашей принцессе, а в другого еретика стреляли.То одно, то другое! Прямо карусель, да и только! Теперь его дом окружаетмногочисленная охрана. Надо сходить поглядеть, правда ли насчет пятидесятиаркебузиров. Хо-хо! Не колите! Не стреляйте! Мы простой народ, да почтенныегорожане! Видишь, я верно сказал. Старый еретик вчера хвост поджал и просилкороля защитить его. Нет, ты сам себя защити, как будут наступать Гизы! Вонон, наш прекрасный герцог! Он показывается народу, а особенно женщинам. Даздравствует Гиз! Постой! Куда? Герой наших мечтаний, а удираешь отгугенотов?

Так обстояло дело. В то двадцать третье число впервые не повезло народномулюбимцу Гизу. Медная пуля из аркебузы в конце концов попала в него же, вот каквышло. Гиз, его брат и кардинал были взяты на подозрение и только временнооставлены на свободе. А их приверженцев в Сен-Жерменском монастыре схватили,судебное дело началось, король поклялся, что он Гизов из-под земли достанет,если они виновны. Но те уже успели покинуть двор и под сильным прикрытиемоставили Париж, впрочем, это была одна видимость и обман. Если бы только мадамЕкатерина их позвала, они были бы досягаемы в любое время.

Мадам же Екатерина оказалась в тот день в накладе, если судить по внешнемуходу событий, и противостоять событиям мадам Екатерине помогли ее самообладаниеи вера в себя; ибо она была убеждена, что жизнь зла и что именно она заодно сжизнью, а другие — против. Впрочем, ее астролог объяснил ей, каким образом всепроизойдет.

Пока было светло, она внимательно все рассмотрела: и многочисленную стражуна улице Засохшего дерева и не только это. Во всех домах, находившихсяпоблизости, ее бедный сын разместил гугенотов. То и дело справлялся он осостоянии больного. Осведомлялась и его мать, отнюдь не из пустого лицемерия.Если господину адмиралу Колиньи, паче чаяния, станет лучше, это может повести ксамым серьезным последствиям. И когда она слышала ответ: да, ему действительнолучше, то думала про себя, что для него это очень плохо. Под влиянием своихтайных мыслей и посоветовала она дочери, молодой королеве Наваррской, проведатьадмирала.

Марго училась не только по книгам: она умела уже разглядеть основное и влюдях. Особенно же за последнее время. И убедилась, что гугеноты, несмотря навсе свое безрассудство, все-таки невинны и беззащитны, словно ягнята. Такимисделал гугенотов их бог, ибо дал им совесть, и, на свою беду, они слишком к нейприслушивались. Послушно выполняла Марго требования своей свирепой матери.Раньше мадам Екатерина казалась ей будничной, хоть она и властвовала над этимибуднями, которые могли таить в себе и кое-какие опасности. Но, с тех пор какМарго полюбила, мать точно изменила свой облик, и какой-то голос, голос любви,отважился спросить Марго, оправдывает ли она, как прежде, мадам Екатерину.Ответа голос не получил. «Это было бы уж по-гугенотски… — подумала Марго. —Но мы все же отправимся в дом к адмиралу, посмотрим, как он себя чувствует, ипотом скажем маме, что он умирает, скажем на всякий случай. Это будет самоеправильное».

Оказалось, что больному стало лучше. Он даже хотел было подняться, чтобыпринять королеву Наваррскую. Она этого не допустила, а когда его пастор началблагодарственный псалом и кучка скромных людей, находившихся в этой суровой ипростой комнате, опустилась на колени и присоединила свои голоса, встала наколени и Марго и тоже запела. При этом сердце бурно колотилось у нее в груди.Но, во-первых, ее свита осталась внизу, а двери и окна были закрыты. И потом,этих ягнят нечего бояться: они, конечно же, не пойдут к ее матери и не выдадутее.

Поручение от матери получил и д’Анжу, поэтому он сделал так, что начальникомотряда, охранявшего Колиньи, оказался злейший враг адмирала, некий Коссен. Сэтой минуты король Наваррский во всем встречал только препятствия, и целый деньу него ушел на то, чтобы с ними справиться. Из-за каждой аркебузы, которуюдрузья адмирала хотели пронести к нему в дом, начинались бесконечныепрепирательства с Коссеном. Его поведение дало друзьям основания еще разпотребовать перевода адмирала в другое место. Против были, как и при первомсовещании, сам Колиньи, его зять, Конде и Генрих Наваррский… Они все ещевозлагали свои надежды на Карла, а с ним тем временем творилось что-тосовершенно неожиданное.

Вначале ничего не было заметно, король лег спать в присутствии многихпридворных. И Наварра терпеливо торчал здесь же, хотя очень устал отбесконечных усилий обеспечить господину адмиралу безопасность. Тотчас послекороля отправился и он в свою опочивальню. Генриха сопровождалидворяне-протестанты. Его королевы еще не было; вскоре он узнал, что она якобымолится в своей библиотеке. Это всякому показалось бы странным, особенно жеему. Марго, молящаяся наедине, под всевидящим оком божиим! Но на душе у неебыло тяжело, ее томило какое-то предчувствие. Она провела вечер у матери,сидела на каком-то ларе и, как обычно, пыталась читать.

У мадам Екатерины были гости, сначала пришел брат Марго д’Анжу, затемявилось еще несколько человек; среди них оказался только один француз — некийгосподин де Таван, трое остальных были родом из Италии; и тут принцесса Валуапоняла, что это сборище предвещает необычайные события. Вдруг ей пришли напамять более ранние наблюдения, над которыми она до того не задумывалась. Нотеперь такая беспечность уже была невозможна. Сидя на ларе в другом концекомнаты и делая вид, будто поглощена своими фолиантами, она сталаприслушиваться, и ей удалось перехватить несколько сказанных свистящим шепотомитальянских слов. Они не сулили ничего хорошего: адмирал Колиньи долженумереть, и все находившиеся здесь люди, в первую очередь ее мать, решилизаставить ее брата-короля дать на это свое согласие.

Бедняжка Марго почувствовала небывалое смятение и, вместо того чтобы прятатьглаза, старалась перехватить взгляд матери. Но как только она с нимвстретилась, мадам Екатерина грубо на нее накинулась. Старая королева, котораяникогда не повышала голоса и даже пороть умела без особого волнения, приняласьосыпать свою дочь итальянскими ругательствами и, наконец, обозвала ее шлюхой:пусть немедленно убирается из комнаты. Отсюда и отчаяние растерявшейся бедняжкии ее беседа с богом. Марго знала слишком много и могла поведать об этом тольковсевышнему. Когда ее возлюбленный повелитель послал за ней, спрашивая, куда жеона запропастилась, она тотчас последовала его зову и нашла его в постели,окруженного четырьмя десятками гугенотов. Многих она еще не знала, ибо замужембыла слишком недавно. Все говорили, перебивая друг друга, о несчастном случае сгосподином адмиралом. И в который раз уже решали: как только рассветет, Карлнепременно должен дать им право преследовать Гиза, иначе они это право возьмутсилой! Так прошла ночь, и никто глаз не сомкнул.

Где брат мой?

Тогда они вошли в опочивальню Карла. Стража пропустила их, ибо это былимадам Екатерина, ее сын д’Анжу и те четверо — она их тоже прихватила. КарлДевятый мгновенно сел на постели, он решил, что сейчас его убьют. Затем узналсвою мать, она велела ему подняться. Когда он был в состоянии ее выслушать, онапрежде всего напугала его, заявив, что он погиб. Вопрос идет о престоле и ожизни. Дальнейшие разъяснения она предоставила остальным. Те принялисьдоказывать королю, вдаваясь во всякие подробности, что Колиньи призвал сюдаполчища немцев и швейцарцев, Карлу с ними не справиться.

— Что ж, продолжай звать его отцом! — вставила мать ледяным тоном. С другойстороны-де, католики, наконец, решили двинуться на протестантов, но уже не подего началом. — А ты тряпка и сидишь на своей заднице между обеими партиями, иобе видят в тебе врага, — заявил его брат д’Анжу, который еще никогда неосмеливался так с ним разговаривать. Его Карл хоть понимал; кроме него, понималеще господина де Тавана. Лопотание же трех итальянцев он разбирал тем меньше,чем громче и нахальнее они что-то выкрикивали, силясь выражаться по-французски.Все вдруг заговорили с Карлом совсем иначе, чем вправе ожидать король. Словновсе его понимание роли государя подвергалось сомнению. Король должен бытьдалек и недоступен, точно на портрете, всем своим видом он держит людей напочтительном расстоянии — тем, как он стоит, выступает, смотрит на них косящимвзглядом из-под полуопущенных век.

Поэтому Карл Девятый выпрямился как можно величественнее — насколько этобыло возможно в ночной сорочке, к тому же он запутался в ней ногами. Посмотрелсвоим косящим взглядом на вторгшихся к нему наглецов и заявил: — Судебное делопойдет своим чередом. Виновность Гизов ясна. Я покараю их. Такова мояволя.

А мадам Екатерина ему в ответ: — Нет, не твоя. Это воля твоих гугенотов, аты лишь их орудие, бедный сын мой. Если же ты будешь допрашивать Гизов, онитебе скажут, что действовали только по указанию твоей матери и твоего брата,ибо именно мы повелели стрелять в адмирала, чтобы спасти тебя.

Она преподнесла ему это чудовищное разоблачение, даже не повысив голоса,даже не пожав плечом; поэтому в первую минуту он не в силах был сообразить, чтоименно она совершила. И довольно спокойно переспросил: — Ты повелела? Мать,этого не может быть!

Она сидела перед ним, подняв взор к потолку, но неотступно продолжаласледить за сыном. Три итальянца уже хотели снова вмешаться. Д’Анжу приказал иммолчать, он с трудом сдерживал дрожь. Наступила опаснейшая минута; напраснолюбимчик королевы перед тем убеждал ее не открывать Карлу правды. Она жесчитала, что правда жестка, как палка, и потому очень полезна ее бедному сыну.— Да, я повелела, — подтвердила она и продолжала сидеть все в той же позе,глядя в потолок и зорко наблюдая за происходившими в сыне переменами. Карлпобледнел, потом вспыхнул, сделал резкое движение к двери, сдержался. В течениедвух-трех секунд казалось, что он вот-вот вызовет стражу и всех тут жеарестует, в том числе и свою мать.

Этого не случилось. Кровь бросилась ему в голову, он покачнулся. — Сядь, сынмой, — посоветовала она ему, а любимчику сделала знак, чтобы тот перестал такнелепо трястись.

«Мясник колеблется, — подумала она о Карле Девятом. — А моими действиямиГабсбург будет доволен, да и созвездия хотят этого. Все в порядке».

Карл оперся о спинку стула и злобно процедил: — В монастырь бы вас заточить,мадам, вы сделали меня убийцей моего лучшего друга и призвали на мою головупроклятия современников и потомков.

Однако мадам Екатерина не утратила своего спокойствия, оно доходило докакой-то тупости и в конце концов должно было парализовать каждого. Онанеумолимо шла к цели: — Так как ты уже заслужил проклятие, спаси хоть своюжизнь и свой престол! Ведь достаточно одного удара мечом!

Он понял, кому нужно нанести этот удар. И, словно сам был им сражен,повалился на стул. Он совершил роковую ошибку: отныне все, по одному иливместе, уже могли нажимать на него сколько им было угодно. — Ведьодин-единственный удар мечом, сир, прикажите нанести его и тем самымпредотвратите неисчислимые бедствия и избиения многих тысяч!

Карл судорожно помотал головой и закрыл глаза. — Парижские кварталывооружаются, — воскликнул д’Анжу, осмелев, и стукнул кулаком по столу. Париждействительно хватался за оружие, но виной тому был сам д’Анжу, пустивший слух,будто на Париж идут ускоренным маршем несметные полчища гугенотов.

Карл чуть приоткрыл глаза и бросил на брата усталый взгляд, полный глубокогопрезрения. Припертый к стене, потерявший мужество, он все же на свой ладсопротивлялся; он замкнулся в себе и глубоко презирал их. Тогда заговорщикиудвоили усилия, стараясь скопом сломить волю одного человека: — Ты уже неможешь отступить… Вы уже не можете, сир… отступить… — Один поддерживалдругого, голос предыдущего сливался с голосом последующего и все-такисамостоятельно проступал сквозь остальные: низкий глухой голос старухи,крикливые голоса обоих итальянцев и еще чей-то, скрипучий, как у попугая. Ад’Анжу и Таван то и дело как бы вонзали в эту мешанину подзадоривающий боевойклич: — Смерть адмиралу!

Карл терпел пытку целый час. Время от времени он повторял, хотя его никтоуже не слушал, да и не намерен был слушать: — Я не позволю пальцем тронутьадмирала. — И еще говорил: — Я не могу нарушить свое королевское слово. — Онего дал французскому дворянину, но забыл, кто перед ним сейчас. Поэтому он всеравно что ничего не сказал.

Вдруг у него вырвался стон, однако он поборол свою слабость, поднял голову иугрожающе простер руки к двери. «Значит, все-таки решил позвать стражу?» —подумала его мать, и ей стало не по себе. Но он сделал нечто гораздо болеенеожиданное. Он спросил:

— Где брат мой?

Тут воцарилось глубокое молчание; все смотрели то на него, то друг на друга.Что он хотел этим сказать? Кого имел в виду? Мать ответила: — Твой брат здесь,сын мой. — Но так как ее ответ не оказал на него никакого действия, онаперестала что-либо понимать. Во всем, что касалось фактов, мадам Екатеринунельзя было смутить, но перед чувствами она терялась. Да ее и не было при том,как однажды вечером ее бедный пьяный сын, словно затравленный, шептал на ухосвоему зятю: — Наварра! Отомсти за меня! Потому и сестру тебе отдаю! Отомсти заменя и мое королевство!

По чистой случайности молодой король Наварры в это время лежал в постели,окруженный сорока протестантами. Но ведь он мог бы и встать. Немало требованийсобирались они предъявить королю; можно было и не откладывать до утра, аотправиться к нему сейчас же и, располагая превосходящими силами, взятьприступом его прихожую. Вот дверь уже распахивается: брат мой! Ты пришелосвободить меня!

Но дверь не открывается, брат оставил его, несчастный понял, что конецблизок, и мадам Екатерина это сразу по нему увидела, в таких вещах онаразбиралась. Карлу кажется, что он всеми предан, брошен на произвол судьбы.Скорее нанести последний удар, добить его. Опираясь на палку, она вскочила сместа, схватила за руку своего сына д’Анжу и закричала громче, чем все оникричали до сих пор: — Уйдем отсюда, бросим этот двор, чтобы спастись от гибелии не видеть катастрофы! А как легко было ее избежать! Но у твоего брата нетмужества! Он трус!

Услышав это, Карл вскочил. Трус! Ему почудился свист хлыста, словно егоударили по лицу. Перед ним разверзлась бездна — ведь мать отступилась от него,В нем бушевали противоречивейшие мысли и чувства: честь, страх, ярость исознание своей правоты — все перемешалось, ему чудилось, что он весь истерзан;его лицо подергивалось; он готов был упасть перед ними на колени и готов быллюбого из них заколоть кинжалом. Однако он избрал третье — он словно обезумел.И эта вспышка бешенства в последнюю минуту спасла его от гибельного отчаяния.Карл забегал по комнате, зарычал, чтобы еще пуще разжечь себя. В егонеистовстве было столько же актерства, сколько и подлинного ужаса, от которогосодрогалось все его существо. Он носился взад и вперед, расталкивая иотшвыривая к стенам всех, кто попадался ему на пути. Мадам Екатерина выказаладаже неожиданную резвость: присела за шкафом, напоминавшим крепость, истаралась определить, до каких пределов он доведет свою ярость. Даже тут онасомневалась в способностях своего бедного сына.

Но вот Карл остановился посреди комнаты, чтобы лучше выделяться какцентральная фигура и живое воплощение угрозы. Царила мертвая тишина; несмотряна это, он взревел: — Тише! — Все еще разжигая себя, он начал извергать хулу наматерь божию. Затем открылась и цель его безумия: — Вы хотите убить адмирала —и я хочу! И я хочу! — заревел он так, что у него в самом деле головазакружилась. — Но пусть и все остальные гугеноты во Франции, — свирепоевращение глазами и рев, — пусть все тоже погибнут! Ни одного, ни одного неоставляйте в живых, а то он явится потом упрекать меня! Уж от этого увольте,да, увольте! Ну, действуйте же, отдавайте приказания. — Топанье ногами и рев. —Ну? Скоро? А не то…

Но никакого «а не то» быть не могло, и несчастный отлично это знал. Онизаспешили, толкая друг друга, ибо каждый старался выскочить из комнаты первым.Последней выходила мать: в дверях она обернулась и одобрительно кивнула ему —что было совсем необычно. Притворив за собой дверь, она на миг задержалась,прислушиваясь, как он себя теперь поведет. Пожалуй, в комнате стало слишком ужтихо. «Обморок? Но ведь не слышно, чтобы он упал. Нет, едва ли. Конечно, нет»,— решила мадам Екатерина и, переваливаясь, озабоченно поспешила за остальными.Ибо многое надо было еще решить и сделать без промедления.

Если она раньше мысленно заглядывала в бездну, то не слишком верила, чтокогда-нибудь действительно достигнет другого края. И вот она уже на той стороне— благодаря своему терпению, отваге и предусмотрительности. Поэтому ей однойпринадлежит по праву верховное руководство предстоящими событиями. Ее сынад’Анжу нужно держать от всего этого подальше. Будущему королю не подобает личноучаствовать в таком предприятии, которое, хотя оно полезно и своевременно,все-таки может оставить на действующих лицах кое-какие не совсем приятныеследы. Полночь. Какой завтра день? Ах да, святого Варфоломея. Как бы нашидеяния ни шли в ногу с мировой историей, нам всегда грозит опасность, что онибудут поняты неверно и что благодарности за них мы не получим.

Признание

И вот они ворвались во двор его дома. Адмирал Колиньи услышал, что в дверьгрохают кольями и прикладами. Кто-то командовал: он узнал резкий, раздраженныйголос — это Гиз. И тут же понял, что его ждет смерть. Он поднялся с постели,чтобы встретить ее стоя…

Его слуга Корнатон надел на него халат. Хирург Амбрауз Паре спросил, что тампроисходит, и Корнатон ответил, взглянув на адмирала: — Это господь бог. Онпризывает нас к себе. Сейчас они вломятся в дом. Сопротивление бесполезно.

Стучать внизу перестали, ибо Гиз обратился с речью к своему отряду. В этомотряде было очень много солдат, среди них — и солдаты из охраны адмирала,которых король Наваррский разместил в лавках напротив: он, видно, непредполагал, что их начальник может предать Колиньи из одной только ненависти.Отряд Гиза занял улицу Засохшего дерева и все выходы из нее, а также дома, гдеостановились дворяне-протестанты. Им уже не суждено было попасть к господинуадмиралу, жизнью которого они так дорожили, ибо они уже лишились своейжизни.

Зазвонил колокол в монастыре Сен-Жермен л’Оксерруа. Это был сигнал. На улицывышли отряды горожан-добровольцев. Они узнавали друг друга по белой повязке наруке и белому кресту на шляпе. Все было предусмотрено заранее, перед каждымпоставлена определенная задача — и перед простыми людьми и перед знатью.Господин Монпансье взял на себя Лувр, обещав, что не даст ускользнуть оттуда ниодному протестанту. Улица Засохшего дерева была предоставлена господину Гизу,ибо он сам просил о чести прикончить адмирала, который до сих пор еще не умер,а только ранен и находится в беспомощном состоянии. Под глухое бормотаниеколокола он резким голосом возгласил, обращаясь к своему отряду: — Ни в однойвойне не завоевали вы себе такой славы, какую можете добыть сегодня.

Они не могли с ним не согласиться и храбро двинулись вперед.

— Как ужасно кто-то закричал, — сказал в комнате наверху пастор Мерлен.Отчаянный вопль еще стоял, у всех в ушах. Слуга Корнатон пояснил, что кричаласлужанка, ее убили. — Они уже на лестнице, — сказал капитан Иоле. — Но мыпостроим наверху заслон и дорого продадим наши жизни. — И он вышел к своимшвейцарцам.

При Колиньи находились еще его врач, его пастор, его слуга, не считаячетвертого — скромного незнакомца, избегавшего взгляда господина адмирала, нотщетно: факелы солдат бросали в комнату яркий свет, как будто снаружи пылалпожар. Лицо господина адмирала казалось спокойным, присутствующие моглипрочесть на нем лишь внутреннее спокойствие и бодрость духа перед лицом смерти;он хотел, чтобы они ничего другого и не увидели, не были свидетелями егообъяснения с богом, которое все еще продолжалось и ни к чему не приводило. Аего людям пора бежать отсюда, и как можно скорее. Он отпустил их и решительнопотребовал, чтобы они уходили от опасности: — Швейцарцы еще удерживаютлестницу. Вылезайте на крышу и бегите. Что касается меня, то я давно ужеприготовился, да вы ничего и не смогли бы сделать для меня. Предаю душу своюмилосердию божию, в коем я и не сомневаюсь.

И он отвернулся от них — безвозвратно; им оставалось лишь тихоньковыскользнуть из комнаты. Когда адмирал решил, что он наконец один, то повторилгромким голосом: — Твоему милосердию, в коем я и не сомневаюсь, — иприслушался, не последует ли подтверждение.

А швейцарцы еще удерживали лестницу. Колиньи слушал. Но подтверждения непоследовало. С каждым мигом его лицо менялось, словно он постепенно погружалсяв пучину ужаса. Спокойствие и бодрость перед лицом смерти, где вы? Сквозьпривычные черты адмирала явственно проступил другой человек — поверженный иуничтоженный. Его бог отверг его. Но швейцарцы еще удерживают лестницу. «Дотого, как они отдадут ее, я должен убедить тебя, боже мой. Скажи, чтонеповинен я в смерти старика Гиза. Не отдавал я такого приказа. Ты знаешь это.Я не хотел его смерти, ты можешь это подтвердить. Что же, я должен был удержатьруку его убийц, если Гиз решил убить меня самого? Этого ты не можешь требоватьот меня, о господи, и ты не признаешь меня виновным. Что? Я не слышу тебя.Ответь мне, о господи! У меня остается так мало времени, только пока швейцарцыеще удерживают лестницу».

Вокруг него стоял гул и грохот, он доносился с улицы и из самого дома;старик же продолжал спорить и бороться: потрясая сложенными руками и подняввверх свое суровое лицо старого воина, он обращался к неумолимому судье. Ивдруг услышал тот голос, которого так ждал… Великий голос проговорил: — Тывиновен. — Тогда христианин в нем содрогнулся первой дрожью освобождения отземной гордыни и неискоренимого упорства:

— Да, я виновен. Прости меня!

Швейцарцы больше не удерживали лестницы: все пятеро были мертвы. Буйная ордапротопала наверх; они хотели высадить дверь, но она поддалась не сразу. Когдаони наконец проникли в комнату, они поняли, что послужило им препятствием: напороге лежал ничком человек. Они набросились на него и решили, что прикончилиего. Однако он умер уже раньше, слишком потрясенный зрелищем того, какхристианин боролся и обрел спасение; а был это всего-навсего немец-толмачНиколай Мюсс. Глубокое почитание и любовь к господину адмиралу придали емумужества — он один остался с ним в комнате, чтобы вместе умереть.

От толпы отделился некий Бэм, тоже швейцарец, но служивший д’Анжу. И видитБэм: у камина стоит старик, из благородных, из тех, к кому Бэм обычноприближался так, словно на брюхе полз. Но сейчас он рявкнул: — Ты что лиадмирал? — Однако вопреки ожиданию в обращении с этим стариком ему не удаласьта бесцеремонность, которая необходима, чтобы убийца поднял руку на своюжертву, и ради которой он вдруг называет ее на «ты». Нет, важный старикпродолжал удерживать его на почтительном расстоянии, и нелегко было Бэмусделать последние два шага.

— Да, я, — прозвучал ответ адмирала, — но моей жизни ты сократить не всилах.

Столь загадочный ответ мог бы понять лишь тот, кто видел, как этот старецотдал себя на суд божий и для рук человеческих стал уже неуязвим. И Бэмсмутился; растерянно посмотрел он на свое оружие, которое презрительноразглядывал стоявший перед ним важный старик. А держал он в руках длинныйзаостренный на конце кол, каким высаживают ворота. Им он и хотел садануть в бокгосподина адмирала — и, когда тот отворотил лицо, Бэм так и сделал. Колиньиупал. Другой швейцарец — комната была полна ими — успел еще увидеть это лицо иподивился не сходившему с него выражению уничтожающего превосходства, котороешвейцарец, рассказывая позднее об этой сцене, назвал самообладанием. Колиньи,сраженный ударом, еще успел что-то пробормотать, но все были слишком возбужденыи не поняли, что; а сказал он только: — Добро бы еще человек, а то какая-томразь… — Эти предсмертные слова были полны нетерпимости к людям.

Когда Колиньи уже лежал на полу, остальные наемники доказали, что они тоженедаром получают жалованье. Мартин Кох ударил его своей секирой. Третий ударнанес Конрад, но лишь после седьмого адмирал умер. Господа, ожидавшие внизу, водворе, теряли терпение. Герцог Гиз наконец крикнул: — Ну, как там, Бэм,кончили?

— Кончили, ваша милость, — крикнул Бэм в ответ; и как он был рад, что можетснова сказать «ваша милость», вместо того чтобы всаживать в бок «вашей милости»острый кол!

— Выкинь-ка его нам в окошко! Рыцарь д’Ангулем не верит, пока не увидитсобственными глазами.

Ландскнехты охотно выполнили приказ, и тело Колиньи упало к ногамстолпившихся внизу дворян. Гиз поднял с земли какую-то тряпку, отер кровь солба умершего и сказал: — Он, я его узнаю. А теперь — остальных. — Затем,наступив ногой на лицо убиенного, заявил: — Мужайтесь, господа! Самое трудноемы совершили.

Утро только забрезжило.

Резня

Когда забрезжило утро, молодой король Наваррский сказал своей жене, лежавшейрядом с ним, и своим сорока дворянам, окружавшим его ложе: — Спать уже нестоит. Пойду, поиграю в мяч, пока встанет король Карл; а тогда я непременнонапомню ему о его обещаниях. Королева Марго нашла, что это весьма кстати, онанадеялась, что, когда все мужчины выйдут, ей наконец удастся заснуть.

На рассвете (верней — еще только бледнела короткая летняя ночь) в одном изпокоев Лувра, выходивших окнами на площадь и прилегающие к ней переулки, стоялиКарл Девятый, его мать, мадам Екатерина, и его брат д’Анжу. Они молчали,прислушивались, с нетерпением ожидая, когда же раздастся выстрел из пистолета.Тогда они будут знать, что именно произошло, и посмотрят, как событияразвернутся дальше. Выстрел раздался, и тут они вдруг засуетились и спешноотправили на улицу Засохшего дерева гонца с приказом господину Гизу немедлявозвратиться к себе домой и ничего против господина адмирала не предпринимать.Они, конечно, знали, что посылать уже поздно, и отрядили к Гизу придворноголишь для того, чтобы потом сослаться на это обстоятельство перед немецкимикнязьями и английской королевой и тем снять с себя часть вины. И все-таки ониотдавали эти уже бесполезные распоряжения с искренним усердием, словно можнобыло еще на что-то надеяться. Мадам Екатерину и ее сына д’Анжу как будтоохватила даже запоздалая паника: а вдруг дело сорвется! Только Карл, трепеща иточно в беспамятстве, ожидал, что вот-вот придет весть: ничего-де не случилось,все это ему просто померещилось.

Но не оставлявший сомнений ответ был получен, и Карл тут же прибег к своемудобровольному безумию. Взревев и тем явно показав, что он невменяем, онпоспешил к себе и стал требовать, чтобы сюда немедленно доставили Наварру иКонде — притащили сию же минуту! Это оказалось совершенно излишним, так как онисами уже шли к нему.

По пути к королю они услышали в открытое окно набат. Они остановились, но ниодин из них не решился выдать своих опасений. Генрих все же сказал вслух: — Мыв западне. — Затем добавил: — Но мы еще можем кусаться, — ибо позади и вперединего стояли его дворяне, весь коридор был полон ими. Однако едва он успелприободрить их, как распахнулись все двери — справа, слева, спереди и сзади — иизвергли толпы вооруженных людей. Первыми были убиты Телиньи, зять адмирала, игосподин де Пардальян. Только это Генрих и успел увидеть, его сразу жепротолкнули вперед. Кто-то схватил его за руку и втащил в одну из комнат. Кондепоследовал за Генрихом, ибо в начавшейся свалке они держались плечом к плечу,чтобы успешнее защищаться. Когда они очутились в комнате, Карл собственноручнозапер дверь. Это была его опочивальня.

И вот все трое, стоя у двери, стали прислушиваться к шуму снаружи; а оттудадоносился истошный крик, звон клинков, глухой стук падающих тел, хрип умирающихи снова истошный крик. Когда все заколотые поблизости от двери испустилипоследний вздох, вой и вопли стали удаляться. Одни взывали: — Слава Иисусу!Другие ревели: — Смерть! Смерть! Всем смерть! — Рев уходил все дальше. Крики: —Tue! Tue [11], — то усиливаясь, то ослабевая,перекатывались по залам и переходам, туда, сюда. Тем, кто слушал, чудилось,будто замок Лувр сверху донизу захвачен злыми духами, а не дворянами и ихсолдатами. То, что здесь вершили люди, казалось каким-то чудовищнымнаваждением. Так и тянуло выглянуть за дверь: наверное, на самом деле никакойрезни нет. Только ширится свет августовского утра, и единственные звуки — этодыхание спящих.

Однако никто не выглянул за дверь. И у Карла и у его двух пленников стучализубы, каждый прятал от остальных свое лицо. Один закрыл его руками, другойотвернулся к стене, третий низко опустил голову. — Вам тоже кажется, что это неможет быть правдой? — наконец проговорил Карл. С той минуты, как те, за дверью,начали буйствовать точно помешанные, от его недавнего безумия не осталось иследа. — И все-таки это правда, — продолжал он, немного помолчав, и тут наконецвспомнил слова, которые непременно надо было сказать: — Вы сами во всемвиноваты. Мы были вынуждены опередить вас, раз вы устроили заговор против меняи всего моего дома. — Так он впервые выдал за свое нашептанное ему матерью,мадам Екатериной, но дальше в своих оправданиях не пошел. Конде резко возразилему: — Тебя-то я давным-давно мог прикончить, если бы только захотел, когда насбыло в Лувре восемьдесят дворян-протестантов; и никакого заговора нам непонадобилось бы, чтобы всех вас перерезать.

Генрих же сказал: — А мои заговоры обычно ограничиваются постелью, где ялежу с твоей сестрой. — Он пожал плечами, как будто о его соучастии и речи немогло быть. Он даже усмехнулся: при данных обстоятельствах было бы чрезвычайнополезно — это было бы прямо-таки спасительным выходом, если бы усмехнулся иКарл. Однако король Франции предпочел разъяриться, хотя бы в предвидении техоткрытий, которые ему предстояло сделать своему зятю Генриху. Тот ведь еще незнает о смерти адмирала! Поэтому Карл повысил голос и стал уверять, будтоПардальян, наваррский дворянин, который теперь лежит за дверью убитый,проговорился и выдал план заговорщиков. Он якобы воскликнул и очень громко: «Заодну руку адмирала будут отсечены сорок тысяч рук!»

Затем Карл взвинтил себя еще сильнее, чтобы его речь как можно большепоходила на речь человека невменяемого, и они наконец узнали о кончине адмиралаКолиньи. Охваченные леденящей дрожью, Генрих и Конде глядели друг на друга иуже не обращали внимания на Карла, предоставив ему рычать сколько угодно, покаон окончательно не осип. Карл всячески поносил адмирала, называл его обманщикоми предателем. Колиньи-де желал только гибели королевства и потому заслужилсамое страшное и беспощадное возмездие. Произнося эти слова, лившиесянеудержимым потоком, он невольно начинал верить в них, и им постепенноовладевали ненависть и страх. В конце концов в его дрожащих руках блеснулкинжал. Но те двое этого тоже не заметили, перед ними возникали иныевидения.

Вот их полководец, он выходит из палатки, кругом стоит его войско, а они ужедержат под уздцы своих коней. И сейчас же несутся в бой, навстречу врагу, попятнадцать часов не слезая с седел; они великолепны, неутомимы, они нечувствуют своего тела. Ветер подхватывает нас, глаза становятся все светлее изорче, мы видим так далеко, как никогда, ведь теперь перед нами враг. Хорошомчаться навстречу врагу, когда ты совсем невинен, чист и нетронут, а он погрязв грехах и должен быть наказан! Как символ всего этого, и только этого,предстал перед ними Колиньи в тот час, когда они узнали о его смерти. Генрихвспомнил, что его мать Жанна крепко надеялась на господина адмирала, а теперьвот нет уже на свете ни Жанны, ни Колиньи. И он предоставил полоумному Карлубесноваться, пока у него хватило сил, а сам опустился на ларь.

Но вот голос Карла становится все более хриплым, а в комнату, как и прежде,врывается истошный вой и крик. Когда Карлу все же пришлось заговорить сподобающей его сану ясностью, он приказал им отречься от своей веры: только такони спасут свою жизнь. Конде тут же крикнул, что об этом и речи не может быть ичто вера дороже жизни. Генрих нетерпеливо остановил его и, обратившись к Карлу,успокоительно заметил: — Мы об этом еще потолкуем. — А кузен вздумал во что быто ни стало сопротивляться, хотя это было уже без пользы. Он распахнул окно,чтобы звуки набата ворвались в комнату, и под звон колокола поклялся, что еслибы даже наступило светопреставление, он останется верен истинной религии.

Генрих снова затворил окно; затем направился к Карлу, который с кинжалом вруке стоял перед шкафом, похожим на крепость: перекладины, пушечные ядра изчерного дерева, железные скобы. Он подошел к беснующемуся королю и, указывая наКонде, прошептал Карлу на ухо, спокойно, но твердо: — Безумец — вот этот, сосвоей религией. Вы же, сир, вовсе не безумны. — Карл замахнулся кинжалом, ноГенрих оттолкнул его руку. — А это лучше оставь, августейший брат мой! — Как оннашел нужное слово? Едва Карл услышал его, он выронил кинжал, и тот, упав,откатился в сторону. Обвив руками шею друга, кузена, зятя или брата, беднягаразрыдался: — Я же не хотел этого!

— Охотно готов поверить, — отозвался Генрих. — Но тогда кто же хотел? —ответом послужил только донесшийся откуда-то истошный вой и крик. Карл,продолжая всхлипывать, все же сделал какое-то движение, указывая на стену,словно у нее были уши. Да, ведь и на этот раз мадам Екатерина могла по своемуобыкновению просверлить дырочку и подглядывать. Но вероятнее, что она сейчасприслушивается к кровавой свалке, иначе и быть не может, даже если человек —самый зачерствелый убийца. И в самом деле Екатерина, переваливаясь, бродит посвоим покоям и еще неувереннее, чем обычно, тычет палкой в пол. Она проверяеткрепость дверей, исподтишка разглядывает своих широкоплечих несокрушимыхтелохранителей, спрашивая себя, долго ли они будут ее защищать. Ведькаким-нибудь отчаявшимся гугенотам, хотя бы и последним, может же взбрести наум все-таки ворваться к ней и отнять у нее драгоценную старую жизнь, прежде чемих самих прикончат. Но на крупном свинцовом лице королевы ничего не отражается,глаза тусклы. Вот она подошла к одному из шкафов и еще раз проверила егосодержимое: порошки и склянки в полном порядке. На худой конец всегда остаетсяхитрость, и даже тех, кто врывается, чтобы тебя прикончить, можно уговоритьсначала чего-нибудь выпить…

А Генрих посмеивался, он беззвучно хихикал: ему так же трудно былоудержаться от смеха, как его шурину Карлу от рыданий. Когда смешное ужасно, онотем смешнее. В ушах стоит истошный вой и крик резни, а в воображении встают еевиновники, во всем их безобразии и убожестве. И это великое благодеяние, ибоесли нельзя даже посмеяться, то от ненависти задохнешься. В эти часы Генрихнаучился ненавидеть, и хорошо, что он мог поиздеваться над теми, когоненавидел. Мрачному Конде он крикнул: — Эй! Представь себе д’Анжу! Как онкричит: «Tue!» — и при этом лезет под стол! — Мрачность Конде не исчезла, ноКарл развеселился; он жадно спросил: — Ты правду говоришь? Мой брат д’Анжулезет под стол?

Этого Генрих и ждал: он умел играть на чувствах Карла к наследнику престола.Отвлечь его напоминанием о нелюбимом брате полезно: пусть забудет, что здесьнаходятся его родичи-гугеноты, что они в его власти, а он невменяем. Когдаопасность близка, комический элемент особенно полезен: изображая вещи всмехотворном виде, можно хотя бы отдалить ее. Генрих, в эти часы познавшийненависть, оценил и великую пользу лицемерия. Поэтому он воскликнул,прикидываясь прямым и откровенным: — Я отлично знаю, августейший брат мой, чтов душе никто из вас не желает дурного! Вам просто захотелось какого-нибудьразвлекательного занятия, ну, вроде турнира или игры в колечко. Tue! Tue! —передразнил он убийц и так завыл, что у каждого пропала бы охота к подобномуразвлечению.

 вернуться

11.

Бей! Бей! (франц.)

— В самом деле? — спросил Карл, словно сбросив с себя огромную тяжесть. —Ну, тогда я уж одному тебе признаюсь: вовсе я не сумасшедший. Но у меня нетдругого выхода. Подумай, ведь моя кормилица — гугенотка, и я с детства знаюваше учение. А д’Анжу хочет меня убить. — Он заверещал, выкатывая глаза, словноперед новым припадком безумия — настоящего или притворного. — Но если я умру,отомсти за меня, Наварра, за меня и мое королевство!

— Мы ведь действуем с тобою заодно, — настойчиво подчеркнул Генрих. — Еслибудет нужно, ты сделаешься безумным, а я шутом, ведь я в самом деле шут.Хочешь, покажу фокус? Превосходный фокус? — повторил он с некоторойнерешительностью, ибо втайне не был уверен, что его затея кончитсяблагополучно. Стоявший позади Карла похожий на крепость шкаф — перекладины,пушечные ядра черного дерева, железные скобы — приоткрылся. Только Генрихзаметил это и тотчас узнал высунувшиеся оттуда лица, взглядом он приказал имеще потерпеть. А тем временем начал перед носом у Карла производить рукамимагические пассы, какие обычно выделывают ярмарочные фокусники и шарлатаны. —Ты, конечно, полагаешь, — заговорил он особым, напыщенно хвастливым тоном,присущим подобным людям, — что тот, кто умер, мертв. Но не мы гугеноты. У насдело обстоит не так плохо. Успокойся же, августейший брат мой! Вы перебили вЛувре восемьдесят моих дворян, но первые два уже успели ожить.

Он, стал водить руками сверху вниз вдоль шкафа, выворачивая все десятьпальцев, и притом на некотором расстоянии от дверок, чтобы не сказаться слишкомблизко к чуду, которое должно было сейчас произойти. Отступил и Карл, лицо еговыражало недоверие и страх.

— Изыдите! — наконец воскликнул Генрих. Шкаф широко распахнулся, и в тот жемиг д’Обинье и дю Барта уже валялись в ногах у Карла. Все это произошлонастолько быстро, что Карл не успел издать первый вопль вновь овладевшего имбешенства; поэтому он промолчал, хмуро разглядывая воскресших. А они лежали наколенях, туловище одного было наполовину короче туловища другого; оба прижималик груди ладони, как приличествует бедным изгнанникам, дерзнувшим возвратитьсяиз тех краев, откуда нет возврата. Оба одновременно проговорили глухим голосом:— Простите нас, сир, что мы оставили царство Плутона! Окажите снисхождение инекроманту, который нас вызвал оттуда!

На этот раз Карл решил отменить очередной приступ безумия. Он сел и заявил:— Вас еще тут не хватало! Ну, раз уж так вышло, вставайте, но что же мне с вамиделать? Какая мерзость! — На самом деле это был трезвейший миг в его жизни;все, что свершено и что еще должно свершиться, мучило его, отталкивало своейнизостью, как это видно и на его портрете: король из угасающего рода, белыйшелк, взгляд искоса, говорящий о пресыщении и подозрительности, но одна ногаотставлена, как в балете. И вот Карл Девятый слегка повертывает руку ладоньюкверху: этим движением он всем дарует свободу.

И они сейчас же ею воспользовались. Дю Барта направился к двери и отпер ее.Д’Обинье кивнул на одно из окон, в которое уже вливался дневной свет: — Нашесчастье, что ночью оно стояло открытым и здесь никого не было.

Дю Барта быстро возвращается: он перед тем выглянул за дверь. Она тут жеснова отворилась.

Свидание

Дверь отворилась, она широко распахнулась, и вошла королева Наваррская,мадам Маргарита Валуа. Марго.

Ее брат Карл сказал: — А вот и ты, моя толстуха Марго! — Генрих воскликнул:— Марго! — Первым, непосредственным чувством обоих была радость. Вот она,Марго, все же не погибла, хотя открылось столько засад, столько преступныхзамыслов, и в ней все та же утонченная красота и тот блеск, к которому до этойночи как будто стремилась жизнь. Невзирая на радость, Карл и Генрих невольносодрогнулись: «А я не был с ней в минуту опасности! Но что это? Она выглядиттак, словно ничего не произошло».

А был у нее такой вид потому, что она успела смыть немало крови и слез нетолько со своего лица, но и с тела и уж потом появилась здесь всеребристо-сизом и розовом наряде, подобном утренней заре, и в жемчугах,мерцающих на ее нежной атласной коже. И стоило это немалого труда! Ибо на нейтолько что лежал, вцепившись в нее, охваченный смертным ужасом умирающийчеловек. Другие, уже будучи на краю гибели, бросались к Марго с мольбой, видя вмолодой королеве последнюю надежду, и от отчаяния рвали на ней в клочьярубашку, и даже ее прекрасных рук не пощадили, впиваясь в них ногтями, которыеот страха стали острыми, как у зверей. Какой-то обезумевший придворныйвознамерился убить ее самое, лишь потому, что яростно ненавидел еевозлюбленного повелителя. — Наварра дал мне пощечину, за то я убью самоедорогое для него существо, — хрипел капитан де Нансей где-то близко, совсемрядом с ней; он было схватил ее, вытянув когтистую лапу и решив, что уж теперьжертва не уйдет. У Марго все еще стояли в ушах его свирепые слова, она ощущалаего жадное дыхание и просто понять не могла, как ей удалось спастись от него вее комнате, набитой людьми. Ибо даже позади кровати лежали они, катались пополу, вопя от боли, или вытягивались, онемев и оледенев навек. Все это неслаМарго в своей душе, а казалась при этом безмятежной, как молодое утро; но тоготребовали приличия и присущее ей самоутверждение: «Мой повелитель должен менялюбить!»

Она попыталась взглянуть Генриху прямо в глаза, но это почему-то оказалосьнеобыкновенно трудным. И не успели их взгляды встретиться, как она невольноотвела свой. Впрочем, уклонился и он и тоже посмотрел мимо нее. Ради бога, какже так? Не может этого быть! — Мой Генрих! Моя Марго! — сказали обаодновременно и двинулись друг к другу. — Когда же мы расстались? Разве так уждавно?

— Я, — сказала Марго, — лежала в постели и решила заснуть, а тыподнялся.

— Я поднялся и вышел с моими сорока дворянами, которые окружали наше ложе.Я собирался сыграть с королем Карлом партию в мяч.

— Я же, мой возлюбленный повелитель, решила заснуть. А вот вышло так, чтоменя всю залили кровью и слезами — и сорочку и лицо. Даже предсмертный потумирающих падал на меня. Все это сделали, увы, наши люди. Они всех твоихперебили, а так как я больше всех твоя, то лучше бы и мне умереть. Но все-такия явилась к тебе, хотя мне пришлось переступать через мертвых, и вот как мысвиделись!

— Вот как мы свиделись, — повторил он с глубокой печалью и сдержал себя,чтобы тут же не пошутить. А она почти надеялась на это. Такого мальчишкуужасное особенно смешит. «Впрочем, нет, — вспомнила она, — здесь ведь я самавоплощаю в себе весь ужас…» — Я твоя бедная королева, — не сказала, а дохнулаему в лицо Марго. Он кивнул и прошептал:

— Да, ты моя бедная королева, ты дочь женщины, которая убила мою мать.

— И ты слишком сильно любил меня, слишком сильно любил.

— А теперь эта женщина убила всех моих людей.

— И ты уже совсем не любишь меня, совсем не любишь.

Тут он готов был раскрыть объятия, захваченный одним ее голосом, так как онне смотрел на нее, его глаза были опущены. В душе он уже раскрыл их; он толькождал одного ее слова, легчайшего движения, но ничего не последовало. У нее былотакое чувство, что нет, она не может, не должна, или что этого недостаточно.«Неужели я потеряла его?» — Марго отошла, скользнула рукой по лбу и затемпроговорила вслух, для всех:

— Я пришла к моему брату-королю. Сир, я прошу вас подарить жизнь несколькимнесчастным! — И она опустилась перед Карлом Девятым на колени не без соблюдениядолжного церемониала: горячая мольба просительницы, но облеченная торжественнойчопорностью, следовать которой государи должны уметь всегда. — Сир! Даруйте мнежизнь господина Лерана, он вбежал ко мне в комнату, весь исколотый кинжалом иокровавленный, когда я еще лежала в постели, и из страха перед убийцами охватилменя руками так крепко, что мы упали за кровать. Даруйте мне также жизнь вашегопервого дворянина де Миоссена, человека в высокой степени достойного, игосподина д’Арманьяка, первого камердинера короля Наваррского!

Она сказала это, следуя до конца всем правилам этикета, хотя Карл и перебилее. Разве он не обрадовался тому, что она уцелела? Да, но тут же им овладелобезграничное отвращение ко всему происходящему. И во время этого свидания междуГенрихом и Марго он ничего не замечал, ничего, кроме отвращения, не чувствовал.Они жили в своем мире, Карл в своем. И вдруг он понял, что кому-то от негочто-то нужно: его сестре, она следит за ним, она шпионит, а потом все донесетматери — какие слова он сказал да какое у него было лицо! Поэтому он делаетдругое лицо, он заставляет себя побагроветь — это он может; жилы на лбу у неговздуваются, он изо всех сил свирепеет, вращает глазами. Затем начинаетсяподергивание конечностей, головы, скрежет зубов, и, когда все подготовлено,он рявкает.

— Больше ни слова, пока жив хоть один еретик! Отрекайтесь! — рычит Карл,обращаясь к присутствующим, ибо в его комнате находятся четыре оставшихся вживых гугенота, именно ему они обязаны тем, что они еще на свете, и его мать,без сомнения, об этом узнает.

Генрих спешит удержать своего кузена Конде, но тщетно: тот считает деломчести тоже орать во весь голос. В своей вере он-де никому не обязан отчетом,кроме бога, и от истины не отречется, чем бы ему ни угрожали! Тогда Карл, ужеокончательно рассвирепев, бросается к нему. Дю Барта и д’Обинье, не вставая сколен, хватают его за ноги, а он рычит: — Смутьян! Бунтовщик и отродьебунтовщика! Если ты через три дня не заговоришь иначе, я прикажу тебя удавить!— Итак, Карл все же дает ему срок в три дня — при столь неудержимой ярости этобыл еще очень приличный срок. Тогда Наварра, который нес перед всемипротестантами гораздо большую ответственность, чем Конде, поступил так же, какв первый раз: с видом смиренного ягненка обещал он переменить свою веру,обещал, невзирая на резню. Но он вовсе не собирался сдержать свое слово, хотяоно и было дано, а Карл отлично знал, что он его не сдержит. Они незаметноподмигнули друг другу.

— Я желаю насладиться лицезрением моих жертв! — вопил что есть силы, не щадяголосовых связок, безумный повелитель кровавой ночи. И если кто находилсяпоблизости — часовые, дворяне, привлеченные любопытством придворные и челядь, —все могли подтвердить, что да, Карл Девятый от содеянного не отрекается итеперь с удовлетворением разглядывает каждую жертву своей кровожадности. Авместе с тем, выходя из комнаты, он как бы нечаянно коснулся рукою руки своегозятя, короля Наваррского, и Генрих услышал шепот Карла:

— Мерзость! Мерзость! Будем стоять друг за друга, брат.

А затем сделался окончательно таким, каким его заставляли быть, — жестокимКарлом Варфоломеевской ночи: он упивался видом убитых — тех, кто лежал у самойего двери, и всех других, попадавшихся ему по пути. Он отбрасывал ногой ихбесчувственные тела, наступал на головы людей, которые уже не могли нисопротивляться, ни ненавидеть. Он непрестанно бормотал проклятия и угрозы, притом его мало заботило, что их никто не слышит, кроме нескольких его безмолвныхспутников. Всюду было пусто, ни души, ведь убивать — работа утомительная, посленее убийцы либо спят, либо пьянствуют. И мертвецы были одни.

Казалось, их здесь неисчислимое множество: живые не производят такоговпечатления, ибо любое скопище живых вновь рассеивается. Мертвые же не спешат,им принадлежит вся земля и все, что на ней вырастает, — все формы, все судьбы,некое будущее, настолько безмерное, что его называют вечностью. Вдруг Агриппад’Обинье заговорил:

Смерть ближе с каждым днем. Но только за могилой
Нам истинная жизнь дается божьей силой,
Жизнь бесконечная без страха и забот.
Пути знакомому кто предпочтет скитанье
Морями бурными в густеющем тумане?
К чему блуждания, когда нас гавань ждет?
Его голос звучит глухо, словно в царстве мертвых, чья жизнь тянется черезвсе времена, а потому замедлена и приглушена. И гулко отдаются только проклятиябезумного. Генрих знал эти стихи: Агриппа их прочел впервые в ночь его свадьбы,перед тем как образовалось длиннейшее шествие и Карл Девятый во главе всехсвоих придворных проводил Генриха к супружескому ложу. Теперь по коридорамдвигалось иное шествие, хотя оно направлялось к той же комнате. Генрих неоглядывался на Марго.

Она шла среди других мужчин, которым до нее не было никакого дела, иприбрела последней. Никогда еще за всю свою жизнь принцессы мадам Маргарита неощущала так глубоко свое бессилие, как сейчас, когда она пробиралась вслед засумасшедшим и несколькими побежденными между повсюду валявшимися трупами. Чтоза необъяснимые лица были у некоторых: на них отразилось изумление, почти стыдза какое-то великое счастье. Зато у других мертвецов не осталось и следаодухотворенности, словно они раз и навсегда отправились в ад. Все это мадамМаргарита замечала, и, когда она вдруг увидела, что таким же стал и один из еепрежних возлюбленных, ей сделалось дурно. Дю Барта подхватил ее, и, опираясь наего руку, она с трудом потащилась дальше.

Перед камином стояли, обнявшись, два трупа: они закололи друг друга и так ине разомкнули объятий. Некоторые протестанты, видимо, оказались небезоружными ирешили продать свою жизнь как можно дороже. Какая-то убитая женщина лежалана груди у мужчины, которого, должно быть, старалась спасти. Но не смогла. «И яничего не смогла, — думает Марго, тяжело повиснув на своем спутнике и едваволоча ноги. — Не смогла. Ничего я не смогла». Через перила перевалился толстыйповар, белый колпак сполз у него с головы и скатился по лестнице. В том жеположении Генрих застал его совсем недавно, или это был другой повар? Тогда онбыл пьян, теперь он мертв. Впрочем, так и выходит: две оргии — брачная ночь исегодняшняя. Вторая произошла через двадцать четыре часа, помноженные на шесть,да и была она покрепче первой: от нее остались неподвижные тела и призраки.Внешне следы были схожи, но смысл их был совсем иной.

Генрих поскользнулся в луже крови, очнулся от своих дум, увидел померкшеелицо молодого Ларошфуко, последнего вестника его матери, и уже не могсдержаться, он разрыдался, закрыв лицо руками, и рыдал, точно ребенок: — Мама!— Его друзья сделали вид, что не слышат. Карл продолжал разыгрывать изверга, аможет быть, действительно стал им во время этого странствования по безднампреисподней. Марго зашептала, ее слова предназначались только для Генриха:— Его я не могла спасти. Я уже втащила его в нашу дверь, но они вырвали его уменя и убили. — Она ждала ответа. Он молчал. Генрих прошел слишком трудный идолгий путь, пока достиг этой двери, прошел без Марго, и каковы бы ни были тежизненные пути, которые им еще предстоят, прежним он уже не будет с нейникогда. У этой двери, отмеченной трупом молодого Ларошфуко, стоял совсемдругой Генрих, чем тот, который выбежал из нее с легким сердцем.

Этот знал. Этот слушал целую ночь истошный крик и вой, разносившиеся позамку Лувр. Этот глядел в лицо своим мертвым друзьям, он распрощался с ними и сдружеским общением людей между собой, с вольной, отважной жизнью. Дружный отрядвсадников, кони — голова к голове, смиренный псалом, а с полей прибегаюткрасивые девушки. Как радостно и быстро летим мы вперед под летящими впередоблаками! Но теперь он войдет в эту комнату поступью побежденного, поступьюпленника. Будет покорным, будет совсем иным, скрыв под обманчивой личинойпрежнего Генриха, который всегда смеялся, неутомимо любил, не умел ненавидеть,не знал подозрений. — Кого я вижу, вот радость, он цел и невредим! Друг деНансей, какое счастье, что хоть с вами-то ничего не случилось! Многиезащищались, знаете ли, когда было уже поздно. Да ничто не помогло, и поделом.Кто же так глупо лезет в ловушку? Только гугеноты на это и способны. Я-то нет,я, де Нансей, уже не раз становился католиком, почаще, чем вы, заделаюсь им итеперь. Помните, как мои люди старались оттащить меня от моста у ворот? А ярвался к моей королеве и к ее, достойной восхищения, мамаше, мне здесь и место.Вас, друг де Нансей, мне пришлось ударить, чтобы вы меня впустили, зато сейчася крепко обниму вас.

Он так и сделал. И капитан не успел опомниться, как получил от Генрихадоказательство его пылкой любви. Никакие маневры не помогли, пришлось стерпетьпоцелуи в обе щеки, хотя Нансей при этом громко заскрежетал зубами. А потом, неуспел он опомниться, как ловкий проказник был уже далеко.

Генрих находился в комнате, которую отперла Маргарита. Дверь, как она нибыла широка, заслонял Карл. Он никому не давал войти, хотя неумолчно вопил, чтовот еще остались протестанты, надо поскорее свести с ними счеты. Де Миоссен,первый дворянин, все еще лежал ничком перед извергом, колени у негоодеревенели, но он вовсе не был похож на человека, которому предстоит умереть,а скорее на старого чиновника, которому раньше времени хотят дать отставку.Д’Арманьяк, камердинер-дворянин, не соизволил повергнуться к стопам короля. Онзакинул голову, выставил вперед ногу и прижал руку к груди. На постели лежалагруда окровавленного белья, из нее выглядывали молодые влажные глаза. — Ктоэто? — спросил Карл и позабыл взреветь. —

Камердинер ответил: — Господин Габриель де Леви, виконт де Леран. Я позволилсебе перевязать его. Правда, он уже залил кровью всю постель. Остальным, сир,не помогли бы никакие перевязки. — Движением, в котором выражалась и боль и всеже презрение к смерти, он указал на несколько трупов.

Карл уставился на них, потом, найдя ту мысль, которая ему была нужна,завопил: — Эти собаки-еретики осмелились осквернить комнату моей сестры,принцессы Валуа, довели дело до того, что их здесь прикончили! Вон отсюда,тащите их на живодерню! Нансей, тащите их вон! — И капитану ничего неоставалось, как вместе со своими людьми приняться за уборку трупов. А темвременем Карл всем своим телом прикрывал уцелевших. Как только солдаты скрылисьза поворотом, он, сопя и устрашающе выкатывая глаза, накинулся на Миоссена ид’Арманьяка.

— Пошли отсюда к черту! — Этого ему не пришлось повторять. Дю Барта ид’Обинье также воспользовались случаем и исчезли. Карл сам запер за всемидверь.

Он сказал: — Я надеюсь на гасконцев: они проводят беднягу де Миоссена, и попути с ним ничего не случится. Смотри, Марго, если ты вздумаешь докладыватьматери, что я щажу гугенотов, так имей в виду: я знаю про тебя кое-что похуже.Вон один лежит на твоей собственной постели. — И, обращаясь скорее к самомусебе, добавил: — Около него еще есть одно место. Почему бы рядом с ним не лечьи мне? Ведь и меня ждет та же участь. — И он улегся на окровавленное одеялорядом с грудой белья. Вскоре лицо его и дыхание стали, как у спящего. ОднакоГенрих и Марго видели, что из-под его закрытых век бегут слезы. Из глазмолодого Лерана тоже текли слезы, хотя он их уже закрыл. Так покоились другподле друга две жертвы этой ночи.

Конец

Марго приблизилась к окну и стала смотреть на улицу. Но ничто изсовершавшегося там не доходило до ее сознания: она была поглощена одним — онаждала Генриха. «Вот он подойдет сзади и, шепнет мне на ухо, что это только сон.Потом начнет все и всех вышучивать, а на самом деле будет думать только о нашейлюбви. Nos belles amours», — подумала она его словами. Своими словами онаподумала: «Наше ложе залито кровью. Мы шли сюда, пробираясь среди трупов егоубитых друзей. Моя мать сделала меня его врагом. Он ненавидит меня. А его онапревратила в пленника. Я больше не могу уважать своего мужа. Значит,конец».

Но пока она раздумывала о конце их любви, неутомимая надежда начинала всесызнова: «Стоя у меня за спиной, он шепнет мне, что это только сон… Нет! —решила она. — Нет, не скажет он этого! Не такой человек! Да еще при его нелепоймужской гордости! Наверняка сидит сейчас позади меня, отвернулся и ждет, когдая сама его ненароком поцелую. Я ведь ученее его, многоопытнее, и я женщина! Мнепредоставляет он дальнейшее, и неужели у меня не хватит умения доказать этомумальчику, что не всякая правда — правда?»

Однако не успела она обернуться, как вдруг услышала оглушительный трезвон.Звонили все парижские колокола: только одного, который перед тем ворчал низко иглухо, уже не было слышно: вероятно, он начал первым и теперь, довольный, чтодело сделано, умолк. Но, несмотря на оглушительный гул набата, сквозь него всеже прорывался истошный крик и вой. — Слава Иисусу! Смерть всем! Tue! Tue! —разносился по городу многоголосый рев. Один взгляд, брошенный на площадь иулицы, — и Марго отшатнулась: ученая и многоопытная, а об этом позабыла. Что женам теперь делать, дитя мое, несчастное дитя мое?

Она обернулась — Генриха в комнате не было. Двое лежавших на кровати мужчин,стонали, обоим снилось, что их казнят под набатный звон всех колоколов Парижа ипод истошный вой толпы. И вдруг все это как будто перенеслось сюда, в комнату:нестерпимые звуки уже сверлят и буравят голову, вокруг тебя точно бушует буря,ты не можешь устоять на ногах, тебя сотрясает ужас. Это произошло потому, что всоседней комнате распахнули окно. Туда удалился Генрих. Только бы не видеть ине слышать всего этого вместе с Марго, уж лучше одному. Вот он и толкнул дверьв ту комнату, которая была сначала приготовлена для его сестрички и где потомхотели спрятать адмирала от убийц. Марго бессильно поникла головой:«Переступить этот порог? Увы, не переступишь! Пойти к Генриху? Уже нельзя».

А он смотрел и слушал. Площадь внизу кишела людьми, они валили из улочек ипереулков, и все были страшно заняты — ни одного праздного зрителя. Все былизаняты только одним: убивали или умирали; и они трудились с великим усердием,уподобляя свои движения размаху колоколов и совершая их в такт истошным воплям.Работали на совесть. И все же — какое разнообразие, сколько изобретательности.Вон наемный убийца тащит старика, аккуратно обвязанного веревкой, чтобы броситьего в реку. Какой-то горожанин прикончил другого с особым тщанием иобстоятельностью, затем взвалил его себе на спину и отнес к куче трупов, ужеголых. Раздевал убитых народ: это — дело простонародья, а не почтенных горожан.Каждому свое. Почтенные горожане поспешно уходили, унося с собой тяжелые мешки,набитые деньгами: они знают, где у соседей-еретиков что припрятано. Иные тащатцелые сундуки, для чего опять-таки пользуются плечами народа. Вон пес лижетрану своей заколотой кинжалом госпожи. Растроганный убийца невольно гладит его,прежде чем перейти к новой жертве. Ведь и у этих людей есть сердце. Убивают ониза всю свою жизнь, наверное, в течение одного только дня, а собак они ласкаюткаждый день.

В конце переулка виднелся холм, на нем вертелись крылья ветряной мельницы —и сейчас и всегда. По мосту, через реку, можно было бы бежать отсюда, если бытолько перебраться. Целая толпа теснившихся на мосту беглецов погибла подударами охраны. Ибо охрана, которой командовали всадники, оказалась на месте,ей полагалось поддерживать порядок. Горожане — пешие и конные — свободнопередвигались в проходах, которые каждый убивающий должен был оставлять междусобой для тех, кто убивал рядом с ним. Свободное место в таком деле необходимотак же, как оно необходимо трудолюбивым пчелам в их работе. Если бы не вся этакровь и еще кое-что, а в особенности адский шум, с некоторого расстояния моглопоказаться, что эти добрые люди просто рвут цветы на лугу. Во всяком случае,над ними синело безмятежное небо, полное солнечного блеска.

«Аккуратно работают, — подумал Генрих. — Но если уж так захотелось убивать,зачем делать столь тщательное различие между теми, с белой повязкой, и другими,у которых ее нет? Чтобы иметь право на убийство, разве нужно непременно бытьбелым? Но ведь они убивают не для себя, а для других, по чужому приказу, радичьих-то целей, а потому их и не мучат угрызения совести. При всем ихнеистовстве (очень похоже на то, что и неистовы они по приказу) они работаютчестно, на совесть. Вон строят виселицу: ее кончат, когда все уже будутперебиты и останется повесить только трупы. Но громилам все равно, они жедействуют не для себя: это я запомню. Как легко толкнуть их на дурное игибельное! И будет гораздо труднее добиться от них чего-либо доброго. Присоответствующих обстоятельствах и почтенные горожане и простонародье — всеведут себя как последняя мразь», — подумал Генрих; об том же были последниеслова умирающего Колиньи.

Местами хозяйничало явное безумие. Оно важно разгуливало по площади, безвсякой пользы для общего дела, и только его голос назойливо верещал: — Пускайтекровь! Главное — пускайте побольше крови! Врачи говорят, что в августекровопускание не менее полезно, чем в мае! — Так покрикивал, подгоняя всех этихребят, некий господин де Таван; сам он ни до чего не касался. Зато он сидел всовете с мадам Екатериной, когда решался вопрос о резне, и был в этом советеединственным французом.

А вот из проулка кого-то выводит белогвардеец-одиночка и добросовестнейшимобразом ревет, обращаясь к самому себе: — Tue! Tue! — Генрих хочет закричать,но голос не повинуется ему. Он хочет сбросить оцепенение, схватить аркебузу,выстрелить. Увы, напрасно: на свете есть только палачи и жертвы. Старыйтолстяк, мой учитель Бовуа, не дал ни тащить себя, ни толкать: он спокойно идетрядом с ревущим наемником. Бовуа — философ и считает, что жизнь имеет цену,лишь пока она разумна. «Господин де Бовуа, что вы делаете? Вы опускаетесь наколени, и ваша широкая одежда ниспадает складками до земли, вы полныдостоинства и самообладания. Вы молитвенно складываете руки и терпеливо ждете,пока палач наточит свой меч. Господин де Бовуа, мой добрый учитель!»

Генрих бросается на пол, он закрывает лицо рукавом и не видит, как старомутолстяку сносят голову.

Не увидел он также и того, как из соседнего дома выбежала женщина спосудиной в руках: она поставила ее под забившую струей кровь и стала жаднопить.

Когда Генрих опомнился, дверь в супружескую опочивальню была заперта. Маргозаперла ее.

Moralite

Trop tard, vous etes envoute. Les avertissements venant de toutesparts n’y font plus rien. Les confidences du roi votre beau-frere restentsans echo et les inquietudes de votre bien-aimee n’arrivent pasa vous alarmer. Vous vous abandonnez a votre amour tandis que lesassassins eux memes ne voient qu’en frissonnant de peur, autant que dehaine, approcher la nuit sanglante. Enfin vous la rencontrez, cettenuit-la, comme vous auriez fait une belle inconnue: et pourtantdeja M. l’Amiral avait succombe, presque sous vos yeux. N’est-cepas que vous saviez tout, et depuis longtemps, mais que vous n’aviez jamaisvoulu ecouter votre conscience? Votre aveuglement ressemblait enquelque sorte a cette nouvelle demence sujette a caution de Charles IX. Il l’аchoisie comme refuge. De votre cote vous vous etiezrefuse a l’evidence pour etablir votre alibi d’avance. A quoibon, puisque alors vous deviez tomber de haut et qu’il vous faudra expierd’autant plus durement d’avoir voulu etre heureux sans regarder enarriere.

Поучение
Поздно, злые чары подействовали. Предостережения, идущие отовсюду, уже непомогут вам. Признания вашего шурина-короля и тревоги вашей возлюбленной нетрогают вас. Вы предаетесь любви, в то время как сами убийцы дрожат не толькоот ненависти, но и от страха, видя приближение кровавой ночи. Вы же встречаетеэту ночь, как будто она прекрасная незнакомка. Однако уже погиб г-н адмирал,почти у вас на глазах. Не правда ли, вы все это знали наперед, знали давно, новы так и не пожелали внять голосу своей совести? Ваше ослепление несколькопоходит на тот неизвестный доселе вид безумия, который овладел Карлом IX. НоКарл избрал его как прикрытие. Вы же со своей стороны не захотели признатьочевидность, желая заранее обеспечить себе алиби [12]. Какой в этом прок? Ведь через то вы обрекли себя нападение с высоты и впредь будете принуждены тем горше искупать свое желаниебыть счастливым, не оглядываясь.

V. Школа несчастья

Я не знал, что такое ад

Мысль, с которой он повалился на пол, первой пришла к нему, когда оночнулся. — Мой добрый учитель, — начал Генрих, словно тот еще был жив и мог емупомочь. И услышал ответ: — Я живу очень замкнуто, люди дают мне всякие мерзкиепрозвища и пишут их на дверях.

Эти слова, действительно сказанные когда-то, прозвучали у него в душе такотчетливо, что он невольно обернулся. Нет, Генрих один, супружеская опочивальнязамкнута, кругом притаилась тишина. Колокола замолкли, истошный крик и войвнизу на площади с восходом солнца куда-то отступил, и усердные труды людейкончились. Ничто не шевелилось, кроме мертвецов на достроенной виселице, онитихонько покачивались. Совершенно недвижима была высокая груда нагих трупов.Только псы бродили вокруг и лизали раны. А живые скрылись, именно те, кто ещетак недавно с особым удовлетворением и упорством показывали, на что ониспособны. Даже окна и двери своих домов они прикрыли ставнями.

Вторая мысль, которая пришла в голову очнувшемуся Генриху, была: «Моейбедной матери уже нет на свете, а ведь и она меня предупреждала». Он отошел всамый дальний угол комнаты и услышал ее речь так же отчетливо, как перед темречь своего учителя. И мать говорила: развратный дом, злая королева. И голосматери и самый тон ее звучали так, словно она обращалась к ребенку, еще совсемнаивному ребенку, задолго до всех этих событий. И особенно душераздирающедействовал на него именно этот мягкий, давно умолкший звук, потому что все,чего она боялась, сбылось, и к тому же более ужасно и жестоко, чем могла себекогда-либо представить при жизни бедная Жанна. «Ты умерла от яда, дорогаяматушка. Знаешь ли ты это? Потом был убит господин адмирал. Осведомлена ли тыоб этом? Убит и Ларошфуко, твой последний вестник, которого ты послала мне.Мертвы многие из тех, что служили тебе, и наши дворяне лежат на землебездыханные. Мы попались в западню, хотя ты меня и предостерегала, матушка. Ноя не хотел слушать ни тебя, ни умного старика Бовуа, ни…» — Господи боже,скольких еще!.. — проговорил он вслух. Ибо все предостережения, которыми онпренебрег, вдруг сразу нахлынули на него в таком множестве, так стремительно,что мысли его смешались и он схватился за голову. «Марго? Да, и Марго: онапредостерегала меня, послав анатомический рисунок! Бедняжка фрейлина тоже:мешковиной был прикрыт ее трупик! Д’Эльбеф: тогда, у ворот, когда пыталсявытащить меня из свалки, и я мог еще бежать! Сам Карл Девятый: «Наварра,отомсти за меня!». Морней: «Колиньи остается, ибо его ждет могила, а тебя ждетбрачная постель». Моревер: он так жаждал резни! Д’Анжу, окруженный черноватымидухами! Гиз: его занесенный кинжал, его вдруг открывшееся подлинное лицо! МадамЕкатерина: она в себе несла, вокруг нее жила — издавна и повсюду — медленносозревавшая тайна этой ночи! А я вообразил, что могу быть счастлив, счастливпод ее надзором. Но я еще не знал, что такое ад!»

Таков был надвигавшийся на него приговор, и он опять свалил Генриха с ног.«Я не знал, что такое ад». Не издав ни звука, он упал поперек кровати, прижалсяк ней головой и грудью и покорился приговору, вынесенному его умом, егосердцем. «Я праздновал свадьбу, а тем временем все стонали от затаенной жаждыкрови. Поделившись на кучки, они жались к стенам, чтобы сразу же не вцепитьсядруг другу в глотку. А я дал отвести себя к брачному ложу. Первой жертвой быламоя мать королева. Мы все были обречены последовать за нею, это предвещали икровавые знамения и чудеса. А я дал отвести себя к брачному ложу и праздновалсвадьбу вплоть до роковой ночи. Ибо я еще не знал, что такое ад. Все остальныепостоянно помнят о нем, только не я, — в этом мой главный промах. В этом моявеликая вина. Я поступал так, как будто людей можно сдержать требованиямиблагопристойности, насмешкой, легковесным благоволением. Но таков только яодин — и я не знал, что такое ад».

Пока в голове Генриха проносились эти мысли, его тело подергивалось, словноон хотел вскочить и не решался. В первый раз он дернулся, когда ему пришли напамять слова и лицо сестры: «Милый братец, наша мать знала все, заверяю вас. Иона завещала вам, перед тем как умереть от яда: или вовсе не приезжайте сюда,или только когда будете сильнейшим. Прочь из Парижа, брат! Разослать верховыхпо всей стране! Во главе вашего войска вы будете наступать, чтобы жениться».Он слышал внутри себя трогательный голосок Катрин, испуганно, на высоких нотахдоговаривавшей слова. Это был, в сущности, его собственный голос, и этопредостережение по своей силе не могло сравниться ни с каким другим. Тезатрагивали Генриха только извне, и лишь оно подтверждалось его внутреннимзнанием.

И тогда из глубины души поднялось и потрясло его раскаяние — такое жгучее,что он впился зубами и ногтями в постель. «Я не знал, что такое ад! Где же ябыл? Поглощен моей страстью к Марго? И это нет. Иначе я бы ее похитил и увезотсюда. Но этот двор мне и не хотелось покидать из-за его дерзости, из-за егоопасностей, козней, из-за моего любопытства к опасностям и еще потому, что яиграл всем этим, как дитя, а должен был трезво взглянуть на весь этот ад!» Иснова его душа содрогнулась, так что затряслась даже кровать.

Да, его постигла чудовищная неудача, он проклял свою молодость. «И я ещевздумал было поучать господина адмирала! Корил его, зачем он ведет ненужнуювойну! Но у Колиньи была та вера, которая делает человека свободным — и отгнета Испании и от губительных страстей. Он-то знал, что такое ад, и боролся сним. А я, я кинулся в него!» Непереносимо! Генрих был сокрушен. Его мыслисменились каким-то хмелем отчаяния — у юношей он сродни восторгу. Так, некогдав Ла-Рошели, где дул ветер с моря, его сердце рвалось навстречу новому миру. Тоже испытывает он и сейчас. Но теперь — это уже не широкий и вольный мир,похожий на царство божие. Он полон стыда и страдания. Из него вырываются языкисерного пламени, вот они, рядом, сейчас они охватят меня. Все еще хмельной ототчаяния, Генрих вскакивает и начинает биться головой об стену. Раз, еще раз,с разбегу, лбом, еще, еще! Он уже ни о чем не думает, кроме этих ударов, и самне в силах остановиться. Но его удерживают.

 вернуться

12.

Доказательство невиновности обвиняемого, основывающееся на том, что в моментсовершения преступления он находился не там, где оно было совершено, а в другомместе. Здесь в переносном смысле.

Faciuntque dolorem [13]

Две руки насильно усаживают его.

— Спокойствие, сир! Терпение, благоразумие, невозмутимость души — таковыхристианские добродетели, а также предписания древних философов. Кто забывает оних, бесится в ярости на самого себя. За оным занятием я вас и застал, ксчастью, вовремя, мой милый молодой повелитель. Хотя, признаться, я этого отвас не ждал. Нет, от вас я ждал скорее, что вы отнесетесь к Варфоломеевскойночи слишком снисходительно, — как бы это сказать? — с презрительной усмешкой.Когда я в первый раз заглянул сюда, вы лежали на голом полу, но крепко спали, иваше дыхание было так спокойно, что я сказал себе: «Не будите его, господинд’Арманьяк! Ведь он ваш король, а эта ночь была тяжелая ночь. Когда онпроснется, окажется, что со всем этим он уже справился, и, вы же знаете его, онеще сострит».

Д’Арманьяк произнес эту длинную речь, смелую и приподнятую, искусно меняяинтонации, и дал отчаявшемуся восемнадцатилетнему юноше достаточно времени,чтобы опомниться или стать хоть немного похожим на прежнего Генриха. — И онсострит, — закончил слуга-дворянин; а его государь тут же подхватит: — Скажи,двор все в столь же превосходном настроении, как и вчера ночью? Тогда, чтобызавершить праздник, мне нужны два пастора и заупокойная служба. Из любви ко мнедаже мадам Екатерина примется подтягивать… — Однако смешок застрял у него вгорле.

— Он еще не совсем вошел в колею, — задумчиво проговорил д’Арманьяк. — Нодля начала недурно. Когда вы опять появитесь при дворе, в вас не должночувствоваться ни тени озлобленности. Будьте веселы! Будьте непринужденны! —Однако он и сам понимал, что требует сразу слишком многого. Не прибавив нислова, д’Арманьяк приложил мокрый платок своему государю ко лбу, на котором отударов об стену вскочили шишки. Затем по обыкновению принес бак для купания. —Когда я ходил за водой, — сказал он, наполняя его, — то не встретил ни души.Только одну дверь осторожно прикрыли. Пока вы спали, я побывал даже на улице,меня погнал туда голод; в кухнях-то ведь хоть шаром покати, там за эту ночьпролито больше человечьей крови, чем куриной. И те, кто должны были резатьптицу, сами зарезаны. На улицах было безлюдно, только вдали я увидел двухгорожан с белыми повязками, их сразу замечаешь, уж глаз наметан. Я стал былопоглядывать, куда бы спрятаться, но они повернули и скрылись из виду. Если мнезрение не изменило, то они попросту стали удирать от меня, только пяткизасверкали. Объясните мне, сир, что сие значит?

Генрих глубоко задумался. — Едва ли, — заявил он наконец, — они боятся нас,ведь они перебили почти всех.

— А в совесть вы не верите? — спросил д’Арманьяк; он воздел руки и застыл вэтой позе. Генрих уставился на него, точно перед ним была статуя святого. —Твои двое белых, наверно, приняли тебя за кого-нибудь другого, — решил он. Исел в свою ванну.

— Уж темнеет, — заметил он. — Как странно, точно сегодня совсем не былодня.

— Это был день теней, — поправил его д’Арманьяк. — Он прошел неслышно ибессильно после такой потери крови. До самого вечера все сидели по домам,ничего не ели, говорили только шепотом. И, может быть, лишь в одном выказалисебя еще живыми людьми: из трехсот фрейлин королевы-матери ни одна не провеланочь в одиночестве.

— Д’Арманьяк, — приказал Генрих, — дай мне поесть.

— Понимаю, сир. Вы говорите это не из одной только телесной потребности:глубокий опыт вашей души подсказывает вам желание подкрепиться пищей. На сытыйжелудок у вас будет среди всех этих голодающих вполне достойный вид, исравнительно с большинством вы окажетесь в более выгодном положении. Прошу! — Ипервый камердинер развернул во всю ширину халат; лишь когда он вытер королядосуха, тот заметил стол, уставленный блюдами с мясом и хлебом.

Генрих так и набросился на пищу. Он резал и рвал, он жадно глотал, запиваявином, пока ничего не осталось, а у его слуги из-под опущенных век выкатилисьдве слезы. Глядя на своего государя, д’Арманьяк размышлял о том, что и едим-томы в угоду смерти, под ее всегда занесенной рукой, которая сегодня, может быть,нас еще не схватит. Так едем мы по стране, так мы едим, так вступаем в залызамка Лувр. Притом, мы слуги и все же дворяне, один — даже король, он, каквидит сейчас д’Арманьяк, и ест по-королевски. Вдохновившись стольторжественными мыслями, д’Арманьяк весело запел:

Ты, тихая да смирная, как старенькая мышь,
Екатерина Медичи, из всех злодейств глядишь
И у замочной скважинки уютненько сидишь.
— А что мадам Екатерина там делает? — невольно спросил Генрих.

Когда выяснилось, что есть больше нечего, ему стало невтерпеж, он должен былспросить насчет Марго: «Скажи, королева, моя супруга, уже покинула свои покои?»И первому камердинеру надлежало бы ответить на это: «Королева Наваррскаянастоятельно осведомлялась о вашем здравии». Д’Арманьяк должен был бы даже приэтом добавить: «Мадам Маргарита просит, чтобы ее возлюбленный повелитель какможно скорее посетит ее», — хотя д’Арманьяк едва ли стал бы выражаться стольвысоким слогом. Да и Марго не поручила бы ему передавать это; а Генриху, сосвоей стороны, не следовало принимать такого приглашения. Для них обоих этивремена прошли. Генрих вздохнул. Д’Арманьяк понял, почему: первый дворянин негодится для деликатных поручений, благодаря своей сметливости он их обычнопредупреждает.

— Королева Наваррская сейчас у мадам Екатерины, — сказал он самымнепринужденным, однако многозначительным тоном, выдержал изумленный взглядсвоего государя и сделал вескую паузу; когда же он увидел, что достаточноразжег Генриха, продолжал еще небрежнее: — Я видел королеву. Она вышла ко мне:один из слуг ее матери шепнул ей, что я стою за дверью. Я ведь поддерживаюдружбу со слугами королевы-матери. Этот нес чернила. Я спросил: «Для чего?» —«Писать хочет», — ответил он. «А мадам Маргарита что делает?» — спрашиваю, хотяи не знаю наверное, там она или нет. «Да она сидит на ларе, — тут жевыбалтывает мне этот остолоп. — Боится выйти из комнаты старухи». Я ипредлагаю: «Давай поспорим на кружку вина, что ко мне она выйдет!» А выпить емудо смерти хотелось, он согласился, и пришлось ему самому перед мадам Маргаритойдверь распахивать. Ну, хоть недаром потратился.

— Довольно о лакеях, перейдем к правителям! — нетерпеливо прервал егоГенрих. — Я как раз и собирался это сделать, сир, — сказал Д’Арманьяк. —Королева Наваррская поручила мне передать вам несколько сообщений. Я повторяюих несвязано и не разумея, ибо я человек маленький. Королева Франциисобственноручно пишет письма в Англию, Испанию и в Рим. Она переделывает их понескольку раз; ведь такое извещение — дело нелегкое, ведь события прошлой ночиприходится всякий раз изображать по-новому: для королевы Елизаветы, для донаФилиппа и для папы. Мадам Екатерина растерялась и против обыкновения обратиласьза советом к своей ученой дочери. Будучи точно осведомлена о том, чтопроисходит, королева и сообщает это вам, пользуясь моими слишком многословнымиустами.

Д’Арманьяк отвесил поклон, он кончил. С этой минуты он был занят толькоплатьем своего государя, разложил, надел на него, все это молча, чтобы датьсвоему королю время подумать. И Генрих думал: «Марго выдает мне тайны своейсвирепой матери. Это все равно, как если бы она сообщила мне, что ждет меня,как сообщала некогда, в нашей опочивальне. Нет, даже больше. Ее слова значат:«Дорогой мой Henricus», — подумал он на миг по-латыни и услышал, как онаговорит своим звучным голосом: «Не приходи, мой дражайший Henricus, ксожалению, все это нам запрещено, — и все радости и каждая печаль нашей убитойлюбви».

Corporis Quod petiere premunt arete, faciuntque dolorem… [14]

Неистово прижимают они к себе того, кого они жаждут, и ранят его тело. НаГенриха нахлынули жгучие воспоминания о яростных объятиях, о зубах, вонзающихсяв губы вместе с поцелуем. «Прошло и — долой все это! Теперь моя любимая отдаетмне вместе с душой и свою совесть, как отдавала раньше свое тело, но и тут онане обходится без ярости и укусов. Faciuntque dolorem animae [15]. Раны души. Если б мы могли сейчас соединиться, мы обаплакали бы, ибо нам суждено стать недругами и причинять друг другу боль. Былобы, конечно, лучше вдвоем дознаться, что ее родственники замышляют и можно лиускользнуть отсюда. Каковы бы ни были сейчас их намерения, я должен возможноскорее удалиться от этого двора по крайней мере на сто миль, и в этом деле ябуду рассчитывать на Марго: хоть она и враг мне, но она все-таки выдала своюмать».

 вернуться

13.

Боль причиняют (лат.)

 вернуться

14.

Цель вожделений своих сжимают в объятьях и телу Боль причиняют (лат.).Лукреций «О природе вещей», IV, 1078-1080. Перевод Ф. Петровского.

 вернуться

15.

Боль причиняют душе (лат).

Здесь его мысль запнулась. В голове размышляющего Генриха отчетливо всталислова: Faciuntque dolorem.

Сам того не желая, Генрих проговорил вслух:

— И на нее нельзя, да и ни на кого нельзя положиться. Я должен выручать себясам.

Но я у них в руках

Он обвел взглядом комнату. Здесь был только д’Арманьяк, который не слышалили притворился, что не слышит. Первый камердинер уже взялся за дверную ручку,но не нажимал на нее. Он сделал это, лишь когда убедился, что его государьвернулся к трезвой действительности. Дверь в вестибюль распахнулась, тамнаходились двое дворян; они стояли у порога, готовые сопровождать короляНаваррского, и притом не туда, куда он прикажет, а куда им велено. Принявсоответствующие позы, Генриха поджидали господин де Нансей, которому молодойкороль однажды дал оплеуху, и господин де Коссен, один из убийц адмирала.Генрих подошел к ним, словно это ему ничего не стоило, и, как будто даже невполне сознавая свое положение, он беззаботно рассмеялся. Впрочем, сейчас же,словно почувствовав себя виноватым, спросил смиренно и смущенно: — Мы отсюдапрямо пойдем к обедне? — Так он спросил, и сам занял место между ними. — Времясамое подходящее, ибо у вас и у нас животы подвело как никогда. Или, можетбыть, господа ели что-нибудь со вчерашнего дня? У меня не было во рту дажелистка салата, а это для моей натуры тяжелее любых лишений.

По пути в большую залу Лувра он продолжал вести ни к чему не обязывающиеречи, тщетно делая паузы в ожидании ответов. Серьезным было при этом лишь егожелание разгадать, почему именно они хранят молчание. Только потому, что ониоказались его стражами, а он их пленником? У них есть наверняка и другиепричины, и он должен их выведать. Если Генрих сейчас проникнет в душу этихлюдей, он спасен.

Сначала они увидели только спины. Люди высовывались из всех окон, другиестарались оттолкнуть их, чтобы самим посмотреть наружу. Небо вдруг почернело,как будто наступила ночь, а присутствующих охватило волнение, которое тотчаспередалось Генриху и его провожатым. Они отошли от него. А рядом с ним оказалсямладший брат короля Карла д’Алансон. Двуносый, как его звали из-за нароста,красовавшегося у него на носу, многозначительно кивнул. Его кузену Наваррепришлось настойчиво расспрашивать, что же, собственно, происходит на улице.Двуносый обронил в ответ лишь одно слово и тут же отвел глаза. Слово это было:«Воронье».

Тут Генрих понял причину внезапной темноты: на Лувр опустилась огромная стаяэтих черных птиц. Некий весьма аппетитный запах привлек их сюда издалека; покасветило солнце, зной делал этот запах особенно сильным. Но они ждали, когданастанет их час. Двуносый заметил: — Ну, им тут припасли угощение. — Он бросилэти слова как бы вскользь, отошел, сделал круг и снова вернулся к своемукузену, настороженно повертывая голову во все стороны, чтобы проверить, неподслушивает ли кто. — И больше никому, — добавил он и скрылся на время втолпе. Красивый мужчина, некий Бюсси, пробормотал как бы про себя: — Неслушайте его! Он немножко спятил. Да и все мы. — И тоже нырнул в толпу.

Постепенно многие вышли из оконных ниш и вернулись на середину залы. Лица убольшинства были бледны, в ранах и шишках; шишки на лбу оказались не у одногоГенриха. Глаза иных выдавали внутреннее содрогание, словно эти люди ощущаличто-то чуждое в самих себе; а некоторые как будто усиленно прятали руки илисудорожно сцепляли их на животе, но затем одна без всякой видимой причиныпокидала другую и тянулась к кинжалу. Генрих просто высмеял некоторыхрастерявшихся придворных. — Мне уже доводилось видеть таких гусей, — заявил он.— Они встречаются на всяком поле боя.

Кто-то, в одиночестве пересекавший залу, сказал: — Поле боя — одно, а старыйдвор или Луврский колодец — другое. — Это был дю Барта; он не искал своегогосударя и друга. Генрих крикнул ему вслед: — Мы оба не лежим в этом колодце! Втом-то и дело, чтобы там не лежать! — И рассмеялся, видимо, оттого, что ещепо-ребячьи не понимал истинного положения вещей; но ведь нельзя быть до такойстепени добродушным! Стоявшие поблизости отвернулись, чтобы не выдать своихмыслей. Только дю Га, любимец наследника д’Анжу, дерзко выступил вперед: — Акак легко, сир, то же самое могло приключиться и с вами! — Однако и он тут жепоспешил удрать и вышел через боковую дверь.

Никто не мог долго стоять на одном месте, все двигались, но почти каждый водиночку. Если двое разговаривали, один вдруг смолкал, замыкался в себе иотходил. У обоих убийц — Нансея и Коссена — лица стали совсем другими: на нихпоявилась угрюмая растерянность, и они вдруг тоже расстались.

Через всю огромную залу с двадцатью люстрами проследовал великолепный герцогГиз с пышной свитой. Но на пути гордого Генриха Гиза неожиданно для него всталГенрих Наваррский, окинул его пристальным взглядом и помахал рукой. Те, кто этовидели, затаили дыхание. Все же случилось так, что Гиз не только ответил наприветствие, он даже посторонился. Правда, он тут же опомнился и крикнул, какподобает победителю:

— Поклон от адмирала!

Услышав эти слова, все разбежались. Лотарингец топал что есть силы, но звукего шагов терялся в опустевшей зале.

Генрих, как и остальные, старался поменьше быть на виду до тех пор, покаснова не соберется толпа. А этого долго ждать не пришлось. Люди испытывалислишком сильное любопытство, подозрительность, неуверенность. Пока все ещежались к стенкам, к Генриху подкрался Конде. — Ты уже знаешь? — спросилкузен.

— Что я пленник? Ну, а дальше? Угадать трудно, хотя я и посмотрел Гизу влицо.

— Когда господин адмирал был мертв, Гиз наступил ему на лицо. Я вижу потебе: ты этого не знал. А что до нас, то я опасаюсь самого худшего.

— Значит, заслужили. Нельзя быть такими разинями, какими мы оказались. Гдемоя сестра?

— У меня в доме.

— Скажи ей, что она была права, но что я вырвусь отсюда.

— Я ничего не могу ей передать, ведь меня тоже не выпускают из Лувра.Охрана усилена, нам отсюда не выбраться.

— Значит, ничего другого не остается, как пойти к обедне? — спросил кузенНаварра. А кузен Конде, который еще прошлой ночью, слыша эти слова, каждый разприходил в ярость, теперь опустил голову и тяжело вздохнул. И все-такилегкомыслие кузена Наварры повергло его в ужас, ибо тот воскликнул:

— Главное, что мы все-таки живы!

И Генрих повторял это по мере того, как в зале опять собирались люди. Он тои дело удивлялся вслух: — Господин де Миоссен, вы живы? Разве это не величайшаянеожиданность в вашей жизни? — Но он также восклицал: — Господин де Гойон! И выживы! — А тот вовсе не был жив и не был в большой зале, он лежал на днеЛуврского колодца и служил жратвою для воронья. Те, кто слышал странные, речиНаварры, отворачивались, и их лица выражали самые разнообразные чувства: одни —подавленность и тревогу, сознание вины или жалость, другие — только презрение.Однако Генриху взбрело на ум обратиться все с тем же «Вы живы!» даже к самомунаследнику престола д’Анжу. Тут уж все окончательно убедились в том, что ипосле Варфоломеевской ночи он остался таким же сумасбродным шутником. Это былопризнано с облегчением и смехом, притом неодобрительным. А он отлично всепримечал и следил за каждым, они же думали, что он занят только тем, как бысострить.

Как раз вошел герцог Анжуйский, он был в отличном расположении духа, и отэтого в зале стало как-то легче дышать, ее потолок поднялся к августовскомунебу, замок словно вырос. Наконец-то д’Анжу чувствовал себя победителем, он былмилостив и весел: — О, я жив! Впервые я жив по-настоящему, ибо мой дом и моястрана избегли величайшей опасности, Наварра, адмирал был нам враг, онобманывал тебя. Он старался разрушить мир и во Франции и по всей земле. Онготовил войну с Англией и распространял слухи, будто королева Елизаветанамерена отнять у нас Кале. Адмиралу и в самом деле надо было умереть. Вседальнейшее — только печальное следствие этого, цепь несчастных случайностей,результат былых недоразумений и вполне понятной вражды, которую мы теперьпохоронили вместе с мертвецами.

Выбор последних слов был неудачен, и наиболее чувствительным слушателямстало не по себе. Но в остальном эту речь можно было почесть превосходной, ибоона была проникнута стремлением благодетельно смягчить и сгладить всепроисшедшее. Именно этого все и жаждали. С другой стороны, д’Анжу говорилчто-то уж очень пространно, и он почувствовал жажду; к тому же от слишкомнапряженного внимания слушателей человек устает. Но когда хотели подать вина, вЛувре не нашлось ни капли. Припасы закупались только на один день. Вчерашниебыли полностью исчерпаны после резни, а нынче и дня-то не было. Никто непомышлял ни о вине, ни о мясе, даже хозяева харчевен не решились открыть своизаведения. Наследнику престола и двору нечем было промочить глотки. — Но поэтому случаю не должны же мы порхать в потемках, как тени, — заметил д’Анжу иприказал зажечь все двадцать люстр.

Странно, что и это никому не пришло в голову.

Дворецких разослали повсюду, и те ринулись бегом, но возвращались шагом и побольшей части с пустыми руками. Лишь кое-где удалось им найти свечи: все былисожжены во время резни, под истошный вой и крик. В течение некоторого временисумрак в зале продолжал сгущаться, а движения людей все замедлялись, голосазвучали все тише. Каждый стоял в одиночку; только пристально вглядываясь,узнавал он соседа, все чего-то ждали. Некая дама громко вскрикнула. Ее вынесли,и с этой минуты стало ясно, что благожелательная речь королевского брата, всущности, ничего не изменила. Генрих, который шнырял в толпе, слышал шепот: —Мы нынче ночью либо перестарались, либо недоделали.

Слышал он и ответ: — Этого ведь как-никак именуют королем. Если бы мы и егопристукнули, нам пришлось бы иметь дело со всеми королями на земле.

И тут король Наваррский понял еще кое-что в своей судьбе. Яснее, чем другие,которые только шептались, уловил он затаенный смысл, а также истинные причиныпроизнесенной его кузеном д’Анжу торжественной речи. Д’Анжу явился сюда прямоот своей мамаши, вот разгадка! Мадам Екатерина сидела у себя в уединеннойкомнате за секретером и собственной жирной ручкой набрасывала буквы, настолькоже разъезжавшиеся в разные стороны, насколько она сама казалась собранной; иписала она протестантке в Англию следующее: «Адмирал обманывал вас, дорогаясестра, только я одна — ваш истинный друг…»

«Свалить все на мертвого — это верный способ избежать ответственности засвои злодеяния; и люди, которые вообще не любят нести ответственность засовершенное ими зло, могут успокоиться, что они и делают. Все это касаетсяумерших. И меня!» — думает Генрих. Под прикрытием ночи и тьмы лицо Наваррынаконец выражает его истинные чувства. Рот скривился, глаза засверкалиненавистью.

Но он тут же все подавил — не только выражение, но и само чувство, ибо вдругстало светло. Слуги, взобравшись на лестницы, зажгли наконец несколько свечей,и те бросили свои бледные лучи на середину залы. Толпа придворных воскликнула«А!», как и любая толпа после долгого ожидания в темноте. К Генриху подошелего кузен д’Алансон. — Генрих, — начал, он, — так не годится. Давайобъяснимся.

— Ты говоришь это теперь, потому что стало светло? — откликнулся Генрих.

— Я вижу, что ты меня понимаешь, — кивнул Двуносый. Он хотел показать, чтоего не проведешь. — Продолжай притворяться! — настоятельно потребовал он. —Ведь и мне приходится разыгрывать послушного сына и доброго католика, но тайкомя скоро перейду в твою веру. И еще неизвестно, сколько людей сделают то жесамое после всего, что произошло.

— Вероятно, во всем Лувре я самый благочестивый католик, — сказалГенрих.

— Мой брат д’Анжу ужасно важничает, просто невыносимо. Еще бы! Герой дня,достиг своей цели, весел и милостив!

— Черноватые духи уже не окружают его, — подтвердил Генрих.

— Он же любимец нашей драгоценной матушки, и теперь дорога перед нимоткрыта. Вот бы еще помер наш бешеный братец Карл… Неужели тебе приятновидеть все это, Наварра, и только скрежетать зубами от бессилия? Мне — нет.Давай бежим, Наварра, и поднимем в стране мятеж! Не теряя времени!

— Я, правда, один раз уже упустил случай заколоть Гиза… — вырвалось укузена Наварры, не успевшего сдержать закипевшей в нем ярости. Но он тут жеопомнился и овладел собой. «Двуносому не очень-то следует доверять. Если он дажеи не фальшив, то раздерган, как буквы в письмах его матери, — подумал Генрих. —Ни к каким планам его не привлекать, — решил он. — Ничем не выдавать себя…» —Но за этот промах я благодарю господа, — закончил он начатую им фразу оГизе.

Д’Алансон уже не замечал, что двоюродный брат не слишком с ним откровенен.Что до него, то он все тут же и выложил: — Ты не поверишь, но нынче вечером ониждут иноземных послов. Должны прибыть папский легат и представитель донаФилиппа, чтобы выразить свое глубокое удовлетворение по поводу успешнопроведенной Варфоломеевской ночи. Удачливые преступники обычно начисто забываютсвое деяние: ведь оно вызывает отвращение. Мадам Екатерина уже оделась и ждет.А! Давай пройдем немного дальше. В этом месте у стены скрытое эхо, его слышно вкомнате моей достойной мамаши. А наш разговор мог бы настроить ееподозрительно.

— Да я ничего не сказал, — решительно заявил Генрих.

— А я ненавижу д’Анжу, — последовал ответ брата.

— Чего ты от него хочешь, Франциск? По мне, только бы жить не мешал. —Генрих нарочно не смотрел по сторонам: все же от него не укрылось, что подединственной зажженной люстрой слуги расставляют карточный стол. И д’Анжу ужезвал: — Брат мой д’Алансон! Кузен мой Наварра!

— Сейчас, господин брат мой, — отозвался Франциск д’Алансон. — Мы тутобсуждаем важные вопросы! — Когда люди так откровенны, никакого заговора бытьне может. Кузены отошли еще дальше от толпы придворных. Д’Алансон сопровождалсвои слова судорожными и нелепыми телодвижениями. Он то делал вид, чтоприцеливается из ружья, то наклонялся, точно спуская свору собак. — Д’Анжу —сумасшедший, — говорил он. — Все с ума посходили. Они ждут не только легата, имнедостаточно похвал, на которые, по их мнению, не должен поскупиться донФилипп. Они мечтают о посещении англичанина Волсингтона — ни больше, ни меньше.Почему-то считается, что достаточно кому-нибудь беззастенчиво расправиться сослабейшим, чтобы заслужить благосклонность Англии.

Генрих сказал: — Кузен д’Алансон, если ты столь проницателен, то почему тыупорно не желаешь замечать происков Лотарингского дома? Ведь вас, Валуа, хотятспихнуть с престола! И я, ваш скромный и доброжелательный родственник, я хочупредостеречь вас. Если Варфоломеевская ночь — дело, угодное Христу, и еслистрах может поддержать единство королевства, то не забудьте, что Париж еще дотого признал лотарингца благочестивейшим из католиков. А теперь, когда оннаступил на лицо мертвому адмиралу, тем более. — Так говорил Генрих, почтибеззвучно, чтобы ненароком у него не вырвался крик или ему не изменилголос.

Д’Алансон повторил: — Гиз наступил на лицо мертвому адмиралу и сам себяопозорил. Его я не боюсь. Красавец-мужчина, которого весь Париж на руках носит!Но и такое лицо обезобразить нетрудно. Будем надеяться, хотя бы на оспу! — Всеэто сопровождалось судорожными и нелепыми телодвижениями.

— Кстати, — заметил кузен д’Алансон, — мы в тени, а кого хорошенько невидно, того никто и подслушивать не станет, кроме особо предназначенных дляэтого шпионов моей мамаши. Но сегодня вечером она чрезвычайно занята и позабыладаже подослать своих фрейлин.

В заключение Генрих сказал: — Я позволил себе только предостеречь дом Валуа.Я желаю ему добра, а мое преклонение перед королевой-матерью безгранично.

Тут кузен от души рассмеялся, словно последней шутке, завершающей приятнуюбеседу. — Ты ничем не выдал себя, милый кузен, даю слово. Я доверился тебе, аты мне нет. Вместе с тем теперь мы узнали друг друга, да и чего только ты неузнал за сегодняшний вечер!

И это было верно. Между тем этот перевертыш Франциск уже ускользнул отсвоего кузена, подхваченный потоком придворных, пробиравшихся в вестибюль. Тамблеснул зыбкий свет факелов, метнулись огромные тени, и раздался зычный голосего величества — приближался Карл Девятый. Он ревел и, кажется, был не прочьпобуянить. Наварра, предоставленный самому себе, подумал: «Я и ему долженлгать, а он спас мне жизнь! В следующий раз это даже королю не удастся. Ядогадываюсь о том, что мне угрожает: я смотрел Гизу в лицо. И я знаю мордустарой убийцы; она не показывается, пока иноземные послы не явятсязасвидетельствовать ей свое почтение, а они не являются. Оказалось, чтоВарфоломеевская ночь — это неудача, но я у них в руках. Невеселая штука! Да чтомадам Екатерина и Гиз! Всех, всех изучал я сегодня вечером; так что головакругом пошла, будто я книг начитался!»

Он наконец оставил свое место, прошел через движущийся вперед свет факеловнавстречу королю Франции, заблаговременно надев обычную личину любезноголегкомыслия. Но, содрогаясь в душе от страха и ненависти, подумал: «В знанииэтих людей мое спасение».

Неудача

Карл Девятый не стал церемониться. Он велел прикрепить все факелы к люстрам,хотя смола капала на белые плечи дам. Все лучше, чем мрак, даже это багровоеадское пламя! Должно быть, Карл и все мы провалились в преисподнюю. Эта мысльпришла каждому, и все поглядывали на окна, летает ли там все еще воронье! Тогдамы бы убедились, что находимся на земле, а не в преисподней.

Тем временем Карл бушевал, словно демон. Он сам-де, собственной особой,сегодня стрелял с балкона вслед убегающим гугенотам. На самом деле он старалсяпромахнуться, но этим не хвастал. — Ха! Я даже виселицу удостоил своимпосещением, ведь на ней качался господин адмирал! Мой папаша! — рычал он скаким-то сатанинским хохотом. Затем на миг опомнился и притих. — От адмираладурно пахнет, — процедил он и, точно отстраняясь от всего, что есть на землезловонного, высокомерно скосил глаза, как на своем портрете. Таким же взглядомон окинул Наварру и Конде.

— Вы, протестанты, готовили заговор. Нам оставалось одно — защищаться. Такя все это изложил сегодня моему парламенту. Вот причины кровавого суда, которыймне пришлось вершить в моем королевстве. Это, и только это должны мои историкизаписать для потомства — поверит оно им или нет.

Потом он потребовал вина, ибо день выдался тяжелый, и когда услышал, чтовина получить нельзя, опрокинул карточный стол. Новый приступ яростипродолжался до тех пор, пока в углу людской не нашли какую-то прокисшую бурду,скорее напоминавшую уксус. Карл, смакуя, пил ее из чеканного золотого кубка;кубок был украшен изображением Дианы-охотницы со свитой, а прелестные выгнутыетела двух сирен служили ручками. Попивая кислятину, сумасшедший корольразглядывал своего кузена-протестанта. Кислое, как известно, веселит. — А вот ивы! — воскликнул он. — Два будущих церковных светоча! Честное слово, высделаетесь кардиналами! — Подобная перспектива привела его в неописуемыйвосторг. И тут вместе с ним захохотал весь его двор, расположившийся широкимкругом; в центре стоял единственный карточный стол, над которым пылали факелы;Карл сидел за этим столом, небрежно развалясь, а его брат д’Анжу, ужаснобоявшийся этих припадков короля, примостился на краешке стула. Что до обоихеретиков, то они стояли, опустив головы, вынужденные покорно слушатькоролевский хохот.

Но вот пятый игрок заявил: — Начинайте. — Это был лотарингец. — Садитесь, —приказал он обеим жертвам. Потом сдал карты, каждому по четыре. Игра называлась«прима». Пятеро игроков посмотрели в свои карты, и стоявший широким кругом двортоже попытался в них заглянуть. Двор — это были шелка всех цветов, полосатые,затканные гербами; низенькие толстяки с лоснящимся пузом и тощие верзилы,словно стоявшие на стульях, так возвышались они надо всеми прочими. Ноги внизубыли тонкие, а наверху — как бочки, рукава буфами вздувались на плечах, и нашироких жабо лежали головы всевозможных тварей — от коршуна до свиньи. Светфакелов причудливо освещал горбы и наросты. А их владельцы пристально следилиза королевской партией.

— Наварра, куда ты дел мою толстуху Марго? — спросил Карл, делая ход. — Ипочему не появляется моя мать, раз она поймала вас, гугенотов, как птиц, налипкие прутья? Да, а где же все придворные дамы? — Он вдруг заметил, что средизрителей мало особ женского пола.

Его брат д’Анжу что-то сказал ему вполголоса. Сам Карл не снизошел дошепота: — Моя мать-королева в эту минуту принимает иноземных послов. Ониоказались в ее кабинете все сразу. Вот как обстоит дело. Но явиться ко мне онине почли нужным. Впрочем, мы и не заметили их прибытия. Они появились совсемтихо: посланцы великих держав владеют и великим искусством становитьсянезримыми. — Он небрежно бросил на стол вторую карту. Все в нем выдавало тайноепрезрение, казалось, он говорил: «Я знаю, во что вы играете, и хотя тоже играюс вами, но держу вас на должном расстоянии».

Лотарингец сдал по четыре карты. Игра называлась «прима», и выигрывал тот, укого были карты всех мастей. Наварра открыл свои карты — у него оказались всечетыре масти. — Генрих, — вдруг сказал другой Генрих, из дома Гизов, — тебе этобудет приятно. Дело в том, что для меня послы не остались невидимками. Онивыразили свое удивление, что именно тебя мы оставили в живых. — Но это былпросто вызов, ибо любой посол меньше всего хотел бы показаться сегодня с этимГизом. В ответ Генрих Наваррский еще раз открыл свои карты: по одной от каждоймасти.

Когда он тут же открыл их в третий раз, один из игроков взорвался: это былд’Анжу. Он дерзнул ударить кулаком по столу, несмотря на свой страх передприпадками Карла. Но теперь им самим овладела ярость. Веселости и благодушияпобедителя как не бывало. А послы так и не прибыли. На самом деле мадамЕкатерину терзала нетерпеливая жажда услышать поздравления. Пока иноземцы неодобрят ее деятельность, она не решится выйти из своих покоев и не выпуститМарго. Гиз со своей стороны бесстыдно разыгрывал народного любимца и огорошиваллюдей и ростом и мощными телесами даже больше, чем чванством. Но Карл Девятый,которому и в голову не приходило самому проучить этого нахала, радовался. «Ишь,сразу видно, что тайный гугенот», — с ненавистью думал, глядя на него, брат.Д’Анжу чувствовал, что двор уже начинает догадываться об истинном положениивещей. Лица у всех становились озабоченными: куда податься? Чью сторонупринять? Такие лица бывают у предателей. Подумать только: ведь и городзапуган, все готовы, так же как и двор, чуть ли не отречься от Варфоломеевскойночи! Торжество любимого сынка вдруг сменилось таким озлоблением, что он дажевсхлипнул. Вот вам, награда за отвагу! Людей хотели вывести из жалкогосостояния, поднять их и ради столь возвышенной цели поступились даже совестью ичеловечностью. Сами себя освободили от христианских обязанностей и заветовистины. И все — он, д’Анжу, воспитанный в Collegium Navarra священниками игуманистами, он отлично знал цену тому, что совершил. «Я же не Гиз… которыйтак кичится своими телесами, что уже голову потерял! Я сознательно стал главнымвдохновителем Варфоломеевской ночи, — говорил себе д’Анжу. — А ее простили бынам только в случае удачи. Но с каждым часом она все больше смахивает нанеудачу».

Факелы догорели, и смола перестала капать; король и его партнеры, осажденныеподступившим мраком, продолжали играть в неверном, меркнущем свете. Д’Анжусобрался было во второй раз стукнуть по столу и опрокинуть его, как делал егобрат во время припадков. Но тем временем лотарингец снова сдал карты. Кулакнаследника престола замер в воздухе. А Наварра опять предъявил четыре масти. —Колдовство! — прорычал Карл. Двор ответил протяжным жужжанием, в которомслышались и удовольствие и ужас. Ведь когда перед тобой происходит непостижимоеявление, оно волнует. Но объяснять его смысл иногда опасно.

Однако двор избавили от этой заботы. Королевская партия была вдруг позабыта:перед новыми событиями все остальное отошло на задний план. В вестибюльвступили пажи, они несли зажженные канделябры, появлялось все больше этихсветоносцев, с натыканными в канделябры восковыми свечами — и вдруг в замкезапылало бесчисленное множество огней, хотя еще совсем недавно здесь нельзябыло раздобыть ни одной свечки. Со вздохом облегчения двор устремился к дверям,однако стража теснила дворян обратно; непонятное зрелище развертывалось у нихна глазах. Находившаяся за вестибюлем приемная короля осветилась, и в ней сталивидны мальчики, выстроившиеся рядами. Их волосы, доходившие до плеч,поблескивали, озаренные пламенем свечек, которые они держали перед собой, а нагруди сверкала серебряная парча. Противоположная дверь приемной налиласьсветом. Дальше, за поворотом, начинались покои королевы, они тонули во тьме; ивот неведомо откуда приближается безмерно более яркое сияние, подобное сияниюрая и непостижимых обетований; от него начинают трепетать сердца, ему нельзя недивиться вслух, когда стоишь тесной толпой, так, как стоят сейчас придворные, аза ними темнеет зала, где гаснут багровые факелы.

— Господин рыцарь, у меня бьется сердце.

— И у меня, мадам. Что там такое?

Именно этого Екатерине Медичи и хотелось: так она все это задумала ирассчитала. Хотя она, как и подозревал ее сын д’Анжу, томилась тревогой, оттогочто иноземных послов все нет и нет, он должен был, однако, предвидеть, чтоникакие разочарования не могут смутить его мать или выбить у нее оружие из рук.В отличие от большинства людей она в минуты тщетного ожидания не волновалась, а— была спокойна до тупости; случайные промахи только подстегивали ееизобретательность.

Мадам Екатерину, точнее, Екатерину Медичи, во время учиненной ею резнинесколько раз охватывал страх, что вполне объяснимо слабостью нашейчеловеческой природы. Подобные деяния, даже если они исподволь подготовлены итщательно продуманы, могут все же кончиться не так, как мы ожидаем. Словом,мадам Екатерина, точнее, Екатерина Медичи, неслышно ковыляла со своей палкой покомнате, тревожно косилась на рослых телохранителей, стараясь угадать, долго лиэти немцы и швейцарцы будут защищать ее комнату и ее драгоценное старое тело,если сюда ворвутся гугеноты. Однако она возилась в своем шкафчике, имея в видуне только врагов, но и охрану. Не безопаснее ли было бы для нее самой, если быэти здоровенные молодцы, глотнув хорошего вина, лежали бы на полу недвижимо?Тогда с помощью нескольких искусных уколов и порезов можно будет придатьпроисшедшему видимость кровавой свалки, и каждый решит, что королеву утащили иприкончили. А пока что, сидя в ей одной известном тайнике, она ждала бы, когданастанет ее время! А это время должно наступить незамедлительно.

Все человеческие заблуждения и все ошибки истории происходят оттого, чтолюди забывают, какая судьба неукоснительно и неотвратимо предназначена всемумиру вообще и этой стране в частности: попасть под пяту и под иго Рима и домаГабсбургов. Флорентинка раз и навсегда в этом уверилась. В те минуты, когда ееволе противились даже ее сыновья, она грозила, что вернется в свой роднойгород. На самом деле она об этом и не помышляла, ибо смотрела на себя, как наодно из главных орудий всемирной державы, призванной подчинить себе Францию,разумеется, ради ее же пользы, а главное, ради блага правящего дома.Французские протестанты считали эту женщину уже весьма зрелых лет прямо-такисатанинской злодейкой. Но даже в Варфоломеевскую ночь она действовала соспокойной совестью — не так, как ее сын д’Анжу, которому приходилось сначалапокончить в себе самом с гуманистами из Collegium Navarra.

Его мать была уверена, что стоит на верном пути и что это путь успеха. Инемало должно было пройти времени, покамест мадам Екатерина наконец убедилась,что Варфоломеевская ночь была ошибкой. Тогда ее сыновья уже лежали в могиле,лилась кровь, королевство пылало, разваливалось, а к престолу шел спаситель —незначительный принц с юга. Однажды она поймала его в западню, и приманкойпослужила ее дочь Марго.

Вот он сидит, смотрите! Он лишился друзей, солдат, он бессилен, над нимглумятся. Даже единомышленники, и те будут презирать его, когда он отречется отих веры, а эта минута не за горами! Быть зятем королевы Франции он тоже теперьнедостоин, бедный шут! Двор должен его осмеять! Так решает умная женщина весьмазрелых лет. Это разумнее, чем прикончить его. Английской королеве приятнеебудет услышать, что он смешон, чем, что он убит. Я осведомила ее обо всем и вдостаточной мере убедительно: она примет Варфоломеевскую резню как несчастныйслучай, который всегда может приключиться, если, будучи еретичкой, она неспособна понять, сколь очистительным было это деяние! К черту послов, которыесегодня так и не явятся! Они еще будут извиняться за свое промедление!Разумеется, не следует допускать у людей каких-либо колебаний. Большие удачибывают вначале нередко омрачены всякого рода помехами. Скорее бороться с этим,противодействовать! Пусть у придворных будет хорошее расположение духа, пустьрассказывают повсюду, как ярко осветила Лувр наша великая победа!

И мадам Екатерина тотчас оживляется, отдает приказания. Прежде всего онапосылает за своей невесткой — эрцгерцогиней, живой декорацией, которую редковыставляют напоказ и обычно хранят в тихом флигеле нижнего этажа; эти покои всущности должна была занимать Екатерина, но она предпочла более роскошные,здесь, наверху. Одеванием своей дочери Марго она руководит сама. Жемчуга,белокурый парик, диадема, венки и лилии из алмазов — вот она, холоднаяусыпальница любви, вот в чем должна появиться роскошно убранная красавица.Нет, не платье из золотой парчи! Золото вызывает совсем иные образы. Так какдочь настаивает на своем самом роскошном наряде, рука мамаши решительно ипребольно награждает ее пощечиной; щеку приходится опять набелить. Затемстаруха велит принести арапник. О нет, не для принцессы, та усмирена… Ещеодно человеческое существо должно явиться, сюда и подвергнуться дрессировке,— нельзя терять ни минуты: обе вереницы пажей с канделябрами уже дошли добольшой залы. Торжественный луч высочайшей королевской власти падает напридворных из неведомых сфер, так что они даже пугаются. Старейшие среди нихуже готовы поверить в самые сверхъестественные явления, словно деревенскиеребята. Пора. Эй, музыка!

Ненависть

О, гимн величию и державному всемогуществу! Двор расступается, дажекарточный стол вместе с королем отъезжает к стене, и, оставляя широкий проход,выстраиваются друг против друга две шеренги мальчиков — самых стройных во всемкоролевстве. Обе шеренги изливают свет; между ними проходят другие мальчики,они услаждают слух присутствующих игрою на инструментах. Их согласная,благозвучная музыка рвется ввысь, летит, поет хвалу. А вот выступают женщины —лишь самые великолепные статс-дамы и самые прелестные фрейлины. Веетблаговониями, и высоко над толпой колышется балдахин, его поддерживают четырегнома в красных одеждах и с бородами из кудели.

А под балдахином движется собственной особой столь редко зримый персонаж изфеерии, драгоценный залог, оставленный всемирной державой при французскомдворе: Елизавета, эрцгерцогиня, римского цезаря кровная дочь.

Никто еще никогда не лицезрел ее так близко, хотя даже и сейчас благодаряобилию мелькающих, мерцающих огней удалось сделать так, чтобы ее видели неслишком отчетливо. К тому же возможность разглядывать герцогиню получили толькомужчины, на женщин, как на пол более отважный и проницательный,предусмотрительно возложили обязанность самим играть определенную роль в этомшествии. Итак, дом Габсбургов был представлен девятнадцатилетней молодойженщиной; но кто вспомнил бы о ее годах, глядя на эту маску без возраста, та,кую же негнущуюся и окоченевшую, как золото, покрывавшее ее с головы до ног!На этот раз ее не катили испанские священники, обливаясь потом под тяжелымиковрами. Она сама переставляла ноги, и выяснилось, что они у нее изрядныхразмеров. Может быть, ноги у нее оказались бы сильные и длинные, если быкто-нибудь отважился на столь рискованное наблюдение. Однако вполне возможно,что иные и проникли сквозь панцирь ее имени и сана, добрались до ее ног и небез иронии попытались определить вес этих необычайных конечностей. Сама онабыла поглощена процессом ходьбы. Каждый ее шаг был как будто последним —вот-вот она рухнет на пол; так, сквозь анфиладу покоев, казавшихся бесконечнымиоттого, что мрак отступил слишком далеко, несла она на себе, пошатываясь, грудузолота, давящую тяжесть короны, каменья, цепи, кольца и пряжки, тяжелые туфлииз золота — золото стискивало ей голову, сжимало грудь, ноги, и она,пошатываясь, несла на себе его тяжесть и могущество во мрак отдаленныхкомнат.

Жаждала ли она поскорее скрыться в нем? Еще раз сверкнула ее спина, и полотразил блеск ее металлических шагов. Уже видны были только затухающие вспышкидрагоценностей. Последней мелькнула искра короны. И — все поглотила темнота.Занавес опустился. Королева исчезла и уже не появлялась; это зрелище могло бытьпонято символически, как и вся феерия. Но незримая и хитрая устроительницаблистательного представления, сидевшая в своей тихой комнате и двигавшая оттудаего пружинами, рассчитывала, и не без основания, на то, что все этовеликолепие, несомненно, произведет нужное впечатление. Кому же из зрителейугасание этого блеска, поглощенного мраком, представилось прообразом заката игибели? Да столь неприлично озлобленному человеку, каким был дю Барта; переживвсе ужасы Варфоломеевской ночи, он еще меньше прощал людям их притязаниеуподобиться богу. Дю Барта не одобрил участия эрцгерцогини в процессии; онпроговорил во всеуслышание:

Вначале не было пространства и светил.
Был только бог один, он все в себе таил,
Могучий, благостный, неведомый и вечный,
Исполнен мудрости великой, бесконечной,
Весь — дух, сияние и свет.
Однако этот христианин вызвал всеобщее раздражение, его довольно грубо совсех сторон толкали и требовали, чтобы он угомонился. Он почти единственный,кто уцелел после великой «уборки», да еще лезет со своим богом, который уж,конечно, не ходит в золотых башмаках. Французский же двор, наоборот, видел вблестящем идоле осязаемое воплощение своей победы, видел, как эта победашествует среди огней, ароматов и благозвучий, и был теперь готов провозглашатьее по всей стране, сколько мадам Екатерине будет угодно.

Кто же все-таки искренне сомневался в этой победе? Кроме христиан,существуют еще чувствительные натуры. Молодой д’Эльбеф по складу своегохарактера действовал всегда или под влиянием минуты, или же следоваловладевшему им чувству. Он понял, что Елизавете могло бы с таким же успехомбыть не девятнадцать лет, а все девяносто. Он видел, как Карл Девятый смотритвслед своей супруге — с тем же выражением, что и все остальные: на его лиценаписана почти суеверная покорность с оттенком легкой иронии. Елизаветупоказали королю и его придворным дважды: перед самой резней и сейчас же посленее. «Когда эрцгерцогиня снова спустится по темным лестницам в свои одинокиепокои, кто обнимет ее, кто приласкает?» — думал д’Эльбеф, в то время как мимопроходили все новые фрейлины. Над толпою опять появился балдахин.

Пышное зрелище продолжалось; только один из зрителей ничего не видел, невоспринимал ни звуков, ни благовоний, сопровождавших шествие. Он чуял запахкрови, слышал истошный крик и вой; видел своих друзей, сваленных в кучу, другна друга, точно падаль. Весь вечер он держал себя в руках, занималсянаблюдениями и всех сторонился — так было безопаснее. Но слишком долго этого невыдержишь: он же не философ и не убийца по расчету, и у него в душе нет тогохолода, который царит в опочивальне старухи. Напротив, что-то жжет ему грудь игубы; он изнемогает, он чувствует это совершенно явственно. Его блуждающий взорискал, чем бы прежде всего попросту утолить жажду. Ничего не найдя, онудивился, что тут так много людей, и все они стоят слишком близко к нему.Особая подавленность оттого, что его теснят тела ближних, была ему раньшеневедома, а ведь он жил, всегда окруженный людьми. Вдруг он понял, что именно сним происходит: это ненависть. Сейчас он испытывает ненависть — более неистовуюи непреодолимую, чем даже в ночь резни.

«Чтоб вы все подохли! — вот чего он желал этим людям; выставив подбородок,он исподлобья посмотрел вокруг таким взглядом, каким еще никогда не смотрел насебе подобных. — Даже если бы мне самому пришлось вместе с вами погибнуть!Нужна проказа — я сам заболею проказой. Вы еще первого белого прыщика неуспеете заметить на моей коже, как я вас уже заражу, и пусть болезнь разъестваше тело гнойными язвами! Всех вас, с вашими телесами, обагренными кровью моихмертвых друзей! Меня вы оставили в живых, чтобы я видел вашу победу во всехподробностях, любовался на ваше шествие и на ваше золотое пугало. В кого же мневцепиться зубами? — размышлял он, неторопливо выбирая себе жертву. Ни одно изэтих лиц, с написанным на них подхалимством, вызовом или иронией, не моглоутолить его жажду. — Хочу твоей крови, мой страстно желанный враг!»

Его внимание привлекла щека какого-то любопытного, который подмигнул ему снаглой фамильярностью, — особенно бесстыжая щека! Наглец даже не отпрянул,когда Генрих коснулся ее, Поэтому Генриху удалось хорошенько запустить в неезубы.

Однажды он видел в провинции, как дрались два крестьянина и один именно такукусил другого — это пришло ему на память в ту минуту, когда он наконецвыпустил щеку придворного. В душе осталось отвращение и вместе с тем какая-тоудовлетворенность. Но почему же любопытный — кровь текла у него на белыйворотник, — почему он не завопил? Он едва застонал. А потом проговорил —доверчиво, шепотом, все еще не отодвигаясь от Генриха:

— Ваше величество, король Наваррский! Вы, наверно, видите мою черную одеждуи мое длинное бледное лицо? Ведь вы укусили шута, я здешний шут.

Услышав это, Генрих отпрянул от укушенного, насколько допускала теснота.Шут тоже двинулся за ним. Прикрыв щеку, из которой текла кровь, он сказалгулким и дребезжащим нутряным голосом: — Пусть не видят, что мы с ваминатворили; шут должен быть грустен: он познал горе и поэтому кажется особенносмешным. Верно? Значит, вы легко можете занять мое место, ваше величество,король Наваррский, а я — ваше. И никто даже не заметит подлога.

Шут исчез. Ни одна живая душа не узнала, что Генрих укусил его. Даже самГенрих начал сомневаться. Он только что пережил минуты ужаса и смятения; но тутже взял себя в руки; необходимо хорошенько разобраться в том, что же все-такискрывается под покровом этого придворного праздника. «А! Вот и Марго!»

Перед двором Франции снова появляется колышущийся балдахин. И под нимшествует принцесса Валуа, мадам Маргарита, наша Марго. Ей, правда, пришлосьвыйти за этого гугенота; однако каждому отлично известно, почему и ради какойцели это было сделано. Ее брак принес пользу, он оправдал себя. А если ктосомневается, пусть поглядит, как высоко держит голову королева Наваррская, какона выступает. Это вам не застывшая, словно золотой слиток, мировая держава,перед которой мы должны падать ниц. Марго — сама легкость, словно быть такойкрасавицей — пустяковое дело. И наша Марго без труда торжествует над ошибками —своими и нашими. «Будьте счастливы, мадам! Всем, что вы делаете для самой себя,вы преображаете и нас, и вам многое удается нам вернуть: например, чувстволегкости. Минувшая ночь придавила нас. Надо признаться, наша смертная оболочкаизрядно пропиталась кровью. Мы лежали в лужах крови да еще волочились по ним.Вы же, мадам Маргарита, превращаете нас в мотыльков, порхающих в чистых лучахсвета, недолговечных и все же подобных вашей бессмертной душе. Мы знаем двухбогинь: госпожу Венеру и Пресвятую деву. Поэтому все женщины заслуживают нашейсмиренной благодарности — и за оказанную, милость и за дарованную нам легкость.Будьте же и вы благословенны!»

Но если эти чувства разделял весь двор, то должен был найтись и придворный,чтобы первым выразить их. Этим придворным оказался некий господин де Брантом;он позволил себе коснуться губами парящей руки Марго. А за ним и другие сталипротискиваться между несущими канделябры пажами и тоже прикасались к парящейруке. Марго же, в роли благодетельницы этой толпы, глядя поверх нее, улыбаласьне более тщеславно, чем ей подобало, и даже скорее растроганно. Ножки у неебыли маленькие, несли они ее, по-видимому, легко, и никто не пытался определитьтяжесть ее бедер, хотя многие могли бы при этом опереться на свой личный опыт.Не успели присутствующие опомниться, как ее широкое платье уже покачивалосьгде-то далеко. Юбка была прямоугольная, — узкая в талии и широкая в боках.Нежные краски на ней переливались и трепетали, рука, как будто светясь, парилавысоко над ними — такой Марго должна была войти в ожидавшую ее темноту. Но онаи не помышляла об этом, она повернула обратно, и все шествие было вынужденотоже повернуть: скрипачи, трубачи, статс-дамы, фрейлины и прочие участникипроцессии, даже обезьяна.

Марго чуть не обогнала свой балдахин — так спешила она вперед, разыскиваякого-то. Она его не нашла, но среди поцелуев, сыпавшихся на ее парящую руку,один так обжег ее, что она даже приостановилась. И вся блестящая процессия,следовавшая за ней, тоже запнулась: люди наступали друг другу на ноги,наступили и обезьяне, та вскрикнула.

А Марго стояла и ждала. Человек с обжигающими губами не поднял головы, хотяона скользнула рукой по его лицу и отважилась шепнуть какой-то тихий призыв.Но ведь ей же официально отведена была роль благодетельницы, дарящей счастье, иона не могла дольше задерживаться ради одного человека, которому в жизни, можетбыть, не слишком повезло. Дальше, Марго! Впереди тебя и позади — только шпионкитвоей матери.

Уже дойдя до королевской прихожей, перед тем, как исчезнуть окончательно,она еще раз торопливо оглянулась. Но ее бывшего возлюбленного на прежнем местеуже не оказалось, да и вообще нигде не было видно. Огорченная Марго свернула заугол, хотя продолжала приветливо улыбаться.

Как только она исчезла, участники шествия, которые держались только ею иради нее вели себя пристойно, сразу же распоясались. Фрейлины легкого поведенияеще на ходу выбирали себе на ночь кавалеров и спешили их поскорее увести.Ревнивые придворные под общий хохот вытаскивали своих жен из толпы. Уже неторжественная процессия дворян, а какой-то разнузданный сброд валил черезбольшую залу. Музыканты, играя, подпрыгивали, а свеченосцы поспешно тушилисвечи, опасаясь, что у них выбьют из рук канделябры. Никто потом не могвспомнить, каким образом началось бесчинство и кто подал к нему сигнал,выкрикнув знаменательные слова.

Во-первых, неизвестно, к какому лицу они были обращены. — Кого ты выберешьсебе на эту ночь? — Правда, имя также было названо: «Большая Берта». Видимо,имелась в виду карлица, сидевшая в клетке. Большая Берта принадлежала мадамЕкатерине; в ней было восемнадцать дюймов, и на многолюдных сборищах ее носилив этой клетке, как попугая. Слуга, тащивший надетую на шест клетку с карлицей,вел и обезьяну. Когда начинала кричать обезьяна, кричала и карлица, и голос унее был еще более звериный. У карлицы была огромная голова с чрезмерно выпуклымлбом и глаза навыкате, а из беззубого рта текла струйкой слюна. Одета карлицабыла наподобие знатной дамы, в жидких волосах мерцал жемчуг. — Большая Берта!Кого ты выберешь себе на эту ночь?

Уродливое создание отвратительно взвизгнуло; особенно перепугалась обезьянаи дернула сворку, там что слуга, державший ее, чуть не упал. Во всяком случае,дверца клетки распахнулась, путь перед карлицей был свободен. Пока все это ещемогло казаться цепью случайностей. И лишь позднее вспомнили, как все совпало:обезьяна, неловкий слуга, открывшаяся клетка на шесте, но прежде всего — крикужаса, который издала идиотка, когда услышала свое прозвище. Ясно, что еенаучил всему этому арапник старой королевы, и карлица под влиянием неистовогостраха выполнила то, что ей было приказано. Она сразу же натолкнулась на короляНаваррского — вернее, и эта случайность при ближайшем рассмотрении оказаласьподстроенной. Но в ту минуту все решили, что Большая Берта сама выбралаНаварру, раз она на него бросилась. Карлица сверху спрыгнула ему на шею,продолжая кричать, совала руки и ноги в отверстия его одежды, и отцепить еебыло невозможно. Едва ему удавалось вытащить ее ногу из разреза своего рукава,как рука ее тем глубже ныряла ему за воротник. Силясь оторвать ее, он вертелсяна месте; смотрите, они танцуют! — Она выбрала его на ночь, вот он и радуется,— говорили окружающие. Давно так не смеялись при французском дворе!

Когда Генрих понял, что все пропало, он, конечно, бросился бежать. А позадипридворные надрывали животики, взвизгивали, блеяли, сипели и, наконец,обессилев от смеха, валились на пол. Он же мчался по лестницам и переходам, ана шее у него сидела карлица. Он уже не пытался ее сбросить. Она все равноуспела обмочить и себя и его и, чтобы показать свою привязанность, лизала емущеку. Генриху казалось, что он бежит в каком-то кощунственном сне. Никто непопался ему навстречу, и даже полотняные фонари не были зажжены сегодня.Только по временам луна проливала свой свет на это странное приключение.

Наконец Генрих остановился перед дверью, и было слышно, как тяжело он дышит;верный д’Арманьяк тут же отворил.

— На что вы похожи, сир! И как от вас воняет!

— Это, моя маленькая приятельница, д’Арманьяк. Их у меня немного. — И таккак она уже не лизала ему щеку, он запечатлел на ее щеке поцелуй. — А насчетвони, д’Арманьяк, — так из всех сегодняшних душистых и удушливых запахов этоеще самый честный и чистый.

И тут у него сделалось еще невиданное, новое лицо — жестокое и грозное.Даже его старый боевой товарищ д’Арманьяк испугался. Он подошел к своемугосподину на цыпочках, чтобы снять карлицу. Но она сама от усталости ужесоскользнула на пол. Затем он вместе с нею исчез. Генрих один вошел в комнату изаперся на задвижку.

Голос

И вот он лежит в постели, вокруг которой уже не стоят на страже сорокдворян; и мысли стремительно проносятся у него в голове. Они туманны, они едвасвязаны между собой, как бывает в сновидении, да это почти что и не мысли. Этовереница незавершенных картин и фраз; они спотыкаются, как те люди в Лувре,когда кончилось зрелище и Марго уже свернула за угол. «Они поймали меня! Пойдемтут же к обедне. Воронье. Все дело в том, чтобы не лежать на дне колодца. Каклегко, сир, это могло случиться и с вами. Привет от адмирала. Он наступилубиенному на лицо. Что же до нас, то я опасаюсь самого худшего. Господин деГойон, вы живы! Но его же нет в живых, — соображает Генрих в полусне, он видитмертвых, и они тоже смотрят на него, но тут же снова отступают перед живыми. —Однако сам-то я жив! Елизавета хотела отнять у нас Кале. Впрочем, нет, адмирал!Tue! Tue! Мы нынче ночью либо перестарались, либо… Продолжай притворяться! Вэтом месте у стен есть эхо. Вот бы еще помер наш бешеный брат Карл. Я ненавижуд’Анжу. И тебе хочется, Наварра, ведь ты так обессилел. Неужели тебе хочется?Давай бежим, ведь хочется?»

Последнее он проговорил уже не в беспамятстве сна, он повторил эти слованесколько отчетливее, чем полагается спящему. Как только Генрих стал отдаватьсебе в том отчет, он открыл глаза и сжал губы. Однако опять услышал: — Тебехочется? Давай бежим!

Перед стоявшим в углу изображением девы Марии теплился фитилек лампады. Вневерном мерцании статуя, казалось, шевелилась. Может быть, это она и говорила?Несчастный, который не в состоянии ни постичь, ни измерить всю глубину своегонесчастья, — он только слышит голос, который что-то продолжает говорить внутринего, спящего: ведь ради его защиты могло бы обрести голос даже изваяние девыМарии! Однако на этот счет он ошибся. Из-под его кровати высунулась голова — даэто голова карлицы; вероятно, она незаметно пробралась в комнату. Оннаклонился, чтобы рукой снова засунуть голову под кровать. Голова сказала: —Проснитесь, сир! — И Генрих почувствовал, что в это мгновение он действительноизбавился от преследовавшего его кошмара.

Он узнал голос, а теперь увидел и лицо Агриппы. — Где ты пропадал весьвечер? — спросил Генрих.

— Все время был подле вас и вместе с тем оставался для всех незримым.

— Тебе из-за меня пришлось прятаться, бедный Агриппа.

— Мы сами сделали наше положение как нельзя более тяжелым.

Генрих знал это древнее изречение и повторил его словами латинского поэта.Услышав их, Агриппа д’Обинье вдохновился и начал длинную фразу, однако произнесее слишком громко для столь позднего часа и столь опасного места: — У вас вовсенет охоты, сир, ожидать в бессилии, пока ярость ваших врагов…

— Ш… ш… ш… — остановил его Генрих. — У некоторых стен здесь естьскрытое эхо; и неизвестно, у каких именно. Лучше мы скажем все это друг другузавтра, в саду, под открытым небом.

— Будет слишком поздно, — прошептала голова, которая теперь оперласьподбородком на край кровати. — К утру нас уже не должно быть в замке. Сейчасили никогда. То, чего мы не сделаем тут же, нам позднее уже не удастся. Сегоднязамок Лувр еще охвачен смятением после ужасов прошедшей ночи. А к завтрашнемувечеру люди придут в себя и прежде всего вспомнят о нас.

Оба помолчали, как бы по безмолвному соглашению. Генриху надо было обдуматьвсе сказанное другом. Агриппа же отлично понимал одно: «Если Генрих не скажет«да» добровольно, прежде чем я открою свои карты, этого «да» он уже не скажетвовсе, время будет упущено». Поэтому голова, видневшаяся над краем кровати,покачивалась и дрожала. И наконец проговорила:

— В беде лучше сразу рискнуть всем!

На этот раз Генрих не узнал стиха, во всяком случае он не подхватил его.Вместо этого он пробормотал:

— Они мне повесили карлицу на шею. Они катались от хохота, когда я скарлицей на загривке мчался по опустевшим коридорам Лувра.

— Этого я не видел, — прошептала голова. — К тому времени я уже успелзабраться под кровать. Однако я понимаю, что история с карлицей вампонравилась. Вы желали бы побольше таких историй. Потому-то у вас и нет желаниябежать.

— Не забудь эхо! — предостерегающе напомнил Генрих.

И тут мудрая голова заговорила — разве не другим, совсем другим голосомзаговорила она? Удивительно знакомый голос, только сначала Генрих не совсемуяснял себе, кому он принадлежат. «Это же мой собственный голос!». Он понялэто вдруг совершенно отчетливо. Самого себя, — впервые за всю свою жизнь, —самого себя слышал Генрих говорящим вне собственного тела.

— У меня нет ни малейшего желания ждать в полном бессилии, пока они заколюти меня. Поэтому я решил до конца покориться им, настолько, чтобы все моипротестанты презирали меня и чтобы я уже ни для кого не представлял опасности.Я произнесу отречение. Я пойду к обедне, напишу папе униженное письмо…

— Не делай этого! — ответил Генрих, как бы умоляя самого себя.

— Письмо, полное унизительной покорности, и читать его будет весь мир, —отозвался его собственный голос. Агриппе, этому прирожденному актеру, пришлось,видно, немало поупражняться, чтобы научиться подражать Генриху с такиммастерством.

— Нет! — неосторожно воскликнул Генрих, испугавшись этих слов так, как будтоони были сказаны его собственными устами. Однако через немного дней емупредстояло действительно произнести их, больше того: осуществить на деле.

— Эхо! — предостерегающе бросила ему голова и тут же продолжала обманным,весьма тревожащим Генриха голосом: — Или лучше сразу рискнуть в беде головой?— Она сказала эти слова по-латыни.

— Но ведь это всего лишь советы стихотворцев! — неодобрительно возразилголос самому себе. — Братец Франциск, чего ты хочешь? Мне бы только остаться вживых.

— Это ты тоже слышал? — спросил настоящий Генрих. — Такому перевертышу я немогу отдаться в руки.

— А вот он отдался мне в руки, — заявил голос-двойник. — И он неединственный, кто хочет бежать вместе со мной и поднять в стране восстание. Онповсюду кричит о том, что даже не знал о Варфоломеевской ночи. Другие молчат,но боятся они ничуть не меньше. Почему это я должен перечислять для эхо всехтех, кто мне предлагал дружбу и поддержку? Только двух я назову, ибо ихносители не заслуживают ни малейшей пощады.

— Это… — Генрих торопил, задыхаясь, свой собственный голос.

— Это… — продолжал голос, — господа де Нансей и де Коссен. Они боятся, какбы королева-мать не приказала их убить: ведь тех, кто служил орудием, частенькоустраняют. Оба негодяя будут за меня, это только вопрос денег.

— Spem pretio non emo [16]. «He плачу занадежду наличными», — отозвался настоящий Генрих. Однако у подставного уже былготов ответ из классиков: — «Пусть истина простой, бесхитростною будет». —Затем пояснил: — Самый понятный язык для подобных господ — это звон и блескзолотых монет. Я не сидел сложа руки и приготовил кошелек с золотом. Не успеетзабрезжить день, как кошелек будет вручен кому следует на мосту у ворот. Итогда они широко распахнутся и выпустят меня. Эти двое сами пойдут со мной, инемало других примкнут к нам. Я стану сильным, и никто не остановит меня.

Настоящий Генрих все же сказал себе: «Я не плачу за надежду наличными». Нопонимал он также и другое: слишком многое было уже начато и подготовлено,слишком многие в это посвящены. Потому-то он и сказал «да, я хочу» и сделалвсе, чтобы ответ его не прозвучал нерешительно или слишком поздно.

Ненависть сближает

Ночная затея кончилась плачевно, и ее единственным результатом было то, чтоГенрих и Агриппа некоторое время дулись друг на друга. Они прокрались вЛуврский колодец, когда рассвет еще не наступил; там они стали ждать вместе сдругими закутанными фигурами, предпочитавшими остаться неузнанными, ибо каждыйне доверял соседу. В караулке под воротами дремотно теплился красноватый свет,и несколько раз в городе начинал звонить колокол — низкий, гулкий его звук ещестоял у всех в ушах после недавней резни. Но, может быть, именно сейчас этотзвон и спас немногих собравшихся во дворе гугенотов, которые не открывали себяи не шли под ворота. Поэтому, как только начало светать, капитану де Нансеюпришлось пройти во двор самому. С ним был его приятель де Коссен, и они преждевсего предоставили д’Обинье сунуть им кошелек с деньгами. Тогда они заявили,что кони оседланы и стоят за воротами: пусть господа идут на мост первыми, аони не замедлят к ним присоединиться.

И все-таки Генриху не хотелось вступать впереди всех в тесную подворотню —уж очень она напоминала западню. Пришлось идти обоим предателям. Вдруг кто-топреградил им дорогу: — Господа де Нансей и де Коссен, я арестую вас! Всяочевидность говорит за то, что вы подкуплены и хотели дать гугенотамвозможность бежать. — Тут же началась свалка; в бледном свете зари трудно былоразобрать, кто с кем дерется, пока чья-то рука не схватила короля Наваррскогоза руку: оказалось — д’Эльбеф. Этот молодой человек из Лотарингского дома и былтем, кто заявил, что арестует предателей. Он принялся убеждать короляНаваррского: — Вспомните, ведь я когда-то старался оттащить вас от ворот — иочень вовремя. — «Он, бесспорно, прав. Варфоломеевской ночи никогда бы не было,если бы я его послушался. Теперь-то я понимаю!» Так говорит себе Генрих, онверит дружеским чувствам этого юноши, хотя д’Эльбеф и принадлежит к дому Гизов.Он берет под руку нового друга. А старый друг Агриппа, прихрамывая, плететсясзади, ибо в свалке и его слегка помяли. Генрих указывает на него:

— Вон умник, который заманил меня в ловушку. А деньгами эти два негодяя,наверное, с ним поделятся. Знаю я гугенотов.

— Особенно вероломны и неблагодарны гугенотские государи, — заявил бедныйАгриппа, пораженный в самое сердце столь чудовищным подозрением. Он тут жеостановился, а те двое продолжали свой путь.

— Сир, — предостерегающе обратился д’Эльбеф к Генриху, опиравшемуся на егоруку, — не давайте гневу затуманить ваш ясный разум. Бедный Агриппа поступилнеобдуманно, он был слишком доверчив. На будущее и то и другое возбраняется каквам, так и вашим друзьям, а потому и мне. Каждый день придется нам отвращатькакую-нибудь беду, которая нависнет над вами. На этот раз вам повезло. Но моглослучиться и так, что оба предателя, подняв крик и шум, схватили бы вас намосту. Они надеялись, что королева-мать им простит их великие услуги в ночьрезни и они смогут спасти свою жизнь.

— Это верно, — согласился Генрих. — Сейчас в Лувре есть только два способасохранить ее: или бежать, или выдать меня. Об этом мы должны помнить каждуюминуту.

— Да, неизменно, — повторил д’Эльбеф.

В этот же день Генрих заметил, что д’Алансон избегает его. Причиной был егонеудавшийся побег, а среди закутанных фигур наверняка находился и Двуносый. Темнеуязвимее он был: всякий отвечает за себя, а мое дело сторона.

Господа де Монморанси состояли в родстве с адмиралом Колиньи. Но они быликатоликами и поэтому достаточно влиятельны при дворе, чтобы уже теперьзаступиться за протестантов, за их жизнь и веру. И при создавшемся положенииони делали все, что было в их силах. Маршал неизменно ссылался на мнение всегомира о Варфоломеевской ночи, которая как-никак, а имела место. Но играть наэтом можно было лишь до тех пор, пока не поступили вести из Европы, и уже самоебольшее — пока длилась первая вспышка негодования. Оказалось, что возмущеныболее отдаленные страны, вроде Польши, и более слабые — протестантские немецкиекняжества. А Елизавета Английская подошла к событиям столь по-деловому, чтостало ясно: она в таких начинаниях кое-что смыслит. Поэтому на ее счет мадамЕкатерина скоро совсем успокоилась. Отчасти всерьез, отчасти из какого-тодерзкого задора она даже порекомендовала своей доброй приятельнице устроить насвоем острове такую же резню, — конечно, среди католиков.

В конце концов мадам Екатерина снова начала показываться всему двору. В ееоблике уже не было, как раньше, какого-то налета таинственности, он сталбудничнее: просто любящая мать собирает вокруг себя всех своих детей и ни длякого не делает исключения, ведь это было всегда ее искреннейшим желанием. —Если бы хоть одного из вас не оказалось на месте, я бы не знала покоя, —заявила она с обычным своим простецким прямодушием и без тени насмешки. И какнепринужденно, даже доброжелательно стала она в один прекрасный деньразглядывать Наварру и Конде, которых до тех пор не желала замечать! Генрихиспугался и насторожился. А она принялась расспрашивать обоих, как идет дело сих наставлением в истинной вере. — Хорошо идет, — заявил Генрих. — Я уже знаювсе, что знает мой учитель. Милейший пастор сам сделался католиком, толькокогда почувствовал, что Варфоломеевская ночь неизбежна. Блажен, кто научилсяправильно рассчитывать.

 вернуться

16.

Теренций, «Братья», 219.

— Научитесь и вы! — отозвалась мадам Екатерина.

Она окинула его взглядом и небрежно уронила: — Королек! — И это при всемдворе, а Генрих отвесил поклон — сначала ей, затем ее двору, и двор, глядя нанего, хохотал, отчасти по глупости. Однако многие, содрогаясь, поняли, каковоположение Наварры, и издевались над ним, только оберегая собственную шкуру.

Тогда мадам Екатерина и выдала себя. Весь день перед тем она незаметнонаблюдала за «корольком», хотя и притворялась, будто не обращает на него нималейшего внимания. А тут она махнула рукой, чтобы все отошли от ее высокогокресла, и Генрих остался перед нею один.

— Вы на второй же день сделали попытку бежать. Господа де Нансей и де Коссеннаграждены мной за свою бдительность.

— Я вовсе не пытался бежать, мадам. Но я рад за обоих господ. — Он кивнулим, заметив в толпе их злобно усмехающиеся лица.

— Сколько мне с вами еще предстоит хлопот! Как мать и близкий друг, япредупреждаю вас! — Мадам Екатерина изрекла это поистине материнским тоном, чтовсе присутствующие могли подтвердить. А Наварра всхлипнул, потом, запинаясь,проговорил: — Никогда, мадам, не хотел бы я оказаться вдали от государыни,подобной самым прославленным женщинам римской истории.

Так закончилась эта глубокомысленная и назидательная беседа. Она нескольковозвысила Генриха в глазах двора, в ту минуту на него смотрели с меньшимпрезрением. Ведь человеку каждый день приходится быть иным, если он вынужденразнообразить свои хитрости. Для разнообразия Генрих решил прикинутьсяпослушным, но туповатым. От него потребовали, чтобы он написал письмобургомистру и старейшинам протестантской крепости Ла-Рошель с приказомраспахнуть настежь ворота перед комендантом, которого им пришлет корольФранции. И состряпал в высшей степени простодушное послание, так что те, знаяего характер, конечно, не попались на удочку. В результате протестантскаятвердыня была через несколько месяцев осаждена, и всему королевству стало ясно,что Варфоломеевская ночь ни к чему не привела. Свалить врагов — дело нехитрое;но надо обладать уверенностью, что они не поднимутся вновь и не окажутся приэтом вдвое сильнее. Что-то в этом роде сказал или буркнул себе под нос КарлДевятый, когда из провинций стали приходить дурные вести.

Карлом владела безысходная тоска. Ночью ему являлись привидения, он слышалвновь глухие звуки набата, как в ночь резни, а с реки неслись в ответ стоны ивопли. Кормилица-протестантка отирала ему пот, а пот-то был кровавый; так, покрайней мере, уверяли в замке Лувр. Утешить беднягу-короля удалось только егонеунывающему кузену Наварре.

— Зачем вешать нос, милый братец. Сейчас в замке Лувр стало просторнее иживем мы дружнее. Те, кто попали в ловушку, — дураки. Я их всех уже позабыл.Если не ошибаюсь, твоя сестрица наставляет мне рога; но мне открываютсябогатейшие возможности отплатить ей тем же. — Тут он прищелкнул пальцами иповернулся на каблуках, которые носил несколько выше, чем принято.

Затем он улегся в постель, уверяя, что нездоров, и на самом деле был горяч ивесь в поту. Врачи осмотрели его по приказу мадам Екатерины и были вынужденыпризнать, что он действительно болен, хотя и качали при этом головами. Но ведьможно заболеть лихорадкой и от одного нежелания идти к обедне, — подожди еще,ради бога! «Если это уж непременно должно случиться, то отсрочь еще хотьчуточку, господи! Молю тебя, сделай так, чтобы я слег по-настоящему, пошли имне кровавый пот или даже привидения. Пусть мои четыреста заколотых дворянобступят мое ложе. Уж лучше это, чем идти к обедне».

Однако роковой день все приближается. И вдруг оказывается, что вот он изабрезжил. И тогда мы покидаем наше убежище и неожиданно чувствуем в себе силывстретить его. Это случилось двадцать девятого сентября, в день святогоМихаила, и рыцари ордена окружили Наварру, когда он шел в церковь. Его глазабыли опущены, и даже в сердце своем не замечал он толпы, которая стояла вдольдороги и пялила на него глаза, — может быть, с презрением, может быть,оплакивая… Переодетые гугеноты следовали за ним, видели, как тяжел был егошаг, и потом рассказывали по всей стране о том, сколь невыносимо притесняют ихлюбимого вождя. Он же всю дорогу думал о своей матери и об адмирале.

Он думал: «Дорогая матушка, они нажимают на меня, еще немного — и я отдамприказ, чтобы наша страна, Беарн, отреклась от твоей веры. Мне придетсяизгонять твоих пасторов, а это все равно, как если бы я собственной рукойизгнал тебя, дорогая матушка! Господин адмирал, вашим сыновьям и племянникампришлось бежать переодетыми. Вашу супругу держат в Савойе под стражей. Пройдетнедолгий срок, и суд объявит ваши имения выморочными, а ваше имя бесчестным. Ноне думайте, господин адмирал, дорогая матушка, что я предаю вас, если все жеиду теперь к обедне. Вы знаете: я всеми силами оттягивал, целых семнадцатьдней. Мой кузен Конде, который перед тем кипятился гораздо сильнее меня, пошелк обедне раньше, чем через семнадцать дней. Пожалуйста, зачтите в мою пользумои хитрые уловки и проволочки, дорогая матушка и господин адмирал!» Такобращался он к ним, словно они живы, а ведь, вероятно, они и были живы ислышали его: туда, где они теперь, столь задушевные мысли доходят.

Когда торжественный церемониал перехода в другую веру совершился, — это былочетвертый раз в его жизни, — Генриха без конца обнимали и целовали, и он смелоотвечал на поцелуи. Королева-мать, со своей стороны, также оказала ему честь:ока ожидала увидеть юношу, который наконец-то был в жизни совсем один, ибо отнего отступились, как она полагала, даже духи его умерших близких и он утратилсвое былое доброе имя. Поэтому она встретила его с веселой усмешкой, обняла итолько, желая ему добра, ощупала, словно это было будущее жаркое. Но что с ней?Все веселье ее как ветром сдуло. Под одеждой у него оказался панцирь, он был нанем и тогда, когда Генрих отрекался от своих прежних единоверцев. Дурноепредзнаменование! Мадам Екатерина хотела тут же удалиться, опираясь на своюпалку. Он же позволил себе удержать ее за руку и, поддразнивая, осыпать всякимиласкательными прозвищами. Что тут может поделать неповоротливая старуха взакрытом наглухо черном платье и вдовьем чепце, если слишком порывистый молодойчеловек восхваляет ее нос, который явно слишком толст? И вот он уже стараетсяпоцеловать ее в нос, ловит его губами. Наконец ей удается ударить его своейпалкой, с виду, конечно, в шутку, ведь тут зрители. А он начинает изображатьсобачонку, лает, прыгает вокруг королевы на четвереньках, хочет схватить ее заноги. И тут мадам Екатерина, наконец, спасается бегством. Тело силитсяопередить ноги. Словно разваливаясь надвое, спешит она прочь, а двор хохочетнад ней.

Месть последовала незамедлительно. Генриху не только пришлось написать указотносительно беарнских протестантов, он отправил и письмо к папе. Это письмопревзошло своим самопопранием все остальное, и королева велела распространитьего как можно шире. Когда они однажды опять дразнили друг друга, ей вдругпришло на ум осведомиться о его здоровье. Он ведь хворый юнец, не настоящиймужчина, так ведь? Наверно, его мать Жанна передала ему по наследству зародышпреждевременной смерти…

Он открыл было рот, чтобы под видом шутки ответить: «Зародыш вы сами, мадам,всыпали ей в стакан!» Ибо они были в то время на очень короткой ноге —попавшаяся в силок птица и хозяйка клетки. Ненависть сближает. И вдруг он —услышал ее голос: — Надо будет спросить мою дочь относительно ваших мужскихспособностей. — Он тут же понял, что она задумала; обвинить его в мужскомбессилии и добиться от Рима расторжения брака. Убивать его уже не стоило. Темсильнее хотелось ей разделаться с зятем, от которого не было теперь ни вреда,ни пользы, и снова выгодно отдать замуж Марго. Голова у мадам Екатерины былавечно забита всякими брачными планами, которые она измышляла для своихдетей.

В тот вечер Генрих лег опять на супружеское ложе.

Вот чем становится любовь

Он подошел к опочивальне королевы Наваррской в сопровождении многочисленныхпридворных, из которых лишь немногие стали бы защищать его, окажись остальныеубийцами. Но он всех их прихватил с собой; они потом будут вынужденыподтвердить, что он ходил к королеве. На всякий случай он сжимал в руке кинжал,им он и поскребся в дверь — не громко, но она тут же отворилась.

— Я жду вас, мой государь и повелитель, вы сегодня поздней, чем обычно, —сказала королева.

Он запер дверь изнутри на ключ и на задвижку. Когда Генрих обернулся, Маргоуже лежала на подушках и протягивала к нему объятия. А он знал, чего хочет:разрушить коварный план ее матери; он это и сделал, затем повторил и уже незнал конца. Нежной Марго пришлось попросить его не забывать, что они сновавместе после долгой и страшной разлуки.

— У меня будет теперь от тебя сын, любовь моя. Ну скажи, почему ты раньше неподумал об этом средстве, чтобы посрамить всех твоих врагов?

— Ты подаришь мне сына?

— Я чувствую это, — сказала она. — Я хочу этого, — поправилась Марго. — Какдавно уж я тоскую о тебе! Еще вчера вечером я скреблась у твоей двери.

Он хотел снова заключить ее в объятия: на этот раз, чтобы обнять в нейсвоего сына. А между тем, даже когда его сердце все еще учащенно билось, он ужевспомнил о том, что хитрость — это теперь для него закон. Хитрость управляетнашей жизнью. Ведь дочь проводит целые дни, сидя на ларе в комнате матери, ислужит ее орудием. Уже раз так было, и Марго сама не понимает, какое через неесовершилось предательство. Генрих спросил: — А здесь не спрятан убийца? —высунулся из кровати и схватился за кинжал. Если бы она сделала хоть малейшуюпопытку удержать его! Но она, напротив, оцепенела; она прошептала с ужасом итак тихо, что никакой непрошеный гость ее бы не услышал: — Я ведь забыла о том,что мы враги.

— Я и сам забыл, — сказал он. — Все нам запрещено — и наслаждение истрадание. — В ответ она быстро потянулась к нему губами, но между нимисверкнули зубы. Он ответил, еще задыхаясь от поцелуя: — Faciuntque dolorem.

Ее прекрасный голос произнес весь стих, и Генрих подумал: «Она все-такивыдавала мне тайны своей страшной матери; а сегодня вечером она перед всемиэтими дворянами сделала вид, будто принимает меня каждый день». И он рискнулспросить: — Моя прекрасная королева, ты поможешь мне вырваться отсюда?

— Я восхищаюсь вами, сир, вы побеждаете опасности, как никто. Это про васВергилий сочинил стихи:

Все волнения, все тревоги
В жизни мне довелось испытать.
Даже грозные силы ада
Вряд ли могут меня испугать.
— Это вы сами перевели? — спросил Марго ее возлюбленный. — Вы очень учены иискусно переводите. Но — как же все-таки насчет моего освобождения?

— Прежде всего берегитесь моей подруги де Сов, — отозвалась возлюбленная. —Я отлично вижу: эта сирена заманивает вас. Не поддавайтесь! Иначе вы погибнете.Ее господин и повелитель — герцог Гиз.

— А ты что, хочешь вернуть его? — спросил он. Ревность заставила его забытьвсякие маневры и идти напрямик. Но и она не сдержала себя. — Так это верно, чтоШарлотта вам нравится?

— Нисколько. У нее колючее лицо, да и душа колючая. А все же — какая женщинане нравится мне? Даже ваша мать — мадам. Право же, я не лгу. Злая женщина — всеравно что злой зверь. Это меня радует: два существа — в одном. Ибо в природе ябольше всего люблю женщину и зверя да еще горы, — добавил он, — и океан. Люблю,люблю, — стонал он, уже прижимаясь к ее жаркому телу, которое нетерпеливоожидало его ласк.

После столь великого воодушевления плоти истомленная и благодарная Маргорешила открыть любимому все, что ей было дозволено, и даже сверх того.

— Любовь моя, мы не дадим тебе ускользнуть от нас, ты нужен нам, и мы тебяудержим.

На миг она предоставила ему гадать: но ради чего? Может быть, ради ее тела,но оно каждый раз быстро насыщается. Тогда зачем же? Ради ее ненасытной души?Нет, нет, дочь королевы сказала, откинувшись на подушках: — Мы не допустим,чтобы вы ускользнули к вашим гугенотам, сир. Если они вас опять заполучат, онистанут в десять раз сильнее. Мы же хотим воспользоваться вами в борьбе противнаших врагов, вы будете находиться при войске моего брата д’Анжу, когда онначнет осаждать Ла-Рошель. Знай, — зашептала она почти беззвучно, у самого уха,ибо выдавала тайну, — что мы не в силах справиться с твоими единоверцами. Оничуяли, что ты не по своей воле написал им, предлагая сдаться. Обещай же мне,что ты покамест не будешь пытаться бежать, не то тебя убьют. О, обещай! —молила она с явным страхом, прижимаясь лбом к его лбу, так что их дыханиясмешались и стали одним дыханием. Но он хотел видеть ее глаза, поэтомуотодвинулся и спросил:

— Ты действительно боишься за меня?

Вот нелепое недоверие! Она тоже отодвинулась; больше того, ее лицо сталодалеким и холодным. — Я принцесса Валуа, и я не желаю, чтобы вы победили мойдом и отняли у него престол.

Так закончилась эта ночь; потому-то на следующую Генрих и лежал рядом сШарлоттой де Сов, которая ему еще совсем не нравилась, увлечение пришлопозднее. До сих пор в его крови была Марго, она знала это. И горделиво сказаладе Сов:

— Мадам, вы оказали нам большую услугу — мне и королю Наваррскому. Вы сразуже довели до сведения моей матери, что он лежал у вас в постели. Теперькоролева полагает, что ее цель достигнута и я соглашусь на развод. Поэтому мойдорогой муж пока останется жив.

Разговор на побережье

Карл Девятый временно оправился от своей глубокой печали. Мать спросилакоролеву Наваррскую, доказал ли ей королек, что он настоящий мужчина. Так кактут случились свидетели, Марго покраснела, не ответила ни «да», ни «нет», асослалась на некую античную даму. — А кроме того, раз моя мать выдала менязамуж, пусть все так и остается. — Это ей сошло безнаказанно лишь потому, чтомадам Екатерина была целиком занята тем, как бы ей посадить своего сына д’Анжуна польский престол. Тут она шла даже против воли императора — так велико былоее честолюбие, а может быть, и страсть к интригам. Одновременно она велапереговоры с Англией, чтобы женить другого сына, д’Алансона, на королевеЕлизавете. Последняя могла бы, таким образом, получить, при известныхобстоятельствах, права на французский престол. Однако Елизавета была хитрееЕкатерины Медичи, о которой Жанна д’Альбре некогда справедливо заметила, что, всущности, Екатерина глупа. Поэтому рыжая королева и не соглашалась на этусомнительную авантюру, а только водила свою подругу за нос.

Тем временем войско герцога Анжуйского подступило к крепости Ла-Рошель;короля Наваррского и его кузена Конде заставили сопровождать его.

Но они держались так, словно участвуют в этом походе с удовольствием.Генрих был обычно хорошо настроен и в любую минуту готов вести свои войска наприступ непокорного города. К сожалению, всякий раз штурм почему-то кончалсянеудачей, и так тянулось с февраля до лета. Одной из причин, вероятно, было то,что атакующие от усердия ужасно громко орали: какой гарнизон тут ненасторожится? Однажды король Наваррский даже собственноручно выстрелил изаркебузы. Это увидел с крепостной стены один из гасконских солдат и сталсзывать остальных, чтобы они полюбовались на своего короля. «Lou noustHenric!» [17] — восторженно кричали они состены. Он тоже очень обрадовался и во второй раз запалил фитиль. Раздалсяоглушительный выстрел, и осажденные замахали шляпами. Однако у герцогаАнжуйского не было особых оснований для радости: его чуть не убило одним изэтих выстрелов; на нем рубашку разорвало. Наварра стоял рядом и слышал, как егокузен воскликнул:

— Уж скорей бы в Польшу!

Ему давно туда хотелось, и не только из-за личных обид, нет, под Ла-Рошельювыяснилось, как плохи дела французского королевства. Всем стало ясно, чтоВарфоломеевская ночь — тягчайшая ошибка: ведь в стране опять идет религиознаявойна. Адмирал Колиньи желал, чтобы католики и протестанты соединеннымиусилиями боролись против Испании. В результате этой проклятой резнимеждоусобица опять раздирала Францию, и ко всем ее границам неслись вести огугенотах, которые продолжают держаться в Ла-Рошели, ибо им подвозятпродовольствие с моря. А войско французского короля сожрало дочиста все, чтобыло в окрестностях, и уже начало разбегаться. Но и это было еще не самоехудшее. Не так страшен голод, как страшны мысли. На высоких постах, там, гдееще кормили мясом, сидели недовольные, они называли себя «политиками», и онижелали мира.

 вернуться

17.

Слава нашему Генриху! (гасконск.)

Если кто-нибудь уверяет, что он жаждет мира, то неизбежно возникает вопрос:ради чего? Когда в стране мир, то на полях созревает пшеница, и важно сначалаузнать, хочет ли он мира прежде всего ради своей пшеницы или вообще. Урожай,которым интересовались под Ла-Рошелью умеренные, или «политики», назывался«Свобода вероисповедания». Они требовали права, наконец, открыто следоватьсвоей вере и проповедовать то, что им подсказывают их убеждения и их воля.Поэтому у них был особенно зоркий глаз на те опустошения, каким подвергаетсястрана в результате религиозной нетерпимости. Но противников свободы совести неостанавливает даже опасность совсем погубить страну. Куда там! Они не замечаютни разорения, ни разгрома, лишь бы силою переделать всех людей на одну колодку.Человек с изнасилованной совестью — для них более приятное зрелище, чемсозревающие поля и мирная жизнь. Они имеют еще и то преимущество, что могутстоль же часто высказывать свое убогое представление о мирной жизни, как имадам Екатерина, д’Анжу или Гиз. А тому, кто хотел просто-напросто бытьсвободным, выпала на долю неблагодарная задача проповедовать необходимостьмира.

Таковы были размышления пленника, который хотя и командовал католическимивойсками, но все же оставался пленником. Додумался он до всего этого сам иособенно после тайных встреч с заговорщиками. Вначале это были еще как бысырые, необработанные мысли. Отчетливую форму они приняли лишь во времякое-каких бесед на морском побережье с одним человеком, служившим в том жевойске, довольно скромным дворянином, отнюдь не на виду.

На собраниях «политиков» среди других бывал и д’Алансон, или Двуносый, атакже некий виконт де Тюрен. Последний получил от французского двора самыеточные указания относительно резни, которую предполагалось устроить здесь, влагере, среди «подозрительных», то есть «политиков». На этот раз в численамеченных жертв оказался и король Наваррский. Из-за него-то и тянули, — пустьего супруга сначала родит сына, а вскоре после этого последует резня. Уже егодворяне получили дружеские предостережения из ставки герцога Гиза, чтобы оникак можно скорее покинули палатки короля Наваррского; дю Га, любимец д’Анжу,которого тот постоянно держал при себе, уже осмеливался угрожать открыто. Какже тут пленнику не стоять за умеренность, когда под угрозой его жизнь?!

А партия «политиков» повторяла: да, мы умеренные! Нас охватывает гнев иомерзение, когда мы видим, что творится и в управлении, и в финансах, и в суде.Дальше идти некуда. Помочь тут могут только самые решительные меры. Д’Алансон,Наварра, Конде должны восстать открыто. Нужно создать отряды из недовольных. Мызахватим королевский флот, английские суда подвезут нам подкрепление.

Генрих только отшучивался. Но ему было страшно; он говорил: — Уж таковобычай: сначала протестантов выгоняют из их крепостей, потом с ними торгуются икрепости им возвращают, чтобы вслед за тем опять оттуда выгнать. Этот обычай идо сих пор не отменен. — Он говорил так, опасаясь, что мятежники ничегосущественного не сделают; и действительно, они предпринимали только робкиепопытки и тут же терпели неудачу, ибо каждый действовал наугад. Так, например,ведет себя перевертыш д’Алансон. А чего он хочет? Да всего-навсего отравитьжизнь своему брату д’Анжу. Вот его единственная цель, никаких убеждений у негонет. Но если бы Наварра вздумал отстранить его от руководства, он сейчас жеобратился бы против Наварры. «А мне опасность грозит больше всех, — говоритсебе Генрих. — Каждый может изменить мне и предать меня!»

Потому и вышло так, что под Ла-Рошелью он отчаялся в возможности действоватьи занялся философствованием. Он предавался этому занятию в обществе, а отчастии под руководством одного дворянина, человека, не занимавшего особогоположения, но уроженца юга. Дворянин этот только что сложил с себя судейскоезвание, чтобы попытать счастья в военном деле. Но и тут ему не удалосьвыдвинуться. Он и сам соглашался с тем, что нет у него способностей ни ктанцам, ни к игре в мяч, ни к кулачному бою, верховой езде, плаванию и кпрыганью, да и вообще ни к чему. Руки у него были неловкие, и он не могразборчиво писать, в чем охотно признавался. И уж сам от себя добавлял: дажепечать к письму приложить не может, даже пера очинить или хотя бы взнуздатьлошадь.

Всем его недостаткам Генрих дивился больше, чем если бы у его новогознакомца было столько же достоинств, ибо это сочеталось с таким складом ума,который был явно сродни уму Генриха, хочешь не хочешь, а это так. Даже видомсвоим этот перигорский дворянин напоминал самого Генриха: так же невеликростом, коренаст, силен. Правда, ему было уже сорок лет и лицо стало бурым, ана лысой голове намечалась какая-то шишка. Выражение этого лица былоприветливое, однако же с примесью той печали, какая появляется у человека,который жил и мыслил. Нового друга Генриха звали господин Мишель деМонтень.

Однажды Монтень сказал: — Сир, ваше теперешнее положение уравнивает вас сомной, человеком в летах. Мы оба побежденные: я — своим возрастом, вы — своимиврагами, но их победа не окончательная, не то что победа лет, — повторилсорокалетний мудрец. — Одним словом, в эту минуту мы можем понять друг друга, ивам тоже понемногу становится ясно, что лежит в основе человеческого поведения.Вы жалуетесь на непоследовательность и бесцельность ваших действий. Правда, вывините за это герцога Алансонского.

— Он перевертыш. Будь я на его месте, я бы уж нашел способ защитить свободуот насилия и помочь ей победить.

— Но это была бы прежде всего ваша личная свобода, — заметил Монтень, иГенрих, смеясь, согласился с ним.

— Вы бы вернули себе свободу. Впрочем, ваш бунт и появление англичан вызвалибы еще более губительное смятение.

Тут они прервали свою беседу, так как продолжали идти среди палаток и ихмогли услышать. Но потом лагерь остался позади. Из прибрежного песка торчалствол одинокой, завязнувшей в нем пушки. Редкие часовые, закрываясь плащом ответра, который дул с моря, спрашивали у них пароль, и они громко выкрикивалиего в морской простор: — Святой Варфоломей!

Они еще помолчали, чтобы привыкнуть к неистовому реву ветра и волн.Осажденная крепость Ла-Рошель высилась серым пятном на фоне разорванных туч иморя, с грохотом катившего свои валы из бесконечности. Какое войско дерзнуло быатаковать эту крепость, которая высилась там, как зримый воочию форпостбесконечности? У Генриха и его спутника при виде крепости возникли те жемысли. Генрих ощутил, что толчком для размышлений явилось внезапно вспыхнувшеечувство; оно родилось где-то в недрах тела, но с необычайной быстротой дошло догорла, которое сжалось, и до глаз — на них выступила влага. И пока в нем рослоэто чувство, юноша познал бесконечность и тщету всего, чему сужденокончиться.

Его спутник заговорил о противоречивости человеческих действий.

— Один великий человек причинил даже вред своей религии тем, что хотелвыказать себя более усердным служителем ее, чем подобало.

— Кто же это? «Insani sapiens» [18], —проговорил Генрих, задыхаясь от ветра, дувшего ему в лицо. Гораций выразил встихах ту мысль, что даже мудрость и справедливость могут зайти слишком далеко.А тогда разве назовешь д’Анжу «великим»? Вдохновитель Варфоломеевской ночи — имудрость и справедливость? Совместимо ли это? Однако спутник Генриха все-такиимел в виду д’Анжу, хотя, по обычаю философов, и высказался на этот счет весьматуманно. Он привел еще ряд примеров непоследовательных поступков, и так как онибыли взяты из древности, то решился назвать и имена. Генриху же было важнееузнать его мнение о современниках. Однако Монтень не поддавался и не шел дальшесамых общих замечаний. Но и они становятся удивительно осязаемыми, когдакасаются того, что важнее жизни для человека.

— Ничто, — говорил Монтень, — так не чуждо религии, как религиозные войны.— Он заявил это прямо, хотя его слова и могли показаться чудовищными. —Причиной религиозных войн является вовсе не вера; да и люди от них нисколько нестановятся благочестивее. Для одного такая война — средство осуществитьсобственные честолюбивые замыслы, для другого — способ нажиться. Святыепоявляются не во время религиозных войн. Эти войны, напротив, ослабляют и народи государство. Оно становится добычей своекорыстных вожделений.

 вернуться

18.

«Безумный мудрец» (лат.).

Не было названо ни одного имени — ни мадам Екатерины, ни ее сына д’Анжу, никого-либо из протестантов. И все же Монтень говорил слова столь дерзкие, что наних едва ли отважился бы кто-нибудь другой. Не только буря и волны восставалипротив них — почти все человечество заглушило бы их остервенелым ревом. ИГенрих лишь диву давался, как дерзает обыкновенный дворянин высказывать то,чего не осмелился бы признать вслух ни один король. У него самого иногдавозникали сомнения в пользе религиозных войн; но если бы он в них окончательноразочаровался, пришлось бы вместе с тем осудить и тех, кого он чтил такглубоко: свою мать и адмирала Колиньи. Правда, «политики» под Ла-Рошельюустроили заговор, заявляя, что их цель отныне — бороться только заумиротворение. Но в этом они просто увидели новый способ удовлетворить своечестолюбие и свои вожделения. Те, кто задумал вместе с англичанами напасть наФранцию, едва ли отнеслись бы благосклонно к суждениям перигорского дворянина,и, вероятно, д’Алансон, невзирая на всякое умиротворение, преспокойно заключилбы его в самую глубокую темницу и там навсегда забыл.

Генрих почувствовал столь глубокое уважение к мужеству этого человека, что вего душе исчезли последние следы недоверия.

— Какая же вера самая правильная? — спросил его Генрих.

— Разве я что-нибудь знаю? — ответил ему вопросом дворянин.

Этим он открылся и выдал себя, — люди делают так, только уверившись, чтоперед ними свой человек и они ему доверяют без оговорок. Поэтому Генрих взялруку Монтеня и пожал ее.

— Зайдемте вон в тот дом, — предложил Генрих. — Хозяева бежали, но свое виноони, наверное, оставили.

Дом стоял на берегу, и его, видимо, обстреливали с моря. Кто? Зачем? На этоуже никогда не смогут дать ответ ни те, кто напали, ни те, кто спаслисьбегством. Генрих и перигорский дворянин, пробравшись через заваленный вход.Внутри лежали обрушившиеся балки потолка, и через дырявую крышу было виднонебо. Но из подвала торчал конец лестницы, и внизу нашлось вино. В бывшей кухнегости уселись на одну из балок и выпили друг за друга.

— Так и мы — гости, гости на земле, где все убежища непрочны. И мы тщетноборемся за то, чтобы сохранить их. Что до меня, то я никогда не старалсядобиться большего, чем мне предназначено судьбой, и, хотя уже приближаетсястарость, я до сих пор живу в маленьком замке моих отцов.

— Сейчас война, и вы можете его лишиться, — сказал Генрих. — Выпьем!

— Я пью, но вино показалось бы мне еще вкуснее, если бы я потерял все, чемвладею, а потому был бы свободен от всяких забот. Уж у меня такой характер: явсегда опасаюсь худшего, а когда оно действительно приходит, постепенно к немупривыкаю. Мне гораздо труднее переносить неуверенность и сомнение. Нет, право,я не скептик, — заявил дворянин.

— Разве я что-нибудь знаю? — повторил Генрих. Эти, слова произнес перед темего спутник; но тот уже забыл о них. — Выпьем! — решительно сказал он. — Напороге старости следовало бы во всем быть осторожнее; но иногда я начинаюпонимать одного знакомого моих знакомых, который уже под конец своей жизнинашел себе жену в таком месте, где каждый может получить ее за деньги. Так ондостиг самой нижней ступеньки, а она самая прочная.

— Выпьем! — воскликнул Генрих и рассмеялся. — Вы смелый человек! — И вдруглицо его омрачилось: подумал, вспомнил признание дворянина относительнорелигии. Однако Монтень понял его иначе.

— Да, и я сделался солдатом. Мне хотелось проверить свое мужество. Познайсамого себя! Только самопознание достойно того, чтобы ему предаваться. А ктознает хотя бы свое тело? Я вот ленив, вял, у меня неловкие руки; но я изучилсвои органы, а потому и свою душу, которая свободна и никому не подчинена.Выпьем!

Они предавались этому занятию довольно долго.

И когда спутник Генриха, подняв кубок, запел стих из Горация, Генрих сталему вторить:

Пусть высшие мне в счастье отказали
Быть равным им по роду и уму —
Мне их расположенье ни к чему,
Коль высшим низшие меня признали [19].
Затем они поднялись, помогли друг другу перебраться через развалины и, выйдяна свежий воздух, все еще продолжали вести друг друга под руку. Духи винаулетучились лишь постепенно. Генрих сказал опять под грохот и шум океана:

— А все-таки я был и остаюсь пленником!

— Сила сильна, — отозвался дворянин, — но доброта сильней. Nihil est tampopulare quam bonitas [20].

Генрих навсегда запомнил эти слова, ибо услышал их в ту пору, когда ониявились для него единственным утешением. Народ любит доброту, ничто так непопулярно, как доброта. И, полный доверия, он спросил своего спутника: —Неужели это правда, что когда мы действуем, то как будто становимся внизголовой? Верно ли, что кто призывает к действию, призывает к смятению?

Услышав слова, которые он сам произнес в начале разговора, принимавшегонесколько раз совершенно неожиданный оборот, господин Мишель де Монтеньопомнился. Он вспомнил о том, кого держит под руку, и выпустил ее; онповернулся лицом и грудью к океану.

— Господь бог на небесах, — начал он, торжественно подчеркивая каждое слово,— господь бог редко удостаивает нас возможности совершить благочестивыйпоступок.

— А что такое благочестивый поступок? — спросил Генрих, так же оборотившиськ морю.

Монтень привстал на цыпочки, чтобы выразить то, что на сей раз познал не изпогружения в себя: чье-то великое дыхание пронизало его и заставилоговорить.

— А вы вообразите себе следующее: войско, целое войско опускается на колении, вместо того чтобы атаковать, начинает молиться; так глубоко оно убеждено втом, что ему уготована победа.

И это предсказание Генрих тоже сберег в своей душе до определенного дня.

Так завершилась их беседа. Стража во главе с офицером отвела друзей обратнов лагерь. Их уже искали. Возникло опасение, что король Наваррский бежал.

Вниз головой

Тем временем Париж наводнили невиданно блистательные господа в драгоценныхмехах. Это были поляки, приехавшие за своим королем, ибо д’Анжу все-таки избралина польский престол при великом ликовании польского народа, который собралсядля этого на огромном поле. Казалось, новому королю следовало поторопиться:чего еще ждать от этой неблагодарной крепости, которая никак не хочетсдаваться! Но истинная причина, если бы только он мог признаться в ней,заключалась в том, что он ждал смерти своего брата Карла. Все же приятнее бытькоролем Франции, чем Польши. Карл, который отлично был об этом осведомлен, слалему в Ла-Рошель одного гонца за другим, торопя его с отъездом. Ведь ивыздороветь легче, если нет подле тебя никого, кто бы каждый день и каждый часнадеялся, что у тебя вот-вот из всех пор брызнет кровь.

Мадам Екатерина относилась к обоим сыновьям по всей справедливости: онанастаивала на отъезде своего любимца, чтобы больной успокоился. А вместе с темпозаботилась о том, чтобы в случае чего права любимца остались за ним. Успех вПольше, забота о преемнике Карла и виды на Елизавету Английскую, которой онапослала весьма приукрашенный портрет Двуносого, — все это требовало от мадамЕкатерины немало сил и внимания, и она уже не могла в любую минуту сказать окаждом, как у него и что. А уж ей ли не знать, насколько это важно, если хочешьвластвовать сама, держа других в подчинении. Будь у мадам Екатерины голова нестоль забита, все дальнейшее едва ли случилось бы.

Уже само путешествие к границам государства происходило как-то беспорядочно.Ведь двор непременно должен, был сопровождать польского короля до самойграницы. Но целым двором ехать трудно даже в обычных условиях. А каково это,если обстоятельства требуют особого величия и к тому же сопровождающиекоролевский поезд поляки расскажут обо всем в Варшаве? Кареты, всадники,скороходы, вьючные животные, возы с припасами, вокруг идут солдаты, сзадитащатся зеваки и нищие, и все это движется через всю страну, катится и топаетпо дорогам, по глубоким колеям. А ведь гати из высохшей глины легко размываютсядождями. Когда идет дождь, на кареты надевают чехлы, всадники закутываются вплащи. Все спешат, бранятся, съеживаются. Народ уже не сбегается со всехсторон, чтобы поглазеть, разинув рот, или бухнуться на колени. Кругом широкиеоткрытые равнины, на которые льются потоки дождя, только там и здесь средипашни выпрямится крестьянин, неодобрительно поглядит на странствующий двор иснова согнется под мешком, которым он накрылся. Порядочные люди сидят дома илитрудятся, накрывшись мешками. А двор кочует под дождем, точно цыганскийтабор.

 вернуться

19.

Перевод Вл. Микушевича.

 вернуться

20.

Нет ничего более близкого народу, чем доброта (лат.).

Но вот выглянуло солнце, и вдали уже показался город — двор опятьпреисполнен величия. Стаскивают чехлы с карет, вспыхивает позолота,привинченные к ним короны блестят, развеваются перья. Всюду бахрома и блеск,шелк и счастье. Одни придают себе заносчивый, вид, другие улыбаются — ктострого, кто милостиво. Наконец поезд входит в город. Двор горделиво принимаетвсе, что положено, — почтительность, склоненные спины. Звонят колокола.Старейшины города подносят хлеб-соль и уплачивают налоги под решительнымивзглядами вооруженных людей. Карла Девятого приветствуют, приходится выпитьцелую чашу вина.

Это пошло ему во вред, бедняге королю уже было не под силу осушать стольвместительные сосуды, его утомляли и тряска, и шум, и постоянная близостьтолпы. Но хуже всего переносил он воспоминания, а они неотступно преследовалиего, они путешествовали вместе с ним, как бы далеко он ни отъехал от замкаЛувр. Поэтому он молча выслушивал торжественные приветствия, недоверчивокосился на всех, кто пытался протолкаться к нему поближе; ибо отныне и до концаон обречен быть один. Двор таскал его за собой, по всем путям и дорогам, оттолпы к толпе, хотя все ему опостылели и он им опостылел. Исхудавший и опятьпобледневший, он чувствовал себя столь же далеким от всего, что его окружало,как чувствовал себя, когда был еще бледным, надменным мальчиком, таким, как насвоих портретах.

Карлу не удалось добраться до границы своего государства. В местечке Витриего пришлось оставить. Дворяне злоупотребили его именем, чтобы состряпатьВарфоломеевскую ночь, они бросили его больного в Витри и поехали провожатьдальше его брата д’Анжу. Только кузен Наварра остался с ним, но у того былисвои причины. И Карл угадал, какие: Генриху, конечно, хотелось удрать. Он,видимо, считал, что вокруг одра больного уже не шныряют шпионы. Кареты сфрейлинами укатили, и старая королева сейчас не следит за ним. Почему же он небежал на юг? Но Генрих лелеял более широкие планы, вернее, — болеебезрассудные. Он дал кузену Франциску уговорить себя и обещал податься с ним вГерманию. Протестантские князья, дескать, их обоих только и ждут. Соединившисьс ними, кузены вторгнутся в королевство, кузен Франциск сядет на престол,раньше чем его брат д’Анжу успеет вернуться из далекой Польши. Карл уже и всчет не шел.

Между Суассоном и Компьеном д’Алансон и Наварра попытались бежать, но былисхвачены.

Тут-то мадам Екатерина и поняла, что внешнеполитические заботы слишкомотвлекли ее от наблюдения за семьей. Своему больному сыну она заявила:

— Пока я ездила к границе, ты был все время с корольком и самое важноепроворонил! Никогда тебе не стать настоящим государем. — Незачем было теперьщадить Карла! Ведь его дни сочтены!

Карл лежал, подперев голову рукою, и смотрел на мать тем же косящимвзглядом; он ей ничего не ответил. А мог бы сказать: «Я знал об этом». Но онтоже достиг границы, правда, иной, чем путешествующий двор, и вот онмолчал.

А мадам Екатерина уже не обращалась к нему, она говорила сама с собой: — Мневсе-таки удалось в последнюю минуту перехватить беглецов, оттого что кое-ктонаконец-то проболтался. — Кто — она не сказала. Тут в дверь постучали,оказалось — Наварра; как ни в чем не бывало, он потребовал, чтобы его впустилик королю. Но вместо этого услышал, как королева-мать приказала ответить ему,что король спит. Между тем она говорила громко — так не говорят в комнатеспящего. При столь явном унижении присутствовало большое число дворян.Наварра, опустив голову, торопливо удалился в свою комнату. Но с двери уже былисняты замки и задвижки, офицеры могли входить в любое время и заглядывать подкровати; так они обращались и с королем Наваррским и с герцогом Алансонским;эти же люди были в свое время одними из главных участников Варфоломеевскойночи. Так обстояло дело в Суассоне.

Д’Арманьяка, спавшего в комнате своего государя, обыскивали всякий раз,когда он в нее возвращался. Не только его — задержали даже королеву Наваррскую,пожелавшую пройти к своему супругу. Наконец ей разрешили побеседовать с ним приоткрытой двери. Но их подслушивали, поэтому она говорила шепотом и вдобавокпо-латыни.

— Дорогой повелитель, — сказала Марго кротко и печально, — вы очень меняобидели, и это после всего, что я сделала, чтобы спасти вас! Даже врачиповерили, будто я беременна. Увы! Этого не было и, боюсь, не будет. Когда мнепоказалось, что пора, я даже подвязала себе подушку к животу. Однако можнообмануть врачей, но не мою мать, и я не хочу даже говорить о том, что мнепришлось вытерпеть. И вот в то время, как я заботилась только о вашем благе,что вы задумали?

— Да ничего! — уверенно и небрежно бросил Генрих. — А что мне былозадумывать? Неужели ты не видишь, что твоя дорогая мамаша только ищет предлога,чтобы отправить меня на тот свет?

— И правильно делает, — отрезала Марго… другая Марго, принцесса Валуа. —Ибо вы враг нашего дома, вы хотите его погубить! — Другую Марго рассердила егонеискренность, и в голосе у нее появились жесткие нотки.

Но тем непринужденнее держался Генрих:

— Неужели ты веришь в какой-то заговор? Значит, по-твоему, я хотел призватьк нам пузатого Нассау? — Генрих надул щеки, запыхтел и мастерски изобразил, какдышит толстяк. Но она не рассмеялась, в ее прекрасных глазах стояли слезы.

— Даже мне ты лжешь, даже сейчас! — с трудом проговорила она. Но онпродолжал отрицать это, он дерзко подшучивал над нею и окончательно вывел Маргоиз терпения. Обозлившись, она крикнула ему на этот раз по-французски: — Нет, тыдурак, ты просто дурак! Нашел, с кем связаться! С моим братцем д’Алансоном! Ивоображаешь, что он будет хранить твою тайну!

— Он и хранил ее очень строго, — настаивал Генрих, только чтобы еще большераздразнить Марго.

Она и в самом деле потеряла всякую власть над собой и, наклонившись вперед,бросила ему в лицо: — Да это он и выдал тебя! — Но Генрих продолжалподзадоривать ее: — На худой конец — одной-единственной особе, и она мнеизвестна. — Тут Марго торопливо и необдуманно выпалила: — Дуралей, я-то ведьлучше знаю, кому! И эта особа, конечно, не стала долго раздумывать, она всевыложила матери!

Вот оно, признание. Значит, доносчица — сама Марго. Выдав свою тайну, онапочувствовала страх и тоску и отступила к двери. А он — у него и в мыслях небыло наброситься на нее; напротив, он добродушно крикнул в ответ: — Вот я иузнал наверняка! А тебе проболтался Ла Моль!

Ла Моль принадлежал к числу тех красавцев-мужчин, которые, подобно Гизу,гордятся своим ростом и мощными телесами. Марго питала к нему слабость, онанеизменно возвращалась к излюбленному ею типу мужчин. Генрих это видел,потому-то он и назвал имя Ла Моля, словно Марго уже настолько с ним сблизилась,что любовник мог посвятить ее в тайну своего сообщника д’Алансона, а она тут жепобежала с доносом к матери. Таков был скрытый смысл всего, что говорил Генрих,и вот он, наконец, с улыбкой бросил ей в лицо: «А тебе проболтался ЛаМоль!».

Она прикусила губу; она размышляла: «Ты сам виноват, ну и получишь рога».Придя к такому решению, она снова обрела всю свою кротость. Подошла к нему,преклонила колено и сказала с мольбой: — Дорогой мой повелитель, пусть междунами не останется и следа от этой ничтожной размолвки.

Затем она удалилась. А он смотрел ей вслед и думал о своей мести, так же какона о своей.

Скорее! Скорее! Заговоры следуют один за другим, как дни в замке Лувр, какмесяцы, а потом и годы. Решительный удар был намечен на одно февральское утро —двор как раз находился в Сен-Жермене. Генрих и его кузен Конде поедут на охотуи не вернутся. Страна восстанет, все «умеренные» уже наготове — католики ипротестанты. Губернаторы провинций поддержат, один гарнизон уже на нашейстороне. Принцам остается только пуститься в путь с пятьюдесятью всадниками, иони — в безопасности. А вместо этого арест, крушение всех надежд, вынужденный,унизительный отказ Наварры от всяких затей подобного рода и клятва никакихмятежников впредь не поддерживать, если они намереваются нарушить порядок вгосударстве. Наоборот, он должен хранить верность престолу и решительно за негобороться. Подо всем этим Генрих подписался; он сам себе не верил, даже когдауже держал перо в руке. Не верила ему и мадам Екатерина. Этот королек —отчаянная голова, почти такой же сумасброд, как и ее сын д’Алансон, который врешающий день вдруг отказывается ехать на охоту и остается в постели. Надеятьсяможно только на нелады между заговорщиками, да к тому же всегда найдетсяизменник, который всех выдаст. В Сен-Жермене эту роль сыграл Ла Моль, человек скрасивым и мощным телом, наконец украсивший рогами голову Генриха. А о чемумолчит Ла Моль, то откроет Двуносый, только бы выгородить себя.

И мадам Екатерина действительно простила д’Алансону: как-никак он ей сын, ктому же не очень-то опасен. Из пренебрежения пощадила она и Конде и позволилаему уехать, возложив на него обязанность именем короля править Пикардией.Вместо этого Конде удрал в Германию; но его побег мало трогал мадам Екатерину.Нет, по-настоящему она не доверяет только одному человеку, которого спритворным презрением зовет «корольком». Крапивница, или королек, — оченьмаленькая птичка, однако в ее глазах он был еще недостаточно мал. С тех пор какее дочь стала его обманывать, королева отказалась от мысли расторгнуть ихбрак.

Но если только его благочестивые гугеноты узнают, что Марго ему изменяет,он, конечно, тут же вырастет в их глазах! Ведь за кого они его теперь считают?Чего могут ждать от него? Чтобы спасти собственную шкуру, он опять сделалсякатоликом. Остатки своей доброй славы он растрачивает в бессмысленных,авантюрах и отрекается от каждой, как только она проваливается. Ниже всегоНаварра скатился тогда, когда, желая предать короля, стакнулся с любовникомсобственной жены.

Двор стоял в Венсене; здесь было еще меньше возможностей для тех, за кемзорко наблюдала мадам Екатерина. И все-таки они затевали все новые козни,вернее, те же, что и обычно: побег, мятеж, приглашение немецких войск.

Однако на этот раз зачинщиком оказался сам предатель; Давно ли их выдал ЛаМоль, и вот они теперь на него же положились! В Сен-Жермене они поняли, чтоэто за человек, а в Венсене успели уже позабыть? Чем объяснить такоелегкомыслие? Пусть д’Алансон — сумасброд, а Генрих озлоблен тем, что емуприходится давать унижающие его объяснения. Но все-таки ни один человек, еслион в трезвом уме и твердой памяти, не будет действовать столь неосмотрительно,да еще при дворе, где, как известно, следят за каждым шагом; особенно же — еслидело касается столь опасных личностей, как Наварра и его кузен Франциск, уже неговоря о том, что они и сами друг другу не доверяют. Но, видно, в человекеживет неискоренимое стремление действовать во что бы то ни стало, это похоже натревожный сон. Ведь уж, кажется, оба молодых человека на горьком, опыте узнали,что такое Ла Моль: предатель по натуре, и к тому же друг принцессы, которуюмать не выпускает из своих страшных когтей и которая все ей передает. Можетбыть, сама Марго и была подстрекательницей своего любовника и сделала этоименно по приказу матери? Мадам Екатерине хочется наконец знать, кто же все этилюди, готовые ей изменить, и какой вид примут союз ее врагов и их планы, еслиона даст этим планам дозреть до конца и до кровавой расправы!

А союз этот выглядел так: два молодых принца, которые по разным причинамвздумали словно стать вниз головой и бегать на руках, отчего, как известно,кровь приливает к глазам и человек ничего не видит. Затем несколько влиятельныхвельмож, из тех, которые считают себя особенно разумными, сдержанными иверными. Они вообразили, будто понимают больше старой умницы королевы, идоказывают это тем, что вступили в сообщество со всякими проходимцами, в числекоторых один алхимик, один астролог и один шпион. Последний изо дня в день обовсем осведомлял мадам Екатерину, и эти дни она особенно любила — дни, полныевнутреннего напряжения и радостного чувства превосходства: так кошка,притаившись, подстерегает беззаботную птичку. Вот птичка уже напрыгалась иготова улететь; тут-то ее и настигает когтистая лапа.

Герцог Монморанси, родственник покойного адмирала, а также маршал Коссеисчезли в казематах Бастилии. Всенародно были казнены на Гревской площади обазачинщика: один итальянец и вместе с ним этот самый Ла Моль, что доставиломадам Екатерине истинное удовольствие, ибо она была мастерица на такие шутки:ведь Ла Моль служил ее же орудием, хотя и не догадывался об этом. Кроме того,он был дружком ее влюбчивой дочки — уж та задала ей жару, когда покатилась егоголова! Прямо скорбь восточной вдовы! Марго взяла себе эту отрубленную голову иприказала впрыснуть в нее соответствующие составы, чтобы сберечь во всеймужской красе; убрала драгоценными каменьями и повсюду таскала с собой; нокогда новый мужчина захватил и увлек Марго, она бережно похоронила голову,заключив ее в свинцовый ящик.

Что касается остальных заговорщиков, то ведь астрологам надлежит вопрошатьзвездный свод о судьбах сильных мира сего, а алхимики, со своей стороны, должныпрозревать будущее в испарениях металлов. Поэтому мадам Екатерина никак немогла решиться отправить на тот свет двух великих посвященных. Она тут жерешила, что хотя эти мудрецы и надули своих товарищей, но ей они, конечно,будут предсказывать правду.

Иначе поступила она с зятем Наваррой. Хорошо, пусть и ее сын, этот дуралейд’Алансон, подвергнется позорящим принца допросам и изобразит из себя пленника.Но своего королька старуха забрала к себе в карету. Уютно посиживала она там,искренне наслаждалась и, не спуская с него любящего взора, везла его обратно вПариж, в замок Лувр. А он-то надеялся, что не так скоро увидит опять егоненавистные стены. Оказалось, окна его комнаты забраны решеткой, и кому жепоручена охрана Генриха? Его дорогому дружку, капитану де Нансею. Да, узникпопал в надежные руки.

Он понял и образумился. Это был как бы толчок, вызванный внезапнойостановкой после слишком торопливого и беспорядочного движения. Какая-то дрожьбезнадежности охватывает члены, и голова никнет от небывалой усталости.

— Сир, — посоветовал ему д’Арманьяк, — не лежите так много! Танцуйте!Главное же, показывайтесь при дворе! Тот, кто уединяется, вызывает подозрения,а их уж и так достаточно.

Генрих ответил: — Моя жизнь кончена.

— Она для вас даже еще не начиналась, — поправил его первый камердинер.

— Ниже пасть нельзя, — жалобно продолжал несчастный. — Я очутился напоследней ступеньке, а она самая надежная, — почему-то вдруг добавил он.Д’Арманьяк нашел его речь несколько бессвязной, и в самом деле Генрих спросил:— Разве я был не в себе? Зачем, — продолжал он, — я это делал? Я же знал, какойбудет конец.

— Заранее никто ничего знать не может, — вставил д’Арманьяк. — Все зависитот случая.

— Но ведь решать должен был мой разум, а где у меня была голова? — возразилГенрих. — Тем сильнее смятение нашего духа. Чем больше мы предаемся интригам,тем сильнее смятение. И это потому, что в них участвуют и другие, а ониненадежны. И я сам становлюсь в конце концов ненадежным. Поверь мне,д’Арманьяк, большинство наших поступков мы совершаем в состоянии неразумия,точно на голове стоим.

Крайне удивленный, д’Арманьяк заметил: — Не ваши это слова, сир.

— Я слышал их от одного дворянина, которого знавал под Ла-Рошелью, онипроизвели на меня глубочайшее впечатление, и самое удивительное вот что: едвауслышав, я их тут же забыл, однако начал совершать поступки, от которыхпомрачается, затуманивается рассудок, сознание.

— А вы больше не думайте об этом, — посоветовал первый камердинер.

— Напротив, я никогда этого не забуду. — Генрих встал с кровати, выпрямилсяи решительно заявил: — Никаких начальников больше нет! Отныне я сам себеединственный генерал.

Так он сделал в высшей степени своеобразный вывод из того положения, чтобольшую часть наших действий мы совершаем, как будто стоя вниз головой.Дворянин под Ла-Рошелью для себя лично сделал бы иной вывод. А вместе с тем емули не знать, что всякая истина имеет оборотную сторону, примеры же, взятые издревности, помогли ему понять душевный склад двадцатилетнего юноши: у этогоюноши ловкие руки, он схватывает мысли, как мячи, он прыгает, он может оседлатьконя. «Я стою на пороге старости, а он — прообраз молодости, которой я слишкоммало пользовался».

Так размышлял господин Мишель де Монтень в своей далекой провинции, ибо онтоже не забыл ни одного слова из их беседы на морском побережье.

Мамка и смерть

В следующем месяце Карлу Девятому должно было исполниться двадцать четырегода; но 31 мая 1574 года он лежал на кровати и умирал. Это было в Венсене.

Все уже знали о предстоящем событии, и потому замок точно вздрагивал оттревоги, то и дело прорывавшейся шумом. Партия, стоявшая за польского короля,уверяла, что он успеет вовремя вернуться во Францию и покарать всех изменников— так они называли приверженцев Двуносого. Отсюда раздраженные голоса и звоноружия, но это было не все: под сводами отдавались громкие звуки команды, всевыходы охранялись, и особенно гулко гремели тяжелые шаги охраны у двухдверей, на которые было обращено неусыпное внимание мадам Екатерины. За этимидверями находились ее сын д’Алансон и королек — и они хорошо делали, что непоказывались, а сидели там, у себя, под охраной. Только выйди они — и ни одинне сделал бы и нескольких шагов. Первый же призыв к мятежу кого-либо из ихдрузей — и жизнь обоих немедленно подверглась бы опасности.

Сегодня здесь правила смерть, ибо король умирал. Мать все-таки дотащила егодо Венсена: этот замок легче держать под наблюдением, чем Лувр. Ни народ, откоторого можно ждать чего угодно, ни противники ее любимца д’Анжу не могут ейздесь помешать, когда она провозгласит его королем. Королем! Это уже третийсын! Сегодня умрет второй, очередь будет за третьим, а в запасе у нее есть ещечетвертый. Если оба они будут жить недолго, то в конце концов настанет день,когда мадам Екатерина возьмет на себя все заботы об управлении государством, ита роль, которую она выполняет сейчас, видимо, так и останется за ней навсегда.Ибо для того, чья жизнь протекает в действии, существует только настоящее:будущее и прошлое тонут в нем. Для нее Карл Девятый, например, никогда и нежил, так как сейчас ему предстоит умереть. И уж, конечно, не мать будет помнитьо нем. Он лежал один.

Обвязав умирающего платками, пропитанными останавливающим кровь целебнымбальзамом, врач ушел. И Карл понял: врач уже не надеется остановить кровь. Онпросто хочет избавить больного от тяжелого зрелища: пусть не видит, как на кожеповсюду выступают и сплываются капли багряной влаги, пусть лучше не слышит, какот него пахнет. Благовонный бальзам заглушит запах крови, — конечно, ненадолго,думает Карл. Даже когда повязки были только что наложены, Карл потягивал носоми не мог уже забыть до конца, как пахнет его последний часок. Он был когда-токрепким молодым человеком и сохранил для смерти всю ту силу, которую жизнь ужене хотела от него принять: силу познания, силу присутствия духа.

«Мой врач, Амбруаз Паре, когда-то перевязывал адмирала, — думал Карл. —Вместе с адмиралом должен был погибнуть и он, но спасся, выскочив на крышу.Хорошо, если бы можно было бежать через крышу! Я знаю! Я все знаю! Но я всегоэтого, наверное, не знал бы, если бы по моей вине не был убит адмирал. И язнаю, почему сейчас за стеной такой шум. Почему меня, невзирая на моистрадания, привезли сюда. Почему я лежу теперь совсем один и никому уже нетдела до меня».

— Я умираю, — проговорил он вслух.

— Это правда, сир, — отозвалась его мамка. Она сидела на ларе и вязала.Когда ее питомец открыл глаза и заговорил, она поднялась и отерла ему лицо. Ноплатка не показала.

— Хорошо, кормилица, что ты не болтаешь вздору, как этот врач, и нестараешься обмануть меня. Я знаю, и я готов: ведь я уж ни на что больше негожусь. И я не хочу быть, как иные, которые под конец еще соскакивают скровати, кричат и стараются убежать от смерти. Куда и зачем? Хотя у меня,конечно, еще хватило бы сил встать с кровати, напугать двор и мою мать этимибелыми тряпками, моим окровавленным лбом и заставить их всех разбежаться.

— Но ты же король! — радостно напомнила она ему с пробудившейся безрассуднойнадеждой. Только кормилица и осталась ему верна. Двадцать четыре года безодного месяца была она благодаря ему особой высокого ранга. Накупила землистолько, что теперь до конца своих дней обеспечена; и лет ей всего немногим засорок, красивая, ядреная женщина. Но твой король не умрет без того, чтобы ты,кормилица, не проводила его часть пути, ведущего во мрак. Да, его последниесодрогания и прощальный шепот сливаются с его первым движением и первым плачем.Тогда ты держала его на коленях, которые горделиво напрягались, и прижимала ксвоей полной груди. Так же и теперь, кормилица, ты хочешь подержать егонапоследок.

Он решил не кричать и не уклоняться от предстоящего ему, но тяжело вздыхал,охал, и видно было, что ему страшно. Перед ним вставали видения, даже теперь,среди бела дня, он слышал жуткие голоса, не принадлежавшие живым.

— Ах, кормилица, как много крови, сколько убитых! Дурные у меня былисоветчики. Только бы господь простил и сжалился надо мной!

— Послушай, король! Разве ты ненавидел нас, протестантов? Нет, ты всосалнашу веру с моим молоком. Сир! Вся кровь убиенных да падет на тех, кто их всамом деле ненавидел! Ты был неповинным младенцем, с тебя господь невзыщет.

— А что сделали с твоим неповинным младенцем? — жалобно отозвался он. —Разве это можно понять? Я… да! Ничто из содеянного мной не мое, и ничего изтого, что было, я не могу взять с собой. А когда бог спросит меня проВарфоломеевскую ночь, я пробормочу: «Господи! Я, наверно, проспал ее!»

Голос больного перешел в шепот, он задремал. Мамка приложила к его лицучистый платок, затем расправила. На нем отпечатлелись кровавые очертания этоголица.

Так как его дыхание стало тяжелым и хриплым, она вытащила из-под его головыподушку; и вот он лежал перед нею, вытянувшись во весь рост, и она сделала то,чего он так же не должен был видеть, как и кровавый платок: она сняла с негомерку. С величайшей тщательностью обмерила мамка тело своего короля и, какнекогда клала его в колыбель по своей должности и по праву, должна была теперьположить в гроб. И сделать второе было ей не труднее, чем первое: она былаженщина сильная. Он же, напротив, стал опять легким, как дитя. Долгие годы былаона свидетельницей того, как увеличивался его рост и вес! Одно время его лицосделалось багровым, движения несдержанными, голос гремел. Задумчиво смотрелаона на него теперь, когда он стал опять такой тонкий и бледный, а скоро исовсем затихнет. Между началом и концом своей жизни он пролил кровь многихлюдей, теперь его собственная кровь медленно вытекала из него. Мамкачувствовала, что ни того, ни другого нельзя было предотвратить, — все этопроисходило ради каких-то неведомых ей целей. Теперь оставалось одно: «Я, егокормилица, положу его в гроб». Она одобряла все, что происходило, и глаза у неебыли сухи.

Наступил вечер, вечер накануне Троицына дня. Вдруг Карл проснулся. Мамкадогадалась об этом только по его дыханию. Она зажгла свет: вот диво —кровотечение прекратилось. Но он очень ослабел и лишь с трудом пошевелил рукой,чтобы объяснить ей, чего он хочет. Мамка сначала не поняла, хотя посадила егона кровати и приложила ухо к его губам.

— Наварру, — прошелестел он, тогда она догадалась.

Распахнув двери, она выкрикнула приказ короля, охрана передала его дальше, икто-то побежал выполнять. Офицер поспешил, конечно, не к Генриху, а к мадамЕкатерине. Поэтому она первая появилась у одра умирающего сына. Мамка умыла емулицо, оно казалось высеченным из белого камня и невыразимо отстраняющимнавязчивость живых. Мадам Екатерина со своей теплокровной натурой убийцынаталкивается на что-то совершенно ей чуждое, даже жуткое. Так ее дети раньшене умирали. Что-то уж слишком благородно! Этого человека я не знаю. Этотникогда не вылезал из моей утробы. Хорошо, что здесь ждут еще кое-кого!

А тем временем Генрих Наваррский шел дорогой страхов — по сводчатымкоридорам, словно ощетинившимся от множества вооруженных людей. Мороз подиралпо коже при виде всего этого обнаженного железа — аркебузы, алебарды, бердыши.Он понял, что здесь хозяйничает смерть, понял не хуже, чем сам Карл, но приэтом вся его горячая кровь осталась при нем, и у него были ноги, чтобы бежатьотсюда. Генрих действительно запнулся и чуть не повернул обратно. Однакопересилил себя, вошел к королю и опустился на колени. От двери и до кровати онполз на коленях. И тут услышал, как прошелестел голос Карла: — Брат мой, теперьвы теряете меня, но вас самого давно уже не было бы на свете, если бы не я.Один боролся я против всех, кто замышлял убить вас, и вы за это не оставьте вбудущем мою жену и ребенка. В будущем… — повторил он, и, как ни тихо говорилКарл, это слово прозвучало громче остальных. «Он знает, что я должен статькоролем Франции! — подумал Генрих. — Умирающий провидит грядущее».

Так-то обстоят дела; вот почему мадам Екатерина в чрезвычайном смущении.Правда, гороскопы и испарения металлов опровергают слова ее умирающего сына. Авсе-таки подобные слова чреваты последствиями; итак, будем начеку! Карл силитсяеще что-то завещать Генриху. Вероятно, он хочет предостеречь его, это видно. —Не доверяй моему… — с трудом начинает он, но тут королева прерывает его: —Молчи! — И так как Карл окончательно изнемог и упал обратно на подушки, Генрихтак и не узнал, кого именно ему следует больше бояться — д’Анжу, который егоненавидит, или д’Алансона, своего ненадежного единомышленника. И он решаетостерегаться обоих.

Мадам Екатерина, убедившись, что Карл уже ничего больше не скажет, ушла.Генрих, коленопреклоненный, дождался начала агонии.

В конце концов мамка осталась одна со своим питомцем. Склонившись над ним,она ловила его тяжелые вздохи, не из сострадания к тому, кто уже не чувствовалстраданий, а просто она не хотела пропустить последнего вздоха.

И она чувствует, что перед этим угасающим духом сейчас таинственно брезжаттолько самые ранние, давно забытые, никому, кроме них двух, неведомые минуты.Они пришли им на память одновременно, и, бок о бок с отходящим от этого мира,она вернулась к тем далеким дням. Его губы вздрагивали лишь от судорожногодыхания; и все-таки она расслышала слово «лес», все-таки уловила слова «ночь» и«устал». Ребенок заблудился в лесу Фонтенбло, и теперь ему страшно в темноте.Это случилось в незапамятные времена его детства и теперь, перед самым концом,еще раз. И она тихонько запела — вместо него. Повторяясь, нижутся друг задругом все те же слова, и мамка выводит вполголоса:

Стало, дитятко, темно,
Стало холодно давно.
Мрак ночной в лесу залег.
Дитятко, твой путь далек… —
тянет мамка, убаюкивая его и себя.

Дитятко, где дом родной?
Вдруг она замечает: что-то свершилось.

Ты устал — а где постель?..
Ей-богу, это и был последний — его последний вздох. И она тут жевыпрямляется и, закрывая ему глаза, с чувством доканчивает:

Мамка в гроб тебя кладет
На покой, как в колыбель.
Moralite

Le malheur peut apporter une chance inesperee d’apprendre la vie.Un prince si bien ne ne semblait pas destine a etre comblepar l’adversite. Intrepide, dedaignant les avertissements, ilest tombe dans la misere comme dans un traquenard. Impossible de s’entirer: alors il va profiter de sa nouvelle situation. Desormais la vie luioffre d’autres aspects que les seuls aspects accessibles aux heureux de cemonde. Les lecons qu’elle lui octroie sont severes, mais combien plusemouvantes aussi que tout ce qui l’occupait du temps de sa joyeuseignorance. Il apprend a craindre et a dissimuler. Cela peut toujousservir, comme, d’autre part, on ne perd jamais rien a essuyer des humiliations,et a ressentir la haine, et a voir l’amour se mourir a forced’etre maltraite. Avec du talent, on approfondit tout cela jusqu’a enfaire des connaissances morales bien acquises. Un peu plus, ce sera lechemin du doute; et d’avoir pratique la condition des opprimes, un jeuneseigneur qui, autrefois, ne doutait de rien, se trouvera change en unhomme averti, sceptique, indulgent autant par bonte que par mepris etqui saura se juger tout en agissant.

Ayant beaucoup remue sans rime ni raison, il n’agira plus, a l’avenir, qu’abon escient et en se mefiant des impulsions trop promptes. Si alors on peutdire de lui que, par son intelligence, il est au dessus de ses passions ce seragrace a cette ancienne captivite ou il les avait penetrees. C’est vrai qu’ilfallait etre merveilleusement equilibre pour ne pas dechoir pendant cettelongue epreuve. Seule une nature temperee et moyenne pouvait impunements’adonner aux moeurs relachees de cette cour. Seule aussi elle pouvait serisquer au fond d’une pensee tourmentee tout en restant apte a reprendre cetteserenite d’ame dans laquelle s’accomplissent les grandes actions genereuses, etmeme les simples realisations commandees par le bon sens.

Поучение
Несчастье может даровать неожиданные пути к познанию жизни. Казалось бы,столь высокородному принцу не суждено было в удел такое обилие бедствий.Бесстрашный, равнодушный ко всем предостережениям, он попал в беду, какпопадаются в капкан. И ему не вырваться; тогда он решает извлечь пользу изсвоего нового положения. Отныне жизнь показывается ему с иных сторон, нежели тенемногие, которые зримы для счастливцев мира сего. Суровы уроки, которые онаему преподает, но насколько же глубже они проникают в душу, чем все, чтозанимало его в дни безмятежного неведения! Он учится настороженности искрытности. Это всегда может пригодиться, а с другой стороны, ведь ничего нетеряешь, отирая плевки унижений, выращивая в себе ненависть и видя, как умираетлюбовь, когда ею помыкают. При некоторой одаренности все это можно охватитьмыслью так, что превратится оно в стойкий опыт души. Немного погодя этибедствия приведут его на путь сомнения во всем; но, побывав в шкуре угнетенных,молодой государь, прежде ничего не ведавший, сделается человеком мудрым,трезвым и снисходительным — столько же от доброты, сколько от презрения; вместес тем, действуя, он окажется способным судить самого себя.

До того он слишком много суетился без смысла и толку, а теперь начнетсовершать поступки лишь по зрелом размышлении, остерегаясь чересчурнепосредственных порывов, И если тогда можно будет о нем сказать, что ум еговыше страстей, то этим он будет обязан своему былому плену, когда он проник вих истинную природу. Правда, потребовалась необычайная выдержка, чтобы не пастьво время столь долгого испытания. Лишь натура уравновешенная и наделеннаячувством меры может безнаказанно подражать распутным нравам этого двора. Илишь такая натура способна, отважно погрузиться в пучину мучительных дум и всеже сохранить в себе силы и вернуться к душевной ясности, при свете которойсовершаются и великие деяния, полные благородного великодушия, и повседневныепоступки, внушенные всего лишь здравый смыслом…

VI. Немощь мысли

Нежданный союз

Что это случилось с Марго? Она вдруг заявила о своей готовности помочьбегству и того и другого — короля Наваррского и своего брата д’Алансона. Пустьодин из них, переодевшись в женское платье, сядет рядом с ней в карету, когдаона будет выезжать из Лувра. Она имела право взять с собой провожатую, и тойразрешалось быть в маске. Но так как беглецов было двое и ни один не хотелуступить другому, то план этот не осуществился, как и многие другие. Впрочем,Генрих никогда в него и не верил. Ведь уж сколько таких планов сорвалось. Оннашел, что Марго прелестна в своем великодушии, и только потому не отказалсясразу же. Видя, как велико несчастье Генриха, она пожалела о том, что некогдасама выдала его матери. Он был тронут, хотя и угадывал крывшиеся за всем этимличные побуждения: желание отомстить мадам Екатерине за смерть своего ЛаМоля.

Даже во время торжественного погребения Карла Девятого, через сорок днейпосле его смерти, Генрих только и думал о том, как бы удрать. Была сделана ещеодна попытка, — предполагалось, что Генрих уедет из Лувра на лодке ипереправится на тот берег. Неудача вызвала в нем бешеную ярость, он сталвыкрикивать самые нелепые угрозы, но на этом дело и кончилось. Отныне к немумогли подъезжать с самыми соблазнительными выдумками — Генрих относился к нимсовершенно спокойно. Ни следа прежней опрометчивости. Правда, когда такиепредприятия обсуждаются слишком долго, все в них становится сомнительным, нетолько исполнимость самого плана, но и его желательность. Это верно как дляпланов побега, так и для всех случаев жизни. Наварра советовался много и совсеми. Ночью у него были для этого женщины, днем мужчины. И каждый из них могдумать, что Генрих его развлекает, или дурачит, или почтительно выслушивает.Одни видели в нем придворного весельчака, другие искали возвышенные чувства, ноон всех водил за нос. Даже когда изредка дарил кого-нибудь своейоткровенностью, то старался, чтобы это было потом разглашено и послужило егоуспеху. И пользовался любым случаем, чтобы лишний раз выразить свое восхищениеперед мадам Екатериной. Послушать его, так Варфоломеевская ночь — шедевр мудройполитики. Вопрос только в том, что было гениальнее со стороны королевы: убитьЖанну и Колиньи иди даровать Генриху жизнь.

— Со временем, когда я стану умнее, — говорил Генрих, — я, вероятно, пойму иэто. Правда, я и до сих пор не знаю, какими судьбами я еще жив, но моя мать иадмирал были принесены в жертву ради достижения тщательно продуманной цели.Только дурак мог бы затаить в сердце месть. А я просто молод илюбознателен.

Старуха узнала об этом, и если даже она поверила ему хотя бы наполовину, тосама эта ненадежность Генриха пленяла ее. Его же влекло к Медичи как раз то,что он находился в ее власти. Оба испытывали друг к другу любопытство идержались настороже, как бывает только при опасности. Иногда она пускалась внеобъяснимые откровенности. Так, однажды вечером призналась, что он далеко неединственный ее пленник.

Не свободен даже король, ее любимчик. Она держит его в своей власти спомощью волшебных зелий, пояснила Медичи и подмигнула.

Король Генрих — третий французский государь, носивший это имя, — приехал изПольши переодетым. Когда он был в Германии, они могли бы захватить его.

Однако там этого не сделали. Здесь же, в его собственном замке, Лувре,французский король оказался в плену у своей матери и ее итальянцев, которымудалось пролезть в канцлеры и маршалы. Только иноземцы, откровенно призналасьона своему другу Наварре тридцатого января, под завывание ночного ветра идребезжание оконных стекол, любой нацией должны править только иноземцы.Пришлый авантюрист никогда не побоится пролить кровь чужого народа. А еслипришлого не найдется, так пусть этот народ пропадает пропадом. Таков закон, оннепреложен, благополучие развивает в нациях легкомыслие. Особенно французы —эти любители всяких памфлетов. Лучше, если люди дрожат, чем зубоскалят.

— Вот уж правда-то, мадам! — воскликнул Генрих с воодушевлением. — Но как бывы стали награждать поместьями всех ваших соотечественников, которыеперебрались во Францию, если бы не существовало верного средства: когда нужно,вы приказываете удавить одного или нескольких сидящих в тюрьме французскихпоместных дворян.

Мадам Екатерина прищурила один глаз, как бы подтверждая справедливость егослов.

— Среди удавленных вами, поместья которых вы отобрали, был даже секретарьвашего сына, короля.

— Попробуй только сказать ему об этом! Ни у кого еще не хватилосмелости.

Так говорила старая королева, ибо в минуты особого доверия называла своегокоролька на «ты». Она наградила его шлепком и продолжала совсем другим тоном —лукаво и вместе с тем таинственно.

— Королек, — начала она. — Ты вот мне подходишь. Я давно за тобой наблюдаю иубедилась, что небольшое предательство тебя не испугает. Люди слишком в плену упредрассудков… А что такое в конце концов предательство? Умение идти в ногу ссобытиями! Ты так и делаешь, потому-то твои протестанты тебя и презирают — повсей стране и в стенах Лувра, хотя тут их осталась какая-то горсточка.

Генрих испугался: «Что подумают обо мне господин адмирал и моя дорогаяматушка? Вот я сижу и слушаю эту старуху, а надо бы взять и удавить ее. Но всееще впереди. Я медленно подготовляю свою месть, она будет темосновательнее».

Однако на его лице не отразилось ничего, кроме готовности служить ей ипростодушного сочувствия.

— Вы правы, мадам, я совсем испортил отношения с моими прежними друзьями.Поэтому, мадам, я тем более хотел бы снискать ваше расположение.

— Особенно, если тебе, малыш, позволят в награду немножко порезвиться. Тывот теперь играешь в мяч с Гизом и умно делаешь, хотя он и наступил на лицомертвому Колиньи. Ты должен также сопровождать его каждый раз, когда он будетвыходить из Лувра.

— Он часто выходит. Чаще всего выезжает верхом.

— Выходи и выезжай вместе с ним, — чтобы я знала всегда, где он был. Тысделаешь это для меня?

— И мне тогда тоже можно будет выезжать из Лувра? Каждый день? За ворота?Через мост? Все, что вы прикажете, мадам, будет исполнено!

— Не воображай, будто я боюсь этого Гиза, — презрительно добавила королева.А ее новый союзник убежденно подхватил: — Кто еще, кроме лотарингца, способентак хвастать своими телесами? Отпустил себе белокурую бороду, а народу этонравится!

— Он дурак, — так же убежденно продолжала Медичи. — Он подстрекаеткатоликов. И ему невдомек, на чью мельницу он воду льет! На мою же! Ведь мнескоро опять понадобится резня: протестанты не дают нам покоя даже послеВарфоломеевской ночи. Что ж, получат еще одну. Пусть Гиз подзуживает католиков,а я разрешаю тебе поднять гугенотов. Рассказывай тем, кто в Париже, что ихвооруженные силы бьют нас по всей стране. К сожалению, в этом есть доля правды.А провинции ты дай знать, что здесь скоро вспыхнет мятеж; и пусть он вспыхнет!Согласен? Ты сделаешь все, как надо, королек?

— И мне можно будет переезжать через мост? И ездить на охоту? На охоту? —повторил он и рассмеялся: так велика была чисто ребячья радость пленника.

Мадам Екатерина, глядя на него, улыбнулась с высокомернойснисходительностью. Даже самая многоопытная старуха не всегда учует в искреннейрадости ту долю хитрости, которая в ней все же скрыта. Любой пленник, когда онприкидывается еще более приниженным, чем требуется, поступает правильно; тот,кто ожидает своего часа, должен вести себя как можно скромнее инеувереннее.

Когда Генрих вышел от своей достойной приятельницы, он тут же за дверьюнатолкнулся на д’Обинье и дю Барта. Оба они давно не показывались вместе. Этобыло бы слишком неосторожно. Тут они не выдержали: ведь их государь такбесконечно долго беседовал с ненавистной убийцей. Генрих стал для них загадкой.Хотя они любили его по-прежнему, но совсем не знали, насколько ему можнодоверять.

Генрих сказал недовольным тоном: — А я не ожидал встретить вас перед этойдверью.

— Да, сир, мы охотнее встретились бы с вами в другом месте.

— Но это нам запрещено, — добавил один из них.

— Д’Арманьяк не пускает нас к вам, — пояснил другой. Охрипшими голосами,перебивая друг друга, они начали жаловаться: — Вы все забыли, водитесь только сновыми друзьями. Но это же недавние враги. Неужели вы действительно всепозабыли? И кому вы всем обязаны, и даже за кого должны отомстить?

Слезы брызнули у него из глаз, когда они напомнили о мести. Но онотвернулся: пусть не видят этих слез. — Новый двор, — сказал он, — любитвеселиться, а вы все еще продолжаете грустить. При Карле Девятом и я былбунтовщиком, да что толку? Месть! Что вы понимаете в мести? Если отдаться ей,она делается все глубже, глубже, и наконец почва уходит из-под ног.

Все это говорилось в присутствии охранявших Лувр швейцарцев, которыебесстрастно смотрели перед собой, будто не понимали ни слова.

Оба старых товарища заворчали: — Но если вы ничего не предпримете, сир,тогда будут действовать другие — небезызвестные участники Варфоломеевской ночи.Они не унимаются ни при этом развеселом дворе, ни в церквах. Вы бы послушали,что они там проповедуют.

— Они требуют, чтобы вы обратились в католичество, иначе прикончат еще ивас. Ну что ж, обратитесь! Я это уже сделал.

Тут они от ужаса словно онемели. Он же продолжал: — А если вы все-таки нехотите сдаваться, так ударьте первые. Вы сильны. В Париже еще найдетсянесколько сотен ревнителей истинной веры. Может быть, у них нет оружия, но сними бог…

Он двинулся дальше, а они в своей великой растерянности даже не сделалипопытки следовать за ним. — Он издевается над нами, — прошептал один другому.Даже швейцарцы не должны были этого слышать. Но перед собой они старались найтиему оправдание: — Может быть, он хотел предостеречь нас, чтобы мы не затевалиникакого мятежа? Через неправду дал нам понять правду? Это на него похоже. Аперед тем он заплакал, но не хотел, чтобы мы заметили. Впрочем, у него глазана мокром месте. Плачет, когда ему напоминают, что надо мстить, а все-такивышел из этой двери. Из той самой комнаты, где отравили его мать!

И оба согласились на том, что они перестали понимать своего государя и чтоони глубоко несчастны.

Второе поручение

Генрих отправился к королю, который носил то же имя, что и он, и был третьимГенрихом на французском престоле. Когда-то они часто играли вдвоем, Генрих сГенрихом. Мальчишками в Сен-Жермене, наряженные кардиналами, они въехалиоднажды на ослах в ту залу, где мадам Екатерина принимала настоящего кардинала.Нечто подобное они повторили теперь, уже, взрослыми, — король Франции и егопленник-кузен, чья мать и многие друзья лишились здесь жизни. Зато на другой жедень король Франции отправился в монастырь, чтобы поскорее замолить свои грехи.В течение определенного срока он замаливал свои богохульства, и еще одногосрока — свои плотские заблуждения, и еще одного — свою слабость как государя.Его безволием злоупотребляли да еще глумились над ним: интриганы, жулики,наложники и одна-единственная женщина — его мать. А он продолжал всераздаривать, прошучивать, проматывать. Иногда на миг в нем вспыхивало сознаниетого, что происходит. Ведь он ограблен, обесчещен, и тогда он замыкался вбезмолвии.

А они принимали это безмолвие за угрозу и стушевывались, едва корольумолкал. Но его немота являлась следствием трагического ощущения своейнесостоятельности. И каждый раз его душу начинала угнетать мысль о том, чтовырождающийся королевский дом не способен что-либо свершить или предотвратитьни в своей стране, ни за ее пределами. — Терпимости бы нам побольше, — заявилон как раз сегодня своему зятю и кузену. Эти слова у него вырвало отчаяние. —Мир был бы нам весьма кстати. Разве я ненавижу гугенотов? Да я в девять летсам был гугенотом и бросил в огонь молитвенник моей сестры Маргариты. Я отличнопомню, как мать меня била и как мне доставляло удовольствие дразнить ее. Досих пор мне стыдно перед ней за это чувство. Хотя она давно обо всем забыла. Икуда я иду? Мне следовало бы желать мира между религиями. А когда я сталкоролем, то поклялся, что не допущу в моем государстве никакой религии, кромекатолической. Что же мне делать? Я не изгоняю еретиков, как я должен бы, амолюсь об их обращении. Я способен только молиться.

— Нет, вы способны на большее, — убежденно заговорил Генрих Наваррский,выступавший теперь в роли скромного слушателя того Генриха, который стал нынекоролем. — У вас превосходный слог. Усердно сочиняйте послания и указы. Вашеусердие, сир, послужит для всех нас наилучшим примером.

Этот король в дни уныния — а такой день был и сегодня, тридцатого января, —старательно писал, как будто мог возместить все, что им упущено,собственноручно изливая на бумагу потоки чернил. Однако к ним постояннопримешивалась кровь, а его добрая воля была бессильна. — Мой секретарь Ломеничто-то очень давно болеет, — заметил он. — Проведаю его.

— Не надо, сир! Он умер, открою вам по секрету. Он от нас хотели утаитьпечальную весть, чтобы не огорчать, вы как раз были в монастыре. Говорят, онзаболел чумой.

Ломени был именно тот удавленный в тюрьме поместный дворянин, земли которогоперешли к итальянцу; король не в первый раз дивился исчезновению своегосекретаря. Колючие глаза короля на небритом лице, явно напоминавшем обезьянье,метнули быстрый и неуверенный взгляд на кузена, желая подстеречь, какое у негопоявится выражение; впрочем, король тут же опустил их на бумагу. — И радиэтой-то восхитительной жизни я не мог дождаться, когда умрет мой брат Карл, —пробормотал он.

— А разве не стоило? — спросил изумленно простачок-кузен.

Король закутался в свой меховой плащ и продолжал писать. А кузен Наварра темвременем ходил по комнате, принимался что-то бормотать себе под нос, на минутуумолкал и опять что-то бубнил.

— Новый двор сильно отличается от прежнего. Это скорее чувствуешь, чемвидишь. При Карле Девятом мы все были какие-то сумасшедшие. Правда, и сейчасбеспутничают с женщинами, но еще больше с мальчиками. Многие научились этомутолько теперь, чтобы не отставать! Я — нет, и очень жалею: ибо таким образомнекоторая сторона человеческой природы остается для меня скрытой.

— И слава богу, — вставил король, продолжая писать. — Мальчишки еще жаднее,чем бабы. Кроме того, они убивают друг друга. Мой самый любимый юношазаколот.

— При Карле этого не случалось, — заметил Генрих, — хотя вершиной егоцарствования была Варфоломеевская ночь. А что трупный запах держится при новомдворе устойчивее, чем при старом, с этим я готов согласиться. Но если не думатьо запахе, то как дружно мы живем теперь! Никто и не мечтает о побегах, мятежахили вторжении немцев. Я уж ученый, я и пальцем не шевельну ради всегоэтого!

Он помолчал и, слыша только скрип пера, начал с другого края. — Мы с Гизомтеперь друзья, кто бы мог думать! Если ваше величество меня отпустит, я сяду наконя и поеду охотиться. Королева-мать мне разрешила. Правда, за каждым моимшагом будут неусыпно наблюдать те, кто охотнее стали бы моими убийцами, чемтелохранителями.

Перо продолжает скрипеть. — Ну, так я пошел, — заявляет Наварра. — Льетдождь, и мне не хочется выезжать, чувствуя, что за спиной у меня убийцы. Лучшепойду к себе в комнату и поиграю с шутом. Он еще печальнее, чем король.

Но когда пленник дошел до двери, его снова окликнули. — Кузен Наварра, —сказал король, — я долго тебя ненавидел. Но теперь ты в несчастье, как и я. Ипричины нашего несчастья — одни и те же события… наши матери… — проговорилон как бы с трудом. Генрих испугался: никогда он не смотрел на вещи с этойточки зрения. Как, его мать виновата в постигших его бедах? Поставить чистуюЖанну рядом с мадам Екатериной! Генриха охватило отвращение, и он позабыл, чтодолжен владеть своим лицом. Однако его унылый собеседник ничего не заметил, укороля у самого было тяжело на душе. — Какую еще гнусность она задумала? —спросил он и прямо почернел от овладевших им подозрений.

— Никакой, сир. Королева в отличном расположении духа. Отчего бы и вам небыть в таком же?

— Оттого, что у меня есть еще брат, — раздался неожиданный ответ. Генрих несразу нашелся, что ответить. Смерть старшего брата не принесла счастья. Атеперь король все-таки хочет смерти младшего. Король Франции — прямо какой-товосточный владыка в своем серале, весь остальной мир для него заслоненсмертельной опасностью, грозящей ему во дворце от каждого из окружающих. Генрихуж чуял, что воспоследует. Правда, король презирает свою мать за ее мерзости,но тревожит его беспокойный брат д’Алансон. И неизвестно, кого ему придется подконец презирать сильнее: мадам Екатерину или самого себя. Ясно, что онпереживает внутреннюю борьбу. Но борется он тщетно; продолжая втайнеподстерегать собеседника даже в минуту такой откровенности, стоившей емустольких мук, он проговорил: — Кузен Наварра! Освободи меня от моего братад’Алансона!

— Я глубоко тронут, сир, вашим доверием, — заявил Генрих почтительно ипоклонился. Таким образом, он не ответил ни да, ни нет. Может быть, корольпринял его слова за согласие.

— В таком случае, — многозначительно продолжал король, — я смогу тебеверить. — В его голосе все еще слышались подстерегающие нотки, хотя д’Анжу иделал вид, что все это шутка.

— А тогда, — подхватил Генрих с той же многозначительностью, — мне можнобудет выезжать верхом без моих убийц?

— Больше того. Кто меня освободит от брата, тот станет наместником всегокоролевства.

«А уж это ты соврал! — подумал Генрих. — Ну, Валуа, милый мой, теперь ты уменя запоешь!» И он подпрыгнул с чисто ребяческой радостью. — Да я и мечтать обэтом не смел! — ликующе воскликнул он. — Наместником всего королевства!

— Сейчас мы это и отпразднуем, — решил король.

Новый двор

Забегали дворецкие, и замок Лувр, который, казалось, погружен был в дремоту,пока король предавался печали, вдруг ожил и помолодел от радостной суеты многихюношей. К вечеру королевские покои были превращены в персидские шатры. Залегкими узорчатыми тканями горели восковые свечи; их мягкий, мерцающий светобразовывал как бы призрачный свод и стены. Строгие бледные мальчики впрозрачных одеждах, с накрашенными губами и подчерненными ресницами, держа вруках обнаженные сабли, выстроились перед высоким помостом и застыли. На помоствзошли зрители, впрочем, их было очень немного: несколько итальянцев и господаиз Лотарингского дома. Герцог Гиз, гордый своим великолепным телом, всюдудержался хозяином, да и только! У его брата Майенна брюхо было обтянутопереливающимися шелками. На поясе висел золотой кинжал. Присутствовал еще одинчлен того же дома, д’Эльбеф, загадочный друг; он появлялся возле короляНаварского только в самые критические минуты.

Что касается Наварры, то он нарядился в роскошное платье и украсил егоцветами своего дома, — пусть каждый видит, как он гордится тем, что тожеприсутствует на таком празднике. Празднество устраивалось только для мужчин имальчиков. Последние должны были пленить первых, а те отметить их своейблагосклонностью. Несколько прелестных пар уже танцевало. Ни сложение, ниодежда не выдавали их пола, и это двусмысленное очарование особенно действовалона итальянцев и на толстяка Майенна. Наварра отдал им должное и согласился, чтотаких пленительных созданий не было среди его людей, которые носили грубыеколеты, ездили сомкнутым строем, не слезали с коней по пятнадцати часов ивместо отдыха пели псалмы. — Если бы мои друзья были живы, — проговорил оннебрежно, — из них, наверно, вышли бы такие же прелестные мальчики.

— Подожди, еще выйдут, — заметил Гиз. — Кое-кто из них ведь уцелел.

— Я не знаю их, — отозвался пленник. — Я всегда там, где… — он хотелдобавить: «весело», но вдруг спохватился; ведь перед ним был совсем особыйвраг.

Канцлер Бираг, итальянец, получил свой пост благодаря мадам Екатерине. С неюи с несколькими своими соотечественниками проник он однажды ночью в опочивальнюКарла Девятого. Этот преуспевающий чужеземец видел в пленнике Наварре тайноговрага собственной власти. И поэтому без всяких околичностей начал форменныйдопрос: — А вы не в сговоре с неким д’Обинье и его сообщником дю Барта? Этигоспода возбуждают школяров против так называемого иноземного господства, какбудто самые высокие посты в королевстве заняты только иностранцами.

— Sono bugie, какое вранье, господин канцлер! — с ненапускным негодованиемвоскликнул Генрих на языке пришельца. Впрочем, тот не поверил ни одному егослову. Лотарингцев еще можно обмануть, но не чужеземца.

— Ваши друзья, — с трудом проговорил Бираг, задыхаясь от ярости, — ближе квиселице, чем…

— Чем я, — докончил Генрих. — Да, меня вам не поймать.

— Я вешаю быстро и охотно.

— Но только мелких людишек, синьор. Вы повесили какого-то несчастногокапитана, который кричал, что всем итальянским жуликам надо бы голову отрубить.Меня же вам пришлось бы изобличить перед всем миром, судить и казнить со всейполагающейся торжественностью. Но этого вам не дождаться. Давайте держатьпари! Идет? На что?

— Согласен и ставлю свой лучший сапфир.

Обе стороны разыграли эту сцену весьма театрально, словно она являласьнеотъемлемой частью пленительной музыки и танцев и была задумана в духегрубоватой интермедии.

— Сир! — воскликнул Генрих, увидев короля Франции (тот раздвинул стенуперсидского шатра, и оказалось, что король уже тут, стоит, весь блистая, точносултан, дающий праздник). Генрих преклонил колено: — Сир! У вашегожестокосердного визиря на уме лишь колесование да четвертование. Неужели я дляэтого остался в живых после Варфоломеевской ночи?

— О, если бы покойный король меня послушался! — воскликнул канцлер Бираг.От ярости выговор его стал совершенно чудовищным, а голос — как у охрипшегопопугая. Таким же голосом он однажды несколько часов подряд донимал КарлаДевятого, пока короля не охватило бешенство и он не отдал приказ начатьрезню.

— Вот слышите, сир, что он говорит, — только и ответил Генрих ипочувствовал, что король на его стороне. Раньше он был лишь братом короля ивдохновителем Варфоломеевской ночи, теперь он сам король, но только потому, чтоего брат умер от угрызений совести; а как обстоит дело с его собственнойсовестью? Он очень не любит встречаться с теми, кто некогда, в самые мрачныеминуты его жизни, помогал ему уламывать Карла. Даже видеть мать было емупротивно, а уж тем более ее итальянцев. Но приходилось их терпеть, допускать насамые интимные сборища; в мальчиках они тоже кое-что смыслили.

— Встань! — приказал персидский султан, блистая каменьями своего тюрбана.Кузен Наварра вскочил с упругостью мячика. Султан властно заявил: — Ты мойличный пленник, и никто не смеет поднять на тебя руку. Помирись же с моимвизирем! — Генрих только того и ждал. Он тут же исполнил вокруг канцлеранастоящий танец примирения, а восточная роль последнего обязывала итальянца сбесстрастным достоинством взирать на все происходившее, хотя у него от яростиглаза вылезли из орбит.

— Великий визирь! — обратился к нему Генрих. Он коснулся своей груди, затемгруди канцлера и как бы случайно попал пальцем в огромный сапфир. — В Персииужасно воруют, — добавил Генрих. К счастью, заиграл туш, и в его звукахпотонуло все, что окружающие еще могли услышать. Начался балет. Танцующиесеменили на носках, взмахивали покрывалами и сгибали стройные колени; тут былиодни мальчики, хотя некоторых и одели девушками. Их глаза искрились сквозьпрозрачную ткань покрывал, пожалуй, пособлазнительнее, чем женские; и еслизабыть о некоторых, слишком явных признаках мужественности, то движения их телказались совсем женственными. Те, которые сохранили свой облик юношей,протягивали мнимым девушкам кончики пальцев не менее жеманно, чем их «дамы», итак же мягко обнимали их гибкими руками, изнемогая в мольбе о любви. Танцорыдвигались плавно, без малейшего напряжения. И когда мальчики кружили «девушек»или плавно приподнимали их над собой, казалось, действуют не мускулы, а одналишь волшебная сила грации.

Тут-то дю Га и показал себя. В обычной жизни это был дерзкий на язык,глупый, нахальный и продажный малый; но сейчас он был как нельзя более наместе. И не случайно оказывался он при каждой фигуре танца в первом ряду.Зрители на помосте не спускали с него глаз, и каждый готов был поверить, чтоименно его благосклонности жаждет дю Га. Как и все другие мальчики, онопустился на колени перед своей «дамой» и молча молил о разрешении поднять еепокрывало. На самом деле он как бы преклонял колени перед королем или султаном,а незаметно для него выражал свои чувства канцлеру или визирю, уже не говоря отолстяке Майенне, который даже вспотел, так его разобрало. Всем этим господамчудилось, что они чем-то отмечены и даже возвеличены, а на самом деле шалопайпросто-напросто издевался над ними. В другое время дали бы ему пинок илиприказали повесить. Однако искусство имеет великую власть, хоть она имимолетна.

Но вот оно становится еще более волнующим. Кто бы подумал, что человеческиелица могут оказаться такими новыми и восхитительными, когда после искусноготанца, подготовившего зрителей к этой минуте, с юношеских лиц наконец-тосрывают покрывала? Даже у грубых мужчин дрогнуло сердце, тем более у короляНаваррского. У него невольно вырвалось проклятие — его обычное проклятие. Онглазам своим не поверил. Он даже потер их кулаком. — Габриэль? — спросилон.

— Он самый, собственной особой, — насмешливо заверил его верзила Гиз. —Один наложник срывает покрывало с другого: наш дю Га — с твоего Лерана.

— Выходи, будем с тобою биться!

— Будем, но не из-за мальчишки. Он красив, и его путь при новом дворепредрешен.

У Генриха на глазах выступили слезы. Ему хотелось сказать что-нибудь Лерану,но тот не поднимал ресниц. А ведь и у него когда-то, в Варфоломеевскую ночь,текли слезы из-под белой повязки, скрывавшей его лицо. Две жертвы этой ночи,Габриэль Леви де Леран и Карл Девятый, лежали тогда рядом на ложе короляНаваррского. Что ждет пас теперь?

Гиз насмешливо бросил ему вслед:

— Оказывается, такие создания были и у тебя, среди твоих людей в грубыхколетах, в сомкнутом строю, когда всадники по пятнадцати часов не слезали сседел и для отдыха пели псалмы!

В самом деле: что тут скажешь? — Леран прав, если он подчинился и готовпревратиться во что угодно, даже в девушку. — Так Генрих легкомысленноотмахнулся и от этого унижения, среди многих других он проглотил и его, и никтоне знал, куда их девает этот живчик. Он умел смеяться над собой, как будтосторонний человек. Низости тут не было никакой; вдумчивый наблюдатель не счелбы его ни бесчестным, ни дураком. Но только один наблюдатель, д’Эльбеф,старался понять, что же такое Генрих — дитя и глупец или человек, твердо идущийк намеченной цели. И д’Эльбеф наконец решил: он незнакомец, проходящий суровуюшколу.

Сам д’Эльбеф — наблюдатель, но и только. Отдаленный родственникмогущественного дома, без особых надежд и видов на будущее, он никогда невыделится среди остальных, а их он, видно, не слишком уважает. Поэтому ипридумывает себе службу на основании особых, присущих ему способностей. Имейд’Эльбеф такой же рост, как Гиз, он стал бы народным героем; но он держитсянебрежнее, и волосы у него темнее, и лицо не излучает сияния надменности. Унего влажные, преданные, очень красивые глаза, они провидят в Генрихе еговосходящую судьбу и ту силу, которая пока служит лишь непосредственномусамосохранению. И он друг Генриха в эти смутные дни, пока еще лишенные славы,даже наоборот. А когда счастье наконец улыбнется Генриху, д’Эльбефа подле негоуже не будет.

Девушки — они, собственно, мальчики — держат в руках золотые кубки. Ониподнимают их, тихонько вращают на кончике пальца и с ними кружатся сами, непроливая при этом ни капли. Кубки, видимо, означают любовный напиток, имальчики, изображающие и в танцах мальчиков, жаждут его. Выразительные позы ихтел говорят об этом томлении. Все более волнующими становятся эти позы, алчущиегубы приоткрываются, и когда желание становится уже нестерпимым, девушки льютна них немного настоящей влаги. — По крайней мере она течет в рот королевскоголюбимца дю Га: д’Эльбеф видит это совершенно ясно. Его внимание целикомпоглощено происходящим, ведь оно касается Генриха. Дю Га опускается на колени изапрокидывает голову, а Леран, в роли девушки, слегка наклоняет кубок: д’Эльбефмог бы сосчитать капли. Затем быстро скользит взглядом по лицам — по хищнонастороженному лицу канцлера Бирага и откровенно восторженному лицу короляФранции. Король точно громом сражен и улыбается Лерану. Ни одним взглядом неудостаивает он своего прежнего любимца, уже это показывает, что сейчаспроизойдет что-то необычное. Выражается оно в том, что дю Га, отведав любовногонапитка, откидывается назад, судорожно и неестественно выгибая спину,вскрикивает и выкатывает глаза. Все ясно: отравлен. Так оно, судя по всему, идолжно быть. Д’Эльбеф мог бы предсказать это заранее.

Одновременно, словно по заказу, кто-то верещит голосом старого попугая: —Сир! Ваш любимец отравлен. Его девушка — орудие Наварры. Отдайте этого принцамне и правосудию, иначе вам самому будет грозить опасность!

Что могло последовать за столь ужасными словами? Все затаили дыхание ионемели. Музыка оборвалась, балет застыл на месте, оцепенели зрители напомосте, они ждали, что король сделает какое-нибудь движение, но и он нешевельнулся. Только сама сцена, то есть персидский шатер, слегка заколыхалась.Виновницами этого оказались придворные дамы, не допущенные на таинственныйпраздник: они спрятались позади занавесей и оттуда поглядывали. Там-то ипритаились статс-дамы и фрейлины; осмелев, заглядывали в щелки кое-кто издворцовой челяди; а у одной из них, теребя занавес, стояла сама королеваНаваррская. «Что же теперь будет?» — думала Марго среди всеобщего безмолвия иоцепенения.

Она думала: «Вот так всегда бывает, когда предоставишь этих мужчин самимсебе. Сначала вырядятся женщинами и уж так жеманятся — прямо неземные создания.А потом все кончается кинжалом и убийством. Мой царственный братец, конечно,пожелает отомстить за своего отравленного любимца. Он выдаст моего бедногоHenricus’a этому негодяю Бирагу, у того даже слюнки текут от нетерпения. Ниодин из болванов даже не догадывается, что тут поставлено на карту! И они ещевоображают, будто могут обойтись без нас, женщин!»

Но один все же догадался. Д’Эльбеф из Лотарингского дома соскочил с помоста,рванул с пола совсем скорчившегося дю Га, поднял его и начал лупить наложникапо щекам до тех пор, пока тот твердо не стал на ноги. — Довольно ломатькомедию! — зарычал он. — И смотри, не вздумай опять взяться за свои проделки! —Д’Эльбеф так вывертывал дю Га руку, что заставил этого молодца подняться вместес ним на помост. Он бросил его на колени перед королем и приказал: —Признавайся его величеству, кто тебя научил этому жулыничеству, может быть,тебя тогда не повесят.

Дю Га выразил всем своим телом крайний ужас. Несмотря на талантливость всегопредшествующего, это удалось ему лучше всего. Подлинное всегда убедительнееискусственного.

Шея у него вытянулась, как шея того, кому только что отрубили голову: обычнокажется, будто такие шеи неестественно вырастают. И эту-то вытянувшуюся шею онповертывал от короля к канцлеру и от канцлера к королю. У канцлера отвислищеки, а у короля зловеще вздулась жила на лбу. Дю Га чувствовал, как пальцы еговрага д’Эльбефа все теснее сжимают ему горло. И до того как они окончательностиснули его, дю Га еще успел выдавить из себя: — Господин, канцлер! — Правда,едва д’Эльбеф отпустил его, как он раскаялся в своем признании и тут жепопытался взять свои слова обратно.

— Нет, не господин канцлер! Я сам, без его наущения, притворился, будто меняотравили… из ревности к господину Лерану, которому улыбался мой король!

Ему, конечно, не поверили, хотя это была все же правда. С еще большимраздражением король взглянул на канцлера, вернее, султан на визиря, ибо онистояли друг перед другом именно в этом обличье. Первым прервал молчаниеНаварра.

— Синьор Бираг, вы проспорили мне ваш камень! Сир, он держал пари, чтоказнит меня всенародно. Это ему бы и удалось, если бы вы не разгадали егопроисков.

Король не мог ни заточить канцлера в Бастилию, ни отрешить от должности,ибо, будучи соотечественником мадам Екатерины, он находился под ее особойзащитой. Поэтому король сделал то, что было в его силах и чего все от негоожидали: он сорвал с груди канцлера сияющий сапфир. Потом нерешительнопосмотрел вокруг, точно еще не зная, что воспоследует. Но на самом деле онотлично знал, что. Король кивнул Лерану, тот взошел по ступенькам на помост ипринял на коленях знак королевской благосклонности. И с этой минуты от негоисходило голубое сияние. Когда все покрывала были сброшены, у виконта де Леранаоказалось лицо юного воина, который в блеске своей едва расцветающеймужественности готов наступить ногой на затылок поверженному врагу. Дю Га самвызывал его на это: словно повергнутый в прах, он нарочно уткнулся лицом впол, — и Леран не стал медлить.

Когда обитатели персидского шатра увидели, что все завершилось стольблагополучно, они ожили, захлопали в ладоши, возобновили танец и, отдаваясьволнам музыки, стали изображать любовь и счастье перед зрителями, которыеверили в любовь и счастье, только когда они изображались на сцене. До позднейночи мерцал персидский шатер узорчатыми занавесями, сквозь которые просачивалсямудро смягченный свет, отчего все внутри представлялось терпимее, чем обычно, —султан, мальчики, старые негодяи, а также те вещи, в которых самое драгоценное— только их голубое сияние.

Впрочем, двух участников не хватало: Генрих и д’Эльбеф прощались вотдаленном покое замка.

— Этого я никогда не забуду, д’Эльбеф.

— Сир, вы очень долго тут мешкаете, но, вероятно, должны медлить.

— Время у меня есть. У меня только это и остается: терпение и время.

Что же такое ненависть?

Но тот, кто ждет слишком долго, видит, как его самые сильные чувстваизменяются, как они раздваиваются и теряют свою цельность. Взять хотя бы этудружбу с Гизом. Генрих сблизился с ним из ненависти: он хотел получше узнатьего, ибо этого требует ненависть. Но когда узнаешь врага, возникает опасность,что найдешь его вовсе не таким уж плохим. Больше того: враг потому ипритягивает, что его принимаешь, какой он есть.

Они играли в мяч, «длинный мяч», игра эта труднее всех прочих, и в нейсостязались всегда только два противника — Наварра и Гиз; остальные лишьсмотрели, и им нередко бывало обидно. Коротышка Наварра легко носился туда исюда, тогда как огромный Гиз стоял на месте и спокойно, как Голиаф, ожидал егоударов; но и это были еще пустяки. Однажды мяч перелетел через изгородь. —Наварра! Ты поменьше, — крикнул Гиз, — полезай через изгородь и достань мяч!Но Генрих просто перепрыгнул ее с места, невольно восхитив этим зрителей.Назад он, правда, пролез под ней, однако вдруг послал мяч на площадку, икожаный снаряд попал лотарингцу прямо в грудь. Гиз покачнулся, но тут жевоскликнул: — Ты мне в лоб метил, и тогда бы я упал! Но так высоко тебе недостать, малыш. Поди-ка, принеси нам винца — запьем испуг.

Генрих, конечно, побежал за вином. Но этого случая было достаточно, чтобы втот же день д’Алансон и д’Эльбеф, отведя в сторону Гиза, поговорили с нимсерьезно. Правда, король Наваррский — всего лишь пленник и в настоящее времялицо незначительное; но все присутствующие, а среди них были кое-кто из черни,увидели в этом недопустимое унижение королевского дома. Гиз ответил: — Чего выхотите? Мальчуган ведь не обижается, он прямо прилип ко мне. По всем церквам сомной таскается. Скоро он будет более ревностным католиком, чем я сам.

Они пересказали его слова Генриху; но своими мыслями на этот счет он с нимине поделился. «Тщеславный Голиаф, — думал он, — не подозревает о моем сговоре смадам Екатериной. Напрасно он вообразил, что на его неуклюжие интриги с попамии испанцами всегда будут смотреть сквозь пальцы. Не знает он меня так, как язнаю его. Я ведь его друг. Никто не может себе позволить того, что позволяетдруг».

При следующей игре в мяч ему действительно удалось угодить Гизу в лоб, угерцога вскочила шишка, и ему стало плохо. Генрих притворился, что ужасноогорчен: — Право же, я нечаянно, я вовсе не хотел, чтобы у тебя выросли рога.Только герцогиня имеет право наставить их тебе. — Тут все присутствующие началихохотать, называя друг другу громче, чем допускают приличия, имена любовниковгерцогини. Эта молодая дама быстро и основательно усвоила придворные нравы.

Лотарингец лежал на земле, стараясь остудить лоб, и все слышал. Он стонал,больше от ярости, чем от боли, и решил сурово наказать неверную жену.

Потом он заявил Наварре: — В сущности, ты только напомнил мне, что надоследить за ней. Никто другой на это бы не дерзнул. Я вижу, что тебе можнодоверять. Пойдем со мной, послушаем проповедь отца Буше.

В тот же день они отправились верхом, герцог Гиз, как обычно, всопровождении блестящей свиты, Наварра — совсем один. Он все еще знал Парижнедостаточно, и название церкви ему ничего не сказало. Где бы они с Гизом нипроезжали, в толпе из уст в уста передавались все те же слова: — Вон корольПарижа! Здравствуй, Гиз! — Этого короля приветствовали, подняв правую руку.Женщины подражали мужчинам, хотя иногда они забывались и протягивали обе руки кбелокурому герою своих грез. А тот, надменный и уверенный в себе, изливал наних блеск, точно был самим солнцем. Так они доехали до церкви. И когдамногочисленные воины перестали лязгать оружием, священник Буше поднялся накафедру.

Это был оратор нового типа. Он разъярился с первого же слова, и его грубыйголос то и дело сбивался на бабий визг. Буше проповедовал ненависть к«умеренным». Не одних только протестантов нужно ненавидеть так, чтобы ихуничтожать. Когда наступит некая ночь длинных ножей и отрубленных голов, вещалсвященник, следовало особенно беспощадно расправляться с теми, кто слишкомтерпимы, хотя и называют себя католиками. Главное зло в обеих религиях — этотакие люди, которые чересчур уступчивы, они готовы пойти на соглашение ижелают, чтобы в стране воцарился мир. Но мира страна не получит, она его невыдержит, ибо он несовместим с ее честью. Постыдный мир и навязанный ей договорс еретиками должны быть уничтожены. И земля и кровь зовут к насилию, насилию,насилию и решительному очищению от всего чужеродного, от прогнившегопрекраснодушия, от разлагающей свободы.

Толпа, переполнявшая церковь от алтаря до самых далеких приделов, скрежетоми стенаниями подтвердила, что она не желает терпеть ни прекраснодушия, ни темболее свободы. Люди давили друг друга, лишь бы протиснуться поближе к кафедре,хотя бы одним глазком взглянуть на проповедника. Но они видели только разинутуюпасть, ибо этот Буше был ничтожного роста и к тому же кривобок, он едвавысовывался из-за края кафедры. Плевался, однако, очень далеко. Его речь то идело переходила в лай, а если в ней и оставалось что-то человеческое, то онобыло весьма далеким от всех привычных звуков; оно напоминало что-то чужеземное,затверженное. Несколько раз люди ожидали, что он вот-вот повалится в припадкепадучей, и уже озирались, ища сторожей. Но тогда пасть Буше захлопывалась, ион, обаятельно улыбаясь, обводил взглядом церковь, чем и покорял сердца. Потом,набравшись сил, снова принимался лаять и щелкать зубами, точно намереваясьизвлечь из толпы какого-нибудь инакомыслящего и тут же загрызть его.

Свобода совести? Нет уж, избави бог! Но и никаких податей, никакой аренднойплаты и вообще никаких налогов, никакого рабства. Ни народ, ни тем болеедуховные лица пусть отныне ничего не платят. На том-то и стоит их союз. Пустьза духовенством останутся причитающиеся с него государственные сборы, а народуразрешат грабить дома и дворцы всех гугенотов и всех «умеренных» — их следуетубивать в первую очередь. Буше убеждал своих слушателей не отступать и передвельможами, перед самыми высокопоставленными лицами и весьма недвусмысленнонамекал даже на особу короля: он-де тайный протестант, «умеренный» и изменник.Следуя своему пылкому воображению, поп расписывал слушателям несметныесокровища Лувра и прелести вожделенной резни. А потом тех же слушателей,упоенных картинами будущих бесчинств, повергал без всякого перехода всмертельный ужас, уверяя, будто против них злоумышляют, их преследуют: нации ивсему национальному грозит-де ужасная опасность очутиться во власти тайных сил,поклявшихся погубить ее. За этим последовала яростная молитва, которую моглапородить, бесспорно, только близость несомненной и величайшей беды. Толпагромко подхватила. А над людьми облаком стояли незримые пары — истеченияжадности, страха, вожделений и ненависти.

Генрих вдыхал эти испарения, и скорее его органы чувств, чем сознание,подсказали ему, насколько нечистоплотно все происходящее. В конце концов онсам чуть не заразился этой ненавистью. Свергнуть властителей Лувра, разграбитьего, всех поубивать — мужчин, дам, стражу и челядь — ведь и он не раз помышляло таких делах в те времена, когда больше всего жаждал бежать отсюда и вернутьсяс иноземными ландскнехтами. Тому прошло уже несколько лет, он чуть не позабылвсе это. Но здесь, в церкви, воспоминание встало перед ним опять, точно онстроил эти планы только вчера. И он снова понял, что оскорбленный и униженныймстит беспощадно. «А уж у меня оснований больше, чем у кого-либо. Они убили моюмать, потом господина адмирала, всех моих друзей — восемьдесят дворян, моегоучителя, последнего вестника моей матери-королевы! Оставшиеся в живых покрытыпозором, я должен переносить плен, ежедневные опасности и ежедневныеиздевательства. Все это я знаю. И я решил мстить. Я лишь день за днемоткладывал месть и обдумывал ее. Так проходит время, и так проходит ненависть.Нет, она не проходит, она становится сомнительной. Я с ними живу, мы играем вмяч, мы спим с теми же самыми женщинами. Мадам Екатерина предложила мне союз;да и правда ли, что она отравила мою мать? Д’Анжу был готов во времяВарфоломеевской ночи прикончить меня, а теперь, став королем, он менязащищает. Гиз сделался моим близким приятелем; кажется почти невероятным,чтобы, когда господин адмирал уже был мертв, он мог наступить ему на лицо.Однако это так! Все это они совершили, истинная правда. Но дело в том, что я ихзнаю, а они меня нет. Не хочу отрицать: я даже люблю их за это, конечно, доизвестной степени люблю. Можно услаждать себя, и общаясь с врагами, не только,с возлюбленными. Я вынужден остерегаться их и потому дружить с ними». Такоправдывал себя Генрих, свои колебания, свое долготерпение, и как быотстранялся от толпы, которую Буше призывал к необузданному удовлетворениюсвоих инстинктов. Впрочем, Буше еще не закончил своей яростной молитвы, аГенрих уже давно справился со всем, что вдруг нахлынуло на него. Жизнь коротка,искусство вечно, но когда же можно считать правильное действие созревшим?

А тем временем Буше разъяснил слушателям, что вся государственная системапреступна, но зато бог послал им вождя.

— Видите, вон он стоит! — Все усердно опустились на колени, особенно те,кого подозревали в сочувствии «умеренным». Но Гиз дерзко смотрел поверх голов,возведя очи прямо к богу; на нем были серебряные доспехи, как будто предстоялосейчас же схватиться с властью, и его воины бряцали железом. Конечно, укоролевы-матери были здесь свои шпионы, они, наверно, уже побежали к ней итеперь расписывают, какой страшной угрозой для нее становится лотарингец. АГенриху, который был близок с ним, становилось ясно, что он просто головорез игрубый великан, Голиаф, да к тому же рогат. Надо сделаться его другом, тогдапоймешь, чего он на самом деле стоит, и даже почувствуешь к нему симпатию. Яненавижу его? Конечно. Но что же такое ненависть?

Проповедник кончил, и алебардщики стали выгонять простой народ из церкви;остались только те, кто пользовался влиянием и уважением: отцы города, самыебогатые горожане, наиболее популярные священники, а также господин архиепископ.Он головой ручался, что устами Буше глаголят сами разгневанные небеса.Распутство двора уже перешло всякие границы, — и архиепископ живо описалпубличное и бесстыдное представление, которое король устроил в Лувре; вкачестве исполнителей выступали его наложники, а женщин-христианок заставлялисмотреть на этот срам. Рассказ его вызвал возмущенный ропот. Под шумок кто-торядом с Генрихом, стоявшим далеко позади, сказал: — А архиепископ спит ссобственной сестрицей!

Генрих невольно засмеялся, его рассмешил не только факт, сообщенный соседом,а вообще вся эта комедия.

Вскоре, однако, дело приняло серьезный оборот, ибо один из влиятельнейшихграждан, представитель счетной палаты, открыл собравшимся состояние финансов вкоролевстве. Оно оказалось безнадежным; но так как никто, собственно, ничегодругого и не ожидал, то каждый считал себя тем более вправе возмущаться. Именноскопом возмущаемся мы особенно горячо и лишь по поводу фактов, о которых знаютвсе. Услышав свежие новости, люди раскачиваются крайне медленно, но тем быстреедействует оглашение того, что давно известно и о чем просто не решалисьговорить. В сто тысяч талеров обходятся казне ежегодно королевские охотничьисворы, обезьяны и попугаи. И это еще пустяк в сравнении с чудовищными суммами,которые поглощает орава его любовников. Одному из них даже вверили управлениефинансами. Оратор заявил об этом во всеуслышание и добавил: — В наши временавсе можно делать, нельзя только называть вещи своими именами. — Но так как онсейчас отважился на это, то собравшиеся возомнили о себе невесть что, как будтотем самым уже положено начало какому-то повороту и в центре событий стоятименно они.

Председатель счетной палаты перечислил еще немало промотанных миллионов,жаловался на высокие налоги, на их несправедливую раскладку, на продажностьвсех, кто их собирает, — особенно отличается в этом отношении любимец королягосподин д’О, скажем просто О. Однако оратор забыл назвать многих других, хотяи те брали на откуп налоги и выжимали из народа все соки. Но среди них были, послухам, и члены дома Гизов, а упоминание их имен оказалось бы совсем некстати,принимая в соображение то, что должно было сейчас произойти. Когда он кончил,служители приволокли вместительные мешки, из которых потекло золото испанскойчеканки, и текло оно, не иссякая. А казначей, следуя приказаниям герцога Гиза,распределял деньги среди старшин, священников, влиятельных граждан, чиновникови военных. За это каждый проставлял свое имя на листе с именем лотарингца и приэтом еще выкрикивал: «Свобода!»

Так была заложена основа Лиги. И тем самым, как только были опорожненымешки с испанскими пистолями, создан и союз с целью отдать в руки одной партиивсю власть в стране. Партия получила ее, притом в такой мере, что в течениемногих лет сплошных ужасов и неудач королевство стояло на краю гибели, корольбыл совсем загнан в угол, и все человеческое отброшено назад на многопоколений. Именно здесь этому было положено начало, и в то время как счастливцыпоспешно распихивали по карманам иноземные деньги, даже не взглянув на чеканку,с улицы неслись крики: — Да здравствует Гиз! Свобода!

Это провозглашал своему вождю многая лета обманутый народ. И вождь имел всеоснования ожидать, что его примут всерьез, так же как и его сторонников изрядов черни. Да и точно ли обманутый? Народ ведь никогда не бывает обманут дотакой степени, как потом уверяют… Испанское золото видели только сторонникиГиза, а народ видит лишь белокурую бороду, и он пленяется ею. Но в душе онотлично знает, что до спасения религии ему нет дела и что никакого сказочногопробуждения к новой жизни нет и не будет. Черни просто хочется грабить,прогнать других с работы, обогатиться; хочется пошуметь, покуражиться и хочетсяубивать. Так оно и бывает, когда кучка сброда, в которой есть и простолюдины ипочтенные горожане, создает какую-нибудь Лигу для подавления свободы совести.Тем громче орут «Свобода!» и обманутые на улице и обманщики в домах; этопоказывает, что раз их обманывают, они тоже хотят обмануть.

Среди обманщиков, которые остались в церкви, только что набили себе карманызолотом и вдруг возжаждали свободы, были и «умеренные», считавшие своевременнымприсоединиться к Лиге. В том числе даже новообращенные гугеноты; и оправдывалиони себя тем, что тут присутствует Генрих. Гиз прихватил его сюда, чтобыосвободить многих других от угрызений совести. Генрих сам отлично это понял, акроме того, ему поспешили объяснить. И как раньше, под громкий ропотнегодования по поводу распущенности двора кое-кто осмеливался шепнуть, чтосам-де архиепископ не лучше, так же было и теперь. Хотя вопли о свободе изаглушали голос честных людей, все же те говорили достаточно громко: — Азнаешь, кум, монеты-то были испанские. Испанские!

Генрих еще не успел разобраться в своих чувствах: события развертывалисьслишком быстро. Прежде всего Гиз показал себя с новой стороны: никто бы неподумал, что он умеет обхаживать людей и совращать их; никто бы не поверил, чтоэтот Голиаф способен действовать так быстро и ловко. Вот что значит собственнаявыгода! Да люди и сами облегчили ему задачу, ибо им было лестно состоять водном сообществе с таким знатным вельможей. Гиз распределил обязанности:военным поручил принудительно завербовывать солдат для войска его партии,духовным лицам — подстрекать простонародье к бунту, гражданам, — сопротивлятьсявластям и отказываться от уплаты каких-либо налогов и пошлин. Он награждал ихзваниями и правом занимать соответствующую должность, в случае если уйдет тот,кто ее занимает теперь. Другими словами — если будет убит. Это понималкаждый.

И что бы кто впредь ни совершил, он уже не будет нести ответственность засвои деяния, ибо все здесь же поклялись слепо повиноваться новому вождю.Покончив с этим, Гиз распустил участников торжественного собрания. — Наварра, —сказал он перед уходом, — ты теперь сам убедился, как мы сильны.

— На мое счастье, — отозвался Генрих. — Да здравствует король Парижа! —закричал он вместе с толпою, которая все время ждала на улице. Перед тем какуйти, он подтолкнул друга-лотарингца в бок и, в совершенстве подражая одному изотцов города, изобразил, как смачно тот шептал: — Испанские монеты, кум!Испанские! — Потом скрылся.

Генрих шагал все быстрее, его стражи едва поспевали за ним. Он прошелАвстрийскую улицу, прошел мост, потом ворота и вступил во двор Лувра, однаконичего вокруг себя не видел. Он не заметил, по каким местам лежал его путь икто смотрел ему вслед, и узнал свою комнату лишь после того, как уже долгобегал по ней из угла в угол. Тут он понял, что ненавидит. «Вот, вот она,ненависть! Испанские монеты! Через горы, на мулах, неудержимо ползут мешки,набитые пистолями. Их опорожняют в городе Париже, и золото течет, течет безконца, карманы наполняются золотом, а сердца — ненавистью, кулаки — силой,пасти — бесстыдной ложью. Что ж, начинайте, лютуйте, как дикие звери, забудьтео кротости и благоразумии! Ведите войну в угоду одной религии и против всегоостального! Я всю жизнь только это и видел. Не сведущ я был до сих пор лишьотносительно причин и подоплек всех ваших злодейств! Испанские монеты, их везлисюда через Пиренеи, через мои родные горы, я могу мысленно начертить их путь!Тут вот водопадом спадает ручей, там вон Коаррац, и стоит мой дом. Они хотятотнять его у меня. Филипп Испанский всегда хотел отнять у меня мой склонПиренеев; я же требую еще и его склон. Требую, потому что это мои горы и моястрана, и пусть его солдаты не смеют вторгаться туда, и пусть не смеютпровозить по ней его мешки».

На сегодня довольно. Двадцатитрехлетний юноша редко задумывается о большем,и его ненависть пока ограничена картинами его родины. Он ненавидит мировоговладыку из любви к своему маленькому Беарну, а теперь еще и потому, чтострадает Франция. Она страдает, как и он, и виновник все тот же. «Что там Гиз иЕкатерина! Они наперебой стараются угодить покорителю мира. Вот кто истинныйвраг, вот кого я ненавижу! Это он держит меня в плену, это он оплачивает войнумежду партиями здесь, в моей стране, которой я все-таки со временем будуправить!»

И когда Генрих потом действительно стал править Францией, его пониманиесвершающихся событий и его ненависть страшно и грозно возросли. Он желал уже нетолько освободить Францию и стать величайшим государем Европы — он хотел имнавеки дать мир. А австрийский дом должен пасть. Под конец он решил раз инавсегда выгнать этот ненавистный ему дом из всех остальных стран света идержать его за скалистыми стенами Пиренеев. Таковы будут некогда его планы подстарость, и они принесут ему облегчение.

Юношу в его узилище жжет ненависть к дону Филиппу, он вынимает из сундукапортрет, на нем ничего не говорящее лицо, белокурые кудряшки. Лоб высок и узок;юноша всаживает в него нож, затем отшвыривает и ломает руки. Что же такоененависть? Мы можем безгранично ненавидеть лишь то, чего не видим. Генрихникогда не увидит Филиппа Испанского.

Сцена с тремя Генрихами

Он сказал своей доброй приятельнице, мадам Екатерине, что у лотарингцакакие-то странные мысли. Генрих уже успел остыть и придал своим новостям небольше веса, чем в его положении было благоразумно. Заговор лотарингца ипочтенных граждан он изобразил в комическом духе. Связей белокурого героя счернью он коснулся лишь слегка; пусть королева-мать увидит в этом либо нечтонедостойное ее внимания, либо, если пожелает, предостережение. Но она предпочлаего словами пренебречь. Тогда он все же подошел к ней вплотную и неожиданнопроговорил: — Мадам, вы погибли.

Она рассмеялась с материнским добродушием: — Не беспокойся! Гиз в конечномсчете действует мне на пользу: ведь Филипп мне друг.

В это она почему-то верила и оттого не понимала, что король Филипп ищет себево Франции наместника — к тому времени, когда государство будет расшатано спомощью испанского золота, а он станет в нем единственным властителем. А рядомс ней стоял человек, который начинал это понимать. Но мадам Екатерина, хитроприщурившись, ответила ему:

— Иди-ка ты лучше к какой-нибудь красивой даме, королек. Вы с Гизом должныкак можно больше развлекаться у меня на глазах, тогда я вас не боюсь.

Король Франции сидел, закутавшись в свой меховой плащ, и писал; он былохвачен тихим унынием, именно такого настроения и ждал Генрих, чтобы многое емуоткрыть. Самое плохое д’Анжу знал: один из его любимцев нынче пал на поединке —Можион, прелестный мальчик, и заколол его офицер Гиза. Это уже переходит всякиеграницы: Гиз не только мутит народ на улицах, он сеет страх даже в замкекороля. — Кузен Наварра, мы недооцениваем его.

— Допускаю, — сказал Генрих. — Голиафы, и вообще такие герои, как он, умеютбыть не только грубыми. Нельзя забывать, что они и коварны.

— Я, — заявил король, — хочу ответить на это коварство достойно, хотя и небез мудрого расчета: в списки Лиги я внесу и свою королевскую подпись.

Что он тут же и сделал с большой торжественностью и в присутствии многихсвидетелей из всех сословии. Пусть народ и почтенные горожане убедятся воочию,что незачем напоминать с помощью каких-либо сообществ о его обещании защищатьрелигию. Он ставит свою подпись в самом начале, над подписью лотарингца, в знактого, что будет всеми способами бороться против распространения гугенотскойереси. А между тем, сам этому не верит, да и никто не верит слабому королю.Своею подписью он только подтвердил, что по всей стране бродячие монахиподстрекают против него народ, что в каждой деревне листы со спискамисторонников Лиги покрываются именами и крестиками, и у каждого парня при этомстоит перед глазами храбрец Гиз, и у каждой девушки — красавец Гиз, что геройих грез — только он, а вовсе не какой-то унылый Валуа, который то грустит, тораспутничает и возится со своей свитой из мальчишек.

Генрих, третий король Франции, носящий это имя, забывал свой сан, когданаряжался восточным султаном или кающимся грешником. Но как французскийгосударь, он любил повздыхать над своим истинным положением и брал себе тогда внаперсники своего зятя Наварру, ставшего впоследствии четвертым королем,носившим имя Генрих. Однажды утром король приказал позвать его; близилосьрождество, лежал снег, и в замке Лувр стояла необычайная тишина, словно оностался наедине с самим собой. — Генрих, скажи, что ты обо мне думаешь! —просительно обратился к нему король.

— Что вы мой государь и король, сир.

— Ну, над этим думать особенно нечего. Нет, когда ты начинаешьразмышлять?

— На вашем месте я бы не стал допытываться. Вы действовали один-единственныйраз, и вашим делом была Варфоломеевская ночь. Нынче Гиз намного сильнее, чембыл тогда адмирал. Но вы король, и не случайно, конечно, вы дали ему стать ещесильнее.

— Речь не об этом, — угрюмо пробормотал король. — Я жду, что надо мной будетсовершено насилие.

— Предупредите его.

— Ты ведь слышишь: я жду его с нетерпением, — прошептал король и весьзатрепетал. Он даже рот прикрыл рукой. — Мне сообщили, что Гиз хочет меняпохитить. Что же будет? Я его пленник. Он хозяин моего королевства и входит комне с арапником…

— Он на голову выше меня, — сказал Генрих Наваррский. — А что будет дальше?Такой верзила имеет передо мной лишь то преимущество, что может снимать колбасыс потолка — вот и все. — А про себя добавил: «Король хотел, чтобы я убил и егобрата, Перевертыша. Не потому ли, что тот одного роста со мной? Разве во всемэтом разберешься?!»

За дверью послышалось шарканье многих ног и звон оружия; дверь распахнулась,и один из адъютантов Гиза доложил о нем. Но не так, что Гиз-де просит короляпринять его господина, — нет, распоряжался герцог. К тому же он заставил короляФранции ждать, и тот воспользовался этими минутами, чтобы спрятать своегокузена Наварру.

— Послушай, что он осмелится предложить королю. А если он нападет наменя…

— Может случиться, что он проколет шпагой и портьеру. Лучше уж я покажусь доэтого и тоже скажу словечко.

И вот появился третий Генрих, из дома Гизов. Громкая команда, оказаниепочестей, торжественное появление. Король Генрих сидел у письменного стола,кутаясь в меховой плащ, Генрих Наваррский выглядывал из-за портьеры.

Герцог шляпы не снял и не обнаружил никакого желания преклонить колено. Онсказал: — Погода для охоты подходящая. Я увожу вас, сир.

Король громко кашлянул, это служило сигналом для кузена и означало: «Вотвидишь! Похищение!» Гизу же он ответил:

— Конечно, друг мой, но видно, что у вас нет парламента и вам не нужновыпускать для него указы, если он не желает вносить в свои протоколы угодныевам изъявления вашей благосклонности.

В голосе герцога зазвучали резкие ноты, когда он ответил: — И ваш парламентсовершенно прав, так как ваши указы обогащают только придворных, а народ идет кгибели.

— То же самое говорили, когда еще был жив мой брат Карл. А народ, всущности, только и делает, что идет к гибели. — Король сказал это неспроста, агерцог повел себя именно так, как от него и ожидали. Он разразилсяобличительной речью, точно настоящий трибун. И вперемежку с ошеломляющимицифрами наговорил пропасть громких слов. Когда сказать уже было нечего, корольс потемневшим лицом пробормотал из своих мехов, едва шевеля толстымигубами:

— Видишь, Гиз, потому-то я принял тебя наедине, без свидетелей: я опасался,что ты иначе не сможешь так свободно все это выложить.

— А кого мне бояться? — спросил герцог, выпятив грудь и расставив ноги.Предложенное ему кресло он отпихнул. — Кто из нас обоих действительно вождьЛиги? — спросил он.

— Ты, — убежденно заявил король. Герцог ощутил в этом ответе что-то, чтовызвало в нем презрение. И он небрежно бросил: — Хоть вы и король, но недворянин, а потому королем не останетесь. Я… — Он запнулся, потом крикнул ещераз: — Я… — но вовремя спохватился и не договорил тех слов, что уже вертелисьна языке: «сам стану королем».

Король же вместо того, чтобы дать ему отпор, только подзадоривал наглеца.Кузен, скрытый портьерой, уже едва в силах был терпеть такое дерзкое обращениес лицом королевской крови. Отпрыском той же крови, хоть и в двадцать седьмойстепени родства, был он сам. Он шевелил складками портьеры, чтобы привлечьвнимание Гиза. Но Гиз был слишком занят тем, как бы посильнее унизить короля. —Вы король только для ваших любовников, — грубо заявил он. — Да и их поубавится,когда убавятся деньги. А в конце концов вы забьетесь в какой-нибудь паршивыйугол вашего королевства и будете там сидеть без всяких любовников, без денег идаже… без крови.

Тут короля потряс ужас. Он натянул на голову свой меховой плащ, и кузен запортьерой понял, что сейчас Генрих третий сползет под стол.

Но он умоляюще пролепетал: — Продолжай!

Это было уже слишком даже для такого бесчувственного истукана, как Гиз. Онвдруг умолк, повернулся и подошел к креслу, которое перед тем отпихнул. —Продолжай! — пробурчал он себе под нос и пожал плечами. Свидетелю за портьеройвсе было слышно, так как и кресло и герцог находились совсем рядом. У Генрихадаже слезы выступили на глазах: какой-то бессовестный нахал с избытком крови вжилах и шайкой черни за спиной, без всяких заслуг и без всяких прав смеетдержаться перед королем этаким героем и грозить ему, что, мол, последняя кровьвыступит у него из пор, как у его брата! Что только творится в этом мире!Генрих Наваррский отбросил складки портьеры и вышел, держа в руке обнаженнуюшпагу: — Я мог бы ее всадить тебе в спину, и стоило бы!

— Ого! — воскликнул Гиз. — Да тут ловушка! Иначе к чему это требованиепродолжать, если Валуа все равно ничего приятного для себя не ожидал услышать.А я-то явился, — говорил этот здоровенный мужчина, незаметно отступая к двери,— я явился сюда как верный слуга короля, чтобы начистоту выложить всю правду испасти его и королевство. Свой меч я не взял с собой и кинжал не выну — этониже моего достоинства.

Вероятно, он забыл его взять, ибо держал руки так, словно вот-вот хлопнет владоши. И в тот же миг в комнату ворвались бы толпой его вооруженные люди.Генрих Наваррский помешал этому.

— Генрих Гиз! — заявил он. — Мы играем! Убийство Цезаря, помнишь, как всеэто было? Мы с тобой изображали заговорщиков.

— Брось шутки, — сказал Гиз. На самом деле он был рад такому выходу изположения. Он без всякой игры достаточно говорил и делал такого, за что егоможно было обвинить в заговоре. Лицо короля молниеносно изменилось — оно сталострашным; он вскочил, выпрямился и стал подобен карающему властителю. — Это жеЦезарь! — воскликнул Генрих с увлечением. — Бей его! — Гиз уже хотел ринутьсявперед, но упал, так как его сообщник дал ему подножку. Генрих Наваррский тутже сел Гизу на шею, придавил к полу и спросил, как того требовала роль: — Сир!Что мне сделать с оскорбителем вашего величества?

— Отруби ему голову! — потребовал Цезарь в ярости. Может быть, он былдействительно взбешен или мысленно перенесся в Collegium Navarra, на сумрачныймонастырский двор, где три мальчика, три Генриха, когда-то играли в ту жеигру.

— Готово! — заявил кузен Генрих, дал своей жертве подняться и сунул шпагу вножны, не забыв стереть с нее воображаемую кровь.

Наступила пауза; во время этого молчания чувство неловкости все нарастало, итри Генриха постепенно возвращались от монастырского двора и детских игр кдействительности, когда они стали взрослыми и вражда между ними сделаласьнепреложным фактом: теперь мы уже выступаем не в трагедии, а в жизни. Однакокакая-то неуверенность осталась. Может быть, в конце концов мы и сейчасучаствуем в условной трагедии? Что же такое жизнь, если в ней повторяютсяположения, которые мы уже бог знает как давно создали в своей фантазии?Возникает ощущение чего-то нереального, однако стараешься его как можно скореепреодолеть. Генрих Валуа перевел дух и сел. Генрих Гиз исправил свою оплошностьи преклонил колено. И только на лице Генриха Наваррского остался какой-то следсожаления или недоверия; остальные это заметили, они обменялисьмногозначительным взглядом и незаметно ухмыльнулись. И это тоже было, какнекогда в монастырской школе.

Новым оказалось то, что когда они, под вечер, играли в мяч, ГенрихНаваррский нарочно поддался своему дружку Генриху Гизу и позволил ему обыгратьсебя; а в тот же час молодой дворянин по имени Рони (позднее он носил имяСюлли), принадлежавший к свите короля Наваррского — отец отдал его Генриху вкачестве пажа, — в тот же час этот шестнадцатилетний мальчик, уцелевший вВарфоломеевскую ночь только потому, что ректор школы его спрятал, вызвал напоединок одного из дворян герцога Гиза и убил его. Тем временем герцог выигралпартию в мяч.

Когда король снова встретился со своим кузеном, он сказал:

— Тебя я должен бояться больше, чем могущественного Гиза. Ты будешьнаследовать мне. Ты принц крови, а кроме того, уж очень ловок. Но если бытолько ловкость! Мое недоверие подсказывает мне, что здесь кое-чтопострашнее.

Приключение одного горожанина

Королю, не доверявшему своим друзьям, пришлось выслушать от матери ее мнениенасчет того, что сейчас является самым главным: необходимо прекратить всякиеслухи о растленных нравах, поощряемых его величеством. Однажды, ранним утром, влавочке некоего парижского бельевщика по имени Эртебиз зазвонил звонок.Супруги услышали его из своей спальни, хотя она выходила окнами во двор.Сначала они не решались встать с постели и крепко вцепились друг в друга, чтобыодин все-таки не вздумал подвергнуть себя опасности. Но так как звонили всеболее нетерпеливо, оставалось только пойти и посмотреть. Муж наспех оделся,жена схватила молитвенник.

— Держи так, чтобы они сразу его увидели, Эртебиз, и отрицай все насчетЛиги, никогда я, дескать, ничего подобного не говорил. Скажи, ты был выпивши и,мол, только вчера исповедовался.

Она прокралась следом и, спрятавшись за прилавком, следила оттуда, как оннеторопливо снимает засовы и цепочки. Колокольчик дребезжал и заливался, ноголоса все же проникали сквозь стену из толстых дубовых досок. Бельевщик сталгромко молиться. Вдруг дверь распахнулась, и появился его собственный шуринАршамбо, служивший в охране королевского замка Лувр. Он стукнул в пол своейаркебузой и строго возгласил:

— Господин Эртебиз, следуйте за мной! — Но тут увидел, что из-за прилавкавысовывается сестра, и сейчас же добавил вполголоса: — Не знаю, зачем ты тампонадобился, зять, но нас тут четверо. Пойдем.

Появились и трое остальных. Однако Эртебиз, вместо того чтобы читатьмолитвы, накинулся на солдат. Он грозил им Лигой, где он, мол, состоит наслужбе и на жалованье. А там служить — совсем другое дело, чем в охране короля,который только с мальчишками и возится. Уже с церковной кафедры проповедуютпротив такого безобразия.

— Ладно, ладно, приятель Эртебиз, — отвечали солдаты, — но ты уж, сделаймилость, пойдем; может, нам и не придется тебя вешать.

Тут вмешалась жена: — А сколько людей верили вам да пошли, а потом так и невернулись? Ты останешься здесь, брат, вместо него, и несдобровать тебе, если смоим стариком приключится беда!

Так аркебузир Аршамбо остался в лавке в качестве заложника, а бельевщикаЭртебиза трое вооруженных людей отвели в замок Лувр. Ворота, мост и арка былихорошо известны бельевщику — сколько раз ходил он этой дорогой в колодец Луврав финансовое ведомство, которое неусыпно наблюдало за его доходами! Но дальшевсе было ему незнакомо, и ничего не стоило его напугать или ошеломить: каждый,кто был здесь за своего, задирал перед ним нос, а почему, неизвестно — ужесамое начало его пути оказалось более приметным, чем всегда. Обычно ему самоебольшее, что пригрозят префектом, если он не послушается обычного «Проходи,проходи!»… И тогда он ссылается на то, что принадлежит к почтеннымгорожанам, а шурин ручался за него. Но сегодня он всюду слышит свое имя: —Эртебиз! — сначала у ворот, от стражи, затем около присутственных мест, потомвозле кухонь. Двери всюду открывались, и, глядя ему вслед, люди шептали другдругу: — Эртебиз, — и при этом многозначительно кривили рожи. Он долго не могвспомнить, что ему напоминают эти гримасы, пока внутренний голос испуганно неподсказал: «Эртебиз, у тебя самого бывает такое лицо, когда ты снимаешь шапкуперед гробом с покойником».

У подножия парадной лестницы стража передала его швейцарцам, один пошелвпереди, другой позади. Своды, под которыми двигалось это шествие, были окутанысумраком, так как еще не совсем рассвело, и эта сторона замка выходила назапад. Сначала они спустились по ступенькам, потом поднялись и завернули заугол; бельевщику казалось, что они идут без конца, у него дрожали колени. —Куда вы меня ведете, кум? — спросил он переднего швейцарца, но с таким жеуспехом он мог бы обратиться к стене. Чужеземный наемник даже не повернултолстой шеи и продолжал шагать, топая огромными башмачищами и сжимая ввытянутой волосатой лапе алебарду. Эртебиз тяжело вздохнул и уже приготовилсяпопасть в такое место, откуда не увидишь ни луны, ни звезд. Вдруг его одуревшийвзор заметил какое-то поблескивание: то блестели золото, рубины, мрамор, камка,парча, слоновая кость, алебастр. Все эти названия драгоценностей ожили в егопамяти, пробужденные светом с востока, лившимся в залу, двери которой былиоткрыты. Все окна горели пламенем солнечного восхода, и тут буржуапочувствовал, что поистине перенесен в королевский замок. Он потом готов былпоклясться, что в зале, через которую он прошел, находилось целое обществовельмож и дам и они были заняты изысканным времяпрепровождением. Он не могсообразить, что это фигуры на обоях и гобеленах представляются ему живыми втрепетном свете пылающей зари. Напротив, когда он уже миновал золотую залу, тоначал даже различать голоса этих господ, даже звуки арф расслышал и, про себя,не одобрил. С утра здесь предаются бесполезным занятиям!

После такой подготовки его охрана в третий раз сменилась, теперь это былиуже не солдаты, а изящные молодые дворяне, камергеры и пажи; во всяком случае,волосы у них были гладко причесаны и спускались вдоль щек, накрашенных, как уженщин, и, вероятно, ради той же цели: чтобы ими любоваться и их ласкать.Голова у бельевщика пошла кругом, а оба знатных юноши улыбались ему и — слегкасклоняли стройные шеи, именно перед ним, Эртебизом. Его лавкой они, видимо,пренебрегали: воротнички у них были со складочками, тонкие, как облачко, новышитые золотом — таких мы не делаем. И все же они шагали по обе стороны отнего, точно он им ровня, вошли вместе с ним в комнату и, говоря слегка в нос,сообщили ее название. В отделке и убранстве этого покоя было так много золота,что от блеска Эртебиз не только ослеп, но и оглох. Ошарашенный, смотрел он накрасивых мальчиков, и они, благодарные за это восхищение, ласково егоподбадривали. — Господин Эртебиз, — сказал в нос один из них, — сейчас мыоткроем еще две двери и проводим вас до третьей. Там мы покинем вас, вы войдетеодин, ибо никому не разрешено сопутствовать вам.

Ну, как тут опять не перепугаться! Каждую минуту что-нибудь новое. Вот онуже успел попривыкнуть к обществу этих молодых людей: после встречи с ними онготов даже отбросить некоторую предубежденность против дворянского сословия иего нравов и отнестись более миролюбиво к замку Лувр, на который, может быть, ине совсем справедливо попы так усердно призывают громы небесные. Да, при двореесть и кое-что хорошее, короля можно понять. Я, Эртебиз, не вижу ничего, что бызадевало мое чувство благопристойности. В оба следующих покоя он входил ужегораздо увереннее. Увидев обнаженную статую, Эртебиз даже подтолкнул локтемодного из своих новых друзей. Но вот они перед третьей дверью. — Сударь, —говорят ему, — вас просят войти и открыть пошире глаза!

— Соблаговолите смотреть и все примечать, — еще раз настойчиво напоминаютони, причем каждый из них распахивает одну половинку двери. Эртебиз делает шаг,и двери за ним захлопываются. Он в сумеречной комнате, дневной свет скупопроникает в окна, прикрытые тяжелыми шторами; теплится ночник. Бельевщикпостепенно начинает различать очертания предметов, особенно явственно видит онкровать. Полог откинут, кто же там спит? Он отваживается сделать еще один шаг,ведь ему разрешили и даже советовали смотреть во все глаза. Но тут волосы унего встают дыбом, дрожь пробегает по всему телу, и он падает на колени.

Король! Собственной особой! По одним губам — и то узнаешь; но его величествокосится на него угрюмым глазом, не повертывая при этом лица. В точности так жесмотрит он из глубины кареты одним глазом, когда ему кланяются. Но здесь неткареты, Эртебиз, берегись. Здесь перед тобой королевское ложе. И твой корольглазом подает тебе знак — смотри, дескать, кто рядом со мной лежит.Оказывается, королева. Можешь сколько угодно щипать себя за ногу, все равноперед тобой королева, ее белобрысые волосы, ее острый нос. Ты удостоенлицезреть королевскую чету, ты избран. Ее величество повертывает голову наподушке, чтобы ты видел и другую половину ее лица. И она лежит рядом с еговеличеством королем, совершенно так же, как кума Эртебиз, которую каждый знает,лежит рядом со своим верным муженьком в супружеской спальне позади лавки. Всеочень просто, хотя и диву даешься, словно бог весть какое чудо увидел: этого непокажут и одному на тысячу, только тебе.

Благоговейно складывает он руки на груди и опускает взоры, дабы незлоупотребить оказанной ему честью. Кто-то касается его плеча. В своем умилениион не заметил, как открылась дверь. Продолжая стоять на коленях, Эртебиз,пятясь, удаляется из комнаты. Давешние молодые люди протягивают ему руку, чтобыпомочь подняться. Им понятно, насколько он потрясен, и они сообщают, чтотеперь-то и настало время хорошенько подкрепиться. Стол накрыт в проходе междугалереей и лестницей, место, так сказать, весьма публичное. Его усаживаютперед единственным прибором. Мажордом поднимает жезл, и тут входят повара: всенесут серебряные миски не меньше как по восьми фунтов весом, а в них всякаярыба, мясо, пироги. Вино льется к нему в стакан из посудин рубинового стекла сзолотым носиком; кроме того, за стол подсаживается хорошенькая девица. Онзнает, что хорошенькая, хотя не поднимает глаз от полной тарелки. — Эртебиз! —восклицают зрители, которые попадают сюда и со стороны лестницы и со стороныгалереи. Они останавливаются на почтительном расстоянии от его стола,вытягивают шеи, повторяют «Эртебиз!» и удаляются на цыпочках.

— Вы знаменитость, господин Эртебиз, — раздается льстивый голос девушки. —Дозвольте попросить вас об одной милости: когда выйдете из замка и будетерассказывать обо всем, что здесь с вами приключилось, не забудьте и меня. Ямадемуазель де Лузиньян.

Услышав это знаменитое, прямо легендарное имя, бельевщик горестно вздохнул.Это было уже слишком. Уже давно все было слишком, и под конец он дажезагрустил, вместо того чтобы возгордиться. Эртебиз бросил на зрителей стольмрачный взгляд, что они неслышно удалились, иные отвешивая поклоны. А ему и вголову не могло прийти, что они просто исполняют заученные роли. И он ни за чтобы не признал, будто рыба, которую приказал подать ему король Франции, былавчерашняя, а пироги и того старше. Вино взяли из соседнего трактира, дома онпил получше; впрочем, последнее не совсем от него укрылось. Он никак не хотелверить, выпил несколько стаканов и нашел его еще хуже. Оставалась мадемуазельде Лузиньян, но она тоже была поддельная. Просто мадам Екатерина отправила однуиз бедных дворянских девушек своего «летучего отряда», чтобы она обработаласкромного горожанина. И первое, чем следовало ошеломить его, — это громкое имя.Все же несколько стаканов кислого вина сделали свое дело, он набралсяхрабрости, подмигнул полуобнаженной женщине и уже потянулся к ней.

Эртебиз так и не понял, почему вдруг свалился со стула.

Бельевщик был кругленьким коротышкой с багровым лицом и седеющей головой.Таким он увидел себя в зеркалах, когда выползал из-под стола. Фрейлина исчезла,чему он, однако, не удивился. И тут в его душе родилась непоколебимаяуверенность, что его надули, надули решительно во всем. И он положил обо всемэтом непременно рассказать своей улице. А его приключение пусть пойдет напользу Лиге и ее вождю! Правда, он еще не знал, как выберется отсюда. Все еготеперь покинули — зрители, девица, повара, величественный мажордом, дажеизящные дворянчики, а ведь прикидывались его друзьями. Ему самому пришлосьотыскивать дорогу: по безлюдным переходам он добрался до какого-то подвала,забитого солдатами, и они схватили его за шиворот. Уж тут не было никаких«господин Эртебиз», они попросту вытолкали его в Луврский колодец, а затем намост. И молодцы из охраны его теперь знать не хотели: солдаты грубо допросилиего, вывернули ему карманы, дали пинок в зад, и он вылетел из замка.

Эртебиз предусмотрительно не рассказал солдатам о том, что видел в замке.Впрочем, он и сам начинал сомневаться, так ли все это было. И чем дальше он шелпо городским улицам, тем невероятнее и подозрительнее казалось ему всепережитое. Подобные истории не для него; а здравый смысл подсказывал, что тутне обошлось без козней диавола. Бельевщик решил, не откладывая, сходить кисповеди. Тем, временем он добрался до улицы, где жил, и все соседи вышли емунавстречу из своих домов, он же поспешил укрыться в собственном и лег впостель. Госпожа Эртебиз принесла ему глинтвейна.

Лишь спустя два часа — ибо это был кремень-человек — супруге удалось выведатьвсе, что с ним приключилось. Вечером стало известно всей улице, а на другойдень — всему Парижу. Начали приходить люди из других частей города, они хотелиуслышать от него самого, что король спит с королевой. Это явно шло на пользукоролевской власти и подрывало Лигу, почему поп Буше начал в своих проповедяхгромить Эртебиза, уверяя, что он подкуплен и что он орудие сатаны. Однакокоротышка-бельевщик настаивал на своем, ибо с течением времени он сталгордиться этим приключением и был теперь более убежден в том, что все этодействительно произошло, чем в день события.

— Эртебиз, что же ты, на самом-то деле, видел?

— Его величество король лежал на своей золотой кровати, в золотой короне, арядом с ним лежала ее величество королева, прекрасная, как утренняя заря. Всеэто истинная правда, готов поклясться в мой смертный час.

Он повторял потом то же самое в течение тринадцати лет. Тем временем делодошло до того, что короля умертвили, а его преемник, Генрих Четвертый, носившийто же имя, вынужден был побивать в сражениях своих же французов, иначе онипопали бы в лапы Габсбургов. Лига для украшения своих процессий выпускала наулицы нагих женщин, и они плясали. Их развращенность была ужасна, а в своейкровожадности они доходили до смешного. Коротышка-бельевщик, известный всемугороду благодаря своему рассказу, был не первым, но и на него бешеные бабынабросились, как на врага святой церкви: — Вон Эртебиз, это он видел, как Валуавалялся со своей потаскухой!

И сотни босых ног затоптали Эртебиза насмерть.

Наслаждение

У королевы Наваррской был собственный двор: в нескольких маленьких покоях повечерам собирались ее подруги, ее поэты, музыканты, гуманисты и поклонники.Здесь служили одному божеству — Марго, и незачем было подглядывать в щель междупортьерами, как на празднествах, устраиваемых ее братом, королем Франции. Еедорогой супруг, король Наваррский, однажды вечером застал Марго играющей наарфе, а какой-то поэт читал сочиненные в ее честь благозвучные стихи; в мирепоэзии она именовалась Лаисой, была куртизанкой и властвовала над людьмиблагодаря своей красоте и учености. Марго-Лаиса сидела в кресле, на возвышении,и во всем ее облике было то совершенство, к которому она неизменно стремилась.По бокам стояли еще два кресла, и в них сидели госпожа Майенн и герцогиня Гиз.У ног богини и подле двух других муз расположились менее важные особы,служившие, однако, необходимым дополнением ко всей этой картине. Ее обрамлялидве увитые розами колонны, между которыми лежал большой светлый ковер свышитыми на нем образами мечтательной весны. Глубоким миром и ясностью духавеяло от этого зрелища, и поэту, стоявшему перед тремя женщинами, оставалосьтолько воспевать их, причем он слегка откидывался в сторону и вытягивал руку,словно шел по шаткому мостику, переброшенному через пропасть.

«В замке Лувр не везде так спокойно, как здесь, — подумал Генрих, увидевдвор королевы Наваррской. — А церковь, где проповедует этот Буше? Не изобразитьли его и показать им образчик подобного красноречия? Стоит ли? Нет!» Генрих,правда, занял место поэта, но начал декламировать то, что ему вдруг пришло наум: — Adjudat me a d’aqueste hore, — помоги мне в этот час, молитва, которуючитала мать, рожая его. Звучные слова! А так как они были обращены не только кдеве Марии, но вместе с тем и к королеве Наваррской, то этим ее дорогойповелитель превзошел все восхваления, какие мадам Маргарита слышала при своемдворе. И она была ему чрезвычайно благодарна; она принялась аккомпанировать,вплетая в его речь блестящие пассажи на арфе, и в заключение протянула дляпоцелуя свою, ослепительную руку. Поцеловав ее, он заверил Марго при всех еепочитателях, что сегодня готов служить ей и угождать, как никогда. Она поняла иснова протянула ему руку, на этот раз, чтобы он помог ей сойти со ступенеквозвышения и увел из комнаты.

Когда их никто уже не мог услышать, Генрих рассмеялся и сказал: — Ступайте ккоролеве, вашей матери. Мне очень хочется поглядеть, какое у вас будет лицо,когда вы выйдете от нее.

— Что это значит? — отозвалась Маргарита, она была явно обижена. — Теперь сомной уже никто не обращается столь неуважительно, как во времена короляКарла.

— Надеюсь! Хотя ваш брат-король разгневан на вас не меньше, чем вашамать.

— Ради бога! Что случилось?

— Я молчу! Достаточно, если я скажу вам, что сам не верю ни одному ихобвинению. Люди все это выдумывают, только чтобы нас поссорить.

Генрих проводил свою супругу до комнат мадам Екатерины. Но едва он осталсяодин, как к нему приблизилась другая дама, герцогиня де Гиз: она тоже попала втрудное положение. Ее беспокойство можно было заметить и раньше: когда она ещесидела в кресле на возвышении и остальные казались столь безмятежно спокойными,герцогиня тревожно озиралась. Так выглядит человек, которого до смертиперепугали, и он не в силах об этом забыть.

— Сир, — проговорила герцогиня и беспомощно протянула Генриху руки ладонямивверх, — я очень несчастна. Я ни в чем не повинна и заслуживаю того, чтобы выменя утешили. — Он хотел возразить ей: почему бы и нет, после всех остальных, —однако не успел. — Вы лучший друг герцога, — торопливо продолжала она, — такубедите его, ради бога, что я перед ним чиста, а то он обойдется со мной ещесуровее! — Она выпалила все это сразу и невольно остановилась, чтобы перевестидух. Генрих мог бы сказать: «Я вправе защищать вашу невинность, мадам, ибо мневы, к сожалению, еще не доказали противное».

— Подумайте только, что делает этот сумасшедший! Нынче утром я почувствовалалегкое недомогание, а он невесть отчего был не в духе; вижу, что-то его бесит,а что, сказать не желает. Я ведь и так догадываюсь, в чем дело: у мужей толькоревность на уме. Вдруг ему взбрело в голову, что я непременно должна выпитьчашку бульона, и каким тоном он этого потребовал! Я, конечно, начинаюподозревать самое плохое. «Не нужно мне никакого бульона!» — говорю. А он,сколько я ни отказываюсь, стоит на своем: «Нет уж, извините, мадам, бульон вывсе-таки выпьете». И тут же посылает на кухню.

— Он хотел вас отравить? — вполголоса спросил Генрих с ужасом, ибо емувспомнилось, что ведь он сам назвал герцога рогатым; может быть, он первый ипустил этот слух? С тех пор Гиз ото всех получал подтверждения, и вот какстрашны оказались последствия для бедной женщины.

— Надеюсь, вы ему выплеснули бульон в лицо?

— Это было бы невежливо. Я вымолила у него отсрочку на полчаса, прежде чемвыпить роковую чашу, и за это время приготовилась к смерти.

Генрих видел теперь несчастную жертву сквозь дымку слез, застлавших емуглаза.

— Потом принесли бульон. Герцог тем временем вышел из комнаты. А явыпила.

Даже в отсутствии мужа супруга повиновалась ему: ее поддерживала надежда,что молитва умирающей искупит все ее плотские прегрешения.

— И вы подумайте! — воскликнула она, возмущенная до предела. — Оказалось,что это самый обыкновенный бульон!

Ее гнев передался и ему. Хорош Голиаф с его великолепными телесами! Вот какон запугивает женщин! Вот как он мстит, когда они наставляют ему то, что онвполне заслужил! — Мадам, — сказал Генрих с глубоким убеждением, — вы безвиннопострадали, я это вижу. Вы заслуживаете, чтобы я вас утешил и загладил винувсех мужчин, которые были к вам несправедливы, в том числе и мою.

Он взял ее за кончики пальцев, их руки, словно воспарили, их ноги сблизилисьизящно, словно в танце, и, обратив друг к другу лица, выражавшие учтивоесчастье, они не без жеманства вступили на тот путь, который вел к обоюдномунаслаждению.

Когда он снова увидел Марго, она только что при свидетелях выдержала бурноеобъяснение с матерью и братом-королем — уже не первое, вызванное еепредосудительным поведением. Душевное равновесие еще не вернулось к ней. — Что,я был прав? — спросил он сочувственно. Ее большие глаза наполнились слезами,но, боясь, как бы тушь не расплылась, она сдержалась и не сразу выложила все,что угнетало ее. Не дожидаясь никаких объяснений, ее возлюбленный повелительобнял ее и стал уверять: что бы ни случилось, он всегда защитит ее, ибо она емудоверена. Сегодня же вечером, когда ее брат-король удалится в свою опочивальню,двое его друзей изложат ему, насколько он был к ней несправедлив.

— Брат, может, и поверит им, но мою мать вам не провести, — проговорилаМарго, пожалуй, слишком поспешно и опять слегка испугалась. Она неуверенновзглянула на своего повелителя, желая угадать, что ему известно. Ибо в концеконцов Марго ведь все-таки допустила грубое нарушение приличий, навестив наодре болезни своего очередного любовника! Но так как Генрих и виду не подавал,что об этом осведомлен, она вернулась к роли оскорбленной невинности. — Если быхоть не при всех мне бросили в лицо такую клевету! Этого я никогда не прощу!Не хватало еще, чтобы мой возлюбленный повелитель был обо мне дурного мненияи разгневался на меня!

— И не подумаю, ибо знаю все лучше, чем все остальные, — отозвался он иулыбнулся при этом многозначительной, но доброй улыбкой, даже не без оттенкавлюбленности. Все это тронуло сердце бедной женщины. Лучшего друга она и желатьне могла. — Вы человек благородный, — сказала она, — все кончилосьблагополучно. Но да послужит это нам предостережением. Вы увидите: корольпридумает еще немало всяких историй, лишь бы разорвать нашу дружбу.

— Это ему не удастся, — решительно заявил Генрих, — и мы сейчас же примем ктому меры. — Они еще долго пробыли вместе. Уже утром, когда он оставил ее,Марго тут же посетили дамы и сообщили ей о том, что ее возлюбленный супруг какраз вчера нанес ей обиду, оставшись вдвоем с герцогиней Гиз. Сначала Маргоудивилась, затем ответила: — Мой дорогой супруг всегда пожалеет женщину, еслиона несчастна.

Потом она долго размышляла об этом случае. Ибо, хотя Марго жила бездумно, еедух был полон глубокомыслия. Для памяти она набросала две сравнительныехарактеристики: вот герцог Гиз, именовавшийся в ее записках Клеонтом, его местьс помощью чашки бульона ужасна, он держит герцогиню часами под угрозой смерти.И вот король Наваррский — его она называла Ахиллом — этот, напротив, так мягоки вместе с тем так ненадежен. «И все-таки он верен своим чувствам, — писалаона. — Ахилл никогда не забудет той высокой и прекрасной страсти, котораясвязала его с Лаисой. Этой страсти не изменят ни Лаиса, ни Ахилл, онипреобразят ее своей доброй волей, и из пылкого чувства, подчас близкого кненависти, возникнет дружба, почти равная любви».

Марго отложила перо: она была очень довольна, что все так обернулось. Омногом она и здесь говорила только намеками. Но, к счастью, главное ужепережилось: она имела в виду толпу мертвецов, которые когда-то встали стеноймежду нею и ее дорогим повелителем и через которую невозможно было пробиться.Потом она выдала его своей свирепой матери, и он попал в плен, потом решиласьнаставить ему рога. Ненависть, обман, раскаяние, жалость сменялись в ее сердце,пока, наконец, Ахилл и Лаиса не сделались близкими друзьями, чтобы навсегдаостаться ими, — так по крайней мере думала Марго. Но ведь жизнь длинна…

Супруги на многое смотрели сквозь пальцы. Они даже предостерегали другдруга, когда одному из них грозила опасность: правда, за таким предостережениемвсегда что-нибудь крылось. Однажды Марго сказала: — Сир, вы показываетесьслишком часто в обществе моего брата д’Алансона. Зачем с ним связываться, ведьвы уже видели не раз, чем это кончается! Наследником престола он остается.Правда, вам обещано, что вы будете наместником всего королевства, но над егообещанием смеется весь двор.

— Мадам, иногда небезвыгодно быть даже осмеянным.

— Еще будь у вас тайные планы! Может быть, вы хотите стать королем Франции?Но вы не найдете никого, кто согласился бы вам служить, ведь все вас уже виделив роли короля. Лучше служите моему брату д’Алансону, которого я очень люблю икоторый, наверное, взойдет на престол. Я даю вам этот совет ради вашего жеблага.

— Мадам, — торжественно отозвался он, — узнайте же, что и я вам друг. Ячастенько провожу время с вашим братом д’Алансоном, так как мне известно, чтоего жизни угрожает опасность. — Взгляд Генриха был настолько красноречив, чтоона почти угадала: ему самому это и поручено, король хочет воспользоваться им,чтобы избавиться от брата, И тут Марго решает: «Я буду сама охранять моегобрата Франциска. Его другу, храброму Бюсси, я подарю свою благосклонность».Приняв это твердое решение, она перевела разговор на свою подружку де Сов.

— Сов — для вас лишь приятное развлечение, — заявила Марго. — Но ничембольшим она стать не должна, ради вашей же безопасности, мой дорогой государь исупруг. И никогда не выдавайте ей того, что у вас на душе! Лежа с ней на однойподушке, вы и то не должны ни на минуту забывать, что Сов о каждой мелочидоносит моей матери-королеве.

— Не верю я этому, — отозвался Генрих, хотя отлично знал, что Маргаритаправа.

— Вы еще многому не поверили бы. Сов любит только Гиза, ему она преданадушой и телом. — Марго начинала горячиться. — Неужели вам еще нужныдоказательства? Ведь она безутешно плачет с тех пор, как лицо Гизаобезображено! Но и поделом этой сирене! — воскликнула она в гневе. — Признаюсь— я даже сама об этом постаралась. Пришлось ему нынешним летом идти в поход,вместо того чтобы изводить жену да спать с Сов. А в бою его полоснули по лицумечом, и теперь он уже не красавец Гиз. Его теперь зовут «щербатый Гиз».

— «Щербатый Гиз», — повторил ее возлюбленный супруг, и это доставило обоимнемало удовольствия, но Марго вдруг снова овладел гнев.

— И эта Сов пусть остережется, как бы и с ней чего не приключилось! Ведь онанадеется стать нашей разлучницей, сир. Да что я говорю, — она мечтает вас насебе женить! Эта баба держит вас около себя целыми днями и приказывает вамявляться к ней даже утром, когда ваша королева встает, лишь бы только вы недостались мне. Неужели вы доверяете своей Марго меньше, чем ей? А недоверие,сир, — это начало ненависти! — выкрикнула Марго, совсем позабыв о том, какнерушима дружба, связывающая Лаису и Ахилла.

Генрих сделал попытку ее обнять, и когда она оттолкнула его, про себяусмехнулся этому ревнивому раздражению, не подозревая, что и он начнет вскореревновать Марго к храброму Бюсси, которого она полюбит. Наслаждение не всегдаостается только наслаждением. У него есть свои ловушки и свои пропасти. В нихможно спрятаться, чтобы тебя не видели. И в них можно заблудиться и упуститьсамое главное. Так бывало не раз в отношениях между Шарлоттой де Сов и сыномотравленной Жанны, мстителем за убитого адмирала. Немало других придворных дамслужили ему для тех же целей, но милее всех была в этой роли она.

На улыбку жизни Сов отвечала своеобразным обаянием. Это была натурауравновешенная, а не порывистая и опьяняющая, как королева Наваррская. Слабойпоказала себя герцогиня Гиз, а не Сов, которая в каждом случае твердо знала, докаких границ она может позволить себе дойти. А Генрих находил общий язык и сней, и с Марго, и с мадам де Гиз. По обычаям этого двора, у него было многолюбовниц, беспорядочные случайные связи, и очень сомнительно, долго ли выдержиттакую жизнь столь молодое тело. Спокойнее всего ему было, однако, с Шарлоттой,отсюда и пристрастие к ней.

Причина крылась в том, что, когда они проводили вместе ночи без сна, онипозволяли друг другу отвлекаться от действительности. И он знал, что о Гизедумает она тогда, о его честолюбивых замыслах. Ибо Гиз — ее единственныйповелитель, пусть даже лицо его обезображено. «Меня же это не должно трогать, унее такой прелестный рот, особенно когда она задумается и губы чутьприоткрываются. И я еще не видел таких глаз — длинные, узкие щелочки, и в нихискрится насмешливый ум. Странно только то, что она никогда не удивляется, еслия слишком долго молчу. Может быть, она уже угадала, о чем я думаю? Когда мывдруг встречаемся взглядами, ее густые ресницы что-то утаивают от меня, а нагубах появляется улыбка сострадания. И поделом, ибо что удалось мне осуществитьза три с лишним года, несмотря на всю мою решимость мстить и ненавидеть? Даничего! Король, Гиз, мадам Екатерина — все они до сих пор живы, а я их пленники друг; занят ими больше, чем следует, и обманываю их. Эта женщина, котораялежит рядом со мной, права, считая Гиза лучше меня! И все-таки лицо у неготеперь изуродовано — это ему за то, что он наступил на лицо мертвомуадмиралу!»

— Я часто переношусь душою в горы, — сказал он однажды своей подруге в тихийночной час. — В замке Лувр мне жить приятно, здесь у меня много друзей ипрекрасных дам. Но в конце концов я начинаю скучать о своих горах. Кто небродил по ним в детстве, не знает, как трудно человеку, когда он носит в своемсердце их имя: Пиренеи.

Сов следила за его грезами. Чтобы нащупать почву, она осторожнопромолвила:

— До них далеко.

— На коне я доехал бы туда в десять дней. Я поспорил со своим кузеномд’Алансоном, — ответил он пылко, этого было достаточно, когда слушают так, какслушала Сов: одной фразой он выдал с головой и себя и своего сообщника. Чтобыотвлечь ее от этого невольного признания, он принялся фантазировать насчетводопада, который свергается с небесной высоты. Увлеченный, он стал уверять,будто однажды бросился в него и водопад примчал его в долину, прямо к ногам егоматери Жанны.

— Чья смерть до сих пор остается тайной, хотя прошло уже три года, — сейчасже вставила Сов. «И она все еще не отомщена…» — закончила фрейлина про себя,но он догадался. О! Он отлично чувствовал ее любопытство, оно было осязаемо,как прикосновение ее тела. Величайшее наслаждение этой женщине дает не любовь,а угадывание и выслеживание. Не успеешь опомниться, как ты уже проговорился. Еехрупкое тело легко было утолить, и в любви Генрих просто пугал ее; она жепугала его своим пронизывающим взглядом.

Вместе с тем она не выдала его старой королеве, хотя это и входило в ееобязанности. У нее были тут свои оправдания; ну какие особые грехи совершилбедный малый? Несколько тайных совещаний, которые ничем не кончились? МадамЕкатерина только посмеялась бы, узнав, что он намерен устроить заговор сучастием ее сына д’Алансона, который так часто надувал его. Все замыслы этогобедняги как-то захирели, ему, видно, достаточно осуществлять их в своемвоображении, и он успокаивается. Этот герой уже не способен ни на какое деяние,думает Сов. Едет на охоту и возвращается домой минута в минуту, довольный своейдобычей. Но прежде всего — он слишком много спит с женщинами. Она искреннехотела ему добра, поэтому предостерегала от излишеств. Сердце у нее было незлое.

Правда, ей хотелось разлучить его с Марго. Пока принц крови женат на сестрекороля, у него еще остаются какие-то виды на будущее. Но престол должен занятьне он: на престол должен взойти мой единственный владыка и повелитель — Гиз!Поэтому Сов и пыталась убедить своего временного дружка, что она уже давно еголюбит — еще с той первой встречи в парке, когда обе подружки, Шарлотта и Марго,шли под руку ему навстречу, а впереди выступали павлины. Он станет моим, а яуже принадлежу ему вся, — так она будто бы решила тогда же. Я ловка, я умна, иесли он женится на мне, королем он станет! Может не сомневаться. Но все былотщетно, лукавая усмешка Генриха показывала, что ей не провести его, так же каки он не проведет ее. Рассерженная, она отпустила своего возлюбленного в то утрораньше, чем обычно, хотя из ее объятий он, может быть, и перешел в объятия ееподруги Марго.

Таковы прихоти наслаждения. И вот однажды ночью король Наваррский вдругпотерял сознание; к счастью, он лежал на супружеском ложе. Обморок продолжалсяцелый час, и Марго крайне встревожилась. Она старалась привести его в чувство ихлопотала над ним, как то предписывает долг заботливой жене: позвала своихфрейлин и слуг и не отходила от него ни на минуту, иначе он бы умер. Этотприступ слабости — явное предостережение: Марго посоветовала ему бытьосторожнее. — С вами этого никогда еще не случалось. Вы слишком предаетесьнаслаждению. — Словом, он остался очень доволен вниманием супруги, расхваливаяее потом, и она же была первой, с кем он снова вкусил наслаждение.

Поворот

Слишком много было сомнений, обдумывании и откладывании. И наконец 15сентября 1575 года наступил крутой поворот: герцог Алансонский исчез. Когдапришло время идти к столу, мать велела искать его по всему дому, она былачрезвычайно озабочена состоянием его здоровья — ведь она знала из собственногоопыта, как легко отправить человека на тот свет. Однако трупа не нашли.Неужели д’Алансон бежал, даже не доверившись сестре? Та была, как обычно,занята своим двором и служением музам. Но королек! Мадам Екатерина ужеготовилась к тому, что и его не увидит, — и вдруг он с самым невинным видомвозвращается после игры в мяч, да еще перед тем принимает ванну.

— Что тебе известно, королек? Признавайся! Не то пожалеешь!

Генрих рассмеялся: — Мой д’Арманьяк мне только что сообщил, будто кузенудрал в карете, которая казалась пустой. Хотите, я открою вам, мадам, чтовоспоследует? Двуносый обратится к стране и к народу с призывом восстать. Атогда вы, мадам, помиритесь с ним и дадите ему то, что он потребует.

«Сердится, — подумала мадам Екатерина, — вероятно, потому, что егозаподозрили в сообщничестве; и, конечно, не зря заподозрили». Все же условияего плена пока не стали суровее. Пророчество Генриха сбылось в точности,воззвание к стране и народу появилось. В нем августейший принц, ссылаясь навсеобщее недовольство, на то, что очень многие умеренные католики и протестантыжаждут мира, требовал справедливости и к нему самому. Ибо, проживая во дворцесвоего брата-короля, он-де получал только неприятности и никаких денег. Тут-тостарая королева увидела верный способ вернуть свое дорогое детище; поэтому,несмотря на все, она отнеслась к воззванию менее серьезно, чем ее сын-король,которого эта история сильно расстроила. Да и город Париж был опять взволнованпредчувствием бед и захватывающих событий. Как! Родной брат короля, именуемыймонсеньером, последовал примеру принца Конде и бежал в Германию! И они уже идутсюда с огромными войсками, французы и немцы, — да, соседка, ровно сто тысяччеловек, провалиться мне на этом месте, ежели я вру! И тогда сначала некоторыепарижане, а затем все стали видеть на багряном вечернем небе фигуры вооруженныхлюдей.

Только мадам Екатерина сохранила здравый смысл, невзирая на все видения ислухи. Генрих Наваррский, по ее мнению, вел себя более загадочно, чем ее сынд’Алансон, которого она знала вдоль и поперек и не боялась. Неожиданно положилаона перед королем Наваррским воззвание его сообщника — пусть Генрих прочтетвслух. После трехлетних упражнений Генрих научился владеть своим лицом прилюбых обстоятельствах. Не дрогнув бровью, он уронил: — А я знаю его. Я и самтак писал, когда был заодно с адмиралом и с гугенотами. Скоро монсеньер другоезапоет. Сначала воображаешь невесть что, а потом все-таки начинаешь плясать подчужую дудку. Это не для меня.

Было ли презрение Генриха искренним или напускным — неизвестно, но егодорогая приятельница осталась при своем глубоком недоверии. С этого дня онаучредила за ним еще более строгий надзор и приставила к нему новых шпионов, окоторых он и не догадывался. Им было поручено пользоваться всяким случаем ивызывать его на неосторожные высказывания. Она оплела его черной паутинойсыска, а ему больше чем когда-либо удавалось обманывать двор своим неизменнымблагодушием и притворным легкомыслием. Но в нем происходила мучительная борьба,и на душе становилось все мрачнее — так уже было однажды.

«Перевертыш начал действовать, пока я медлил! И вот все было, оказывается,впустую: и долгое притворство, и бесконечное обдумывание, и постоянное изучениелюдей… Несчастье заставило меня пройти суровую школу, и все-таки я остаюсьтам же, где был в утро после Варфоломеевской ночи».

Волнения продолжались две недели, затем Перевертыш пошел на попятный и началторговаться с матерью, мадам Екатериной, относительно размеров вознаграждения,за которое он согласен изменить своим союзникам. Тем хуже для Генриха! «Такоеничтожество — и осмелился объявить себя вождем, а я от излишних наслажденийупал в обморок. Почему же все так выходит? Довольно, я больше не спрашиваю!Школа несчастья кончилась, а вместе с нею и немощь мысли. Я подам весть моимпротестантам на юге, пусть вскорости ждут меня к себе. И если даже они менясейчас презирают за то, что я, вот уже больше трех лет, строю из себя шута приэтом дворе, то я докажу им, что я поистине сын их королевы Жанны, и совсемдругой чеканки, чем Перевертыш! И другой, чем Голиаф! Ибо я знаю: эта школапройдена не напрасно. И знаю: королевство я объединю».

Его пылкая гордость взволнованно твердила ему эти слова, ничто не моглоподорвать его уверенности — ни позорное положение, а его еще придется терпетьдо известного срока, ни новый срам, причиной которого был Перевертыш: онвыступил вместо Генриха и чуть было ему самому все не испортил. Генрих несомневался в успехе. И сейчас, когда все казалось проигранным, он был большечем когда-либо уверен, что впереди победа. Если народ действительно ждет вождя,то чем больше ложных вождей этот народ разоблачит и отринет, тем неотвратимеепоявится и выйдет на правильный путь его настоящий вождь.

И вот когда он ожидал, чтобы истекло положенное время, его постиг последний,особенно тяжелый удар; однако он выдержал и его. Последней покарала Генриха еголюбимая сестричка. Юная Екатерина долго и тщетно ждала, чтобы ее дорогой брат,наконец, вспомнил их мать Жанну, господина адмирала и всех убиенных друзей.Однажды во дворце Конде она тайком сказала старухе-княгине: — Я знаю его, ведьмы — одна кровь и плоть. И я была тогда здесь, в комнате, с ним и с господиномадмиралом, который был еще жив. Разразилась ужасная гроза, двери распахнулисьнастежь, я так и ждала, что сейчас войдет наша покойная мать и позовет его:пусть отомстит за нее. Но оказалось, что это принцесса Валуа, и она увела еговенчаться. Я постоянно вспоминаю о том вечере, мой милый брат тоже ничего незабыл. Я поклясться готова, что он с тех пор притворяется перед всем двором идаже передо мной, своей сестричкой. Когда придет день, он выпрямится и покажетсебя.

Волнуясь, она вскочила с места и не могла скрыть легкой хромоты. Екатеринабыла все так же бледна и казалась по-прежнему девочкой, из-за слабых легких.Она жила, замкнувшись в этом доме, ибо питала отвращение к королевскому двору,где, по словам ее матери, «женщины зазывают к себе мужчин». ПринцессаЕкатерина Бурбон осталась протестанткой. Она не могла понять отступничествасвоего брата, каким бы трудным ни было положение, в котором он очутился. Но всеже она одобряла его поведение, ибо он был ее братом и главой их дома, инеизменно защищала Генриха, его увлечения и его ошибки переддворянами-протестантами, которые тайком приезжали из провинции; а они потомвозвращались к себе, увозя некоторую надежду. Екатерина была слаба, одинока и,казалось, могла вызвать только жалость. Однако многие из них знавали еще еемать и были поражены благородной стойкостью дочери: им чудилось, что с нимиговорит сама королева Жанна, и они еще раз преклонялись перед ее бессмертнойдушой.

Все же трудно дольше трех лет защищать бездеятельность человека, особенноесли и сама начинаешь сомневаться в его правоте. «Он ничего не забыл, я знаю,но среди тех, кто его держит в плену, можно и утратить свою веру. Пусть онснова обретет ее с помощью господа. Я хочу нанести ему целительный удар.

И это в моих силах, ибо, что бы там ни произошло, я остаюсь, как всегда, егоЕкатериной. И я нужна ему оттого, что мы вместе росли; кто еще будет с ним всамую тяжелую минуту? Никто, кроме сестры. Притворюсь, будто я покидаю его,пусть испугается, что я отдам себя и наше дело в руки чужому мужчине».

Таков был простодушный расчет этой девочки с благородным сердцем. Онапризналась в своих планах одному-единственному человеку — господину Теодору деБеза, женевскому пастору, сочинившему духовный стих «Явись, господь, и дрогнетвраг!» И осведомилась у него, можно ли выполнить то, что она задумала, невпадая в грех; а он разъяснил ей, что она, пожалуй, может отдать свое дело вруки другого, но не должна отдаваться ему физически. Как раз в то время онавстретилась с двоюродным братом, Карлом Бурбоном, графом де Суассон, которогоей было суждено любить до своей преждевременной кончины.

Все это не так, как тебе кажется, Катрин. Ты до сих пор уверена, что своейстрогой нравственностью резко отличаешься от брата, который ищет тольконаслаждений. Но и ты пройдешь те же ступени и познаешь наконец все муки, всюсвятость, все унижения тех, кто много любил, — а он будет и впредь желать всехженщин и, даже оставаясь верным одной, в ее лице жаждать всех остальных. Ты жевсе, что тебе предназначено судьбой, будешь получать только от Карла, твоегородственника и, кстати, католика, что, однако, не остановит тебя, строгуюпротестантку. И он станет тебя обманывать самым будничным образом. Но ты будешьзабивать об этом после каждой измены, когда ты ее перестрадаешь; и послекаждого разрыва привязанность твоего сердца окажется глубже. Это будет тянутьсядо тех пор, пока тебе не стукнет сорок один и ты начнешь раздражать общество,чего никак не сможешь отрицать, и когда ничего другого уже не останется, тырешишь строить из себя неприступную даму. И лишь славное имя твоегоцарственного брата послужит тебе защитой. Только тут он произнесет своезапоздавшее, но властное слово и повелит тебе выйти за другого. Ты, правда,подчинишься, ибо твои силы будут надломлены, но предотвратить этим уже ничегоне сможешь. В ужасе перед надвигающейся старостью ты будешь цепляться за своеговозлюбленного; нет, ты предпочтешь умереть, чем жить старухой, и ты умрешь. Воткак это будет, Катрин, а вовсе не так, как ты воображала, когда просила советау женевского пастора.

И тогда юная принцесса Екатерина неожиданно появилась на одном из дворцовыхпразднеств. Об этом доложили ее брату, но напрасно Генрих искал ее в толпегостей. Уже решив, что над ним подшутили, он все же заглянул в королевскуюприхожую, там было пусто. Один из офицеров гвардии стоял и смотрел в угол,который Генриху не был виден. Брат направился туда и обнаружил сестру вобществе мужчины, который вызвал в нем суеверный ужас. Генрих готов былповернуться и бежать отсюда: перед ним оказался его двойник. Те же густыекурчавые волосы, тот же узкий овал лица; рот, глаза, нос были его, ничем неотличалась от Генриховой и фигура; особенно потрясло его то обстоятельство, чтоневедомый двойник был и одет в точности, как он.

А сестричка стояла, положив руку на плечо незнакомца, — так она с детстваклала руку на плечо брата, — и говорила, почти касаясь, его щеки, как несчетноечисло раз говорила, касаясь дыханием щеки Генриха. Страшнее же всего было то,что его, Генриха, она не видела и не слышала, хотя их разделяло едва ли шестьшагов, хотя он нарочно шаркал ногами по полу, чтобы привлечь ее внимание. Онущипнул себя: да точно ли он здесь присутствует телесно, точно ли это он сам?Или какое-то колдовство лишило его земной оболочки?

«Бедный брат, — думала тем временем Екатерина, — духи, конечно, существуют,бывает и колдовство. Но сейчас я тебя просто обманываю, и мне искренне жаль,что приходится это делать. Я разодела моего милого кузена, научила его, каквести себя, и вот притворяюсь, будто ты для меня — все равно, что воздух. А насамом деле — нет никаких причин для твоего смятения. Сравни-ка себя с нашимдвоюродным братом! Если отбросить чисто фамильное сходство, то это лицо безпрошлого, жизнь не оставила на нем никаких следов. Он только и знал, чтоохотиться в своих лесах. А ты? Ах, братец, хоть ты и очень молод, но страдания,борьба и раздумья уже оставили на тебе свой отпечаток. Перестань строить изсебя шута, и твой взор сразу станет печальным и хитрым, милый братец. И нос утебя с тех пор еще больше загнулся к губе, не очень, но все-таки. В эту минутуты считаешь, что на тебя никто не смотрит, и рот чуть кривится оттого, что тыслишком долго притворялся. Но как красивы эти впадины на висках — они у тебя отрождения. Хотя бы даже ничего в тебе не было, кроме них, сердце мое, я бы всеравно любила тебя. Как раз такие впадины есть и у нашего кузена. Я не могуповерить в то, что полюблю его, но если это все же случится, то из-за твоихвисков!»

Девушка встала, наконец она обратила к нему лицо, строгая и ясная, как будтосама Жанна смотрит на него. Только в ее широко раскрытых глазах стояли слезы;слезами задернулись и его глаза. Екатерина сказала: — Господин брат мой, выдавно не виделись с нашим дорогим кузеном. Он часто навещает меня, и мы говоримо вас, ибо не смеем надеяться, что вы ради встречи с нами оставите вашепривычное общество.

— На это обратили бы внимание, — возразил Генрих, — а вам, наверное,известно, дорогая сестра, что я не общаюсь с гугенотами, тогда как выпринимаете очень многих. И было бы слишком неосторожно, если бы сейчас триособы из нашего дома долго беседовали тайком в уединенной королевскойприхожей.

При этом он взглянул на кузена. Тому стало не по себе, Генрих решительновзял его под руку и проводил до двери. — А теперь говори, Катрин, — сказал он,вернувшись. Она сначала взглянула украдкой на телохранителя. А тому почему-товзбрело на ум встать в самых дверях, широко раздвинув ноги, словно онвознамерился никого сюда не пускать; к ним он повернулся спиной. Тогда сестрасказала:

— Там, дома, тебя ждут.

— Знаю. Но я ведь пленник. Сторожевые посты усилены, все больше шпионовследят за мной. Тем, кто ждет, придется еще потерпеть.

— Их терпение уже иссякло. Они считают, что ты для них погиб. Д’Алансонзанял твое место, не забудь! И это наши единоверцы на юге, ты пойми! Тамошнийгубернатор и умеренные католики действуют заодно с протестантами: они вместехотят поддержать Конде, если он с немецкими войсками вторгнется во Францию.Провинции, которые лежат у него на пути, уже на его стороне. Все зреет, всесдвинулись с места, только ты сиднем сидишь. Наша мать пожертвовала своейжизнью, а теперь другой — не ты! — пожинает плоды ее жертвы!

— Я очень несчастен, — вздохнул он и опустил глаза: было почти невыносимообманывать даже сестру. Этот взволнованный, вибрирующий голос, его испуганноеповышение на последних слогах… «Сестра! Сестра! Я ведь твердо решился и уйдуотсюда раньше, чем ты думаешь. Среди тех, кто мне будет помогать, ни один незнает другого. За эти три года я многому научился. Моя драгоценнаяприятельница, старая убийца, сообщила мне по секрету, что д’Алансон уже неопасен. Нынче ночью она тайком уедет и привезет обратно своего блудного сына.Если бы я раньше срока обмолвился тебе хоть словом, Катрин, ты бы тожеоказалась замешанной. Я не могу подвергать тебя опасности, Катрин».

Он поднял глаза, в них были кротость и терпение, больше ничего.

— Так ты не хочешь? — спросила она.

— Я не могу, — вздохнул он.

Тогда она подняла руку — у нее были те же длинные, гибкие пальцы, что и уматери; и так же, как в детстве, когда мать, бывало, рассердится, она пребольноударила его по щеке. И он тоже пустил в ход руки, точно они были еще детьми ижили у себя в деревне, где не только крестьяне, но и принцы гораздонепосредственнее выражают свои чувства. Он поднял сестру, понес на вытянутыхруках к двери и, как она ни старалась вырваться, решительно посадил ее на шеютелохранителю, все еще стоявшему на пороге. Чтобы не свалиться с этогогромадного парня, маленькой Екатерине пришлось ухватиться за него. Когда онаопять очутилась на полу, Генриха давно уж и след простыл. Но она — она теперьзнала правду; и от радости громко рассмеялась. Телохранитель тоже смеялся.

Дух

Те, кто должны были ему помогать, до сих пор еще не знали друг друга. Этобыли прежде всего господа де Сен-Мартен д’Англюр и д’Эспаленг, дваблаговоспитанных дворянина, остроумцы и смельчаки, но, согласно требованиямхорошего тона, всегда умевшие вовремя остановиться. Общение с ними было весьмаприятно, и так как Генрих не сомневался в их преданности, оно тем болеепривлекало его. Доверенным лицом Генриха был некий господин де Фервак,настоящий солдат, уже не юноша, прямодушный и скромный. Этот был не охотник дозубоскальства и словесной игры: иной раз краткое донесение, которое обнаружитд’Арманьяк в платье своего государя, неведомо как туда попавшее; время отвремени беглая встреча и несколько имен: Грамон, Комон, д’Эспин, Фронтенак.Наконец здесь, в самом замке, в заговор оказались вовлеченными семеро дворян,причем каждый из них присоединился по собственному почину; они были ужепроверены, ибо Фервак как-то пустил ложный слух, будто все открылось и им нужнобежать. Но они не сделали этого, ставя выше собственной безопасности честьвыступить с королем Наваррским и дать стране мир и свободу. И Генрих узнавалдостойнейших по тому, что они даже не задумывались, ради чего примыкают к этомузаговору — ради собственной выгоды или просто в поисках волнующихприключений.

Для тайных встреч заговорщики пользовались новой террасой над рекой. Нынездравствующий король расширил дворцовые сады, так как ему уже надоело, что егодобрый народ лезет вверх по крутому берегу и, повиснув на ограде, громогласновосхищается блестящим придворным обществом. Высоко над рекой, недоступная сберега, тянулась длинная терраса, но никто не знал, что с нее все-таки можноспуститься. На дальнем конце террасы в полу была откидная каменная плита,скрытая за колоннами; тот, кто знал ее секрет, попадал через проход в каменнойкладке к самой воде. Здесь всегда стояла наготове лодка, чтобы увезти Валуа,если бы Лига решила захватить короля с помощью своих приверженцев, которых былонемало во дворце Лувр. Здесь-то и стал являться дух адмирала Колиньи.

Первым, увидевшим адмирала в одну январскую ночь и признавшим его, был некийдворянин-католик. И хотя он, из соображений практического характера, былглубоко предан делу короля Наваррского, все же, разумеется, едва ли желалвстретиться с духом убитого протестанта. Господину Ферваку он высказал своенедовольство, ибо покойник вмешивается в дела, происходящие после его смерти:они вряд ли могут быть ему до конца понятны. Впрочем, дух вел безответственныеречи, и дворянин даже не хотел их повторять. От такого свидетельства нельзябыло просто отмахнуться. Оно казалось гораздо убедительнее, чем рассказыгугенотов — фантазера д’Обинье и меланхолика дю Барта. Генрих, как и прежде,держал своих старейших друзей на некотором расстоянии. И все-таки между нимицарило безмолвное понимание, для которого не требовалось особого сговора, и онибыли непоколебимо преданны. Пусть их государь к ним несправедлив — они не ждалиот него милостей, они владели лучшим, большим. И они понимали, что государюнеобходимо привлекать на свою сторону врагов, подкупать их, очаровывать и дажеубеждать! Носиться с такими друзьями, как мы, значило бы только расточать своисилы: мы ведь знаем друг друга; незачем баловать нас, государь должен уметьбыть неблагодарным.

Когда в один ранний зимний вечер оказалось, что они оба спрятались в егонеосвещенной комнате, Генрих сурово стал их корить. В свое оправдание онизаявили, что господин адмирал дал им поручение: он-де вернулся. Затем подробноописали, где и как он предстал им, и Генрих не мог не выслушать их рассказ.Хотя он уже знал о явлении адмирала от католика, он начал уверять, что онипервые вестники этого события и сильно ошибаются, надеясь его обмануть. Но онисказали: — Сир! Дорогой наш повелитель! Бессмертные души усопших соприсутствуютздесь, они среди нас, живых, и нет ничего удивительного, если они иногдаявляются нам.

— Не это вызывает во мне сомнение, — возразил Генрих. — Так как духамизвестно, что их вид страшит живых, то обычно они являются нам не с добрыминамерениями. Чем я провинился перед господином адмиралом, что он посетилменя?

Друзья безмолвствовали. Или они не знали, что ответить, или своим молчаниемпредоставляли ему самому найти ответ на этот вопрос. — Слишком много чести дляменя, если обо мне говорят на том свете, — добавил Генрих.

— Не больше, чем на этом, — ответили они. — Всем королевствам Западаизвестно, что есть государь, который вот уже несколько лет ведет жизнь пленникапри дворе своих врагов. Его мать извели, его полководец и друг, заменявший емуотца, убит, почти все друзья насильно отняты у него. Он же и виду не подает,как ему трудно переносить все это, забавляется пустяками и так медлит, будтосовсем позабыл о тех действиях, которых все от него ждут.

— Кто ждет? Чего ждут?

Они ответили, кто. — Назовем хотя бы одно лицо: королева английская находитвашу историю захватывающей, сир. Нам это сообщил Морней, который долго тампрожил и до сих пор тесно связан с британским островом. Королева расспрашиваетнашего Морнея о вас, как о самой романтической фигуре наших дней. Решитесь ливы, наконец, прикончить мадам Екатерину, до того как она вас отправит на тотсвет? В стране все разрастается движение, быть вождем которого самою судьбойпредназначено вам; вы же все мечтаете. Разве это может не тронуть девственноесердце сорокалетней Елизаветы? Загадочный, непроницаемый принц! Совсем не точто ветреный д’Алансон, который все еще питает какие-то надежды касательно ееруки. Впрочем, ей теперь известно, что у него два носа.

Генрих опустил голову; он понял, на что они намекают, рассказывая все этиистории. — И что же, он хочет, чтобы я явился к нему на свидание?

Они сразу догадались, кого он имеет в виду. — Сегодня в одиннадцать, —прошептали они и постарались незаметно исчезнуть.

Генрих с неохотой остался один: ему стало страшно. Увидишь духа, и топочувствуешь грозную жуть. А идти на свидание с ним? Это уж самонадеянность идерзость. Священнослужители обеих религий пригрозили бы за это тяжкою карой.Нет, у него не хватает хладнокровия, чтобы подойти к этому вопросу непредвзятои по-мирскому. А вот д’Эльбеф смог бы! Почему-то Генриху пришел на память именнод’Эльбеф, хотя он из другого лагеря, из дома Гизов. Генрих не посвящал его всвои планы побега, однако д’Эльбеф уже предостерег его против новых шпионов,которые могли обмануть Генриха своей светской учтивостью. Д’Эльбеф умел хранитьтайну и мог дать хороший совет. Лежа на кровати, Генрих сказал своему первомукамердинеру: — Д’Арманьяк, я хочу повидать господина д’Эльбефа. —Слуга-дворянин отправил с этим рискованным поручением одну из камеристоккоролевы Наваррской, самую скромную и незаметную, чтобы нельзя было догадаться,по чьему делу она идет. Когда друг наконец явился и, стоя возле кроватиГенриха, выслушал всю эту щекотливую историю, он заявил:

— Появление адмирала естественно, особенно если взять в рассуждение теобстоятельства, при которых он погиб. Скорее удивительно, что он так долгомедлил. По моему скромному разумению, сир, вам нечего опасаться. Напротив,может быть, он хочет предостеречь вас.

— Мой добрый дух, который всегда меня предостерегает, — это вы сами,д’Эльбеф.

— Я принадлежу к числу живых, и мне известно далеко не все. — В тонед’Эльбефа прозвучал кроткий упрек: мной, дескать, пользуются, но в тайны непосвящают. Для столь наблюдательного человека это, впрочем, не составлялоособой разницы: д’Эльбеф знал о перевороте, который совершился в душе ГенрихаНаваррского, и догадывался о его намерениях. Но так как он принадлежит к стануврагов, то ему были виднее и опасности, ускользавшие от самого Генриха.

— Одно для меня несомненно, сир: нельзя допускать, чтобы дух ждал васпонапрасну. Но с ним, вероятно, надо держаться, как и с прочими духами, аименно: ни при каких условиях не подходить слишком близко, ибо самыеблагожелательные духи могут все же впасть в искушение. — В какое, он умолчал. —Спокойно идите туда, сир. По обычаю духов — насколько мы их знаем — будетдержаться в отдалении и этот, для того чтобы не поддаться искушению. Сам я будунеподалеку, хотя ни вы, ни дух не заметите меня, — разве только появитсянеобходимость вмешаться живому человеку. — Д’Эльбеф сказал эти слова, как будтони к кому не обращаясь, и при том улыбнулся, словно они вырвались у негослучайно.

Генрих все еще лежал в нерешительности; наконец он вздохнул: — Должно быть,я трус! На поле боя я этого не замечал, разве что в начале сражения, тогда мнеобычно живот схватывает; но что такое десять тысяч врагов в сравнении с однимдухом!

За обедом в этот день все были как-то особенно молчаливы. Царила такаятишина, что король приказал вызвать музыкантов. Король, по своему обыкновению,был угрюм, а Генрих смотрел в тарелку, на которой кушанья оставалисьнетронутыми. Только мадам Екатерина что-то говорила своим тягучим тусклымголосом, и если кто по рассеянности не отвечал ей, она окидывала его испытующимвзглядом, продолжая спокойно жевать. Своему корольку она сказала: — Что это выничего не едите, зятек? А вам следовало бы покушать, покуда еще естьвозможность, — и дичи, и рыбки, и пирогов. Ведь это найдешь не всегда и невезде. — Он сделал вид, будто не слышит из-за музыки; все же она дала емупонять, что ей известно его намерение опять сделать попытку к побегу. Правда,Екатерина сейчас же покачала головой: уж сколько раз пытался ее королеквспорхнуть и улететь, пусть попробует еще раз!.. И на своего сына-короля онапосмотрела неодобрительно. — Ты затеял глупость, — сказала она ему,перегнувшись через стол. И, помолчав, добавила: — Вашу мать, сир, вы больше неудостаиваете своим доверием. — Генриху казалось, что этот вечер никогда некончится. Ведь невозможно ухаживать за женщинами или острить с мужчинами, еслиу тебя назначено свидание с духом.

Около одиннадцати стража, как обычно, прокричала в залах и переходах о том,что ворота запираются, и придворные, жившие вне замка, поспешно удалились.Генрих хотел незаметно смешаться с их толпой, но его позвал сам король. Еговеличество являло собой печальное зрелище. Не будь Генрих так взволнован, онзаметил бы, что у его величества совесть нечиста.

— Милый кузен, — сказал король, — сегодня холодная бурная ночь. По такойтемноте мало ли что может случиться в пути. Сиди-ка лучше у огня!

— Меня ждут, — отозвался Генрих и, точно имел в виду даму, рассмеялся. Ноему стало не по себе.

Как только он вышел из-под защиты замковых стен, бурный ветер отшвырнул егообратно. С большим трудом достиг он террасы, где царил полнейший мрак. Генрихстал ждать, но время шло, а дух, все еще ничем не давал знать о своемприсутствии. Только когда ветер на миг разорвал облака, блеснул лунный луч итотчас погас, но в его беглом свете Генрих узнал адмирала. Черные латы, седаяборода и особый наклон головы — бесспорный признак не только благородства средилюдей, но и знакомства с волей божьей. Да, это действительно он, сказал себеГенрих и преклонил колено. Он находился на одном конце террасы, дух на другом,где стояли колонны; летом их обвивал виноград, образуя беседку. Молодой человекначал читать молитву.

Но вот снова прорвался лунный луч, теперь его свет покоится на потустороннемвидении. Лицо призрака бледно, как призрачное сияние, черные глазницы пусты.Это не глаза живого человека. И нога не ступает на каменные плиты этого мира.Дух бессильно волочит ее, пытаясь сделать шаг. Еще труднее говорить и бытьпонятым среди завываний бури, когда голос исходит не из телесной гортани. Темстрашнее это явление для земных глаз. У молящегося Генриха стучат зубы. Но вотдо его слуха доносится подобие стона. Едва уловимо, словами, которые рветветер, господин адмирал дает понять, что он требует отомстить его убийцам. Лунаопять скрывается. Это хорошо: только в темноте Генрих находит в себе мужествоответить, и отвечает он неправду. Если бы дух все еще был видим, юноша неотважился бы на такой ответ даже в душе. Но он делает над собой отчаянноеусилие и бросает в ночь и бурю: — Я и не помышляю о мести, господин адмирал,ибо ваши убийцы стали моими лучшими друзьями, а я теперь просто весельчак иловкий танцор и хочу навсегда остаться в Лувре! — Генрих выкрикивает этонастолько громко, что если поблизости спрятался кто-нибудь из живых, то оннаверняка услышал. Но про себя, в тайне своего сердца Генрих настойчиво шепчет:«Господин адмирал, я тот же, я прежний!»

Всякий дух, конечно, умеет отличить сокровенную правду от лжи, котораяговорится вслух, на всякий случай, из привычки к осторожности, ибо притворствостало уже давно первым душевным движением Генриха.

Вас я не могу обмануть, господин адмирал!

Вдруг там, вдали, на плиты падает что-то тяжелое, словно чье-то тело, иследует то, что на человеческом языке называется: грохот, топот, брань; Так неведет себя ни один дух и уж, конечно, не, дух адмирала. Генрих решает бежать.Но тут опять раздвигаются облака, и при свете луны он видит — на этот разживого человека — человек спешит к нему, и его ни с кем не смешаешь: этод’Эльбеф.

— Чуть было не поймал! Я притаился среди виноградных лоз между колоннами,негодяй меня не видел, а я его сразу узнал. Это был шут. Да, шут короля, унылаяфигура, плохой комедиант. Как только я в этом убедился, я спрыгнул вниз и хотелупасть ему на спину. Но, к сожалению, промахнулся. А когда я поднялся, его ислед простыл.

— Человек не может вдруг стать невидимым.

— Но дух не вопит, как дурак, и не топает по ступенькам, которые ведутневедомо куда. Он удрал каким-то потайным ходом.

Лунный свет теперь заливал террасу, они могли осмотреть каждую плиту, однакони одна не выдавала тайны. Генрих хлопнул себя по лбу: — Вон что… —проговорил он. Он вспомнил лицо короля в тот вечер — оно говорило о нечистойсовести и о злых кознях.

«И ему все удалось бы, ибо я был уверен, что беседую с господином адмиралом.А как бы все обернулось, если бы я не соврал и вместо этого ответил: еще десятьдней и меня здесь не будет, или даже признался бы господину адмиралу: ячастенько думаю о мести, господин адмирал, жизнь ваших убийц уже не раз была вруках господних! Но я промолчал, и в этом мое счастье. Иначе, меня, наверно,нашли бы завтра на этих плитах с кинжалом в груди».

Обо всем этом Генрих своему спутнику ничего не сказал, но наблюдательныйд’Эльбеф понял главное и без слов. Они вернулись в замок и решили вытащить шутаиз постели. Как они и ожидали, он уже успел лечь: он воспользовался темвременем, пока они осматривали плиты. Шут притворился, будто спит крепчайшимсном, но скорее хрипел, чем храпел, и одеяло его еще не успело согреться. Онитут же подняли его и привязали к стулу. Самое страшное было то, что он неоткрыл глаз. Д’Арманьяка послали за д’Обинье и дю Барта. В их присутствииначался допрос.

Сознается ли он в том, что пришел сюда прямо с террасы, спросил д’Эльбефпривязанного шута. Сознается ли он, что изображал духа, спросил Генрих. Шут же,чтобы спастись, сделал вид, будто у него отнялся язык, и стал вращать глазами,точно и в самом деле собрался умирать; но при этом осклабился. Его лицоисказилось непроизвольной судорогой страха, и с него исчезло выражениенеизменной скорби, которую шут обычно напускал на себя вопреки своей профессии.Полотняная рубашка вместо строгой черной одежды, смертельно бледное, длинноелицо, растрепанные вихры и эта непроизвольная усмешка — сейчас впервые за всюсвою карьеру, шут был действительно смешон. Пятеро зрителей неудержиморасхохотались. Д’Эльбеф первый напомнил остальным, что сегодня была совершенагнусная попытка обмануть живого, уже не говоря об оскорблении, нанесенном духу,который сам найдет способ отомстить за себя. Когда шут это услышал, онзатрясся от ужаса.

Сознается ли он в том, что сегодня ночью изображал адмирала Колиньи,повторил Генрих свой вопрос, пригрозив шуту, что повесит его, и даже приказалд’Арманьяку осветить стену и поискать на ней гвоздь. Однако шут был искусныйкомедиант, и допрос протекал совсем не так, как хотелось поймавшим егогосподам.

Вопрос: боится ли он? Ответ: конечно, боится. Вопрос: раскаивается ли он?Ответ: конечно, раскаивается. Вопрос: готов ли он искупить свою вину? Ответ:да, готов. Вопрос: значит, он признает, что дух — это был он? Ответ: он и нескрывает этого. Он уже и так достаточно дрожал и трясся от страха перед самимсобой, вернее — перед настоящим духом, ибо дух каждую минуту мог свернуть емушею, разгневанный столь непристойным подражанием. И он уверен, что ещепоплатится за свою дерзость, несмотря на искреннее раскаяние. Как известно,духи отличаются беспощадной мстительностью.

Вопрос: а кроме этого, он ничего не боится? Ответ: а чего же еще емубояться? Их гвоздя или петли? Что они могут с ним сделать? Если они его убьют,король сразу же поймет, что, значит, на самом деле существует заговор, раскрытькоторый он поручил ему, шуту. Д’Эльбеф шепнул Генриху на ухо: — Оставим его впокое. — Но Генрих все же успел спросить, действовал ли шут из ненависти, ибожизнь в замке Лувр научила пленника относиться со вниманием ко всем проявлениямненависти. Ответ шута:

— Ненавидеть тебя, Наварра? За то, что ты вместо меня разыгрываешь здесьшута? Я же тебе говорил, что ты можешь с успехом выступать в моей роли. Нетакая уж большая провинность, моя больше: ведь я передразнивал духа.

Вопрос: не помнит ли шут, что ему была однажды нанесена обида? Это случилосьво время некоего праздничного шествия, под музыку, при полном освещении. Ответ:помнит. Речь шла об укусе в щеку: Генрих укусил, а шут стерпел укус. Ни тот, нидругой не назвали своим именем этот столь рискованный поступок. Вопрос: можетбыть, шут из-за нанесенной ему тогда обиды все же с удовольствием выполнилсегодня ночью то, что ему было поручено? Ответ был дан глухим и каким-тоскрежещущим голосом: он еще никогда не совершал чего-либо с удовольствием, новсегда лишь с надлежащей печалью и в предвидении своей смерти. Его собственныйконец близок и будет ужасен.

Тогда они отвязали его и ушли.

Генрих сказал своим двум старым друзьям:

— Вот каков тот дух, от которого вы передали мне приглашение, и вот какаяменя ждет награда, если я буду слушаться ваших советов. — Сконфуженные, ониушли к себе.

А на третью ночь после этого происшествия из каморки плута донеслисьотчаянные крики, и когда дверь открыли, то увидели, что шут лежит со свернутойшеей на полу. Смысл этого поняли все, кто имел какое-либо касательство кмнимому духу — и сам король, знавший, быть может, слишком многое насчет этойсмерти, и заговорщики, включая д’Эльбефа. Только Генрих узнал много позднее,что недобрые предчувствия шута оправдались. Вечером того дня Генрих лежал впостели; у него был очередной приступ сильной, но недолгой лихорадки, причинкоторой не мог пока доискаться ни один врач, ибо причины эти были духовногопорядка. При нем находился д’Арманьяк, а также Агриппа д’Обинье, котороговызвал первый камердинер. Склонившись к подушке своего государя, д’Арманьякуловил странные слова. Тогда оба они нагнулись к нему и услышали пение. Генрихпел тихо, но совершенно отчетливо: «Господи боже спасения моего! Днем вопию иночью пред тобою».

Он продолжал бредить и петь; они не все разобрали, но это был 88-й псалом [21]. Вот больной дошел до слов:

«Ты удалил знакомых моих от меня, сделал меня отвратительным для них,заключенным, так что не могу выйти».

Тогда они схватили его руку и держали ее, пока он не допел до конца псаломсынов Кореевых о немощи бедствующих. Пусть их возлюбленный государь не думает,что господь отталкивает его душу и отвращает от него лицо свое. В час своейнемощи пусть знает, что друзья и ближние, что его родные вовсе не отдаляются отнего по причине стольких бедствий.

Так Генрих и его старые друзья снова поняли друг друга и помирились. С этойминуты, собственно, и начался его побег.

Побег

В один прекрасный день Генрих исчез — сначала только для виду, чтобыпосмотреть, какое это произведет впечатление. В замке все переполошились.Королева-мать спросила д’Обинье, где же его государь. А Генрих попросту сидел всвоей комнате, чего д’Обинье Екатерине, однако, не сказал. Некий дворянин, накоторого была возложена обязанность его стеречь, отправился на поиски. Они,конечно, оказались тщетными, но для Генриха это послужило предостережением. Ивсю следующую неделю он старался задерживаться на охоте и возвращаться лишьтогда, когда уже начинался переполох. За два дня до своего настоящегоисчезновения он пропадал всю ночь. Уже утром он явился в часовню в сапогах ипри шпорах и заявил смеясь, что привел беглеца: ему-де только захотелосьпристыдить их за излишнее недоверие. И к тому же — к нему, кого их величествамприходилось прямо гнать от себя, иначе он так бы и не выходил отсюда, так бы иумер у их ног! Этой его уловкой впоследствии особенно восхищались, но как долгоон был вынужден прислуживаться, чтобы наконец себе это позволить!

А друзья считали, что напрасно он так медлит. Теперь они могли обо всемговорить свободно. Их государь разрешил, чтобы сделать им приятное, а самомупоупражняться в терпении. Они пользовались этим правом и нанизывали множествоубедительнейших слов, ибо как Агриппа, так и дю Барта верили в силу идейственность этих слов, которые для решительных сердец — все равно, чтопоступки, и, будучи, записаны, принесут посмертную славу. Они говорили своемуповелителю прямо в лицо, что он грешит против собственного величия и самповинен в наносимых ему оскорблениях. И если даже он забудет, то виновные всеравно не забудут и ни за что не поверят, будто он может забыть Варфоломеевскуюночь! — Мы оба, сир, хотели уже начать без вас, но тут вы запели псалом. А еслибы нас не было, сир, то услужливые руки других не решились бы отстранить от васяд и нож, но как раз воспользовались бы ими, можете быть уверены.

— Значит, вы были готовы покинуть меня к предать? — спросил он для виду,чтобы дать им желанный повод продолжать свои добродетельные назидания. — Выпоступили бы, как Морней. Впрочем, старые друзья все одинаковы: Морней вовремяубрался в Англию, как раз перед Варфоломеевской ночью.

— Дело было не так, сир. Он еще не успел уехать, но вы так этого и неузнали, ибо слишком долго избегали ваших старых друзей и не желали нас слушать,когда мы осмеливались роптать против вас.

— Вы правы, я должен просить у вас прощения, — ответил Генрих, тронутый, иразрешил им поведать все приключения их товарища дю Плесси-Морнея, хотя знал ихлучше, чем они. «Ну и пусть, если моим друзьям хочется иметь передо мнойкакое-то преимущество и знать что-то, что неизвестно мне: во-первых, обо мнесамом, а затем об остальных моих друзьях». Поэтому Генрих громко дивился,слыша, как смелому и сообразительному Филиппу пришлось в Варфоломеевскую ночьпробиваться сквозь шайку убийц, когда те обшаривали книжную лавку, ищавольнодумных сочинений, и уже успели прикончить книгопродавца. Затем Филипп, изгордости, уехал без паспорта, все же добрался до Англии, страны эмигрантов, идожидался, уж не спрашивайте как, заключения мира и амнистии. Затем началисьпоездки к немецким князьям, чтобы уговорить их вторгнуться во Францию. Словом,жизнь гонимого дипломата, если не бездомного заговорщика. Генрих, не узнавшийничего нового, становился, однако, все задумчивее. «Сколько тревог, Морней!Какое служение! Какая доблесть! Я же попал в плен, под конец я чуть не самсдался в плен!»

И тут они, наконец, сами того не замечая, выложили главное: господа деСен-Мартен, д’Англюр и д’Эспаленг тоже торопят с побегом. Друзья, ссылаясь наэтих любезных придворных, еще не знали, кто они в действительности: хитрейшиеиз шпионов! Генрих умолчал об этом и теперь, иначе они, вероятно, вызвали быпредателей на поединок, и все могло бы на время расстроиться. Зато онпосоветовался со своим доверенным, господином де Ферваком: настоящий солдат,уже не юноша, прям и скромен. Фервак без всяких оговорок посоветовал ему большене тянуть и поскорей — в седло! Ну что — шпионы! Он сам сумеет запутать их, такчто они потеряют след беглеца. Уверенность этого честного человека казалась емудобрым предзнаменованием. Третьего февраля состоялся побег.

Этому предшествовало прощание и последняя комедия — и то и другое с участиемпредставителей Лотарингского дома. Генрих ждал, чтобы д’Эльбеф прошел мимо негоодин. Когда Генрих приблизился к нему, молча взглянул на него, д’Эльбеф всепонял. И всегда он угадывал и передавал самое важное, без слов, без знаков.Если грозила опасность — он оказывался рядом, он прояснял туманные вопросы,прозревал людей насквозь, умел обратить к лучшему любое сомнительноеприключение. Один он не требовал ни доверия к себе, ни посвящения в тайны, ниучастия в сложных церемониях большого сообщества. Все это он почитал излишним.Д’Эльбеф был всегда тут, казалось, он ничего не дает и ничего не требует. Онпреданно охранял властителя своих дум, но при этом никого не предал, тем более— членов своего дома. Ни один из Гизов не может скакать верхом по стране рядомс Наваррой и не может за него биться, пока тот не сделается королем. Это былосовершенно ясно обоим — и д’Эльбефу и Генриху. Но когда Генрих сейчаснеожиданно подошел к нему, у обоих брызнули из глаз слезы и задрожали губы, такчто им в этот последний миг едва удалось пролепетать несколько отрывистых слов.И они тут же расстались.

 вернуться

21.

В русском синодальном переводе библии — псалом 87-й.

Комедия была разыграна с участием щербатого Гиза. Этому Голиафу и героюпарижан целое утро морочили голову, но с какой целью? Генрих, чуть свет,бросился на кровать, где спал герцог, и стал хвастать тем, что наконец-тосделается верховным наместником всего королевства: мадам Екатерина ему твердообещала! И как смеялись все присутствовавшие в комнате герцога, когда Гиз началподниматься! Шутник никак не хотел отстать от великого человека, пока тот непредложил: — Пойдем на ярмарку, там ломаются скоморохи, посмотрим, кто можетпоспорить с тобой! — И оба пошли, причем один из двух был в сапогах дляверховой езды и при шпорах и уговаривал другого поехать вместе с ним на охоту,льстил ему, поглаживал его, не выпускал из своих объятий целых восемь минут — иэто при всем честном народе. Но у герцога были сегодня дела по части Лиги, наохоту он ехать не мог, и Генрих успокоился. Наконец, он уехал один.

Охота на оленя — редкостное удовольствие, об ней нельзя не возвестить вовсеуслышание. Но Санлисский лес далеко, придется там переночевать, прежде чеммы начнем гнать зверя, и вернемся мы только завтра, поздно вечером. Пусть никтоне тревожится о короле Наваррском! Господин де Фервак говорит: — Я же знаю его,он рад, как мальчишка, что придется ночевать в хижине угольщика. А я останусьздесь и займусь его птицами. — На самом деле, Фервак был оставлен нарочно:пусть наблюдает, что произойдет, когда побег станет очевидным! И пусть отправитгонцов и сообщит, по какой дороге помчались преследователи. Фервак точновыполнил обещанное и первого всадника послал тут же, как только в замке Луврначали тревожиться. Король Франции высказал несколько мрачных предположений,мать успокаивала его. Она и ее королек не подведут друг друга! А маленькоеопоздание она ему охотно простит. Каким влюбленным в эту де Сов он казался ещевчера вечером — да и не в одну Сов! Нет, слишком многое удерживает его унас!

Однако к концу второго дня — была как раз суббота — даже мадам Екатерина невыдержала. Она приказала позвать дочь, и, в присутствии ее царственного брата,Марго пришлось дать ответ — где ее супруг. Она принялась уверять, что не знает,но ей стало не по себе. Все это начинало сильно напоминать семейный суд,который над ней вершили не раз во времена ее брата Карла. Как же она может незнать, ответили ей весьма резко; ведь ночь перед своим исчезновением супругпровел у нее! Верно, но она ничего особенного не заметила. Неужели? И не былоникаких секретных разговоров; и никаких секретных поручений ей не дано? Дажетишайшим шепотом ей ни в чем не признались на супружеском ложе? И так как втусклых глазах матери уже начиналось таинственное и зловещее поблескивание,бедняжка простерла свои прекрасные руки и воскликнула с отчаянием: Нет! — чтоне было ложью только в буквальном смысле этого слова. Ибо Марго не нуждалась воткровенностях своего дорогого повелителя; она и без того почувствовала: еговремя пришло.

Некогда она необдуманно выдала его матери — чтобы предотвратить зло, как ейтогда казалось. Сейчас уже никому не задержать того, что созрело; почему жедолжна отвечать одна Марго? Сейчас мадам Екатерина не поднимет на нее руки, нонаверняка это сделает, если найдется, за что карать. Здесь перед ними былсвершившийся факт, возможность которого втайне уже допущена, и оставалосьтолько его признать. Поэтому, когда вечером король готовился отойти ко сну иФервак ему все открыл, он, хоть и был поражен, но не вышел из себя. Это былатайная исповедь. Больше полутора часов Фервак не отрывал своих губ от ухакороля. А король забыл, что ему надо действовать, не отдавал никакихприказаний, а только сидел и слушал, не замечая даже, что кто-то почесывал емупятки.

Фервак считал, что был честен в отношении Генриха. Королю Франции он ничемне обязан, ибо тот его недолюбливает и не повышает в чине. Но верность королю идисциплина — это его долг, в этих традициях он вырос. Благодаря чистойслучайности он однажды застал Генриха с д’Эльбефом и вдруг оказался переднеобходимостью либо арестовать все это сообщество заговорщиков, либо самому кним примкнуть, что, видимо, и сделал даже один из членов Лотарингского дома.Многое говорило в их пользу, прежде всего их благовоспитанная умеренность,которая ни для кого — а значит, и для Фервака — не могла стать опасной. Их делостоило того, чтобы его укрепил своим участием человек столь прочного закала,каким себя считал Фервак; вот почему он стал с этого дня доверенным,посредником и посвященным, как никто, во все подробности плана; при этом онсчитал себя благодаря своей доблестной мужественности значительнее, зрелееостальных и нередко говорил себе: «Ничего у них не выйдет, а вот я с моимилюдьми живо бы с ними расправился, прикончил бы в лесу, утопил бы в трясине».Этот солдат, уже далеко не юнец, прямой и суровый, иначе не представлял себеконец «политиков» или «умеренных». И вдруг они и в самом деле устроилипобег.

Тогда Фервак решил, что без него они не будут знать меры и только причинятвред стране. Первым доказательством тому явилась явная неблагодарность Генриха,ведь они его, Фервака, просто-напросто бросили. Он честно боролся с собой, покатвердые традиции верности и дисциплины не взяли верх, и он решил во всемсознаться. Как только он принял это решение, то, когда король ложился,протиснулся к его постели, что было нетрудно при таком гигантском росте, как уФервака, — попросил разрешения сообщить его величеству на ухо важные вести итотчас начал:

— Сир, служа вашему величеству, я ввязался в одну затею, котораяпротиворечит всему моему прошлому, исполненному верности престолу; зато яполучил счастливую возможность выдать вам преступников с головой. Для себя янаграды не ищу. Правда, у моего сына есть имение, обремененное долгами, и егоможно было бы увеличить, прикупив земли. — Таков был Фервак. Позднее, ставмаршалом и губернатором, он еще служил Гизам, но, конечно, лишь до тех пор,пока они ему платили, и в конце концов он продал свою провинцию королю ГенрихуЧетвертому. Перед смертью он написал торжественное завещание, чтобы его читаливсе, и покинул этот мир, уверенный, что в каждый миг своего сурового и честногожизненного странствия делал именно то, что было нужно для блага всегогосударства.

Но кое-кто верно угадал, о чем именно Фервак шептал на ухо королю. Это былАгриппа д’Обинье — он тоже пока оставался здесь, пусть в замке думают: «НикогдаНаварра не убежит без своих гугенотов». Когда запирали ворота, он перехватилпредателя, сорвал с него маску — пусть смотрит в глаза своему позору. Так покрайней мере представляется дело человеку, подобному Агриппе, когда человек,подобный Ферваку, не знает, что ответить, и тупо молчит. Наконец честный искромный солдат все-таки что-то пробурчал, но что именно, спешивший прочьАгриппа уже не расслышал. А Фервак буркнул:

— Щелкопер!

Нет, в самом деле, даром потерянные минуты! Каждая из них дорога, ведь какбы ни был ошарашен король, охрана, конечно, уже седлает лошадей, чтобыброситься в погоню. Агриппа спешит к Роклору, дворянину-католику, которомуверит, и не без оснований. Они тут же вскакивают на коней и мчатся вдвоем присвете звезд. Под Сенлисом они находят своего государя; с восхода солнца онгонялся за оленем, а теперь ночь. — Что случилось, господа?

— Сир! Королю все известно! Фервак! Дорога в Париж ведет только к смерти ипозору; а все другие — к жизни и славе!

— Незачем мне это объяснять, — ответил Генрих красноречивому поэту.

Наоборот, пусть слушает и мотает на ус, это ему очень полезно, нужно бытьблагодарным измене, она сделала для него возврат невозможным. А так — ктознает! За двадцать часов быстрой езды можно многое забыть. Дорога в Париж такхорошо знакома, да и цепи там привычные. А новые окажутся, быть может, ещетяжелее. Былые соратники ожидают найти в Генрихе то же слепое ожесточение,которое они поддерживали в себе все эти годы. Но он многому научился, живя взамке Лувр. Не лучше ли предоставить все судьбе, которая, может быть, отрежетему путь назад? И вот судьба это сделала! Едем.

Маленький отряд — десять дворян, в том числе Роклор, д’Обинье и д’Арманьяк,— покинули трактир. Они выходили поодиночке при свете фонаря, и Генрих говорилкаждому по секрету: — Среди вас есть два предателя. Следи, кому я положу рукуна плечо. — Первым оказался господин д’Эспаленг, и Генрих сказал ему:

— Я забыл проститься с королевой Наваррской. Поезжайте обратно и передайтеей, что тот, кто со мною честен, никогда о том не пожалеет. — Так же поступилон и с другим шпионом, его он отправил к королю Франции: — На свободе я лучшебуду служить ему, — было поручено передать второму. Видя, что их изменараскрыта, они вскочили на коней. Остальные дворяне возмущенно заявили: —Одумайтесь, сир! Ведь эти люди опасны, они натравят на нас крестьян. Мы неможем быть спокойны, пока они разгуливают на свободе. Они должны умереть.

Генрих держал лошадь под уздцы, он ответил им так весело, словно они все ещебыли на охоте или играли в мяч. — Убийств больше не будет! — заявил он, добавивсвое любимое ругательство — комически переиначенные святые слова; затемвоскликнул: — Насмотрелся я в замке Лувр на мерзавцев! — вскочил в седло ипоехал впереди своего отряда; а вдали силуэты шпионов уже таяли в лунной мгле,но еще продолжал доноситься неистовый топот копыт: их лошади мчались во весьопор.

Сообразуясь с тем положением, в котором они очутились, беглецы тут жерешили, где им искать безопасности: не на востоке — этой границы государства имедва ли удалось бы достичь, — а на западе, в укрепленных верных городахгугенотов. Все дороги туда были свободны, отряд свободно выбрал одну из них ипоскакал вдоль лесной опушки в голубом свете звезд, бросая в ночь то взрывырадостного смеха, то улюлюканье, словно их псы все еще гнали оленя. Если импопадалась вспаханная луговина, они расспрашивали перепуганных крестьян,которые от шума вскакивали с постелей, не выбегал ли из лесу олень, и никто быне поверил, что эти веселые охотники — на самом деле беглецы и вопрос идет дляних о жизни и смерти. Да и сами они готовы были забыть и об угрожавшей имопасности и о шпионах. Скорее то один, то другой дивились, что их предприятиеобошлось пока без единой капли крови; а ведь она лилась обильно даже там, гдена карту было поставлено гораздо меньшее. Один из них — конечно, Агриппа —усмотрел в этом даже что-то великое. — Сир! — заявил он. — Убийствам конец!Начинается новая эра! — Конечно, он и не думал льстить. Просто Агриппа всегдаохотно преувеличивал свои чувства, как возвышающие, так и те, которые повергаютчеловека во прах, словно Иова.

Они ехали всю эту ледяную ночь, держа направление на Понтуаз; а на заре,пятого января в воскресенье, пустили лошадей вброд через реку. Впереди иотдельно от остальных ехал их государь и его шталмейстер, д’Обинье. Остальныемедлили, пусть он выедет на берег первым, это лишь подчеркнет торжественностьпроисходящего. Того же хотел и Агриппа. Перекинув через плечо поводья, обаходили по берегу Сены, желая согреться. И тут Агриппа попросил своегоповелителя прочесть вместе с ним, в знак благодарности всевышнему, псалом21-й [22]: «Господи! Силою твоею веселитсяцарь». И они дружно прочли его в утреннем тумане.

Затем к ним присоединяются не только их немногочисленные спутники:оказывается, сюда нежданно скачет двадцать дворян. Правда, все они были тайкомоповещены еще в Париже; когда они примкнули к беглецам, Генрих видит позадисебя целый конный отряд; теперь этот отряд уже не будет ускользать отпреследователей — он будет властно стучаться в ворота городов от имени своегогосударя. Среди этих двадцати есть один шестнадцатилетний — он соскакивает сконя и преклоняет колено перед Генрихом. А Генрих поднимает его и целует — внаграду за разумную ясность и искренность этого мальчишеского лица, лицасеверянина, с границ Нормандии. Генрих знает: теперь юноша на верном пути.— Поцелуй меня, Рони! — говорит он, и Рони, впоследствии герцог Сюлли, вытянувгубы, впервые осторожно коснулся щеки своего государя.

Так встретились эти люди, с их уже созревающей судьбой, на берегу Сены,среди лесистой местности, в неверном свете утра, льющемся из-за облаков,очертания которых все время изменяются, так же как изменяются и человеческиесудьбы. Присутствующие еще во всем равны; даже у их короля есть пока только то,что есть и у них, — молодость и вновь обретенная свобода. Тени от облаковненадолго ложатся так, что покрывают собою то передний план, то задний. Апосредине — яркие снопы света, и в потоке лучей стоит Генрих, и подзывает ксебе одного за другим своих соратников. С каждым он на мгновение как быостается наедине, обнимает его, или трясет за плечи, или пожимает руку. Этоего первенцы. Будь он ясновидцем, он узнал бы по лицу каждого его будущее местов жизни, увидел бы заранее его последний взгляд и испытал бы в равной мере иумиление и ужас. Иные вскоре покинут его, многие останутся с ним до егосмертного часа. Этого придется удерживать деньгами, а тот все еще будет служитьему из любви, когда уже почти всем это надоест. Но дружба и вражда, измена иверность — все участвует по-своему в общем созидательном труде тех, комусуждено быть его современниками.

Добро пожаловать, господин де Роклор, в будущем маршал Франции! А ты, дюБарта, неужели ты умрешь так рано после одного из моих блестящих сражений?Рони, если бы мы с тобою были только солдатами, в каком ничтожестве осталась быэта страна. У Сюлли особый дар к разумению чисел, у меня особое, чуткоевеликодушие к людям. Благодаря этим двум качествам наше королевство станетпервым среди всех остальных государств. Мой Агриппа, прощай. Я уйду из этогомира раньше тебя, ты уже стариком отправишься в изгнание за истинную веру,которую опять начнут преследовать, едва закроются мои глаза… Свет лился наних потоками, однако все оставалось незримым.

Зримы были только молодые свежие лица, и на них — одна и та же радость: бытьвместе и ехать одною дорогой. Что отряд вскоре и сделал. В ближайшем местечкеони наелись досыта и напились допьяна, но стали от этого только веселей ипредприимчивее. Затеяли шалости, утащили с собой какого-то дворянина. Поместныйдворянин, увидев приближающийся отряд перепугался за свою деревню, выбежал имнавстречу и стал упрашивать, чтобы они объехали ее стороной. Он принял Роклораза их командира, ибо на том было больше всего сверкающего металла. —Успокойтесь, сударь, вашей деревне ничего не грозит. Но покажите нам дорогу наШатонеф! — Если этот человек поедет с ними, он не сможет распространять никакихслухов на их счет. Дорогой он только и говорил, что о дворе, желая выставитьсебя светским человеком; знал он также всех любовников придворных дам, особенноже королевы Наваррской, и пересчитал их супругу по пальцам. Когда же они поздновечером приблизились к городу Шатонеф, Фронтенак крикнул офицеру, которыйкомандовал стражей на городской стене: — Откройте своему государю!

Город этот принадлежал к владениям короля Наваррского. Сельский дворянин,услышав приказ, оцепенел от страха; д’Обинье едва удалось уговорить егоспастись бегством по тропинке, которая не вела никуда. — И пожалуйста, три дняне возвращайтесь домой!

Здесь они только переночевали и потом ехали, уже не останавливаясь, досамого Алансона, который лежит ближе к океану, чем к Парижу. Выдержали они этотпуть благодаря крепости своих мышц. Лошади сказали, пока чувствовали силучеловеческих колен, сжимавших их бока; так же вот проезжали через своекоролевство и Ахилл и Карл Великий со всеми своими знаменитыми соратниками.

Принц крови

А в Алансоне целых три дня не прекращался приток дворян в отряд Генриха, ипод конец их набралось до двухсот пятидесяти. Так беглецы постепеннопревращаются в завоевателей, города распахивают перед ними ворота, всадники ещене появились, а уже их ожидают. Как на крыльях, разносятся слухи, и тут ничемуне поможешь, даже если заткнешь рот одному поместному дворянину; все ужеизвестно, до самого Парижа. И не все примыкающие к отряду Генриха относятся ктому дешевому сорту людей, которые сразу готовы поддержать любой успех: средиприверженцев есть и ревнители веры и энтузиасты, уже не говоря о том, чтомногих сюда приводит гнев. Слухи летят, и люди скапливаются в несколькихпровинциях, ибо Алансон лежит между Нормандией и Меном. Слухи распространяютсявсе дальше; и вот уже среди новых сторонников Генриха — несколько придворныхфранцузского короля. Кто бы и почему бы к Генриху ни шел — он всехпринимает.

 вернуться

22.

В русском синодальном переводе библии — 20-й.

Но тут возмутились первенцы, которые хотели оставаться первенцами, особенноже его старые друзья. — Сир! Так не может продолжаться! Среди ваших новыхсолдат есть участники Варфоломеевской ночи. Или вы не видите, сир, что у нихпрямо на лице написана измена? Не хватает только самого Иуды! — Да вот и он.Смотри-ка, Фервак!

Имение, которое достанется сыну, теперь свободно от долгов, и земли к немуприкуплено изрядно; поэтому Фервак сказал себе: «Пора выполнить клятвуверности, данную Наварре. С королем Франции мы квиты, а вот Наварра мне долженмного денег, и его считают восходящим светилом». Сказано — сделано, и Фервак,этот вояка-великан, грохнулся перед Генрихом на свои негнущиеся колени, так чтопол затрещал.

Генрих не отказался от удовольствия подмигнуть своим. — Этот человек —золото, за него можно дать хорошую цену, — сказал король Наваррский. Но такиеречи честный солдат пропустил мимо ушей и предоставил улаживать дело своемуболее молодому собеседнику. Тогда Генрих решился, и на седой бородке клиномдаже запечатлел поцелуй.

После Алансона отряд двигался медленнее. Он непрерывно разрастался и в путии на стоянках, где отдыхали по нескольку дней. Стоянок было четыре; в пятомгороде король Наваррский и его двор расположились надолго, ибо знали, что исейчас и впредь они будут в безопасности. Сомюр находился в провинции Анжу.Еще один дневной переход — и они достигли бы Сентонжа, с крепостью Ла-Рошелью,которая все это время стояла неприступной твердыней между сушей и океаном.Генрих еще не решался идти туда, ибо опасался, что тамошние храбрые инеуступчивые протестанты резко его осудят… Сам он, после всех своихнеобъяснимых колебаний, наконец прибыл, но добрая половина его спутников быликатолики! Больше того, он сам был католиком и, оставался им все три месяца, чтопровел в Сомюре, хотя пасторы и ждали, что он придет слушать их проповеди. Ноон не ходил ни к ним, ни к обедне. А его примеру, следовали и дворяне, так чтона пасху приняли святое причастие всего лишь двое из них. Двор в Сомюреоказался «двором без религии» — явление необычайное и даже пугающее.

«Что за беда? — думает Генрих. — Ведь они идут. Они прибывают ко мне всебoльшими толпами, город ими переполнен, они уже становятся лагерем заворотами. И им все равно — гугенот я или католик. Важно то, что я принц крови идолжен восстановить в их королевстве единство и мир. А во что они верят — мнедо этого дела нет; главное — они должны признавать меня. Все это не так просто,согласен. Я прихожу последним, после того как монсеньер и мой кузен Конде,каждый за свой страх и риск, будоражили народ и сеяли смуту. Тем хуже, я немогу быть слишком разборчивым, и я не отвергну ни одного человека, даже если онтолько что сорвался с виселицы». Так говорил себе Генрих, собирая вокруг себяприверженцев, чтобы только не оказаться в одиночестве и не стоять в стороне,когда французский двор начнет переговоры с мятежниками. «Я-то не мятежник, нет!Другие могут быть чем им угодно, я не мятежник!» — твердил он каждому, сизвестной точки зрения, оно так и было. Он скорее считал себя оплотомкоролевства, у которого другого оплота, пожалуй, и нет.

Монсеньер, брат короля, выбирал себе некоторые провинции в личное владение.А Конде намеревался даже подарить свои какому-то немецкому князю-единоверцу.Генрих заявил кузену через посланца: он-де принц крови и поэтому озабоченединственно лишь величием французской короны, ничего для себя он не желает,поэтому не может одобрить и требований монсеньера. Нет, он предпочел бы, — чемотдавать три епископства Иоганну Казимиру Баварскому и дробить королевство, —он предпочел бы… Что ж все-таки? Господину Сегюру было приказано прямозаявить, что именно; иначе у него бы, пожалуй, язык прилип к гортани. Тут Кондеовладел его обычный приступ ярости — такой же, как в Варфоломеевскую ночь,когда он поклялся, что скорее умрет, чем переменит веру, а сделался католикомна семнадцать дней раньше, чем Генрих. — Мой государь, — заявил посланец, —скорее готов отказаться от преследования и наказания виновников Варфоломеевскойночи, чем допустить раздел королевства. — Конде взревел — так неожиданны былиэти слова.

Наверное, и в Ла-Рошели протестанты вскипят и обозлятся, и для Генриха лучшебыть от них подальше, хотя бы на расстоянии одного дня пути. Первый ответ настоль смелое заявление был, конечно, следующий: «Забывчивый»! «Неблагодарный»!Ради кого же они тогда пали, эти жертвы Варфоломеевской ночи? Вы, сир,отправились на свою свадьбу, а наших повели на убой! И теперь наши убиенныеостанутся неотомщенными, чтобы вашему величеству легче было торговаться из-заземель с убийцами?! Обратитесь к истинной вере, а то как бы и мы не позабыли,кем была ваша мать! Вот что говорит голос храбрых и непреклонных протестантов —говорит достаточно громко и доходит до Генриха с его наскоро сколоченным«двором без религии». Он должен был сделаться вождем протестантов; но им сталтеперь вместо него другой, кузен Конде, который раньше оказался на месте. Кондеусерден и суетлив, он ничего не видит, кроме борьбы партий. И вы доверилисьэтому тупице, добрые люди, ревнители истинной веры! Ведь Конде все еще живет вовремена господина адмирала. Не понимает, что разделить королевство из-за религий— все равно, что растерзать его ради собственной выгоды, как хотелось быПеревертышу. Кузен Конде и Двуносый сходны в одном: ничего у них не выйдет, исуются они не в свое дело. Лучше бы оставались там, где были. Но больше всегоспешит тот, кому ничего судьбой не предназначено.

Так Генрих, наедине с собой, называл вещи своими именами, но при этомнеутомимо продолжал привлекать и собирать все новых сторонников, пугая ихчисленностью французский двор, до тех пор, пока оттуда не начались переговоры.И если с кузеном, с его прежним другом, столковаться было невозможно, то скрепостью Ла-Рошелью Генрих все же поддерживал связь. Пусть там узнают, кто он:их друг, как и прежде, но, кроме того, принц крови. Они настаивали на том, чтоон должен ходить слушать проповеди, иначе нечего и рассчитывать на ревнителейистинной веры. Конде и так пожаловался им на Генриха, назвав его заблудшейовцой. Выброшенный из протестантской среды, Генрих уже не представлял бы длякузена никакой опасности; а тот еще ехидствует, и все потому, что глуп.

Но и с Парижем дело обстояло не лучше; французский двор помирился смонсеньером, в результате чего монсеньера прямо раздуло от сыпавшихся на негопровинций, поборов, пенсий. Королю же Наваррскому ничего не пожаловали, еготолько назначили губернатором Гиенни, чтобы он правил ею от имени еговеличества, то есть лишь подтвердили его прежний титул. Пусть будет этимдоволен, иначе бы совсем без ничего остался: ни партии, ни земли, а главное— ни гроша денег. Так он шел на раздел королевства, — но только временно, —уверял себя Генрих. И все равно — без пользы, если приходится улетать, словнокорольку, на юг и оставаться в стороне от важных государственных дел. Притом— невесть на сколько времени. Кому бы сейчас пришло в голову, что на целыхдесять лет! Для юноши двадцати трех, это ведь целая вечность.

«Итак, вооружимся терпением, ему мы успели научиться в замке Лувр.Отсрочки, уступки, отречение — все это во вне, а в душе живет упорная мысль:эту школу мы уже прошли, тут нас никто не может превзойти. Господа изЛа-Рошели, вашей партии непременно нужен вождь, и вы утверждаете, что он долженпосещать проповеди? Иду, иду! Кто решился на раздел своего королевства, сможетс таким же успехом и религии отделить одну от другой: я делаю все это только понеобходимости, — под вашим упорным давлением. Посмотрите на моихдворян-католиков, они гораздо умереннее. Правда, они уже не могут уехатьотсюда, у них слишком испорчены отношения с французским двором. Их я оставлю усебя, даже если перестану ходить к обедне. Но слушать проповеди я пойду, чтобызавербовать вас, ибо вы более настойчивы. Впоследствии это вам боком выйдет,твердолобых я не терплю, хотя именно среди них и найдешь самых добродетельных,а кого же мне любить, как не их. Все же бывает и так, что иной с лица — самадобродетель, а на деле — просто зол и глуп, поэтому-то между мною и моимкузеном Конде теперь начнется великая вражда. Пусть расставляет на шахматнойдоске свои фигуры, а я одним ходом сделаю ему мат, я иду слушать проповеди!

Если б вы знали, добрые люди, — говорил себе Генрих, долго и тщательнообдумывая свой возврат к протестантству, — что в сущности вопрос сводится кнекоему обстоятельству, а потом к доброй воле и удаче!»

Об этом обстоятельстве, — что он принц крови, — Генрих никогда не упоминал,ибо даже гордость может прятаться за хитростью.

Он вызвал в Ниор свою сестру Екатерину. Этот город стоит на границе двухпровинций — Пуату и Сентонжа — и уже совсем близко от святой Мекки гугенотов;но в нее он войдет лишь после того, как будет принят обратно в лонопротестантской церкви, чтобы не стыдиться своего возвращения. 13 июня в НиореГенрих торжественно отрекся от католичества. Как живое свидетельство егообращения, рядом с ним стояла принцесса Бурбон, его сестра, вернаяпротестантка, не изменившая своей вере в самые трудные времена. А 28 того жемесяца он вступил в Ла-Рошель. Теперь ему уже не надо было опускать голову, иколокола звонили, встречая его, как они звонили когда-то при въезде его дорогойматушки, королевы Жанны, чьей твердыней и прибежищем всегда была эта крепость.Он сам осаждал город с католическим войском, иные это еще помнили, но онимолчали, и когда он проезжал миме них, молча подталкивали друг друга, сжимаякулаки.

Генрих все замечал. Но он приказал себе: терпение.

И никто пока не думает о десяти годах. Ведь это целая вечность.

В его свите были и дворяне-католики. Он нарочно показывал их впротестантской крепости: у меня-де, в моей стране, есть не только вы. Эти людине привержены ни к какой религии. Они преданы лишь мне и королевству, чтокогда-нибудь будет одно.

Он никому об этом не говорил, вернее, имел по данному поводу толькоодну-единственную беседу с неким дворянином из Перигора, тем самым, которыйоднажды сопровождал его на побережье океана и даже был его собутыльником, когдаони пили вино там, в разрушенном ядрами доме. Так как господин Мишель деМонтень вошел с толпой других придворных, Генрих в присутствии постороннихсделал вид, что никакой особой близости между ними нет: не заговаривал с ним и,глядя мимо, лишь улыбался какой-то странной улыбкой; но и господин Мишельулыбнулся многозначительно. Генрих как можно скорее отпустил всех; по его знакузадержался только один.

Оставшись в прохладной зале вдвоем с Монтенем, Генрих взял его за руку,подвел к столу и сам поставил на стол кувшин и два стакана. Бедный дворянинхрабро с ним чокнулся, хотя ничего хорошего от вина не ждал. За то время, чтоони не виделись, у него появились камни в почках. Когда-то предчувствиестарости удручало его, словно она уже наступила. Теперь он узнал, каково бытьстарым в действительности. Он начал ездить на воды и будет ездить до самойсмерти. Поэтому самым интересным предметом разговора для него были всевозможныецелебные источники разных стран, а также способы лечения у разных народов:например, итальянцы охотнее пьют целебную воду, а немцы окунаются в нее. Онсделал два очень важных открытия, — в древности они были известны, потомпозабыты… Во-первых, что человек, который не купается, обрастает коркой грязи,он живет с закупоренными порами. Во-вторых, что определенная категория людейпользуется пренебрежением человека к своей природе ради собственной выгоды.Этот философ с камнями в почках мог бы часами рассуждать о врачах, и не простотак, а со ссылками на императора Адриана, философа Диогена и многих других. Ноон отказался от такого рода беседы, ему даже удалось в течение всего разговорасовсем выкинуть из головы свои самые неотложные заботы.

Генрих осведомился, с какой целью Монтень прибыл сюда, и дворянину даже вголову не пришло заговорить о поездке на воды. Ему, сказал он в ответ, хотелосьпоглядеть такую новинку, как «двор без религии». Генрих заметил, что скорееречь может идти о дворе с двумя религиями, на что господин Мишель де Монтеньему возразил со спокойной улыбкой: а это — одно и то же. Из двух религийистинной может быть только одна, и только ее мы должны исповедовать. Еслирядом с ней допускают ложную, значит, он не делает между ними различия и могбы, собственно, обойтись без обеих.

— Что я знаю? — вставил Генрих. Эти слова запомнились ему еще со времени ихпервого разговора и сейчас вновь показались уместными. Его собеседник невозражал; он покачал головой и лишь заметил, что такие слова нужно говоритьперед богом. В знании господнем мы не участвуем. Но тем более предназначены ктому, чтобы разбираться в знании земном, и мы постигаем его по большей части спомощью воздержания и сомнения. — Я люблю умеренные, средние натуры. Отсутствиемеры даже в добре было бы мне почти отвратительно, язык оно мне, во всякомслучае, сковывает, и у меня нет для него названия. — Он намеревался ещесослаться на Платона, но Генрих горячо заверил его, что и так с ним согласен.Он предложил осушить кубки за их добрососедские отношения дома, на юге. Идворянин охотно выпил, не думая о своих камнях. Благодаря вину он сталсловоохотливее, разрумянился и предался самой непосредственной откровенности.Он назвал сидевшему против него Генриху все, что руководило молодым человеком,перечислил его врагов, неудачи, описал его отчаянную борьбу между двумявероисповеданиями, страх ничего не свершить, остаться в одиночестве и дажеоторваться от своей родины. Лишь избраннику посылаются подобные испытания, итолько ради всего этого и приехал сюда, как выяснилось, Монтень. Ему хотелосьпосмотреть, окажется ли в силах ум, склонный к сомнению, противостоятькрайностям неразумия, которые ему угрожают отовсюду. Ведь человеческая природа,как это подтверждают история и древние авторы, непрестанно растрачивает себя натакие крайности. Люди — слепцы, которые только безумствуют и ничего не познают;таков, как правило, весь род людской. Тот смертный, которому в виде исключениягосподь бог даровал душевное здоровье, вынужден хитростью скрывать его от этихбуйных помешанных, иначе он далеко не уйдет. Большая часть истории человечествапредставляет собой лишь ряд подобных вспышек душевных заболеваний. Так будет ивпредь. И это еще хорошо; душевные болезни, которые по крайней мере изживаютсяво вне, наименее опасны: omnia vitia in aperto leviora sunt [23].

Тут Монтень провозгласил тост. Философ побывал в Париже и видел знаменитуюЛигу. За эту мощную вспышку тяжелой душевной болезни он и предложил Генрихувыпить кубок. Затем заговорил так сурово и стойко, точно сам был одним изборцов против Лиги и врагом испанского золота, сам терпеливо вербовалсторонников, сам должен был наследовать это королевство; он сказал:

— Лигу еще ждет ее расцвет и упадок, только после этого наступит ваш час,сир. Не будем спрашивать, долго ли вы продержитесь и не начнется ли после васобычное безумие. Пусть это нас не заботит. Я, без сомнения, еще увижу моегогосударя венчанным на царство. — Но тут ему напомнили о себе привычные телесныенедуги. Кроме того, он заметил по своему слушателю, что сказал достаточно, ивстал.

Однако Генрих был глубоко потрясен тем, какие отзвуки родило в нем этопророчество: слова дворянина ударялись об его сознание, точно язык колокола озвенящую медь. И он воскликнул: — Вы сами сказали это, друг! Я принц крови! —Большими шагами забегал он по зале, восклицая: — Да, я — принц крови, поэтому явсех опережу! Отсюда и мое право и мое призвание!

Монтень наблюдал за ним. Ведь он осмелился высказать скорее общиесоображения о здоровой и больной душе отдельного человека и целой эпохи. Все жеон кивнул и заявил: — Я это и имел в виду. — Ибо ему вдруг показалось, а теперьстановилось все яснее, что говорили они об одном и том же: различные нотырождают гармонию.

Он поклонился, желая уйти, и добавил в заключение:

— Имя обязывает, и оно объясняет то, чего иначе никак объяснить нельзя. Одинфлорентийский художник, чьи великие творения я прославлял, вздумал мнеобъяснять, как и почему он создал их, и сказал: он ничего-де не смог бысделать, не будь он потомком графов Каносских. Его имя — Микеланджело.

Генрих подбежал к уходившему философу, еще раз обнял его и шепнул на ухо:

 вернуться

23.

Все обнаруживающие себя изъяны наименее опасны (лат.).

— У меня нет творений. Но я могу создать их.

Moralite

Le grand danger du penseur est d’en savoir trop, et du prisonnierd’hesiter trop longtemps. Voila ce captif de luxe, qui a des loisirset des femmes, reteni par ses plaisirs en meme temps que par lesamusements desabuses de son esprit. Cependant il voit des fanatiquescupides entamer la moelle meme d’un royaume que plus tard il devraredresser. Heureusement qu’il lui reste des amis pour l’admonester, une soeurpour le gifler a temps, et que meme un spectre le relance afin de luirappeler son devoir. Au fond, il n’en faut pas tant, et son jour venu de luimeme il prendra son essor. C’est sa belle sante morale qui lui donnel’avantage sur tous les immoderes de son epoque. Comme un certaingentilhomme de ses amis, _l’immoderation dans la poursuite du bien meme, sielle ne l’offense, elle l’etonne et le met en peine de la baptiser_. Parcontre, il possede le mot propre par quoi il signale et ses qualiteset ses droits. En appuyant sur son titre de _prince du sang_ c’est enrealite sur les prerogatives de sa personnalite morale qu’ilinsiste.

Поучение
Наибольшая опасность для мыслителя — это слишком много знать, а для узника— слишком долго медлить. Пред вами царственный пленник — у него есть и досуг иженщины, его удерживают и удовольствия и горькие развлечения ума. Но все жеон видит, как алчные фанатики высасывают жизненные соки королевства, котороеему некогда придется воссоздать. Хорошо еще, что у него есть друзья, чтобыего корить, есть сестра, чтобы вовремя отхлестать по щекам, и даже являетсяпризрак, чтобы напомнить о долге. В сущности, всего этого, пожалуй, слишкоммного: когда настанет его день и час, он сам взлетит на высоту, ибо егонравственное здоровье дает ему преимущество перед всеми, не знающими мерысовременниками. _Неумеренность, даже в добре, если и не оскорбляет его, то,так же как у некоего дворянина, его друга, родит недоумение, и он не знает,как это назвать._ Сам же, напротив, он владеет нужным словом, чтобы определитьсвои права и полномочия. Подчеркивая свои права как _принц крови,_ он на самомделе лишь утверждает превосходство своей личности.

VII. Тяготы жизни

«Моя маленькая победа»

Город Нерак лежит в сельской местности, над ним летают птицы, к его воротам,топоча копытцами, тянутся стада овец, а вокруг лежат ровные и необычайноплодородные поля; все это так уже тысячу лет. Люди обделывают дерево и кожу,режут камень и скотину, стоят на берегу зеленого Баиза и удят рыбу. Но кактолько на дороге появляются, вздымая пыль, вооруженные всадники, жители спешатпопрятать свое добро и выходят к ним с пустыми руками, в надежде, что ихпощадят. Ведь положиться нельзя ни на стены, ни на рвы, ни на господ — будь оникатоликами или гугенотами, смотря по тому, кто сейчас взял верх. А следующийотряд, который уже приближается, либо перебьет их, либо выгонит. Спасениегорожан в одном: надо подчиняться каждому, кто этого потребует; они так иделают. Поэтому в Нераке одни ходят к обедне, другие слушают проповедь и, взависимости от того, какой религии придерживается последний завоеватель,утверждают, что верят в то или в другое.

Молодой король Наваррский, благополучно вырвавшись на свободу, предпочелобъехать стороной свою столицу По: там его матери, королеве Жанне, своимвысоким рвением удалось разжечь в протестантах нетерпимость. Поэтому он избралсвоей резиденцией и местопребыванием двора провинциальный Нерак. Город этотнаходился в графстве Альбре, принадлежавшем искони его предкам со стороныматери, и лежал примерно посередине страны, которой ему предстояло теперьуправлять. В нее входили его собственное королевство и провинция Гиеннь сглавным городом Бордо. А королевство по-прежнему составляли области Альбре,Арманьяк, Бигорра и Наварра. Пока он сидел в Лувре, его дворяне и гугенотыуспели отбиться как от старика Монлюка, вторгшегося к ним по приказу короляФранции, так и от испанских отрядов, спускавшихся с гор. Страна, которой правилновый губернатор, — он именовался также королем, — тянулась вдоль Пиренеев иокеанского побережья, до устья Жиронды. Словом, весь юго-запад.

Воздух свободы пьянит, как вино, которое пьешь на ветру и на солнце. И хлебсвободы сладок, даже если он черствый. Какая радость — свободно разъезжать постране после долгого заточения! Лишь изредка возвращаться домой и всюду бытьдома! Ни сторожей, ни соглядатаев, везде только друзья! Как легко здесьдышится, насколько любая скотница кажется прекраснее принцессы! Но вы,уважаемые земляки, выглядите неважно. Вам, верно, круто пришлось, пока нас небыло? В этом повинны и Монлюк, и испанцы, и ваши две веры. Кто в силах все этовынести — ревностное служение религии и постоянную опасность, угрожающую жизни!Мы тоже, почти все, можем на этот счет кое-что порассказать. Вы побросали вашиистоптанные пашни и сожженные дома, их в этой провинции наберется до четырехтысяч. Сами вы в конце концов превратились в разбойников, и я вас понимаю. Новсему этому я положу конец, и здесь настанет мир.

Он верил в то, что все могут обновиться, так как сам начинает здесь всесызнова. Быть добрым и терпимым — разве это уж так трудно? Но маленькие городкипережили немало горя. Они уперлись и заперлись. Они поднимают мост, когда мыприближаемся.

— Ну-ка, Тюрен, у тебя голос звонкий! Крикни им туда, наверх, чтогубернатор, мол, прощает им все их провинности. И за все, что мы будем брать,мы заплатим. Не желают? Скажи, пусть не валяют дурака. Ведь если мы ворвемся кним силой, грабежа не миновать. Мой Рони уже облизывается, без грабежа необойдешься, уж так всегда бывает.

И вот, согласно добрым старым обычаям, его солдаты действительно слегкаграбили, порою насиловали, а кой-кого и вздергивали. Пусть эти упрямыегородишки знают, кто здесь хозяин. После взятия города оставался комендант снебольшим отрядом солдат, и власть короля распространялась еще на несколькомиль. Принц крови поддерживал ее, неустанно объезжая свои владения. Порою онмимоходом бросал друзьям — давнему другу д’Обинье и даже юному Рони: — Тебя яберу в свой тайный совет. — Когда в один прекрасный день появился и Морней,Генрих пожелал, чтобы тайный совет короля действительно собрался в Неракскомзамке: дю Плесси-Морней был прирожденным государственным деятелем и дипломатом.Но в первое время совет собирался редко.

Возвращается государь после одной из своих поездок и получает весть о том,что на большой дороге ограбили каких-то купцов. Он скачет туда… во весь опор.Когда людям возвращают их добро, они охотно платят налоги — не то, чтокрестьянин, этот ни за что не выроет закопанную в землю кубышку с деньгами,хотя бы разбойники спалили его двор. Но купец по гроб жизни чувствует себя вдолгу у губернатора, который сберег ему жизнь, а его дочерям — честь. И дочки,коли это по доброй воле, охотно принимают иного из этих молодых господ — чащевсего самого губернатора. А отец может знать, а может и не знать. Так началГенрих свою деятельность на маленьком куске земли — со временем он должен статьбольше — и старался, чтобы прежде всего здесь был водворен порядок, началасьдеятельность и местность была опять в скором времени густо населена.

Очень ясным казалось небо, серебристым — его свет и кроткими — вечера, когдагубернатор и его советники, вернее, воины, покончив с дневными трудами, ехалинавстречу розоватому сиянию и всяким неожиданностям. Но в этом и состоитсчастье: не знать, где ты будешь ужинать и с какой женщиной сегодня будешьспать. В Лувре за тобой неотступно следят подстерегающие взгляды и челядь вприхожих шушукается о тебе. Тем охотнее посещал теперь Генрих бедняков, оничастенько даже не знали, кто он: в потертой куртке из рубчатого бархата корольимел не слишком знатный вид, к тому же он отпустил бороду и носил фетровуюшляпу. Денег у него с собой не бывало, да никто и не спрашивал платы за суп изкапусты с гусятиной — он назывался гарбюр — и за красное вино из бочонка; нопотом деньги все же приходили из его счетной палаты в По. Бедняки были ему поприроде ближе богатых, он не спрашивал себя, почему, да и не смог бы ответить.Не потому ли, что от них шел здоровый запах, не такой, как от короля Франции иего любимцев? Когда он сидел среди бедняков, его одежда была, так же как и уних, пропитана потом. Или потому, что они умели крепко браниться и награждатькаждого метким прозвищем? Ведь и у него вечно вертелись на языке всякиепрозвища вместо настоящих имен — даже для его самых почтенных слуг! Кроме того,бедняку немного нужно, чтобы прийти в хорошее расположение духа — и Генрихутоже.

Он понимал, что иным ему и быть нельзя. В стране, где осталось четыре тысячипожарищ и население одичало, нельзя разгуливать с видом неприступногоповелителя. Один такой уж завелся здесь, и не то чтобы он был особенно суров,жесток или жаден. Нет, но слишком надменно, недопустимо надменно, говорят,держался этот повелитель с простым людом, потому простолюдин и убил его. ИГенрих понял это как предостережение: не случайно все видели его в обтрепанныхштанах. Главное-то ведь, чтобы под ними чувствовались крепкие мышцы! Вдобавокон сам пустил о себе слух, что к двум вещам совершенно, дескать, не способен:это быть серьезным и читать. В глазах простого человека серьезность — уже почтивысокомерие; а кто читает, тому у нас не место, пусть идет своей дорогой; такважные господа обычно и делали. А этот нет. Он жил в деревне, и у него был нетолько замок, но и мельница, и он молол на ней муку, как всякий мельник. Такего и называли: «Мельник из Барбасты»; а часто ли он бывает на этой своеймельнице и что там делает, люди особенно не допытывались. Простой народ невдается в такие тонкости; ученым он не доверяет, для него частенько достаточноодного словечка, и он уже и не ищет никаких подоплек.

Король, настоящий король — существо таинственное, а если он не король, тактут не помогут самые роскошные одежды; настоящий король — все равно король,даже когда он не признан и в ничтожестве. Вдруг узнаешь его, и сердце у тебязамрет. Однажды на охоте Генрих растерял свою свиту; видит: под деревом сидиткрестьянин. — Что ты тут делаешь? — Что делаю? Короля хочу поглядеть. — Тогдасадись позади меня! Мы поедем к нему, и ты посмотришь как следует. — Крестьянинсел позади Генриха на лошадь и, когда они поехали, — стал спрашивать, как жеему узнать короля.

— А ты просто смотри, кто останется в шляпе, когда все остальные снимут. —Затем они догоняют охотников, и все господа обнажают головы. — Ну, — спрашиваетон крестьянина, — который же король? — А тот отвечает со всем своимкрестьянским лукавством: — Сударь! Либо вы, либо я, ведь только мы двое несняли шляпы.

В словах крестьянина чувствовались страх и восхищение. И если король надулкрестьянина, то и крестьянин, с должной осторожностью, пошутил с королем.Отсюда королю надлежит извлечь урок: оставшись наедине со своим государем,простой человек ненароком не снимет шляпы, сядет позади него на коне, но непозволит себе при этом забыть ни о благоговении, ни о подобающем страхе.Каждый такой эпизод начинается с шутки, а кончается нравоучением. ОднаждыГенрих, будучи в веселом расположении духа, поехал в город Байону: городскиевласти пригласили его на обед. Когда он прибыл, оказалось, что столы накрыты наулице, и ему пришлось есть среди всего народа, беседовать с ним, отвечать навопросы; но как близко ни придвигались к нему люди — настолько, что они слышализапах его супа и даже его кожаного колета, — он обязан был, смеясь и беседуя сними на местном наречии, все же оставаться королем и тайной. Это удавалось емубез труда, ибо сердцем он был прост, только разум у него был не простецкий. Икогда он с успехом выдерживал такой искус, то всегда чувствовал себя особеннолегко, точно после выигранного сражения. А пока длится испытание, он забываетоб опасности: он ищет развлечений и отдается им всей душой.

Когда Генрих сам посещал бедняков, он мог жаловаться им на свои беды и делалэто то с гневом, то с юмором, совершенно так же, как они. Они проклинали егочиновников, запрещавших им охотиться на казенных землях; тогда он брал их ссобой на охоту. Им он открывал, почему имеет зуб на своего наместника,господина де Вийяра; французский двор навязал ему этого Вийяра вместо старикаМонлюка: Вийяр шпионил за ним, как будто они все еще находились в замке Лувр.Город Бордо отказался впустить к себе губернатора-гугенота, и так как тутГенрих был бессилен, то сделал вид, будто ему все равно. Только за столом убедняков, когда лица уже, бывало, раскраснеются, его бешенство прорывалосьнаружу, и он становился таким же бунтовщиком, какими здесь были все ревнителиистинной веры. Протестантство служило им оружием, оно стало и его оружием. Онразделял верования бедняков.

По стране бродили банды гугенотов и грабили не хуже других. Прежде всего— церкви. Потом на время удалялись, а через три дня, если выкуп задерживался,очередь доходила и до господского дома близ деревни. Перепуганный дворянинмчался в Нерак, но губернатора не всегда можно было найти в замке. «Он-дегуляет в своих садах на берегу Баиза», — говорилось просителю. А те сады —длиной в четыре тысячи шагов, и шаги у короля крупные. Взгляните-ка, сударь,не там ли он! Речонки и высокие деревья одинакового матово-зеленого цвета,вершины смыкаются над прямой, как стрела, тенистой аллеей, которая называетсяГаренной. Из парка, открытого для всех, вы переходите по мосту к цветам иоранжереям. Не спешите так, сударь, или уж очень приспичило? Вы можетеразминуться. Поищите-ка его лучше, сударь, у каменных фонтанов и во всехбеседках. Может быть, король Наваррский сидит где-нибудь на скамейке и читаетПлутарха. А по ту сторону моста — павильон короля, он охраняется. Вы егоузнаете по красной гонтовой крыше. Он весь красный и ослепительно белый иотражается в воде. Но только в него не пытайтесь проникнуть, сударь, ни вкоем случае! Если губернатор окажется там, никому не разрешено спрашивать,чем он занимается и с кем.

Перепуганный дворянин так и уезжал из замка в Нераке, ничего не добившись.А в душе у него росло озлобление против губернатора-гугенота. Но когда, верныесвоему обещанию, разбойники на третий день возвращались, — кто нападал на них,до последней минуты не открывая своего присутствия? Предводителя банды Генрихприказывал повесить, точно он и не был сторонником истинной веры. Его людейсейчас же брал в свое войско. И ужинал потом в господском доме; дворянин же сдомочадцами пребывал в великой радости и немедля извещал родных и друзей освоем благополучном избавлении от беды благодаря помощи губернатора-гугенота.Вот уж поистине первый принц крови! Может быть, все-таки придется иметь его ввиду, когда уже не останется ни одного наследника престола? Правда, до этогоеще далеко. А пока пусть потрудится защищать наши деревни от собственныхединоверцев. Он прежде всего солдат, мастер по части дисциплины в войсках, врагвсяких разбойничьих банд и вооруженных бродяг. Кто не записался ни в одинотряд, несет наказание, а кто, дав присягу, все-таки сбежит — обычно забравжалованье, — тот подлежит смертной казни. Наконец в его землях появились опятьрыночные надзиратели.

«Дело идет на лад», — думает Генрих и старается, чтобы такие письма иразговоры становились известны как можно шире. Заслужить доверие незнакомыхлюдей особенно важно: оно способно влиять даже на факты. Многое было быдостигнуто, если бы, например, удалось внушить людям, что в землях Генрихагосподствует некая единая религия. В его армии были перемешаны сторонники обеихвер, и он позаботился о тем, чтобы это новшество было замечено и должнымобразом оценено. При его дворе, в Нераке, католиков было не меньше, чемпротестантов; большая часть дворян служила у него бесплатно, ради него самогои их общего дела, и всех он приучал к доблестному миролюбию, хотя соблюдалосьоно не всегда. А сердцу короля его Роклор и Лаварден были так же дороги, как иего Монгомери и Лузиньян; он, казалось, совсем забыл о том, что последние дваодной с ним веры, а первые два — нет.

На самом деле он это отлично помнил и все же находил в себе смелостьзаявлять вопреки общему мнению и самой действительности: «Кто исполняет свойдолг, тот моей веры, я же исповедую религию тех, кто отважен и добр». Он этоговорил вслух и писал в письмах, хотя такие слова могли обойтись ему слишкомдорого. У него позади были Лувр, долгий плен, ложь, страх смерти; он вспоминалбылую резню — ведь и то делалось во имя веры. Как раз он мог бы возненавидетьвсе человеческое. Но он тянулся лишь к тому, что могло объединить людей, а дляэтого надо быть храбрым и добрым. Конечно, Генрих знал, что не так все этопросто. Храбры-то мы храбры. Даже в Лувре большинство из нас были храбрыми. Ну,а как насчет доброты? Пока еще почти все остерегаются обнаружить хотя бы намекна доброту: для этого люди должны быть не только храбрыми, но и мужественными.Однако он привлекал их к себе, сам не понимая чем: дело в том, что онприправлял свою доброту известной долей хитрости. Кротость и терпимость вглазах людей уже не презренны, если люди чувствуют, что их перехитрили.

Установить прочный мир в королевстве опять не удалось. Неудавшийся мир былсвязан с именем монсеньера, брата французского короля. Теперь он уже называлсягерцотом не Алансонским, но Анжуйским и получал ренту в сто тысяч экю. Даженемецким войскам монсеньера король уплатил жалованье, хотя они сражались противнего. Монсеньер мог бы вполне успокоиться насчет собственной особы, но неуспел, ибо прожил он слишком недолго. Он отправился во Фландрию, чтобы статькоролем Нидерландов и, шагая с престола на престол, протянуть руку к рукеЕлизаветы Английской, которой к тому времени уже стукнуло сорок пять; наддлинноногой королевой и ее «маленьким итальянцем» — так она называла Двуносого,— над этой презабавной парочкой очень смеялись по вечерам в Нераке, когдагубернатор за стаканом вина обсуждал со своим «тайным советом» свежиеновости. В остальном же мир, затеянный монсеньером, не удался. Когда корользажег фейерверк, парижане даже не пошли смотреть. Лига наглеца Гиза непереставала сеять смуту, и в редком доме люди, сев за трапезу, невыспрашивали друг друга, кто какой веры. Поэтому король Франции созвал всвоем замке в Блуа Генеральные штаты. Представители протестантов туда уже непоехали: они знали слишком хорошо, как там умеют обманывать. Но корольНаваррский заставил своего дипломата, господина дю Плесси-Морнея, написатьпослание в защиту мира и, кроме того, написал сам.

А у остальных — у протестантов и у католиков — была одна забота: как быпобольше напакостить друг другу. Католики, на стороне которых был перевес,требовали применения силы, протестанты — осуществления обещанной имбезопасности. Но слабейшему следует не настаивать на своих правах, а призыватьк терпимости и кротости: под защитой этих двух добродетелей он легко сможетукрепить и свою власть. А добродетель, соединенная с властью, способназавербовать себе больше сторонников, чем та и другая порознь. Генрих и егопосол стремились к одной цели и шли к ней одним путем. И вот Морней подсовываетсвое послание в Генеральные штаты некоему благонамеренному католику, будто тотего сам сочинил, хотя было оно созданием праведного хитроумного Морнея. Генрихже писал: что касается лично его, то он молит господа открыть ему, какаярелигия истинная. Тогда он будет ей служить, а ложную изгонит из своегокоролевства и, может быть, из всех стран света. К счастью, господь бог ничегоне сообщил ему на этот счет, и ему не грозила опасность расстаться со своимиукрепленными городами.

Впрочем, он постарался сделать все возможное, чтобы снова не вспыхнуламеждоусобная война; так, он поспешил навстречу посланцам, которых к немуотправил король Франции. Им было поручено снова обратить его в католическуюверу, и это — в стенах его верного города Ажена. Одним из посланцев оказалсятот самый Вийяр, который не впустил его в Бордо, другим — архиепископ из егособственного дома, третий имел наибольший вес, ибо это был государственныйказначей Франции. Генрих принял их всех вместе и каждого. Никогда нельзя знатьзаранее, что может высказать тот или другой без свидетелей, особенно когдавопрос идет о деньгах. На совместном заседании архиепископ стал сетовать поповоду страданий народа, и Генрих даже заплакал, но при этом подумал, чтострадания народа — его страдания, но не страдания архиепископа. Потому-тофранцузское королевство именно ему и предназначено. А об этом он, конечно, могузнать только от господа бога. Вот он и приказал своим отрядам именно в этотдень штурмовать один из непокорившихся городов. Вийяр увел оттуда солдат,которые понадобились ему, чтобы предстать перед губернатором в сопровожденииподобающей охраны. «Это моя маленькая победа!» — втайне ликовал Генрих, непереставая плакать. Но кто отличит слезы радости от слез печали? «Это моямаленькая победа!»

Однако маркиз де Вийяр тут же отомстил, долго ждать не пришлось. Генрихиграет в «длинный мяч» во дворе своего замка, который огороженчетырехугольником высоких зданий. Окна украшены резьбою, стройные колоннытянутся вдоль фасадов, широкая и величественная лестница ведет к реке и в сады;все это создано его предками еще два века назад, и великолепие замка охраняюттолстые башни, стоящие на всех четырех углах. Но ведь и стража на башнях можетзабыться с девушками, а тем временем враг крадется — от куста к кусту, из тениодного здания в тень другого. Посреди двора Генрих бросает кожаный мяч. Если быон сидел сейчас за обедом, то в стене столовой, в тесной потайной нише,примостился бы наблюдатель и следил бы, нет ли в окрестностях замка чего-нибудьподозрительного: никогда не следует забывать об осторожности. А вот сейчас —увы! — поздно; слышны жалобные крики, враг проник через вход четвертого фасада,он уже схватил кого-то за горло. Игроки в мяч безоружны. В то время как друзьяГенриха спасаются через парадное крыльцо, Генрих исчезает в доме, и скольковраг потом ни ищет, его и след простыл.

Шато де Ла-Гранж

Подземелье уходило все дальше, тянулось под городом, потом под пашнями. Этотподземный ход, в который Генрих спустился ощупью, сохранился с давних времен, ииз всех живых был известен только ему. Он отыскал огниво и фонарь; при егослабом свете все же удавалось обходить ямы и завалы. На этот раз путь показалсяему короче обычного, ибо он думал о том, как разочарован будет враг. Все жедышать здесь, внизу, было трудно; зато в конце этого подземелья он встретитнежные женские руки. А подумать только, в чьи руки он чуть было не попалсейчас! Он задул бледный огонек, приподнял творило, закрывавшее вход. —Осторожнее! — крикнул женский голос. — Осторожнее, тут мои голуби! — Ибоостановившая его особа женского пола только что свернула голову несколькимголубям и положила их как раз в том месте, где вылез из-под земли этот человек,вспотевший и с головы до ног перепачканный. Дневной свет ослепил его, и он неузнал, кто перед ним: а это была Флеретта, которую он любил, когда ему быловосемнадцать, а ей семнадцать лет.

Она не испугалась, увидев, что он вылезает из-под земли, но и не узнала его:во-первых, вид у него был далеко не королевский, кроме того, все пережитоеизменило его черты, да и бороду он отпустил. Горячие ласкающие глаза, наверное,выдали бы Генриха, но он опустил веки и прищурился, вот Флеретта и не узналаего. Да ведь и она изменилась: располнела лицом и станом. Возмущенная тем, чтораскидали ее голубей, она уперлась руками в бока и начала браниться. Онрассмеялся, весело ему ответил и направился к колодцу, чтобы смыть с себяземлю. Другой колодец некогда принял два их отражения, слившихся в одно, в негоопустили они свой прощальный взгляд и уронили свою последнюю слезу. «Когда мыстанем совсем стариками, тогда колодец вое еще будет помнить нас, и даже посленашей смерти». И это правда: через много лет люди все еще будут показывать другдругу водоем и говорить: — Вот тут она и утопилась, эта самая Флеретта. Она такего любила! — Уже сейчас многие уверены, что она умерла, ведь столь прекраснаялюбовь должна жить дальше сама по себе, помимо людей, которые так меняются.

Превращение. Он умылся и, не оборачиваясь, стряхнул землю с плеч. А онанаблюдает, как незнакомец сбрасывает неказистую оболочку и из-под нее выступаетдворянин. Сейчас он поднимется по лестнице маленького замка и войдет к даме, вприют любви, на стенах которого нарисованы странные создания — женщины срыбьими хвостами, а из уголков выглядывают головы ангелов — вот этот прелестен,а вон тот — строг. С потолка комнатки светит солнце, ибо Христос есть солнцесправедливости, как там и написано, Флеретта сама читала. Она подбирает своихголубей. Как раз в это мгновение Генрих повертывается к ней, но она на него несмотрит. А воздух вокруг них звенит забытыми словами. Небо такое ясное, светсеребрист и летний вечер так тих. Вот они снова одни, здесь, во дворе, средихлевов и амбаров. Он мог бы привлечь к себе эту незнакомую девушку, котораястоит, нагнувшись, и увести за овин. И эта мысль ему приходит, но из окон,может быть, смотрят. И он спешит наверх. А девушка несет голубей на кухню. Ивот уже никого нет, а воздух все еще звенит забытыми словами. Ты счастлив сомной? Счастлив! Как еще никогда! Тогда вспоминай меня, куда бы ты ни уехал, и окомнате, в которой благоухало садом, когда мы любили друг друга. Тебевосемнадцать, любимый… Когда мы станем совсем стариками…

Голоса батраков приближаются. И воздух, уже не звенит.

В саду

Как ни странно, но нападение на замок губернатора кончилось плохо длянаместника. В Нераке стало известно, что король Франции ему этого не простил. Аможет быть, именно то, что нападение не удалось, стоило бедняжке Вийяру егоместа? Дворянство заявило, что возмущено его дерзостью, и не только местное, нои в соседней провинции Лангедок, губернатор которой, Дамвиль, заключил сГенрихом союз. Дамвиль был «умеренным», принадлежал к «политикам» и охотнодействовал в пользу мира между обеими религиями. Но ведь и миролюбие не вовремямогло стоить места. Как бы то ни было, но Вийяру пришлось лишиться своего какраз потому, что он дошел до крайности в обратном. Его особенно яростнопреследовал и прямо дохнуть не давал один из влиятельнейших провинциальныхдворян, маршал Бирон. Бирон вел против Вийяра такую интригу, о размерах которойне подозревал даже Генрих, хотя Генрих о многом был осведомлен.

В то время у Генриха было немало других забот. Он хотел добиться от двора нетолько удаления своего наместника, — он горячо желал, чтобы его дорогаясестричка приехала к нему; не мог он дольше обходиться и без своего милогодруга королевы Наваррской. Бывали минуты, когда он искренне тосковал по Марго;человеческое тело никогда не забывает совсем те ласки, которые ему былидарованы. Частенько он думал и о том, что его католическим подданным не мешалобы увидеть рядом с ним сестру короля Франции; тогда сами собой распахнулись быдаже городские ворота Бордо! Что же касается его маленькой Катрин — ах, Катрин,поскорее бы ты очутилась здесь! Будешь восхищаться моими оранжереями, будешьучить попугаев говорить, будешь слушать пение удивительных птиц, которых ты ещеникогда не видела, Катрин, — канареек! Кроме того, девчурка такая пылкаягугенотка, что сейчас же поднимет меня во мнении сторонников истинной веры; амнение это, увы, не слишком высокое.

Причина, конечно, та, что он путался со многими женщинами. Но, во-первых,есть очень много таких, которые стоят нашей любви — каждая на свой лад: однапленяет своим пьянящим ароматом, другая — невинной чистотой цветка. У такой-тофрейлины недоверчивая мамаша, и Генрих скачет верхом целую ночь, чтобы поспетьк утру на раннее свидание. Отбить потаскуху у парня гораздо легче. Была уГенриха связь с женой угольщика. Тот жил в лесу, и у него обычно съезжалисьохотившиеся придворные. Она крепко любила своего короля, и он ее достаточногорячо, чтобы однажды заставить все общество — господ и слуг — прождать поддождем, пока он лежал с ней в постели. Кто не знает этих внезапных вспышекстрасти, которые проходят бесследно! Правда, через двадцать лет Генрихпожаловал угольщику дворянство. И не раз потом король вспоминал хижину в лесу ииспытанные им там незабываемые радости. Ибо женщина — это его живая связь снародом. В ней познает он народ, сливается с ним и благодарит его.

За сестрою в Париж он послал своего верного Фервака. Хотя честный вояка ипредал его, но успел также изменить и королю Франции, а что может быть надежнеечеловека, которому уже никто не доверяет! Фервак, несмотря на все препятствия,действительно доставил принцессу целой и невредимой, но она пробыла в Неракенедолго: брат самолично проводил ее. Но там и верования и нравы были строги,даже его собственные, когда он туда приезжал. В По, где обоих растила дорогаяматушка, его видели только с сестрой под зелеными деревьями их детства. Тамстояла причудливая беседка, и над ней склонялись высокие кроны. Сюда не разуходила и Жанна, когда ей хотелось посидеть со своими детьми в свежей, бодрящейтени, и ей чудилось, что в шелесте листьев она слышит дыхание божие. Природабыла тайной предвечного, одной из его тайн.

Садовники тоже служили богу, только под другими знаками, чем священники.Шантель — так звали садовника, с которым Генрих беседовал точно с мудрецом; онпостроил садовнику новый домик. А главная аллея парка носила имя мадам, имяЖанны. Там гуляют теперь ее дети; брат наклоняется к сестре. А сестрадумает:

«Смотри-ка! Да мы замешкались, и уже близится вечер. Сегодня сад кажется намтаинственнее, сумерки неслышно уносят его из обычного пространства и строяжизни. Даже каменная женщина, непрерывно льющая воду из своего бочонка, дажеона сравнялась цветом с вечерними кустами и уже лишена права на белизну иблеск. И все мы, как христиане, между собой равны: это особенно чувствуешь втакой час. Я, его сестра, без сомнения, должна видеть в нем своего государя, ноздесь он все-таки больше брат. Заговорить? Это так трудно, я боюсь. Но менятянет расспросить его об этой пресловутом бале в Ажене», — Братец!

— Что такое, сестричка?

— Ходят такие нехорошие слухи.

— Ты имеешь в виду бал в Ажене?

Она так испугалась, что вдруг остановилась. Ее хромота обычно почти не былазаметна, Екатерина даже могла танцевать. Но в этот миг она бы захромала. А братторопливо сказал: — Я знаю про эти разговоры, конечно, знаю; все это выдумалитолько затем, чтобы выжить меня с моими дворянами-протестантами из городаАжена. Сначала после моего побега из Лувра я решил жить там. И сейчас жедуховенство с церковных кафедр начало травить нас. Господин де Вийяр немедленнопринялся клеветать. А самое худшее просто выдумали католические дамы, которымзахотелось позабавиться. Знай, сестричка, что немало представительниц твоегопола любят сочинять то, чего на самом деле не было.

— Оставь это, братец, скажи только: правда, будто на бале в Ажене, когда взале было полным-полно городских дам, ты и твои дворяне вдруг погасилисвечи?

— Нет. Я бы этого не сказал. Правда, я заметил, что в большой зале сталонесколько темнее. Может быть, много свечей догорело одновременно. А иногда ихзадувают из озорства; даже сами дамы.

Но тут Екатерина рассердилась.

— Ты отрицаешь слишком многое. Лучше бы у тебя было поменьше отговорок,тогда я в остальном охотнее тебе поверила бы. — Это уже не были слова неопытнойдевушки: это был не ее детский голосок, испуганно повышавшийся на концах слов.И Генрих, в свою очередь, испугался: теперь с ним говорила не сестра, а егострогая мать. Разницы он не мог увидеть, ибо уже стемнело. И он, точно мальчик,признался:

— Говорят, мои дворяне старались перецеловать дам в темноте. Но ни один непохвалялся тем, что хоть одну из них обесчестил. А возможность у них была, идаже подходящее расположение духа. Потом, конечно, все отпирались, так какразразился скандал.

— Хорошо же вы вели себя! — сказали Жанна и Екатерина. — Разве это тестрогие нравы, которые ты должен был беречь у нас на родине? Нет, тыпредпочитаешь показывать, чему научился в замке Лувр от врагов истиннойверы.

У него даже дыхание перехватило. То, что он затем услышал, задевало уже еголично: — Дело не только в том, что несколько обесчещенных дам умерли от страхаи стыда. Ты повинен еще во многих несчастиях, они происходят повсюду, где ты,во время своих разъездов, совращаешь женщин. Я не хочу их перечислять иприводить имена, ты и сам отлично знаешь. Лучше я напомню тебе, что мы должнылюбить бога, а не женщин.

Он молчал. Проповедь, которую начала сестра, необходимо было выслушать доконца.

— Нам прежде всего надлежит упражнять свое сердце в повиновении богу. Сэтого надо начинать; но вполне мы достигнем цели, только если в этом будутучаствовать и наши глаза, руки, ноги — все наше существо. Жестокие руки говорято сердце, полном злобы, а бесстыжие глаза — о сердце порочном.

Она продолжала горячо и красноречиво убеждать его. Принцесса Екатеринаполучала письма из Женевы и старалась запомнить их содержание, но и ейпредстояло уже недолго следовать этим советам. А ее брат Генрих в темнотерасплакался. Слезы у него лились легко, даже по поводу того, чего изменить былонельзя, да и менять не хотелось; сейчас он разумел под этим не толькособственную натуру, но и столь родственную ему натуру сестры. С присущим ейблагочестивым рвением боролась бедняжка против своей любви к кузену ГенрихуБурбону, который в данное время охотился на кабанов. Но достаточно будет емуявиться собственной особой, и все произойдет так быстро, что Екатеринаопомниться не успеет! Детской невинности должен прийти конец — это брат иоплакивал. С другой стороны, он находил совершенно естественным, что конец ееневинности когда-нибудь наступит. Он ласково обнял сестру со смешанным чувствомжалости и одобрения и прервал поцелуем ее самую удачную сентенцию. Затем отвелЕкатерину домой.

И поскольку всякая нежность, даже по отношению к собственной плоти и крови,и всякое волнение чувств может быть переведено на язык денег, принцессаЕкатерина на другое утро получила от своего дорогого брата в подарок одингородок, который и ему самому пока не принадлежал. Мятежный городок, до сих порне желавший его впустить; Генриху предстояло еще завоевать его для своейдорогой сестрички. И еще много восхитительных подарков получала онавпоследствии от своего брата-короля, когда дарить стало для него возможным.Однажды он преподнес ей семьсот прекрасных жемчужин и сердечко, осыпанноеалмазами; о цене была осведомлена только его счетная палата. Впрочем, и часы,проводимые им в По, всегда были считанные. И вот уже на прекрасную мебель вбольшом городском дворце опять надевают чехлы; для Генриха она останетсянавсегда самой красивой. А драгоценных камней Наваррской короны он не коснется,даже когда у него не будет сорочки на смену. Итак, на коней! Посетимбеспокойные провинции! Марго нам тоже доставляет одни заботы! Брата Франциска,решившего бежать во Фландрию, она спустила на веревке из своего окна, потомсожгла веревку в камине и чуть не спалила весь Лувр. А сама тоже умчалась воФландрию, и начались отчаянные проделки! Да, друзья, отчаянные! Так говоритГенрих в своем тайном совете.

Тайный совет

Члены совета попарно направляются в замок. Парадная лестница в садураздваивается, и те господа придворные, которые не в ладах друг с другом, могутподниматься с разных сторон. Между обоими крыльями лестницы из стены бьет ключи стекает в полукруглый водоем. Мраморные перила тянутся от столбика к столбикутаким мягким изгибом, что каждый их невольно коснется рукой. Взгляд легкоохватывает скромный орнамент, которым резец так любовно оживил камень. Но наполпути оба крыла сливаются. Лестница становится широкой, парадной, она ведет вкоролевский замок. Слышны юношеские шаги, звонкие голоса, большинство членовсовета спешит через двор наверх и повертывает направо. Они поднимаются нанесколько ступенек, затем идут колоннадой, которая тянется вдоль фасада; накапители каждой колонны изображено какое-нибудь легендарное событие. Дверикомнат распахнуты настежь, стоит сияющий день. Быстро входят члены совета всамую большую комнату, рассаживаются на скамьях и деревянных табуретах,встречают друг друга взволнованными разговорами, обнимаются, смеясь, илисердито расходятся; все это — пока еще не вошел их государь.

В стене, непроницаемой для пуль и лишенной окон, помещается скрытый постнаблюдателя. В единственную бойницу, между прутьями решетки, солдат видит внизувесь внешний двор, крепостной ров и всю местность за ним. От городских вороттянется проезжая дорога, а на ней могут появиться враги. Мир и безопасностьцарят на обоих берегах зеленого Баиза — по эту и по ту сторону мостов. Ихназывают Старый мост и Новый. Один перекинут к тихому парку «Ла Гаренн», другойсоединяет между собой две части города. Те, кто живут подле самого замка,находятся под надежной защитой. По другую сторону моста строятся господапридворные — с тех пор как здесь обосновался двор. Ремесленники, лавочники,челядь теснятся поближе к прочным домам сильных мира сего. Так вырастают, какзародыш нового города, целые улички, извилистые, тесные, посередине текут ручьии играют дети. Малыши с криками берут приступом высокий старый мост, старикиосторожно пробираются по нему на тот берег. И по отражению его широких арок вглубокой воде скользят одна за другой тени всех, кто живет здесь.

На верхней площадке дворцовой лестницы, где стоит круглая каменная скамья,два господина поджидают Генриха. Господин в дорожном плаще — это Филипп Морней,он считает, что Генрих ведет себя необдуманно: ездит один, когда уже темнеет, ав стране война, опять война. Мир, названный по имени монсеньера, продержалсянедолго.

Король Наваррский отправил своего дипломата искать союзников, но большинствовсеми способами старается уклониться. Есть, правда, кузен убитого Колиньи — всвое время Монморанси сам был узником в Бастилии и находился ближе к смерти,чем к жизни. И все-таки этот толстяк слишком ленив для мести или длясправедливости, как выражается Морней, и для религии, добавляет он. «Но как тытепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст моих» [24], — поясняет гугенот и доказывает — тоже отнюдь не горячимисловами, — почему должны пасть все те, кто старается извлечь из религии лишьвыгоду и недостаточно благороден, чтобы бескорыстно служить ей. ГерцогаАнжуйского, который вслепую охотится за королевствами для самого себя, Морнейпокинул и после многих опасностей и приключений приехал к такому государю, скоторым он попытается связать свою судьбу, хотя государь этот до сих пор ведетвесьма легкомысленную жизнь.

Но ведь не все решает натура, гораздо важней предназначение. И бог сильнее,чем страсти его избранника. В глубине души праведный Морней ничуть невстревожен тем, что Генрих опаздывает. Ведь он под высокой защитой.

— Вы были захвачены в плен, когда ехали сюда? — спросил господин, сидевшийрядом с ним на скамье.

— Но меня не узнали, — ответил Морней и пожал плечами; он был уверен, что внужную минуту его врагов поразила слепота. — Послушайте, как было дело,господин де Лузиньян. Мы смотрели на развалины вашего родового замка, всекругом заливал волшебный свет, так что было нетрудно поверить в сказку. Там встарину ваш предок встречал фею Мелузину, и она подарила ему такое же счастье игоре, какими земные женщины могут одарить нас в любое время. По вине феиМелузины наше внимание было отвлечено, поэтому два десятка вооруженных людейнастигли нас раньше, чем мы успели перескочить через ров. В подобныхобстоятельствах все дело в том, чтобы удачно выдать себя за другого и никак непоходить на гугенота.

Второй господин невольно рассмеялся. Если кто и походил на гугенота, то уж,конечно, Филипп Морней. И не только потому, что на его темной одежде белелскромный отложной воротник: его выдавала манера держаться, да и выражение лицабыло достаточно красноречивым. Взор не был вызывающим, но не был и обращенвнутрь. Этот взор словно вопрошал людскую совесть — разумный и спокойный, и лобвсегда был гладок. До самой старости останется этот лоб без морщин, ибо Морнейчист перед своим богом. И этот лоб будет выситься нетронутым плоскогорьем надувядшим лицом, на котором со временем появятся пятна и проложенные скорбьюборозды. Так будет некогда. Но сейчас он сидит на полукруглой каменной скамье,молодой и отважный, и ждет государя, возвышению которого ему надлежитсопутствовать. Морней и не подозревает о том, какие слова ему сужденопроизнести в далеком будущем над телом своего государя: «Мы вынуждены сообщитьпечальную, ужасную весть. Наш король, величайший король христианского мира запоследние пятьсот лет…»

Небо было очень ясным, серебряным был его свет, и мягко надвигался вечер.Генрих вышел из своего сада и прошел по новому мосту, неся в руках охапкуцветов. Увидев, что на верху лестницы стоят оба господина, он бросился к нимбегом, потребовав еще издали, чтобы его посол сделал ему доклад; выслушал его,и хотя посол не сообщил ничего утешительного, протянул ему цветок. — Кто-тоощипал его, — добавил Генрих. И невольно повел плечом в сторону беседки наберегу реки: тут они сразу поняли, кто. В тот же миг в замке над ними поднялсяужасающий шум. — Мои гугеноты убивают моих католиков! — воскликнул Генрих икинулся на замковый двор.

И в самом деле, господин де Лаварден поссорился с господином де Рони: Рони,молодой забияка, вывел своего начальника из себя, ибо нарушил дисциплину.Остальные дворяне тоже подняли крик, в комнате стоял отчаянный гам, и выяснитьпричину было невозможно. К счастью, Генрих и так отлично знал ее. Город, кудакапитан Лаварден послал прапорщика Рони, приказав занять потерянную позицию,назывался Марманд. Генриху самому пришлось вызволять оттуда мальчишку и егогорстку аркебузиров; однако он не смог предотвратить их довольно плачевногоотступления с единственной пушкой и двумя кулевринами, для которых не осталосьядер. Лаварден не желал, чтобы хоть один человек напоминал ему об этойнеудавшейся атаке на Марманд, которую он затеял против желания своего короля. Атеперь его прапорщик все-таки заговорил об этой дурацкой истории. — Молокосос!— рявкнул рассерженный начальник. — Утритесь, у вас молоко на губах не обсохло!— Рони сейчас же полез драться, причем часть дворян усердно подзадоривалапротивников, другие старались развести их. Трудно было даже поверить, что вкомнате, где находилось всего пять — шесть человек, мог подняться такой шум;впрочем, все это происходило лишь от избытка кипучих сил и жизнерадостности.И вот вошел Генрих с охапкой цветов; он бросил их своим дворянам, а своегоРони наказал по заслугам: Генрих заявил, что его службе в самой лучшей роте ипод командой лучшего из начальников теперь конец и что из внимания к крайнейюности Рони он сам, король, берется его воспитывать. Юноша не противился,ибо в сущности на это и рассчитывал. Его лицо тут же приняло свое обычноеспокойное и рассудительное выражение. Успокоился и Лаварден, да тут ещекороль обнял его.

 вернуться

24.

Цитата из Апокалипсиса (Откровения св. Иоанна Богослова), III, 16.

Кто-то стал возмущаться несколькими городками, которые якобы позволяли себесовершать всякие зверства. Войско короля Наваррского кочевало по стране, неуставая мстить, насаждать мир и водворять порядок. Здесь же действовал тайныйсовет, каждый член имел право высказать королю свое мнение, и многие упрекалиего в том, что ведет он войну недостаточно сурово. Его двоюродный брат Кондеосуществляет свои военные операции гораздо энергичнее, и он-де жалуется нанерешительность Генриха. — Ведь это моя страна, а не его, — сказал Генрих,больше для себя, чем для других, и только Морней насторожился. Члены тайногосовета обычно говорили все сразу, шумно перебивая друг друга. Генрих привлек ксебе всеобщее внимание, начав рассказывать о королеве Наваррской. Он уселся настол, свесил одну ногу, другую поджал под себя и, покусывая стебелек розы,фыркал, как бы сдерживая смех; на самом деле он вовсе не испытывал особойрадости.

Королева Наваррская сначала помогла бежать своему брату монсеньеру, затем,опережая его, поспешила во Фландрию, чтобы там подготовить для него почву.Опасно, опасно затевать такое дело в стране, которую попирают сапоги испанцев,и самый большой сапог — дон Хуан Австрийский. — Но королева, моя супруга, всехпровела под предлогом болезни, которую она будто бы должна лечить водами Спа. Аиспанцы, да будет вам известно, народ недалекий, ходят словно на ходулях, и шеяу них не гнется, как и их высоченные крахмальные воротники; поэтому они ничегоне видят, что делается на земле. Так вот, не успели испанцы сообразить, о чемговорит королева, как ее величество взбунтовала всю страну. Правда, дон ХуанАвстрийский спохватился и тут же поспешил выпроводить ее из своих владений. Аим еще накануне вечером был устроен бал в ее честь. Но тут уж ничего неподелаешь, родной брат, король Франции, выдал ее испанцам из страха перед дономФилиппом.

Присутствующие ответили негодующим смехом, раздалось несколько проклятий.Генрих же, стиснув зубы, задумчиво добавил: — Ничего! По крайней мере во времяэтой поездки моя Марго чувствовала себя ужасно важной дамой, пока ее невыгнали. Золоченые кареты и бархатные носилки, в них сидит всемилостивейшаякоролева, и повсюду ее с восхищением встречают белокурые люди. И сама она ввосхищении. Вообще-то ей не очень сладко живется, моей бедной Марго, при такойсемейке. Ей следовало бы ко мне приехать. Здесь она мне нужна. К сожалению, еебрат-король запрещает ей жить с гугенотом. — Последние слова он сказал оченьгромко: Генрих заметил, что среди всеобщего шума только один человеквнимательно на него смотрит, — и это его дипломат.

— Как ни печально, господин де Морней, но король Франции ненавидит своюсестру и не разрешает ей видеться с нами.

В ответ Морней заметил, что ее величество королева Наваррская после своейнеудачной поездки во Фландрию, наверно, ничего так страстно не желает, каквстречи со своим супругом. Это все Лига восстанавливает царственного братапротив его сестры. Герцог Гиз…

— Давайте выйдем, — предложил Генрих и первым покинул комнату. Они быстро,как любил Генрих, прошлись по коридору — туда, обратно. Посол, прибывший из-подПарижа, рассказал о последних убийствах в замке Лувр. Гиз держит короля внепрестанном страхе и трепете. И король все чаще уезжает в монастырь; его гониттуда не только ужас перед потусторонним миром. Помимо собственной смерти, онбоится, что его дом вымрет, ибо королева до сих пор не подарила ему сына.

— И никогда не подарит, — быстро вставил Генрих. — У Валуа больше не будетсыновей. — Он умолчал о том, от кого узнал это наверняка: от своей матери,Жанны. Морней посмотрел на него и сказал себе, что господь бог правильносделал, приведя его к этому государю. И в то же мгновение он прозрелокончательно и понял, кто такой Генрих: вовсе не мельник из Барбасты, и небабник, и не командир двухсот вооруженных солдат, но будущий король, вполнесознающий себя избранником. Он надел на себя личину оттого, что мудр да иподождать может: молодость длится долго. Но Генрих никогда не забывал о своемпредназначении. И когда он открыл теперь Морнею свое сердце, Морней низкосклонился перед молодым государем. Слова уже были не нужны, они поняли другдруга. Генрих только указал ему легким движением руки на парк «Ла Гаренн», гдеим скоро предстояло встретиться без свидетелей.

Им помешали. Два старых друга Генриха — д’Обинье и дю Барта —воспользовались своим правом в любую минуту прерывать беседу своего короля.Они бросились бегом через двор, стремительно поднялись по лестнице и сейчас жезаговорили, перебивая друг друга. Правда, новость, которую они сообщили, стоилатого. Маркиз де Вийяр смещен. После неудавшегося нападения на замок губернаторанаместник попал в немилость, и король Франции назначил на его место маршалаБирона, который действительно все сделал, чтобы это заслужить. ОсобенноАгриппа уверял, что так оно и есть. Полный радостных надежд, расхваливал оннового наместника, который будто бы из одного душевного благородства употребилвсе свое влияние при дворе, чтобы сместить своего угрюмого предшественника. ДюБарта, у которого был совсем другой темперамент, ждал, что, напротив, новыйнаместник окажется еще вреднее. Когда члены тайного совета узнали об этойзамене, они тоже разделились на два лагеря.

Наиболее благоразумные, такие, как Рони и Лафорс, который был католиком,видели в Бироне прежде всего злобного и желчного человека. Однажды в порывеярости он разрубил саблей морду своей лошади, а это не говорило в его пользу.Лаварден и Тюрен, тоже принадлежавшие к различным вероисповеданиям, были,однако, согласны в том, что маршал Бирон все же заслуживает некоторого доверия:он ведь принадлежит к одному из самых старинных родов Гиенни. Поэтому,естественно, он будет стремиться поддерживать здесь мир. Это казалосьубедительным. Но Генрих, пока шумел и спорил его совет, прочел королевскийприказ, который ему передали старые друзья, И там было написано, что маршалуБирону даются неограниченная власть и полномочия распоряжаться по всейпровинции Гиеннь в отсутствие короля Наваррского. Как будто я отсутствую, ну,например, сижу пленником в Лувре! Так это понял Генрих. Ему стало холодно,потом бросило в жар. Он свернул приказ в трубку и никому не показал.

Морней, или Добродетель

Рано утром Морней отправился в парк «Ла Гаренн». Там не было еще дажечасовых. Когда придет король, никто не будет наблюдать за ними, и их разговоростанется тайной. Посол Генриха надеялся, что король сообразит, насколько этоудобный случай для беседы, и явится один. Морней был весьма высокого мнения освоих дипломатических действиях, где бы они ни имели место — в Англии, воФландрии, во время войны или при заключении мира. Ожидая Генриха в парке «ЛаГаренн» и слушая щебетание и трели ранних птиц, он предавался размышлениям овеличии творца, допускающего, чтобы невиннейшая природа так тесно соприкасаласьс нашим мерзким миром; а через своего сына воссоединил он то и другое, ибоИисус умер в поту и крови, как умираем и мы, и так же, как мы, только еще болеетрогательно, нес в себе песнь земли. Морней записал эту мысль на своихтабличках для жены своей Шарлотты Арбалест. Уже три года, как они поженились,но бывали часто и долго в разлуке — из-за поездок мужа, ибо государи посылалиего добывать деньги все снова и снова, И Морнею приходилось больше вести счетдолгам и процентам, чем речам о жизни и смерти. Но их он все-таки записывал потребованию своей невесты, после того как они обрели друг, друга в Седане, вгерцогстве Бульонском, этом убежище беглецов.

Их встреча произошла в суровое время, когда действительно шел вопрос о жизнии смерти, — через два года после Варфоломеевской ночи, и оба они, хоть и нестали ее жертвами, но продолжали жить только ради славы божией, гонимые и вбедности. Поместья Шарлотты были конфискованы, так как и отец ее и первый мужпринадлежали к последователям истинной веры. Друзья тогда убеждали молодогоМорнея вступить в более выгодный брак; он же отвечал, что злато и серебро —последнее, о чем следует думать, выбирая себе жену; главное — благонравие,страх божий и добрая слава. Всем этим обладала Шарлотта; кроме того, у нее былясный ум — и она занималась математикой, зоркий глаз — и она рисовала. Она быламилосердна к беднякам и умела внушить страх даже сильным мира сего своейнепримиримостью ко всякому злу. Но больше всего старалась она всей силоюсвоего рвения служить богу и церкви. Именно это, а не злато и серебро принеслаона мужу в приданое. И Морней почувствовал себя богачом, когда она рассказалаему, что еще ее отец однажды в Страсбурге присутствовал при том, как мейстерМартин Лютер спорил с другими докторами богословия. А Лютер никогда и не был вСтрасбурге: Морней справлялся. Но если рассказ отца так светло преобразился — вее воспоминаниях, то разрушать высокое воодушевление Шарлотты Морней не хотел,и он промолчал. Таков был его брак с этой гугеноткой.

— Вы меня поняли и встали рано, — вдруг сказал Генрих; он вошел в беседкунезаметно и сел подле Морнея. Затем тут же спросил: — Что вы скажете о моемтайном совете?

— Он слишком мало тайный и слишком шумный, — отозвался Морней, не моргнувглазом, хотя Генрих и подмигнул ему.

— О маршале Бироне плели много вздору. Верно? Он мне искренний друг.Таково, должно быть, ваше мнение?

— Сир! Будь он вам другом, не назначил бы его король Франции на этудолжность. Но, сделавшись вашим наместником, даже искренний друг скоро отошелбы от вас.

— Я вижу, что не зря мне хвалили ваш ум, — заметил Генрих. — Многому нампришлось научиться, а, Морней? Вам нелегко было в изгнании.

— А вам — в Лувре.

У обоих взгляд стал далеким. Но через миг они очнулись. Генрих продолжал:— Мне нужно быть крайне осторожным: двор снова хочет меня захватить в плен.Читайте! — Он развернул вчерашнее послание: вся власть и все полномочиямаршалу Бирону…

— «В отсутствие короля Наваррского», — громко прочел Морней.

— В мое отсутствие, — повторил Генрих и невольно Содрогнулся. — Нет — уж,довольно! — пылко заявил он. — Десятку лошадей не вытянуть меня в Париж!

— Вы вступите в него опять уже королем Франции, — твердо заявил Морней ипочтительно описал рукой полукруг — ни один царедворец не выполнил бы этот жестс таким совершенством. Генрих пожал плечами.

— Гиз со своей Лигой слишком силен. Я вам откроюсь: он стал слишком силендаже для испанского короля, и дон Филипп, чтобы обезопасить себя от Гиза,делает мне тайные предложения. Он намерен жениться на моей сестре Катрин, нибольше, ни меньше. А мне сулят какую-то инфанту. С королевой Наваррской. Онменя попросту разведет в Риме, где для него не существует препятствий.

Морней пристально посмотрел на Генриха, словно испытуя его совесть.

— А что же мне делать? — подавленно заметил тот. — Я вынужден согласиться.Или вам известен другой выход?

— Мне известно только одно, — заявил Морней, строго выпрямившись, — выникогда не должны забывать о том, кто вы: французский государь и защитникистинной веры.

— И что же, я должен просто-напросто отказаться от соблазнительногопредложения самого могущественного из властителей?

— Не только отказаться, но и довести о нем до сведения короля Франции.

— Вот это я как раз и сделал! — воскликнул Генрих, рассмеялся и вскочил.Лицо у гугенота посветлело. Они бросились друг другу в объятия.

— Морней! Ты все такой же, как тогда, в нашем отряде! Ты любил крайности имятеж, и ты произносил речи о том, что пурпур царей — это прах и тлен. Сам тыне был тогда безрассудным и не отказался ускользнуть от Варфоломеевской ночи,когда судьба дала тебе эту возможность.

Он похлопал Морнея по животу в знак одобрения и радости. — А ведь с уменияизбегать смерти и начинается дипломатия, так же как и военное искусство. — Сэтими словами Генрих взял Морнея под руку и повел прочь, делая при этом, каквсегда, большие шаги, которых в этой парковой аллее укладывалось ровно четыретысячи.

Еще не раз встречались потом рано поутру, никем не замечаемые, Генрих и егопосол. Впрочем, истинная причина, почему королю то и дело хотелось слышатьсоветы своего посла, осталась бы неизвестной, даже если бы кто-нибудь тайком иследил за ними. Морней видел в Генрихе будущего короля Франции — вот в чемзаключалась разгадка; и не только внутреннее чувство — единственное, на чтоопирался Генрих, — подсказывало это его дипломату: положение во всем миресовершенно очевидно свидетельствовало о том, что Франция — из всех королевствЗапада именно Франция — должна быть объединена твердой рукой принца крови. Неодна только Франция — весь христианский мир «жаждал истинного государя». Им ужене мог быть дряхлеющий Филипп со своей наскоро слепленной мировой державой,которая, как и он сам, приходила в упадок. Подобные государства не могутсуществовать, не посягая то и дело на свободу немногих наций, еще сохранившихсвою независимость. Но этим они только ускоряют собственный конец. И Морнейпредрекал все еще грозному Филиппу, что перед его смертью, которая будетпозорной, рука господня сурово покарает его. Морней этого не высказывал, алишь думал про себя. Вслух же он хладнокровно утверждал, что стремление любойценой расширить свое господство и безудержная жажда власти просто неразумны.Нельзя держать такое королевство, как Франция, в состоянии постоянноговнутреннего брожения и распада. Правда, Морней не говорил, что это безбожно ипреступно, но думал именно так. Говорил же, напротив, о логике событий и обистине, ибо достаточно истине появиться, как она побеждает.

Словом, Морней старался, чтобы Генрих не только через чувство, но и разумомясно понял все величие предстоящей ему судьбы. Пусть осознает, что истина — егосоюзник, и как истина моральная и как правда жизни: ибо одна без другойпреуспеть не может. Бог создал нас человеками, и мы сами — мера всех вещей,поэтому истинно и действительно только то, что мы признаем за таковое согласноврожденному нам закону. Столь высокая мудрость, мистическая, возвышенная иглубокая, должна была увлечь и соблазнить государя, который сам являлся еесредоточием. Предсказания будущего всегда заманчивы, даже в шесть утра, впарке, где еще стоит трепетная свежесть; иначе Генрих проспал бы еще добрыхчетыре часа, ибо его легкомысленные приключения оканчивались обычно поздноночью. Но он приходил, чтобы слушать разумные суждения о себе и своихврагах.

Свой путь к престолу, говорили ему, он должен, как ни странно, пройти вкачестве союзника, даже спасителя последнего Валуа, который до сих пор егоненавидит. Но тут Морней придерживался веления «любите врагов ваших», хотя это,конечно, не всегда полезно, ибо противоречит нашим человеческим склонностям.Нужно только ясно различать те случаи, когда это правило действительно полезно.Сам Генрих, по своей природе, был готов любить своих врагов, добиваться ихдружбы и даже предпочитать их друзьям. Может быть, он сам носил в себепредчувствие этого союза с последним Валуа, и лишь потом, когда все свершилось,убедил себя, что Морней уже давно назвал вещи своими именами. Также и гибельиспанской армады у берегов Англии Генрих предвидел за десять лет вперед. Когдаона действительно погибла, он решил, что Морней предрек это еще в парке «ЛаГаренн». Вероятно, посол действительно употребил слово «гибель», то ли говоря офлоте, то ли о мировой державе. Но отблеск его слов остался жить в душеГенриха. Ибо познание есть свет, и его излучает добродетель. Негодяи ничего незнают.

Генрих слушал голос добродетели, говорившей с ним устами Морнея. Слушать ееприятно, пока она говорит: ты молод и по натуре своей избранник; блестящиевозможности сочетаются с твоими блестящими дарованиями, они прямо для тебясозданы, эти возможности; пока не пробил час великих деяний, стань неоспоримымповелителем этой провинции и вождем твоей партии; не спеши, небо здесь ясное,десять лет пролетят, как один день. До сих пор добродетель говорила приятныевещи.

Но тут ей вздумалось однажды сказать и даже вручить Генриху соответствующуюдокладную, записку о том, что королю Наваррскому не мешало бы самое позднее ввосемь часов быть одетым и уже начать молитву вместе со своими пасторами. Затемему надлежало бы пойти в свой кабинет и выслушать по очереди доклады всех, комуон давал какие-либо поручения. И больше никаких шумных тайных советов, накоторых хохочут, несут всякий вздор и затевают споры. Морней требовал, чтобыГенрих из всех своих советников отобрал только самых добродетельных. Но ктотогда остался бы, кроме него самого? Генрих должен служить личным примером длявсего своего дома, и не только для дома, но и для всего королевстваНаваррского, и не только для него, но и для всего христианского мира. Морней нетерпел в государе, которого избрал себе, ничего заслуживающего порицания. Пустькаждый находит в нем то, чего больше всего жаждет, но еще никогда не встречал:государи — брата, суды — справедливость, народ — заботу о том, чтобы снять снего тяжкое бремя. Государь должен помнить, что ему надлежит действовать нетолько с достоинством, но и с блеском; особенно же не следует никому даватьповода для клеветы. Даже чистою совестью не должен он довольствоваться. Адальше речь шла уже о совсем щекотливых вещах. Этот молодой человек,относившийся к своему званию члена совета с глубокой серьезностью, заговорил онравственности самого государя.

— Простите, сир, вашему верному слуге еще одно слово. Но с громкимилюбовными связями, которым вы уделяете столько внимания, теперь уже порапокончить. Наступило время, когда вы должны быть связаны любовью со всемхристианским миром, и особенно с Францией.

«Вторая Катрин! — подумал Генрих. — «Я напоминаю тебе о том, что ты долженлюбить бога, а не женщин», — вот ее слова». А теперь и второй гугенотнепрестанно твердит ему об этом. Нет, голос добродетели уже не звучал приятно.Правда, она поторопилась, требуя от молодого государя той благопристойности,которая пока не отвечала ни его характеру, ни плачевному состоянию егомаленькой одичавшей страны. Но именно это и, пожалуй, только это, всегда было уГенриха уязвимым местом. Когда он уже стал признанным наследником французскогопрестола, упрямая добродетель через господина де Морнея опять обратилась к немус теми же назиданиями, и они опять оказались некстати, вызвали в Генрихе гнев инасмешку! Под конец добродетель совсем умолкла. А жизнь идет дальше безпредостережений, добродетель уже не вмешивается, и стареющий Генрих опускаетсяпод воздействием губительных страстей, с помощью которых он еще поддерживает всебе иллюзию молодости. Да, так будет, Генрих. Молодость и любовь станутнекогда заблуждением твоего все еще ненасытного сердца. И тогда Морней уженичего не скажет. Радуйся, что хоть сегодня он говорит!

Но Генрих, наоборот, отомстил ему за это на тайном совете, в котором,кстати, так никаких изменений и не произошло. Король в присутствии своего послаМорнея заявил: он-де больше обязан католикам, чем гугенотам. Если последние емуи служат, то лишь из корысти или религиозного усердия. А католикам от этого нетникакой выгоды, ради его величия они действуют в ущерб своей религии. И стольнесправедливо было это сравнение, что даже придворные католики не моглиотнестись к нему спокойно. Но Генрих забыл о том, что человека надо беречь ищадить; в присутствии своего посла он закаркал вороном. Дело в том, чторевнителей истинной веры прозвали воронами оттого, что они носят темную одежду,то и дело каркают псалмы и, по слухам, весьма падки на всякую добычу. Когдакороль дошел до столь явного оскорбления и затем продолжал каркать вполголоса,притаясь в углу, все сделали вид, что не замечают этого, и как раз католикиначали громко разговаривать, чтобы заглушить его карканье. Генрих же вскореисчез.

Выйдя, он заплакал от злости и стыда за свое отношение к добродетели,воплощением которой был гугенот Морней. Отныне Генрих замкнулся, он уже непринимал своего посла наедине, и во всяком случае не в парке «Ла Гаренн» вшесть утра, ибо поднимался теперь только в десять. Но это не мешало ему думатьо Филиппе Морнее и сравнивать с остальными придворными чаще всего не к ихвыгоде. Генрих говорил себе: «Вот д’Обинье — это друг: он торопил меня спобегом из Лувра, и дю Барта — друг: он спас мне жизнь в харчевне, — уже неговоря о д’Эльбефе, которого мне ужасно недостает: он охранял каждый мой шаг.Но кто они? Воины, и храбрость для них — дело естественное, никто ею нехвастается, и она даже краешком не соприкасается с добродетелью. Если взятьлюбого из моих приближенных, хотя бы самого умного из членов совета, что от нихостанется при сравнении с Морнеем? Все они привержены каким-либо порокам, иныедаже прегадким». Но Генрих тем охотнее извинял их. Дружба и власть короляспособны многое зачеркнуть. Однако ни один не обладал знанием, высоким иглубокомысленным знанием великого гугенота. А отсутствие знаний возместитьневозможно.

Агриппа, старый друг, злоупотреблял щедростью своего государя, как никто;счетной палате в По его имя было известно лучше всех прочих. Однажды он сказалодному дворянину что-то насчет короля, и притом настолько громко, что Генрих немог не услышать. Но придворный не разобрал его слов, и Генрих сам повторил их:«Он говорит, что я скряга и нет на свете столь неблагодарного человека, как я».В другой раз королю принесли собаку, издыхающую от голода, он когда-то любилее, а потом об ней забыл. На ошейнике у нее был вырезан сонет Агриппы,начинавшийся так:

Цитрон в былые дни на мягкой спал постели,
На ложе из камней теперь ночует он.
Неблагодарности и «дружества» закон,
Как все твои друзья, узнал твой пес на деле.
В конце было и нравоучение:

Придворные! Коль пес вам встретится порой,
Избитый, загнанный, голодный и худой, —
Поверьте, точно так отплатят вам за верность.
Прочтя эти стихи, Генрих изменился в лице. Сознание содеянной вины росло внем быстро и бурно, хотя потом он все и забывал. Он легче извинял другим ихпроступки, чем себе. Так, он держал в памяти только заслуги бедного Агриппы, ане вспыльчивость, присущую его поэтической натуре. Молодой Рони больше всего насвете любил деньги. Он их не тратил, а копил. К тому времени Рони успелполучить после отца наследство, сделался бароном и владельцем поместий насевере, у самых границ Нормандии. Когда Генриху нечем было платить своимсолдатам, барон Рони продал лес, но решился он на это в надежде, что благодаряпобедоносным походам короля Наваррского одолженная сумма удесятерится. ВНераке, по ту сторону старого моста, он построил себе дом, ибо выгодные делатребуют основательности. Своему государю он не позволял задевать себя даже вслучае тяжелой провинности: Рони тут же приходил в бешенство. Он ему-де невассал, не подданный, бросал юноша Генриху прямо в лицо, он может от него уйти,о чем на самом деле и не помышлял, хотя бы из-за своего дома. Генрих резкоотвечал, что, пожалуйста, скатертью дорога, он найдет себе слуг получше, но этотоже говорилось не всерьез. Каков бы там Рони ни был, он принадлежал к числулучших, хотя на время и уехал во Фландрию к богатой тетке, перед которой радимилых его сердцу денег прикинулся католиком.

Из двух барышень он выбрал менее красивую, но более богатую и на нейженился. Когда в окрестностях его замка на севере стала свирепствовать чума,барон Рони увез оттуда свою молодую супругу. Она сидела в запертой каретепосреди леса и не подпускала к себе мужа, боясь заразиться. Но барона труднобыло запугать. И чуму и другие препятствия он преодолевал с гордым задором.После перенесенной опасности он снимал панцирь и брался за счета. Он сражалсябок о бок с королем во всех его битвах. А когда Генрих уже сколотил своекоролевство, у него был готов отличный министр финансов.

Но сейчас оба еще молоды, вместе берут маленькие непокорные городки, рискуютжизнью из-за какого-нибудь знамени или вонючего рва; однако удачливый Рони неостается в накладе. И когда победители начинают грабеж, кто захватывает разомчетыре тысячи экю и к тому же спасает старика, их бывшего владельца, отжестокой солдатской расправы? Генрих хорошо знал этого юношу: Рони любил славу,почести и почти с равной силой — деньги. Однажды Генрих вздумал утешить иМорнея, что настанут, мол, времена, когда они оба будут богаты. Он сделал этонарочно, чтобы ввести Морнея в искушение. Однако тот сказал просто: — Я служу иуже тем богат.

С нарочитой жестокостью Генрих заявил:

— Меня ваши жертвы не интересуют, господин де Морней. Я думаю особственных.

— Все наши жертвы мы не людям приносим, а богу. — Смиренный ответ, но инравоучительный. Генрих вспыхнул.

Вскоре после того на их маленький отряд напали, выскочив из рощицы, всадникиБирона, они были многочисленнее. Королю Наваррскому и его спутникам оставалосьтолько повернуть и спасаться бегством под градом пуль. Когда они наконецпридержали коней, обнаружилось, что у короля на одном сапоге напрочь отстрелилиподметку. Нога была цела и невредима, и Генрих вытянул ее, чтобы кто-нибудьнадел на нее свой сапог. И, конечно, это сделал Морней. Генрих не видел еголица; Морней стоял, нагнувшись, и по шее у него ручьем бежала кровь.

— Морней! Вы ранены?

— Это булавочный укол в сравнении с опасностью, которая угрожала вашемувеличеству. Я прошу одной награды, сир: больше никогда не рискуйте стольнеобдуманно своей жизнью!

Генрих испугался. Впервые Морней просил о награде, и о какой! Теперь онподнял лицо, залитое кровью и уже побледневшее: — Мы оба не сомневались вдурных намерениях маршала Бирона, сир. — Вот и все. Но Генрих услышал за этимисловами и другие: «… Когда вы еще принимали меня как друга и без свидетелей впарке «Ла Гаренн». Сердце у него забилось. Он сказал вполголоса:

— Завтра, на том же месте и в тот же час.

Тягостная тайна

В ту ночь Филипп Морней спал мало, и совсем не спала его совесть. Он ужедавно боролся с собой — сказать или нет о том, что ему было известно. И вотслучай представился, и долг надо было выполнить. Когда временами от раны у негоделалась лихорадка, ему представлялось, что он стоит перед королем, он слышалсвой голос, который говорил торопливее, чем обычно, с гораздо более настойчивойубедительностью. Король же ничего не отрицал, даже некрасивые слухи о женемельника — об этой позорной и вдобавок опасной истории. Король сначала покаянноопустил голову, но потом снова поднял ее, как того горячо хотелось Морнею вбреду. Он не желал, чтобы его король был пристыжен. Еще меньше хотелось емуомрачить воспоминания Генриха о столь горячо любимой им особе. К сожалению,медлить было нельзя, если он все-таки надеялся удержать короля, уже катившегосяпо наклонной плоскости опасных страстей. Надо было ему показать, к чему ониприводят, а это мог сделать только один человек: тот, кто знал тягостнуютайну.

— Господи! Освободи меня от этой обязанности, — молил больной Морней, и вбреду его пожелание тотчас исполнялось. Ему не надо было выговаривать вслух то,что его так ужасно мучило, ибо король уже все знал. Случилось нечтонеобъяснимое: у короля, а не у Морнея были в руках обличающие документы. Он далих Морнею прочесть и стал уверять, что именно раскрытие этой тайны остановилоего и удержало на краю пропасти. Теперь он-де понял, что даже такая жизнь,посвященная богу, может быть настолько осквернена необоримыми вожделениямипола, что немногие друзья, знающие тайну, вспоминают о покойнице лишь с ужасоми жалостью. И какую же ценность имеет тогда то, что целый народ чтит, своюусопшую королеву, считая ее благочестивой и чистой! Я, сказал король Морнею вего бредовых сновидениях, хочу послушаться этого предостережения и приму меры,чтобы исправиться. Я прощаю всех, кто покорялся своей человеческой природе. Ясам в том повинен, и превыше всякой меры, но теперь конец, даю свое королевскоеслово.

Заручившись от своего короля этим обещанием, Морней спокойно уснул ипроснулся, только когда настало время идти в парк «Ла Гаренн». Голова у негобыла совершенно ясная, и все же ему сначала почудилось, будто оба документавместе с их тайной и в самом деле находятся в руках короля, а не его. Он дажераскрыл свою папку: оказалось, они спокойно лежат на месте. Все оставалось, какбыло, король ничего не знал, и над Морнеем по-прежнему тяготел суровыйдолг.

Случилось то, чего еще никогда не бывало: он вступил в аллею после своегокороля. Генрих уже мерил ее нетерпеливыми шагами. Завидев посла, он взял его заруку, сам довел до скамейки, бросил озабоченный взгляд на его забинтованнуюголову и осведомился, как он себя чувствует. Просто — пуля сорвала кусочек кожис волосами, пояснил Морней. Рана пустяковая и едва ли заслуживает королевскоговнимания. — Если угодно вашему величеству, поговорим лучше о делах.

— Они и вправду не терпят отлагательств, — отозвался Генрих, однаконерешительно помолчал, прежде чем заговорить о своих денежных затруднениях. ВМорнее ему чудилось что-то непривычное, чуть не страх. Наверно, плохо спал,решил Генрих и заговорил о своих крестьянах, которым он непременно хотелоблегчить подати. Но как тогда возместить недостачу? И он воскликнул снапускной шутливостью, хотя ему было не до шуток: — Вот если бы я могдействовать, как покойная королева, моя мать! Она сама себя наказывала за самыйничтожный проступок! Даже если забудет утром помолиться, и то вносит сто ливровв счетную палату. А мои штрафы были бы, наверное, покрупней, чем у моей дорогойматушки!

Наконец Морней преодолел свой страх. Это ведь был чисто человеческий страх— его вытеснило упование на бога. Он поднялся, а Генрих с любопытствомпосмотрел на него.

— Покойная королева, — начал Морней, как всегда спокойно и твердо, — быластрога к себе во всем, кроме все-таки одного: ее величество тайно вступили внедозволенный брак с графом Гойоном, он был потом убит в Варфоломеевскую ночь.Королева заключила этот брак помимо благословения церкви, не получила она его ипотом, ибо не захотела открыто признать совершенной ею ошибки. Она находиласьтогда в возрасте сорока трех лет; после смерти короля, вашего отца, прошлодевять лет. От господина де Гойона у нее был сын.

Генрих вскочил. — Сын? Это еще что за басни?

— В приходо-расходных книгах вашей счетной палаты, сир, нет басен. А тамзаписаны семьдесят пять ливров на воспитание ребенка, которого королева отдалав чужие руки двадцать третьего мая тысяча пятьсот семьдесят второго года.

— Она тогда отправилась в Париж… Хотела женить меня… и умерла. — Генрихговорил, запинаясь, из глаз его брызнули слезы. В какое-то мгновение, быстрое,как мысль, Жанна в его глазах еще успела вырасти от этого нагромождения чужихсудеб вокруг нее, нежданных и неуловимых. У сына даже голова закружилась. Номысль пронеслась. И вдруг он вместо сыновней гордости почувствовалунижение.

— Неправда! — крикнул он срывающимся голосом. — Подлог! Клевета на женщину,которая не может ее опровергнуть!

Вместо ответа Морней протянул ему два исписанных листка. — Это еще что? —сейчас же опять воскликнул Генрих. — Кто смеет выступать сейчас с письменнымобвинением против нее?

Он взглянул на подписи, на подпись женевца де Беза; затем прочел отдельныефразы и наконец отступил перед неоспоримой истиной. Наиболее влиятельные членыконсистории подтверждали от имени протестантской церкви, что брак этотдействительно незаконный. Обе стороны обручились в присутствии двух-трехсвидетелей; как говорят обычно, они вступили в брак чести, а на самом деле вбрак против чести. Добрые нравы были попраны, брак состоялся без ведома ипризнания церкви — больше того, настоятельными пожеланиями церкви и ее советамипренебрегли. Пасторы потребовали именем божием, чтобы до официальногоузаконения брака супруги не виделись, а если уж нельзя этого избежать, то лишьизредка, и оставались вместе самое большее два-три дня: даже и так они будуттолько служить соблазном, которого не должны допускать, если не хотят навлечьна себя гнев господень. В случае неподчинения придется обе стороны заслуженно ипо справедливости отлучить от святого причастия.

Так тут и было написано. Королеве Жанне грозила высшим наказанием та самаярелигия, которой она принесла в жертву все: покой, счастье, свои силы и самоежизнь. «Если же зло умножится, от чего да сохранит нас господь бог, товынуждена будет и церковь прибегнуть к крайним мерам. Ибо столь великий соблазнне может быть допущен церковью божией…» Следовали подписи, и, конечно, всеони были подлинные. Достаточно запросить кого следует, и это будет установлено.Но у сына провинившейся Жанны не было никакой охоты оказывать пасторам честьтаким запросом. Ведь они действовали, исходя из чисто житейских предрассудков,а вовсе не творя волю господа бога — таково было его впечатление, самое первое,и таким оно осталось навсегда. Эти духовные особы говорили: «добрые нравы»,«соблазн», «законный брак» — все слова, не имеющие никакого отношения к духу.Наоборот, они лишь утверждают право людей в общежитии следить и шпионить другза другом, осуждать друг друга и оправдывать, а главное — отдавать нашуличность во власть некоей деспотической общины. «Нам даже любить не разрешаетсябез надзора, — думал с негодованием сын столь сурово наказанной Жанны. — Одноутешение, что и умирать нам приходится с большим шумом и у всех на глазах!» Нолицо Генриха не отразило его мыслей: он научился скрытности еще в замке Лувр, иему чудилось, что он опять находится там. Вокруг него уже не веяло воздухомсвободы — с той минуты, как он узнал о суровой каре, постигшей его дорогую матьтолько за то, что она полюбила. Он протянул документы Морнею.

— Оставьте это у себя! Или верните туда, откуда взяли.

— Эти бумаги находились в руках пастора Мерлена, который был при нашейпочитаемой королеве в ее последний час, — сказал Морней. — Покойная королевапоручила ему отдать их мне, чтобы не прочли ее дети.

— Теперь я их прочел, — только и ответил Генрих.

Морней с трудом перевел дыхание, затем сказал голосом, словно чужим отвнутренних усилий: — Королева созналась своему духовнику, что больше не в силахблюсти воздержание, после чего он тайно соединил ее с графом Гойоном. Он знал,что это не настоящее венчание, но сжалился над ней.

— Морней! — воскликнул Генрих также с мучительным напряжением. Затемпоследовало лишь беззвучное бормотание, словно бы вырвавшееся из егоистерзанной души. — Вы в самом деле ворон — ворон в белом чепце. Ваша повязка иваша рана защищают вас от меня, и вам это известно. Я ведь безоружен перед тем,кто еще вчера ради меня подставил голову под пулю, и вы этим злоупотребляете. Япринужден выслушать от вас, что моя мать была распутна так же, как распутен ия, и что я пойду по той же дорожке. Вот что вы задумали на тот случай, если яне буду вам покорен. Ворон! Вестник несчастья! — вдруг закричал он, крутоповернулся и удалился большими шагами. Голова его была опущена, и слезы падалина песок.

Затем наступил такой период, когда они с Морнеем ничего друг о друге незнали. Король ехал захватывать какой-нибудь непокорный городок, но своего послане брал с собой. Однако даже среди трудов и битв, в которых Генрих искалзабвения от тайных душевных мук, его одолевали думы. Ей минуло уже сорок три, аона все еще была не в силах блюсти воздержание. «Пулю!» — требовал сын королевыЖанны. Ее веселый сын требовал, чтобы в жарком бою его сразила пуля и сократиласрок, в течение которого ему еще предстоит унижаться, как унижалась его мать.Но когда он все-таки выходил из жаркого боя цел и невредим, он смеялся, ирадовался, и отпускал ему одному понятные шутки насчет его праведной матери,все же взявшей от жизни свою долю радостей.

У Генриха была потребность в постоянном передвижении, потому что, где быкороль ни задерживался, он тотчас узнавал самое скверное — странно, что до сихпор он никогда не обращал внимания на эти зловещие слухи. А в народерассказывали, что делала королева Жанна с теми, кто ей противился. Либостановись протестантом, либо бесследно исчезнешь в подземельях ее замка в По.Генрих видел эти подземелья, И тут же рядом пировали. Его мать была жестока воимя истинной веры; а так как она к тому же еще твердо решила сохранить в тайнесвой брак, то, вероятно, пользовалась этими подземельями, чтобы зажать ротзнавшим слишком много. И постепенно совсем другой образ возникал перед сыном, вкотором жизнь матери продолжалась. Он вспомнил, как однажды ему пророческипредстали ее так странно изменившиеся мертвые черты, — в тот день, когдапоследний посланец принес от нее последнюю весть. Ведь мертвые продолжают жить:они только изменяют свой вид. Они остаются подле нас, как быстро мы ми скачем,и вдруг являют нам совсем новое лицо: ты узнаешь меня? Да, мама.

Он не мог не признать, что она выросла в его глазах. Это была его перваямысль, вспыхнувшая в то мгновение, когда он узнал о ее тайном браке. Но толькосейчас мысль приобрела четкую форму. Жанна действительно выросла благодаряэтим нагроможденным вокруг нее чужим судьбам, но осталась, как и прежде,праведной, мужественной и чистой. И умерла она за все это, включая и своюпозднюю страсть. Хороша та смерть, которая подтверждает нашу жизнь. «Господинде Гойон, вы живы?» — так воскликнул некогда Генрих после Варфоломеевской ночи,впервые встретившись в большой зале Лувра с убийцами. В бессильной яростипризывал он тогда мертвецов, точно они здесь присутствовали: «Господин деГойон, вы живы?», — а тот уже не находился среди живых. Он не был в большойзале, он лежал на дне колодца и стал пищей для воронья. И лишь сегодня онвоскрес, как один из тех, кто знал его мать.

Однако и у Морнея иной раз душа была не на месте. Он раскаивался в том, чтопричинил боль своему королю, сомневался даже, нужно ли это было. Оказалось,что недостойная и опасная история с мельничихой продолжается, а ведь как разона-то и послужила для Морнея последним толчком, заставившим его открытьтяжелую тайну. Тревожило его и то обстоятельство, что король теперь осведомлено существовании брата, которого, однако, признать не может: это противоречилобы религиозной практике и нарушило бы общепринятый порядок. И Морней упрекалсебя за то, что при таком положении вещей решился потревожить тень графа деГойона. Генрих же, наоборот, был готов благодарить его за прямоту. И вот,растроганные, хоть и под влиянием различных чувств, они в один прекрасный деньснова заключили друг друга в объятия — это случилось неожиданно и без слов,которые только помешали бы.

Мельница

И вот Генрих едет на свою мельницу. Как часто совершает он этот путь один,без провожатых, сначала по берегу реки Гаронны, мимо старинного городка, потомв сторону! Он задевает за ветки деревьев, подковы его коня тонут в опавшихлистьях. На опушке рощи он останавливается и вглядывается в свою мельницу: невидно ли мельника там на холме, обдуваемом ветрами? Как хорошо, если б тотуехал куда-нибудь в своей телеге! Генрих жаждет остаться наедине с его женой.Впрочем, он имеет право приехать когда вздумается. Ведь мельник из Барбасты —это же он сам, всякий знает. И хоть арендатор, кажется, и не слишком хитер, авсе-таки этот неотесанный увалень переехал сюда с молоденькой, хорошенькойженой. Он знает своего государя и за аренду у него в долгу. Расплатиться он могбы молоденькой, хорошенькой женой, но прикасаться к ней государю не дозволено.Муж ревнив, как турок.

Легенда о мельнике из Барбасты живет в народе. Пожилые и простодушные людидействительно верят в то, что он собственноручно запускает крылья и собираетмуку, которая бежит из-под жернова. На самом деле он не завязал до сих пор ниодного мешка. Это делает арендатор, и жену он тоже скрутил крепко-накрепко.Король и супруг отлично понимают друг друга; каждый знает, чего хочет другой,каждый осторожен и все время начеку. Это их сблизило. Когда бы король низаехал, арендатор уговаривает его остаться откушать. Не жена дерзает на это, амуж. Он отлично сознает преимущества своего положения, этот коренастый малый,владелец соблазнительной женщины, однако ему еще никак не удается в полной меревоспользоваться ими. Но пусть только король попадется.

Нынче Генрих долго ждет на опушке, где на него падает тень; с мельницы егоне видно. Ее крылья вертятся — и все-таки в слуховом оконце ни разу непоказалось широкое, белое от муки лицо арендатора, окидывающего взглядомокрестность. А вот и жена! Она высовывает голову, всматривается в даль,щурится, ничего не видит, и все же на лице ее вдруг появляется лукавое и вместес тем боязливое выражение. Что бы это значило? Мука на ее щеках очень идет к еетемным глазам, и она такая стройная. «Мадлон!» Он спокойно может называть ееимя, они далеко друг от друга, крылья мельницы хлопают, ей не услышать. Толькосейчас она вздрагивает — его конь заржал; и перед тем, как отойти от окна, онаделает знак в сторону опушки, как бы говоря: «Иди! Я одна!»

Генрих привязывает лошадь, взбирается на холм, обходит его кругом,высматривая, не покажется ли где-нибудь арендатор. Наконец он входит вмельницу. Большая мукомольня перед ним как на ладони. У двух стен штабелямисложены мешки. Подле третьей работают жернова. А от четвертой, посвистывая,дует ветер, когда сквозняк приоткрывает дверь. Мельничиха быстро оборачивается:она сыпала зерно или притворяется, что сыплет. Косынка сползла с ее шеи, игруди холмиками светлой плоти торопливо поднимаются и опускаются от дыханияженщины, захваченной врасплох. — Мой государь, — говорит она и преклоняетколено, с достоинством подбирая юбку. Это уже не крестьянка, она понимает, чтотакое ирония, как только появляется Генрих, заговаривает книжным языком, и ееуже не заставишь выражаться проще. Это одна из хитростей, какими она егопривлекает.

— Мадлон, — сказал Генрих радостно и нетерпеливо. — Твой страж заснул вкаком-нибудь кабаке. У нас есть время. Давай, я завяжу тебе платок. — Вместоэтого он ловко расстегнул ей платье. Она не противилась, но повторяла: — У насже есть время, зачем вы так спешите, мой государь? Когда вы получите то, чегохотите, вы сядете на коня, и поминай как звали, а я себе все глаза выплачу повас. Я так люблю ваше общество, оттого что вы хорошо говорите, — добавила она,и хотя выражение лица оставалось почтительным, в узких глазах притаилось большенасмешливости, чем у супруги какого-нибудь маршала.

В этот миг Генрих преклонялся в образе мельничихи перед всем женским полом;поэтому совсем не обратил внимание на то, что она делает. Возле сложенных устены мешков с мукой она положила еще два, так что получилось нечто вродесиденья, а при желании — и ложа. Она на него опустилась и поманила к себеГенриха, оказавшись, таким образом, хозяйкой положения.

— Мой друг, — сказала мельничиха, — теперь мы могли бы сейчас же перейти клюбовным утехам; но это такое занятие, при котором я не желаю, чтобы меняпрерывали. А в это время дня люди уж непременно зайдут на мельницу. Что докабака, то если даже там кто-нибудь и заснул, так ведь оттуда до нас нет тысячишагов и спящий может вдруг проснуться. — Прекрасная мельничиха говорила звонкими ровным голосом, без всякого смущения, хотя Генрих старался тем временемсовлечь с нее юбку, в чем и преуспел… Казалось, все это происходит вовсе не снею. Она же была как будто поглощена только своими заботами и соображениями,обхватила округлой рукой его плечо, чтобы он внимательнее слушал, и наконецперешла к главному.

— Я хочу, чтобы мы в ближайшее время провели вместе целый день, с самогоутра и до вечера, и подарили друг другу всевозможные любовные радости иудовольствия, но так, чтобы никто посторонний или непрошеный не испортил намсамые приятные минуты. Ты ведь того же мнения, дружок?

— Насколько я понимаю твои назидания… — проговорил он и попытался ееопрокинуть навзничь, не замечая, что рука, нежно его обнимавшая, служила ей идля защиты. Так как ему пришлось отказаться от своего намерения, он рассмеялсяи вернулся к тому, что она говорила: — Значит, нужно на один день убрать отсюдатвоего мужа? Ведь верно, очаровательная Мадлон? Если таково твое намерение,так… и выполняй его! Лишь ты одна можешь это сделать.

— То-то и есть, что не могу, государь. Скорее ты один. — После чегопринялась объяснять, как именно это нужно, сделать. — Только ваши ведомства,сир, могут задержать мельника на целый день.

— Ты хочешь сказать: засадить?

Нет, она хотела сказать не это. Нужно составить документы, всестороннеобсудить их, несколько раз давать писцам на переделку, и только под вечер обестороны наконец их подпишут. Обе стороны? Ну да, ведь одна сторона — это Мишо,арендатор мельницы. — А другая? — Женщина помолчала, вглядываясь узкимиглазками в своего молодого короля и стараясь понять, угадает ли он. Ведьмужчины такие дуралеи, когда у них на уме совсем другое. — А вторая сторона— вы сами, сир, — наконец, заявила она, словно открывая ему тайну, понизилаголос и кротко кивнула — из жалости к его душевному состоянию. — Ваш нотариуссоставит вместо вас главные документы, а мы тут будем покамест наслаждатьсяизо всех сил.

Последние слова она снова произнесла громче, и притом с оттенком блаженногоожидания, хотя в этом блаженстве сквозила тихая насмешка. И тут он вдруг сразупонял все: его намеревались обобрать. В предполагаемых документах должно былобыть сказано, что право на владение мельницей он переуступает простодушномусупругу. Такова цена этой женщины, и она будет любить добросовестно; Мишонапрасно надеялся избежать рогов при этакой сделке. «Ибо ей хочется получитьвсе: и мельницу, и любовь, а главное — одержать победу над обоими мужчинами», —думал Генрих.

— Я понял, — сказал он только; и в эту минуту он не требовал от Мадлонничего, кроме того, что она сама ему уже дала: женской хитрости, которая такизобретательна, искусства обещаний, увертливости и неумолимости ее сладостногосердца.

А в следующее мгновение он подумал: «Мошенница, это тебе не удастся!»— и решительно повалил ее. Но она сейчас же крикнула: «Мишо!» Один из сложенныху стены мешков вдруг выдвинулся вперед, из-за него вылез арендатор и, какмедведь, навалился на Генриха. Чтобы сбросить с себя эту тяжесть, Генрихупонадобилась поистине не меньшая увертливость, чем мельничихе, когда онастаралась прибрать его к рукам. Она же следила за гостем с искреннимвосхищением знатока, предоставив мужа его участи.

Так как государь уже благополучно встал на ноги и отскочил от арендатора,этот увалень загнулся и своей толстой башкой вознамерился ударить короля вживот. Но увалень был брошен наземь, и Генрих властно крикнул: «Мишо!», —однако он опоздал. Лоб у арендатора посинел и распух, и олух, казалось, близокк апоплексическому удару. Вцепившись в руку своего государя, он поднялся сполу, продолжая, однако, крепко держать ее. Генрих и не противился: только быэтот болван успокоился и дело не кончилось скандалом. Поэтому Генрих далмельнику тащить себя, куда тому хотелось. А Мишо, спотыкаясь, топтался помукомольне в слепой ярости, впрочем, ярость эта, возможно, была уже не такслепа, как представлялось Генриху, ибо они вдруг очутились у края глубокогосруба, в котором вращался мельничный винт.

Чуть не сделав последний шаг, Генрих понял намерение арендатора и пинкомотбросил его от себя. — Иначе все было бы кончено. Арендатор толкнул бы его вколодец, и руку до плеча затянуло бы железным винтом.

Ужас разнообразен в своих проявлениях. Арендатор Мишо валяется в ногах укороля и тихонько воет — это напоминает далекий рев осла. Притом он время отвремени вывертывает шею, желая убедиться, что король действительно цел иневредим, а затем снова начинается валяние в ногах и вытье. Лицо Мадлон сталобелее муки, голова у нее трясется, как у старухи, мельничиха опустилась наколени; она старается молитвенно сложить воздетые руки, но они слишком сильнодрожат.

Чувствуя, что его трясет ледяной озноб, и все-таки звонко смеясь, покидаетГенрих эту пару, выбирается с мельницы, бежит, хохочет, стряхивает с себя муку,стряхивает приключение. Бывают в жизни такие происшествия, которым надлежитостаться в нашей памяти столь же сумбурными и внезапными, какими они были вдействительности; особенно же враждебные нападения на войне и в любви.Довольно бесславно, но зато отделавшись только страхом, вскакиваешь на коня идаешь ему шпоры. В стране ведь есть великое множество мельниц и пропастьмельничих. Эта мельница меня так скоро не увидит. А если как-нибудь все-такипроехать мимо?

Новая картина. Мельник Мишо принимает за своим столом короля, король ужесостарился, у него седая борода и шляпа с пером. Ему повсюду предшествует молвао его бесчисленных битвах за королевство. Ему сопутствуют все его легендарныелюбовные истории с дочерьми народа. Пять человек сидят вокруг стола, всеугощаются из большой глиняной миски, перед каждым — ломти хлеба и кружка свином. Уже вечер, и от сквозняков, гуляющих по мельнице, колышутся над головамичетыре огонька, горящие на носиках лампы. Позади стоит темнота, свет падаетсидящим на грудь, мягко и вкрадчиво выхватывает из мрака фигуры людей.

Король слегка оперся на стол и держит в руке стакан. Все четверо держатстаканы — кроме мельничихи.

Вот сидит она, уже немолодая, наклонившись вперед, погрузившись ввоспоминания, и не сводит глаз со своего короля, который мечтательно смотритвдаль, хотя сидят они друг против друга несколько в стороне от остальных, наодном конце стола. Поодаль от них двое молодых людей — дочь и работникмельника, они чокаются, и их взгляды самозабвенно и благоговейно сливаются.Последним поднимает свой стакан мельник, сидящий на том конце стола; онразмахивает шляпой и поет песню о галантном короле. Мишо уже седой, преданносмотрит он на своего короля и ободряюще поет ему, ибо твердо знает, что корольлюбит народ и всех дочерей народа.

И песня дает молодой паре еще раз почувствовать всю силу их любви, а темдвум, что уже состарились, мучительно и радостно просветляет воспоминания.Король, слегка наклонившись и подставив ухо, улыбается, как тот, для кого вселучшее уже позади. Мадлон тех прошлых дней, только ты это поймешь! Разве небыло тогда хорошо и радостно, несмотря на коварное нападение мельника? Вы обе,наверно, это испытали. Во всяком случае, Флеретта — чистый рассвет, роса ицветок — позднее не узнала своего возлюбленного, а теперь ее уж давно нет вживых.

Враг

Случай на мельнице стал так же широко известен по всей стране, как и историяна бале в Ажене. В прошлый раз губернатор решил, что виновник всех этихпересудов — его наместник; наместника обвинял он и теперь. Однако Биронперещеголял своего предшественника. Сама мельничиха, вероятно, молчала. Но мужмог напиться и все выболтать; странно было только одно: та обстоятельность, скакой было использовано его признание. Мельника судил суд в Ажене, в том жегороде, в котором произошел и первый скандал. Губернатор охотно бы не дал судудопрашивать арендатора; однако перед носом у его людей ворота захлопнулись, ана стене расхаживали защитники города.

В тот день маршала Бирона не было в Ажене: он не стал бы действовать стольоткрыто. Обычно он избегал того города, который запирал перед губернаторомворота, а число таких городов все увеличивалось. Он не отдавал никакихопределенных приказаний. И Генрих едва ли мог бы обвинить наместника в томвооруженном нападении, которое стоило ему самому подметки, а господину деМорнею — куска кожи на голове и прядки волос. Но маршал Бирон был мастероминтриги, причем сам умел очень ловко оставаться в тени — способность, довольнонеобычная для человека вспыльчивого. Он много читал; быть может, коварству егонаучили книги, хотя другие благодаря чтению скорее сохраняют душевную чистоту.Как бы там ни было, но он постарался создать губернатору худую славу и нетолько в смысле его любовных связей. Ходили слухи, что хотя Генрих и совращаетженщин, но главное — покушается на жизнь мужчин. И не один дворянин пересталдоверять ему; среди них были и те, чью жизнь и имущество Генрих защищал отубийц и поджигателей. Ведь человека нравственно распущенного легко обвинить и вотсутствии справедливости, хотя в этом деле заслуги губернатора перед егостраной были очень велики.

И Генрих не мог не видеть, что его почитают все меньше, не только из-за еголюбовных похождений, но и как правителя и военачальника. Еще немного, и онопустится до уровня князя, не имеющего ни веса, ни величия, — только имя ититул. И тогда всю власть заберет в свои руки Бирон. В провинции Гиеннь он ужедостиг ее, Генриху до сих пор не удавалось овладеть городом Бордо. Наместник сосвоими многочисленными рейтарами и ландскнехтами позволял себе иной раз дажевторгаться в королевство Наваррское. И вот Генрих сидел в своем замке в Нераке,как затравленный зверь. Он даже не созывал свой тайный совет из страха выказатьслишком сильную ярость, а тем самым и обнаружить свою слабость. В те дни старыедрузья оказывали ему особенно неоценимые услуги; им Генрих мог по крайней мередовериться во всем и открыть свою душу, даже свой бессильный гнев и тщетныепланы мести; даже лить слезы отчаяния позволял он себе перед ними.

Однажды вечером они сошлись вместе, и каждый из них вел себя согласно своемухарактеру. Дю Барта гремел в беспредметном гневе, Агриппа д’Обинье уверял, чтосамое простое — это возобновить войну с французским двором. Но ведь и так былоясно, что поведение Бирона объясняется лишь тем, что его поддерживают придворе. Не случайно король Франции засылал к Генриху послов, призывая его опятьвернуться в лоно католицизма. И еще прозрачнее было выражено требование, чтобыон явился ко двору и сам забрал оттуда королеву Наваррскую. — Сир! Чует моесердце, что тогда мы вас здесь увидим не скоро! — Агриппа сказал это оченькстати. Этих немногих слов было достаточно, чтобы перед Генрихом сразу возниклибылые опасности Лувра и мадам Екатерина, склоняющая над своим костылем зловещеелицо. От таких воспоминаний ужас и возмущение неудержимо росли, и Генрих скоробы дошел до того, что приказал выступать. Во главе своих войск он двинулся бына своего наместника. Но уже в пути протрубил бы отбой, ибо к нему успел бывернуться присущий ему здравый смысл. Он удержался от столь ложного шага, хотядю Барта горячо настаивал, ссылаясь на слепоту и испорченность человеческойприроды. Тут заговорил Филипп Морней:

— Сир! У вас есть враг — это маршал Бирон. Не спрашивайте, чьим приказом онруководствуется или хотя бы прикрывается. Почему, восстанавливая против наскороля Франции, он будет здесь действовать иначе и не восстанавливать мелкихземлевладельцев? Он клевещет на вас, он старается очернить вас в глазахкрестьян и королей, ибо жаждет вытеснить вас из этой провинции и остаться в нейполновластным повелителем. Но вы, сир, видите перед собою все королевство. Атакой Бирон ничего не видит дальше своей провинции. И на этом вы должны егопоймать, побить его тут собственным оружием!

— Я сделаю из него посмешище! — воскликнул Генрих. — И как мне могло прийтив голову объявить ему войну!

Он взял Морнея под руку, вывел в открытую галерею и повторил, как всегдакрупно и, быстро шагая: — Вот у меня и опять есть враг! — При этом он думал омадам Екатерине, своем старом враге. Морней заявил:

— Мы неизбежно встречаемся с тем врагом, которого нам посылают небеса, и этовсегда бывает именно тот враг, который нам нужен. — Так обычно говорят друзья,но от этого нам не легче.

— Ну и враг! — воскликнул Генрих. — Разрубить собственной лошади морду! Даеще хромает!

— Маршал не только хитер, — продолжал Морней, — он и любопытен: вечно носитс собой аспидную доску и, что услышит, сейчас же записывает.

— Он хромает и сильно пьет, — сказал Генрих, — и печень у него больная,скулы на лице так и торчат. Ребятишки убегают от него, когда он взглянет на нихневзначай своими недобрыми глазами. Ему только детей пугать, он старик —пятьдесят лет, не меньше. Да, Морней, наградили меня небеса врагом, я все-такизаслужил получше.

— Надо быть благодарным и за такого, — отозвался Морней, и онирасстались.

Губернатор тут же начал странную войну против своего наместника. Куда бы тотни приехал, за обедом и ужином велся счет выпитым бутылкам, особенно же тем,которые он опустошал между двумя трапезами. Губернатор неустанно заботился отом, чтобы в стране стало широко известно, какой охотник до вина маршал Бирон.И вот вскоре люди уже сами стали добавлять, что маршал-де провалялся всю ночь вшинке у большой дороги, ибо находился в таком состоянии, что добраться догорода никак не мог. Эти слухи и позорные подробности восстановили противнаместника прежде всего дворянскую молодежь, ибо она уже не пила без меры:только у старшего поколения сохранилась эта привычка. Молодые люди поступали,как Генрих: свой завтрак и обед они запивали большим стаканом вина. Если Генрихпосещал хижину крестьянина, он прежде всего собственноручно нацеживал себекубок вина из бочонка; но делал это не столько от жажды, сколько ради своейпопулярности в народе. Бедняки никогда не видели, чтобы он был в подпитии, и наэтом основании решили, что губернатор крепче их, хотя они с утра до ночи толькои думали о том, как бы перехватить стаканчик. Поэтому они и смотрели сквозьпальцы, если одна из их дочерей рожала от него ребенка.

С тех пор как вышли из обычаев пиры, дворянская молодежь предпочиталараспутничать, вообразив, что ей удалось заменить пьянство более утонченнымиудовольствиями. Молодые люди уверяли, что хотя и то и другое называетсяпороком, но распутство предпочтительнее, ибо в нем участвует не только тело, нои дух, так как, чтобы распутничать, нужны храбрость и сообразительность.Пьянство же — порок самый низменный и грубый, чисто земной и плотский, от негорассудок тупеет, да и другие способности угасают. Бирон корит губернаторатолько за то, на что сам уже не способен. А если он мастер выпить, так этиммогут похваляться разве что его немецкие рейтары!

Бирон заносил такие разговоры на свою аспидную доску и, объезжая замки,отвечал, что все его поколение было-де столь же добродетельным, как и он сам,да, он женился, будучи непорочным. И хотя такие разговоры происходили обычнопосле обеда, он в подкрепление своих слов обходил вокруг стола на руках. Есликто вглядывался попристальнее, то замечал, что Бирон опирается даже не наладони, а всего лишь на большие пальцы. Он ссылался не только на свои силы,которые ему удалось сберечь, но главным образом на слова Платона. Ибо сейгреческий мудрец запрещает детям вино до восемнадцати лет, до сорока же никомуне следует напиваться. После сорока он считает это простительным, полагая, чтос помощью вина бог Дионис возвращает стареющим мужчинам их былуюжизнерадостность и доброе расположение духа, так что они даже решаются сноватанцевать. Бирон и в самом деле повел хозяйку в танце, что, однако, не помешалоему несколько позднее оставить замок, кипя страшным гневом.

Генрих, который обо всем узнавал, готов был пожалеть чудака. Он привык такмного размышлять о своих врагах, что доходил чуть не до любви к ним. Однаковраг относился к этому иначе. На попытки Генриха оказать ему дружеское вниманиемаршал отвечал не грубостями, но колкостями. Стараясь завоевать расположениестарика, Генрих посылал ему отличные книги, которые печатались по егоспециальному заказу. Печатник короля Луи Рабье был осведомлен о последнихусовершенствованиях в его искусстве. Вопреки желанию города Монтобана, скоторым Рабье был связан обязательством, губернатор взял его к себе на службу,подарил дом и пятьсот ливров; за это искусный мастер напечатал ему Плутарха —этот древний учебник укрепления воли. Генрих послал маршалу также речи Цицерона— огромный и роскошный том, переплетенный в кожу с тисненным золотом гербомНаварры.

Маршал даже не поверил, что столь редкостная и драгоценная книга посылаетсяему в подарок, или притворился, что не верит. И отправил книгу обратно, вежливопоблагодарив. Когда Генрих раскрыл ее, он увидел, что одно место подчеркнуто,только одно. Это был перевод из Платона: «Difficillimum autem est in omniconqusitione rationis exordium» [25], то естьпросто: труднее всего начать. А посланное врагом, который был старше, это местомогло иметь и такой смысл: «Что ты лезешь, проклятый молокосос!»

Генрих, недолго думая, приказывает запаковать еще одну из своих прекрасныхкниг — трактат о хирургии, и в нем тоже кое-что подчеркивает, а, именно —цитату из поэта Лукреция. Там в латинских стихах сказано следующее:

Все ближе, ближе мы к могиле.
Придет конец здоровью, силе.
Не знает жалости судьба.
Прочитав эти строки, Бирон выходит из себя и теряет всякое чувство меры.При первом же удобном случае он посылает губернатору отрывок из поэта Марциала,где говорится о волосатости тела. У самого Бирона тело было безволосое ижелтое, как у тех, кто страдает печенью. Кого же он хотел уязвить упоминанием оволосатых конечностях? Генрих понял, что миром этого врага не возьмешь: борьбыне избежать. Пользуясь строками еще одной книги, он опять отправил емупослание — на этот раз губернатор говорил устами Ювенала: «Nec facilis victoriade madidis…» [26]

Хотя они потоплены в бокале
И власть вина они теперь познали,
Не думай, что победы ты достиг.
Это была все еще любезность и последняя попытка прийти к какому-тосоглашению с наместником. Если они, и тот и другой, в своих намерениях честны— велел передать наместнику губернатор, — то должны доказать это, служа здесь,в провинции Гиеннь, королю Франции с полным единодушием. Вместо ответа маршалБирон засел в Бордо и укрепил его. А затем стал усиленно распространятьслухи, что при первом же случае поймает короля Наваррского и отправит вПариж, где его, мол, ждут с нетерпением, особенно же мадам Екатерина, котораяпрямо изнывает от тоски по своему дорогому зятю! Однако этого Биронуразглашать не следовало. Генрих заявил, что его враг — просто-напростохвастун, однако приказал по всей стране ловить его курьеров; даже на самыхглухих проселках не должен был проскочить ни один.

И многих переловили, потому что ехали они один за другим. У одного ничего ненашли, кроме сообщения об имевшем место состязании между латинскими поэтами;Бирон изобразил его в виде государственной измены, которую он успешно обнаружил.Хотя стихи и были направлены против маршала, якобы оттого, что он верен королюФранции, — однако утверждалось, что они допускают двоякое толкование: «Придетконец здоровью, силе» могло быть столь же успешно отнесено и к французскомудвору. Даже к королю и его дому!

За гонцом, который должен был доставить всего-навсего эту критическуюинтерпретацию, через несколько часов последовал другой, и поставленная передним задача оказалась яснее: теперь речь шла не о красотах стиля, а о нападенияхразбойников на больших дорогах, о насилиях, поджогах и убийствах, и во всемэтом, гласило донесение, был повинен король Наваррский. Он готов погубить целуюкоролевскую провинцию, чтобы легче завладеть ею. Так писал Бирон; на самом делеон сам совершал все эти злодеяния; и когда Генрих прочел письмо, он увиделсовсем в ином свете истинные цели, которые преследовал наместник. Теперь онотнесся к этому человеку гораздо серьезнее. Шутить уже не время. Порадействовать, и нужно ударить так, чтобы Бирон основательно струхнул, это будетему полезно. Может быть, он тогда на время угомонится. — А когда все минет, мыопять от души посмеемся.

В ответ на эти слова своего государя Агриппа д’Обинье заявил: — А почему быи не в то время, как мы будем действовать? У меня возникла одна еще неяснаямысль… — пробормотал он в сторону. А Генрих решил про себя, что пока врагсидит в неприступной крепости и замышляет вылазки, смешного тут мало. В этот жедень ему удалось перехватить еще одного бироновского курьера, и найденное принем письмо оказалось решающим. Наместник действительно давал королеве обещаниепоймать короля Наваррского. За его выдачу маршал Бирон требовал себе в личноевладение несколько городов — как в провинции Гиеннь, так и в земле Беарн.

Генрих испугался всерьез. Он сидел на краю канавы, небо насупилось, ниокрестности, ни обычные убежища здесь, на родине, уже не сулили емубезопасности, враг угрожал не на шутку. Иметь врага не худо, когда знаешь, ктоон: едешь навстречу и бьешь его, первый страх скоро проходит. Но худо, когдавдруг открываются его тайные козни и тебе прямо в лицо дохнет пропасть, облизости которой ты и не подозревал. А из расселины уже поднимаются удушливыеиспарения. Глотаешь их, и хочется блевать. — Бирон вымогает у них мои города,— повторял молодой король, сидя на краю канавы.

Когда он поднял голову, то встретился взором с захваченным курьером: тотстоял перед ним, его ноги были связаны.

— Ты же гугенот, — сказал Генрих. Гонец ответил: — Маршал Бирон не знает обэтом.

Генрих внимательно посмотрел на него, затем повернул руку ладонью кверху,как человек, у которого нет иного выбора: — Ты ведь согласен и готов предать вмои руки своего господина ради истинной веры? Ты привезешь ему сообщение, ипусть думает, что ты вернулся из Парижа. На самом деле до того дня, когда тымог бы уж вернуться обратно, ты просидишь в подземелье моего замка в Нераке, итам тебе будет несладко.

Однако парнишка ничуть не испугался и даже мужественно выдержалпоследовавшие за этим оскорбления. Губернатор стал высчитывать, во сколькообойдется его предательство, если перевести на деньги. Они и будут впоследствиивыплачены ему Счетной палатой в По. Потом Генрих ускакал; о подземелье онпозабыл, парень был свободен. Но с той минуты он попал под надзор: следили,куда он идет, с кем встречается. А он прятался и хранил молчание, так что вконце концов ему стали доверять. И вот гонец с пустыми руками иодной-единственной фразой, которую должен произнести, снова предстал передБироном.

В результате этой фразы маршал действительно отправился к некоей уединенностоявшей мызе, которая называлась «Кастера», оставил свою маленькую свиту возлекустов и поехал совсем один по степи. Трава в степи поблекла, над ней мчалисьсерые тучи. Маршал любил ветер, поэтому был без шляпы, не надел он и плаща, таккак вино его разгорячило. Сидя на своей кляче, такой же костлявой, как и онсам, Бирон хоть и покачивался из стороны в сторону, но падать не падал. Этобыло всем известно. Те, кто видел его, узнавали по желтой лысине и жесткомувзгляду: скелет на шарнирах, постукивающий костями. Буря, степь и — смерть наконе. Тут уж стало не до смеха людям, которых губернатор попрятал неподалеку отдома. Маршал угодил в западню, как того и заслуживал. Если бы он даже повернултеперь коня и поскакал прочь, ничто уже не могло бы его спасти. И вот маршалаотделяют всего несколько сот шагов от этого дома, который стоит так уединенно,на голом месте, а под самой крышей виднеется узкий балкончик.

 вернуться

25.

Во всех изысканиях разума самое трудное — это начало (лат.).

 вернуться

26.

Нелегко одержать победу над пьяными… (лат.).

На балконе появляется что-то. Маршал Бирон сейчас же осаживает лошадь, егожуть берет. Значит, предчувствие не обмануло его. Эта фигура, там, набалкончике, не вышла из дома, — слишком уж внезапно она появилась. Что же,значит, она сидела на полу? Такая высокая особа, как мадам Екатерина? Биронвидит ее совершенно ясно, винные пары никогда не затуманивают ему зрение. Ведьон отлично знает старую королеву, знает это крупное, массивное лицо под вдовьимчепцом. И голос ее слышит — его отличишь среди всех. Агриппа недаром в течениечетырех лет изучал эти добродушно-зловещие интонации, он превосходно копируетих.

— Ах ты, мерзавец! — кричит он в степь одинокому всаднику. — Мерзавец, стойтам, где ты есть! Что это за безобразие? Пьянствуешь да латинские стихи по всейстране рассылаешь? И за это ты надеешься прикарманить несколько городов иограбить королевство? Король Наваррский — мой дорогой зятек, и я не сталаждать, пока ты притащишь его ко мне. Лучше, думаю, сама приеду да помирюсь сним: ведь нет ничего легче, если я привезу с собой красивых баб! Что это еще заистория была на мельнице? Где ты тогда пропадал? Вместо того чтобы его поймать,валялся пьяный в шинке?

Маршал выслушал эту странную речь до конца. Когда голос умолк, он уже всепонял, выхватил пистолет и спустил курок. Но поддельная мадам Екатерина успелаблагополучно скрыться, и только в стене наверху чернела дыра. Бирон пришпорилбыло свою клячу, но в эту минуту из-за дома выехал еще один всадник, оказалось,что это губернатор, или так называемый король — молодчик, который не прочьпоиздеваться над заслуженными маршалами. Взгляд у старика становится прямо-такижелезным. Стиснув зубы, он, не сознавая, что делает, поднимает пистолет. —Хорошо, что в нем уже нет пуль! — вызывающе кричит Генрих. — Вы бы так моглиперестрелять весь королевский дом. Я вынужден буду сообщить королеве, что выцелились в нее, господин де Бирон.

Но тот слов не находит от ярости. Наконец он рычит: — Вы подсунули мнечучело — отвислые щеки, толстый нос из воска, а нутро набили тряпками! Но будьтам даже настоящая мадам Екатерина, клянусь богом, я не пожалел бы об этомвыстреле.

— Ну и герой! — подзадоривает его Генрих. — Да передо мной бог Марссобственной персоной!

— А все-таки города будут моими! — продолжает рычать маршал Бирон. — Всяпровинция будет моей. Король Наварры или Франции — мне все едино, виселиц навсех хватит! — Может быть, он и правда крепко сидит в седле и уверенно смотритв будущее; но все-таки он теряет и власть над собой и ясность мысли.

— Негодяй, ты выдал себя! — говорит над его головой знакомый жирный голос:на балкончике опять стоит мадам Екатерина и тычет в его сторону пальцем. Биронвдруг содрогается с головы до пят, рывком повертывает лошадь, мчится прочь. Нотут отовсюду выскакивают вооруженные люди, преграждают ему путь, задерживаютего и не дают приблизиться немногочисленной свите. Начавшуюся рукопашнуюостанавливает приказ губернатора: — Оставьте, пусть удирает! Теперь мы знаем,что это за птица!

Бирон отбыл. Агриппа, наряженный старой вдовой, начинает приплясывать набалкончике, внизу ее аплодируют, неведомо откуда набежавший народ тоже пляшет.Завтра по всей стране будут рассказывать эту историю, и вся страна будетхохотать, как и мы.

Смех — это тоже оружие. Бирон пока спрячется — на более или менеепродолжительное время, а при дворе станет известно то, что нужно, но не больше:насчет балкончика мы умолчим.

Оз, или Человечность

Очередной приступ болезни лишил маршала возможности посылать курьеров вПариж. Его рвало желчью после того унижения, которому он подвергся на глазах увсей провинции и всего королевства, и ему чудилось, что даже до его постелидокатывается насмешливый хохот. Хотя Генрих и умолчал об этом в своихдонесениях, но при дворе было отлично известно, что маршал Бирон стрелял визображение королевы-матери. И король Франции, которого Бирон вознамерилсяповесить, сначала решил вызвать его в Париж и судить в парламенте. Однако мадамЕкатерина убедила своего сына, что если два его врага грызутся, то не надо иммешать. Поэтому против наместника губернатора ничего и не предприняли, аГенриху только наговорили красивых слов.

Все же, пока сбитый с толку Бирон болел, Генриху удалось отплатить ему замногие злодеяния. Губернатору пришлось, увы, допустить даже самые жестокиепроявления мести — до того были разъярены его солдаты, видя зверства врагов. Ноон сам и его люди представлялись не менее свирепыми тем городам, которыепочему-либо сдались наместнику. И с той и с другой стороны достаточно былопустого слуха, чтобы тот, кого этот слух чернил, подвергся свирепой расправе, аона, в свою очередь, вызывала еще более суровые кары. Люди становились тем, зачто их принимали, и, все больше ожесточаясь, старались превзойти друг друга вбесчеловечности.

Однажды, когда Генрих ехал из Монтобана в Лектур, ему донесли, что по путина него готовится нападение из засады; он тут же отправил господ де Рони и деМейя с двадцатью пятью всадниками, чтобы они очистили опасный горный проход.Когда это было сделано, триста врагов засели в большой церкви с толстымистенами; пришлось вести глубокий подкоп, и на эту понадобилось двое суток.Когда осажденные сдались, король Наваррский решил было шестерых из нихповесить, а остальных отпустить. Однако оказалось, что в данном случаемилосердным быть нельзя, ибо вдруг стало известно, что это те самые католики,которые вели себя гнусно в городе Монтобане. Они не только изнасиловали шестьмолодых протестанток, но несколько извергов «начинили тела несчастных порохом»,подожгли, и шесть прекрасных и благочестивых девушек были взорваны и растерзанына куски. Поэтому означенных триста пленных безжалостно уничтожили.

Во время этой бойни Генрих поспешил уехать, он прямо бежал. Его охватывалоотчаяние, так как о нем шла дурная слава и он вынужден был марать свое имятолько потому, что наместник ни перед чем не останавливался. Бирон же пребывалв уверенности, что города из одного страха не откроют свои ворота перед еговрагом. Справедливость губернатора и строгая дисциплинированность его войска, окоторых вначале шла молва, должны были, по замыслу Бирона, перейти вжестокость; да, он избрал наилучший путь для того, чтобы имя Генриха сталостоль же ненавистным, как и его. Генрих это понял и, убегая во времяуничтожения трехсот пленных, решил отныне поступать иначе, чем его вынуждалзаместитель.

Оз принадлежал к числу тех непокорных городков, которые и слышать не хотелини о каком подчинении и упорно не впускали губернатора. В сущности, противилисьтолько старшины да некоторые горожане, у которых было побольше земли и накоторых работала беднота. Простой люд был на стороне короля Наваррского, ведьон заходил в хижины бедняков и любил их дочерей. За это любили и его. Ибедняки, наверное, открыли бы перед ним городские ворота, но не могли из-загарнизона, который подчинялся богатым. Сопротивление бедняков вызывало средибогатых недоверие друг к другу. Каждый заранее обеспечивал себе лазейку наслучай сдачи города. Так, аптекарь говорил своему соседу-седельщику: — Посекрету, сосед! Ты знаешь, кто поставляет королю Наваррскому сладости? Егоаптекарь в Нераке, некий Лалан; а ведь это я продал ему рецепт.

— Сосед, — отвечал седельщик, — в точности так же обстоит дело и с кожанымфутляром для королевского кубка. Футляр надо было починить, но никто не долженбыл знать об этом, ибо в кубок, который не находится под запором, легко можноподложить отраву. И вот придворные короля принесли этот футляр мне, — докончилседельщик уже шепотом.

Вместе с тем один намотал себе на ус секрет другого, который тот неосторожновыболтал, — на случай, если маршал Бирон успеет заявиться до того, как прибудеткороль Наваррский; тогда каждый, кроме него самого, будет сурово наказан.Какой-то женщине привиделся во сне ангел, он возвестил ей о прибытии маршала,и она орала об этом на весь рынок. Поэтому ее муж оказался бы в особенноопасном положении, если бы губернатор прибыл раньше. Муж был возчиком и однаждыпринял в уплату от деревенского трактирщика вексель господина д’Обинье. Ибо вэтом трактире когда-то закусывал король Наваррский; на самый крайний случайвексель мог послужить возчику защитой.

Кое для кого городские ворота все же открывались: поэтому Генрих знал и онесогласиях среди граждан, и об их страхах. Гарнизон был невелик, после неудачБирона он считался малонадежным. Губернатор отобрал пятнадцать дворян, которымприказал сопровождать его; поверх панцирей на них были надеты охотничьякафтаны: так легче было проникнуть в город незаметно. Но едва Генрих очутилсявнутри, как один из солдат крикнул: «Король Наваррский!» — и перерубил канат,удерживавший опускную решетку. В ловушке оказались пятеро: Генрих с Морнеем,господа де Батц, де Рони и де Бетюн. Тотчас забили в набат, населениесхватилось за оружие и стало угрожать пятерым отважным молодым людям.

Передовой отряд горожан состоял из пятидесяти человек, король Наваррскийдвинулся прямо на них, держа в руке пистолет, и одновременно начал говорить,обращаясь к своим четырем дворянам: — Вперед, за мной, друзья и товарищи! — Онговорил не столько для них, сколько для добрых людей — жителей Оза, которыххотел остановить и напугать. — Вперед, за мной! Будем мужественны и решительны,ибо от этого зависит наше спасение! Следуйте за мной и делайте то же, что и я.Не стрелять! — крикнул он особенно громко и как будто все еще обращаясь к своейчетверке. — Опустите пистолеты, не цельтесь! — А толпа вооруженных горожанслушала, разинув рот, складную речь этого короля, находившегося в столь великойопасности, и стояла, словно оцепенев. Два-три голоса, правда, крикнули: —Стреляйте в красную куртку! Это же король Наваррский! — Но никто еще не успелопомниться, как Генрих на всем скаку въехал в толпу. От страха она распалась надвое и отступила.

В толпе раздалось несколько ружейных и пистолетных выстрелов. Вскоре втесной улочке началась свалка — это простой народ, любивший короля, накинулсяна стрелявших. Те и слегка струсили; еще в начале схватки они вцепились другдругу в волосы, ни один не желал признаться, что стрелял именно он. Генрихспокойно ждал: очень скоро старшины, или, как они назывались, консулы,бросились ему в ноги и загнусавили, точно литанию пели:

— Сир! Мы ваши подданные, мы преданные ваши слуги. Сир! Мы ваши…

— Но вы целились в мой кафтан, — возразил Генрих.

— Сир, мы ваши…

— Кто стрелял в меня?

— Сир! — умолял его какой-то горожанин в кожаном фартуке. — Мне даваличинить кожаный футляр от вашего кубка! В заказчиков я не стреляю.

— Если уж непременно надо кого-нибудь повесить, — посоветовал другой, сперепугу набравшись смелости, — тогда вешайте, сир, только бедняков: их, понашим временам, развелось слишком много.

Генрих во всеуслышание заявил о своем решении: — Я не отдам города наограбление, хотя таковы правила и обычаи и вы, конечно, этого заслужили. Нопусть каждый пожертвует беднякам по десять ливров. Сейчас же ведите сюда вашегосвященника и вносите деньги ему!

Приволокли старика-настоятеля и попытались немедленно всю вину свалить нанего. Это он-де внушил жене возчика, будто ангел с неба возвестил прибытиегосподина маршала Бирона, а не господина короля Наваррского, и только подурости своей они заперли городские ворота. Они настойчиво требовали, чтобыстарец искупил вину города. Если уж не их и даже не бедноту — пусть хоть одноговздернут на виселицу; жители Оза никак не хотели расстаться с этой мыслью.Генрих был вынужден решительно заявить: — Никого не повесят. И грабить тоже небудут. Но я хочу есть и пить.

Этим случаем немедленно воспользовался один трактирщик и накрыл столы нарыночной площади — для короля, для его свиты, для консулов и состоятельныхграждан. Генрих потребовал, чтобы поставили стулья и для бедняков. — У нихденег хватит, ведь вы же им дадите. — Бедняки не заставили себя ждать, носамому Генриху никак не удавалось добраться до своего места из-за бесконечногомножества коленопреклоненных: каждый хотел удостовериться, что его жизнь и егодобро останутся в целости. Других-то пощадили, а меня? А меня? Это было полноеотчаяния нытье людей, которые никак не могут постичь, что же такое происходит,и глазам своим не верят, хотя и видят, что спасены; воспоминание о том, к чемуони привыкли, все вновь и вновь лезет в их одуревшую голову. Да тут можносовсем потерять душевное равновесие, а без него человеку жить нельзя.

Возчик, жене которого привиделся ангел, растерянно топтался на месте испрашивал каждого: — Что же это такое? — Все настойчивее, чуть не плача, ножмурясь, словно ему предстало целое воинство ангелов и ослепило его, спрашивалон: — Что же это такое, что тут происходит? — И наконец какой-токоротышка-дворянин в зеленом охотничьем кафтане ответил ему:

— Это человечность. Великое новшество, при котором мы сейчас присутствуем,называется человечностью.

Возчик вытаращил глаза и вдруг узнал господина, чью долговую расписку принялв уплату от трактирщика. Он извлек ее из кармана и осведомился: — Не оплатители вы это, сударь? — Агриппа поморщился и повернулся спиной к своему кредитору.А возчик удалился в противоположном направлении и, потрясая руками над головой,стал повторять новое слово, которое он услышал, но никак не мог уразуметь. Онозаставило его усомниться в прочности столь привычного мира долговыхобязательств и платежей: да, это слово повергло его в смертельную меланхолию. Ина одной из балок своего сеновала он повесился.

А на рыночной площади пировали. Девушки, приятно обнажив руки и плечи,подавали кушанья и вино, и гости горячо их благодарили, ибо перед тем несомневались, что для них уже настал последний час. В их разговорах мелькалоновое, только что услышанное ими слово, и они произносили его вполголоса,словно это была какая-то тайна. Но они с воодушевлением пили за молодогокороля, который без всякой их заслуги даровал им жизнь, пощадил их имущество даеще с ними вместе обедает. Поэтому они решили навсегда сохранить ему верность иусердно в этом клялись.

Генрих решил, что он действовал правильно и послужил своему делу. Смотрелон и на людей. И так как ему уже не нужно было завоевывать их, покорять,обманывать, он в первый раз взглянул непредвзятым взором на эти бедныечеловеческие лица, еще так недавно искаженные гневом и страхом, а теперь такиенеудержимо счастливые. Генрих сделал знак своему другу Агриппе, ибо знал, что утого уже готова песня. Агриппа поднялся. — Тише! — стали кричать вокруг.Наконец все затихли. Он запел и каждый стих пел дважды, причем во второй развсе подхватывали в бодром и быстром темпе псалмов:

Конец вам, христиане!
Увы! Спасенья нет.
Вы в темный век страданий,
В годину лютых бед
Поверили в людей,
Средь мрака и смертей.
Стоят повсюду плахи
И виселицы в ряд.
Рыдают люди в страхе.
Отчаянно вопят:
«Других на казнь ведите,
Меня лишь пощадите!»
И вот смешал великий князь земной
Людские добродетели с виной.
Добро ли, зло ли — все поглотит вечность.
Осанна! Воля нам возвращена.
Невинностью искуплена вина.
Виновного прощает человечность.
Высокие гости

События в Озе привели к тому, что маршал Бирон обозлился еще пуще, чем послесвоего поражения возле уединенной мызы «Кастера». Чтобы укрепить свое влияние,король Наваррский применял явно недозволенные средства — наместник всегда ихосуждал, — уже не говоря о том, что, по мнению старика, этому проныре неследовало бы пользоваться никаким влиянием. И теперь Бирона грызла мучительнаязависть. Его письма в Париж давно были полны жалоб на популярность молодогочеловека и на его безнравственность. Но после захвата Оза в них слышалосьпрямо-таки смятение. Генрих-де пренебрег законами войны, он не стал ни грабить,ни вешать; больше того, он подрывает самые основы человеческого общества, ибопирует за одним столом с богатыми и бедными, без разбору.

Пока в этой провинции царила лишь смута, королеве-матери было в высокойстепени наплевать, но теперь она узнала из особых источников, не только черезБирона, что города, один за другим, переходят на сторону губернатора. А этогоона уже допустить не могла. И она решила заявиться туда собственной особой,чтобы не случилось чего похуже.

Мадам Екатерина понимала, что должна хоть жену-то привести своему зятю. Обекоролевы были в пути от второго до восемнадцатого августа, когда они наконецприбыли в Бордо, под защиту маршала Бирона. Их сопровождала целая армия дворян,секретарей, солдат, уже не говоря о неизменных фрейлинах и прекрасныхпридворных дамах, среди которых была и Шарлотта де Сов. Последнюю пригласиливопреки воле королевы Наваррской, но по приказу ее матери.

Следование этого пестрого поезда совершалось, как и всегда, с большойторжественностью, которую, правда, нарушали всевозможные страхи. На юге,неподалеку от океана, ждали, что вот-вот нападут гугеноты; иной разостанавливались прямо в поле — повозки, солдаты конные, пешие. Вооруженнаяохрана окружала кареты королев. Тревога оказывалась ложной, и все двигалосьдальше с гамом и гиканьем. Зато можно было покрасоваться и блеснуть при каждойбольшой остановке. В городе Коньяк Марго пережила один из своих самых шумныхуспехов: дамы из местной знати глазели на ее роскошные туалеты, потрясенные иошеломленные. Над далекой провинцией взошла звезда — стыд и срам двору вПариже, который осиротел и лишился своего солнышка. Так говорил один изпутешественников, некий господин де Брантом. Для него самого, конечно, было былучше, имей он такую же статную и мощную фигуру, как хотя бы у господ Гиза,Бюсси, Ла Моля. Маргарита ценила это выше, чем вдохновение. Ораторствовать онаи сама умела: при въезде в Бордо, превратившемся в настоящий триумф, онаотвечала величаво и изящно всем, кто ее приветствовал. И прежде всего —Бирону.

Помимо всех других своих должностей, он занимал пост мэра Бордо, главногогорода провинции; и как раз Бордо до сих пор не впускал к себе губернатора.Генрих попросту отказался встретиться там с королевами. Начались переговоры,они тянулись около двух месяцев. Наконец Генрих добился согласия на то, чтобыобе стороны встретились на уединенной мызе «Кастера» — той самой, где Биронопозорился и вся окрестность еще была полна разговорами об этом. Маршал нерешился показаться там. Генрих же прибыл в сопровождении ста пятидесяти дворянверхами, и их вид вызвал у старой королевы не только изумление, но и тревогу.Тем любовнее уверяла она зятя в своих чувствах, которые-де сплошное миролюбие.Она дошла даже до того, что назвала его наследником престола — разумеется,после смерти ее сына д’Алансона; но и он и теща отлично знали, какая всемуэтому цена.

Затем они сели в одну карету — бежавший пленник и убийца его матери и егодрузей. И неутомимо изъяснялись друг другу в любви, пока не доехали до местечкаЛа-Реоль, где можно было наконец закрыть рот и расстаться. Генрих с Маргоостановились в другом доме. Теперь он уже ничего не говорил, а только смотрелотсутствующим взглядом на пламя свечей, издавая какие-то нечленораздельныезвуки и совершенно позабыв о том, что за его спиной раздевается одна изпрекраснейших женщин Франции. Вдруг доносится приглушенное всхлипывание, оноборачивается и видит, что полог на кровати задернут. Он делает к ней один шаг,сейчас же отступает и проводит ночь в кресле. Успокоился Генрих толькопозднее, когда схватка с Бироном осталась уже позади.

Маршал не заставил себя ждать. Едва обе королевы отъехали от «Кастера» надостаточное расстояние, как он заявился при первой же остановке. Генрих не далему даже докончить приветствие и сразу же накинулся на него. В комнатенаходились обе королевы и кардинал Бурбонский, дядя Генриха, которогоприхватили с собой, чтобы вызвать у короля Наваррского больше доверия. Всеоцепенели от этого выступления молодого человека и настолько растерялись, чтововремя не остановили его. С первых же слов Генрих назвал маршала Биронапредателем, который заслуживает того, чтобы ему голову отрубили на Гревскойплощади. Затем посыпались обвинения, он предъявлял их не из зависти, эточувствовалось; он говорил от имени королевства, которое защищал, говорил уже свысоты престола; слыша это, старая королева еще больше позеленела.

Когда Бирон хотел ответить, язык ему не повиновался. Жилы на висках,казалось, вот-вот лопнут. Он хрустнул пальцами. Взгляд его выпученных глаз упалслучайно на старика-кардинала. Генрих тут же воскликнул: — Все знают, что вычеловек вспыльчивый, господин маршал. Конечно, вспыльчивость — хорошаяотговорка. Но если, скажем, вам вздумается выбросить в окно моегодядю-кардинала, такая дерзость вам не проедет. Нет! Прогуляйтесь-ка лучше набольших пальцах вокруг стола и успокойтесь.

Теперь это уже не были речи с высоты престола, — просто острил всемизвестный шутник. Затем Генрих схватил руку своей Марго, поднял ее до уровнясвоих глаз, и оба изящной походкой вышли из комнаты.

За дверью они поцеловались, как дети. Марго сказала: — Теперь я знаю, какаяу вас была цель, мой дорогой повелитель, и наконец-то я опять чувствую себясчастливой женщиной. — В ближайшее время выяснилось, что она крайне нуждалась вих воссоединении. — Если женщина одна, дорогой Генрих, что она может сделать?Когда ты бежал из замка Лувр, ты захватил с собой половину моего разума. Япустилась в нелепые предприятия и была глубоко унижена. — Он знал, что онаразумеет: свою неудавшуюся поездку во Фландрию, гнев ее брата-короля и еепленение. — Да, моя гордость была очень уязвлена. И когда города твоегопрекрасного юга принимают меня, словно я какое-то высшее существо, мне трудноне считать себя за странствующую комедиантку.

Она зашла слишком далеко в своей печали и была столь неосмотрительна, что неудержала слез; они потекли по набеленным щекам, и Генриху пришлось осторожноснимать их губами.

Их разговоры, нежности, обоюдное умиление продолжались во многих городах.Пестрый поезд королев посетил еще немало мест; Генрих не сопровождал его, онпоявлялся в нем лишь между двумя охотами. Благодаря этому он избежал немалотягостных разговоров с тещей относительно совещания представителей отпротестантов. Ведь свобода совести — ее кровное дело, уверяла мадам Екатерина.Она приехала сюда лишь ради одной цели — чтобы посовещаться с руководителямигугенотов относительно выполнения последнего королевского указа о свободевероисповедания. Но Генрих знал, что такие указы на самом деле никогда неприобретают силу закона и не успеет кончиться совещание, как опять вспыхнеточередная религиозная распря. Однако некоторые из его друзей смотрели на делоиначе, особенно Морней. Поэтому Генрих согласился принять участие в выборегорода. На беду, он выбирал каждый раз не тот, который намечала его дорогаятеща. Лишь вечером присоединялся он к путешественникам, когда они делалипривал; затем очень скоро уходил с королевой Наваррской, и так как он дарил ейсчастье, то она ему многое поведала. Это давало ей душевное облегчение, аГенриху было полезно узнать то, что она открывала ему.

Ее ужасал царивший в королевстве произвол. Здесь, на юге, если сравнишь,просто мирная жизнь! Произвол и самоуправство ведут королевство к гибели.Вместо короля всем распоряжается Лига. — Пусть мой брат-король ненавидит меня,но он остается моим братом, а я — принцессой Валуа; и чем меньше он помнит, чтодолжен быть королем, тем меньше я имею право забывать об этом. Гизы нассвергнут, — добавила она, стиснув зубы, побледнела и стала похожа на Медею.Супруг готов был поклясться, что никогда больше не будет она спать с герцогомГизом, разве только чтобы, как Далила, остригшая Самсона, лишить его белокуройбороды.

Пальцы Марго перебирали волосы на подбородке ее возлюбленного повелителя. Ейнравилось его лицо, которое стало серьезнее. Долго разглядывала она его,обдумывая что-то, колеблясь, и наконец изрекла:

— Ты ведешь в этой провинции незаметную жизнь. Я хочу разделить ее с тобой,мой государь и повелитель, и буду счастлива. Но некогда настанет день, и тывспомнишь, что тебе суждена более славная участь… и… что ты должен спастимой дом, — закончила она вдруг, к его великому изумлению.

До сих пор ее мать и братья видели в нем лишь вруна, который стремитсяотнять у них власть раньше, чем она достанется ему по наследству. Слияние ихтел открыло глаза принцессе Валуа скорее, чем всякий иной путь, которым одинчеловек испытует другого. Пока она была с ним, она ему доверяла, потом— уже нет. Да и как она могла доверять? Ведь именно ей было суждено отомститьза вымирание ее дома наследнику этого дома и еще раз предать Генриха до того,как наконец из всего ее рода она одна осталась в живых. Марго была бездетной,как и ее братья. Всю жизнь последняя принцесса Валуа добивалась равновесия иуверенности счастливцев, спокойных за свою судьбу; она была совершенноравнодушна к тому, что произойдет после нее. Поэтому всегда чувствовала себянеспокойно. Вместе с нею должно было кончиться нечто большее, чем она сама; итщетно искала Марго душевного равновесия.

В городе Оше их супружеская идиллия была однажды грубо прервана. Недароммадам Екатерина таскала за собой своих фрейлин. В одну из них влюбился некийпожилой гугенот, весь в ранах, даже во рту у него было несколько ран, так чтоон едва мог говорить; и вот ради этой девчонки он уступил католикам своюкрепость. Генрих сначала в почтительных выражениях довел до сведения своейдорогой тещи, какого он мнения о ее мелких подвохах. Себя он причислял к слугамкороля, а старую злодейку — к тем, кто вредит королю. Выговорить это вслух — ито облегчение. Но так как старуха прикинулась, будто впервые слышит опредательстве коменданта, то Генрих вежливо простился, сел на коня и уехал,попутно захватив в виде залога еще один городок. Так эти двое дразнили другдруга, пока наконец не сошлись на том, что совещание протестантов соберется вНераке.

Тем временем уже наступил декабрь, ветер кружил опавшие листья —неподходящее время года для торжественных выездов. Однако королева МаргаритаНаваррская ехала на белом иноходце — этом коне сказочных принцесс. По правую ипо левую руку от нее шли, играя, два других иноходца, золотисто-рыжий и гнедой,один — под Екатериной Бурбон, другой — под ее братом Генрихом, который пышноразоделся в честь своей супруги. У старой мадам Екатерины было не такое лицо,чтобы народ разглядывал ее на слишком близком расстоянии, особенно под этимясным небом; она смотрела в окно кареты. Несравненная Марго, сияя спокойствиеми уверенностью, слушала, как три молодые девушки что-то декламируют. Ониизображали муз и в честь королевы вели между собою беседу, которую сочинил дляних поэт дю Барта. Первая говорила на местном простонародном наречии, вторая —на литературном языке, третья — на языке древних. Марго поняла то, чтоговорилось по-латыни и по-французски, из сказанного на гасконском кое-что отнее ускользнуло. Но она чувствовала, чего именно ждет от нее собравшийся здесьнарод: сняла с шеи роскошно затканный шарф и подарила его местной музе. И вотона уже покорила сердца, да и ее сердце забилось горячее.

Мадам Екатерина зорко все разглядывала в этой сельской столице. Ее прежнийкоролек прямо из кожи лез, чтобы принять королев и их свиту как можно лучше,насколько позволяли его средства, и угощал всем, чем только мог. По крайнеймере он делал вид, что рад им. И еще непригляднее, чем всегда, показались ейпротестантские представители на совещании, когда оно наконец началось. Все они,по мнению мадам Екатерины, были похожи на пасторов или на неких птиц, которыхона тут не хотела даже называть. Для виду обсуждался вопрос о смешанных судах сучастием заседателей-протестантов и о прощении прежних провинностей. Но, всущности, за всеми этими переговорами стояло, как всегда, одно — гугенотскиекрепости. Протестанты требовали себе слишком много этих крепостей, а стараякоролева охотно отобрала бы у них все. Она выучила и произнесла перед своимидамами целую речь, составленную из одних библейских цитат, надеясь заморочитьэтим людям голову с помощью привычных для них речений. Но ее собственный облики ходившая о ней слава были в глубоком противоречии с тем, что изрекали ееуста. И впечатление она производила очень странное.

На заседаниях протестанты не верили ни одному ее слову и сидели с упрямыми инепроницаемыми лицами, пока она не стала угрожать им виселицей. А королеваМаргарита невольно расплакалась; она так искренне жаждала быть любимой, и опятьей становилась поперек дороги ее зловещая мать, которую иные находили дажекомичной, особенно когда она появлялась под открытым небом и среди бела дня. Взале заседаний она сидела на высоком троне, это еще куда ни шло. Но, выйдя издома, казалась маленьким пятнышком на фоне светлого пейзажа; она ковыляла,согнувшись над своей клюкой, и ее желтые отвислые щеки мотались; и тот, кто ещене забыл Варфоломеевской ночи — и, может быть, ни разу с тех пор не засмеялся,— начинал неудержимо хохотать, глядя на это чудовище. Да и фрейлины, всущности, только подчеркивали ее уродство. Здесь ведь не Лувр и свет солнцапочти никогда не затуманивается, он ярко озаряет оба берега Баиза и парк «ЛаГаренн». Здесь войну ведут открыто и без коварства, так же и любят. Ностаруха рассчитывала на тайные бездны пола. Старость заключает постыдный союзс пороком и становится посмешищем.

Даже самые строгие блюстители нравов среди гугенотов не порицали в те дниГенриха за то, что он путался с иными легкодоступными фрейлинами. Ведь егоМарго не слишком страдала от этого, она была упоена своей новой ролью —государыни и матери народа, а также высшего существа. Главное, что Генрихпопросту брал то, что ему предлагали, но натягивал нос красавицам, когда онистарались увлечь его и заманить к французскому двору. А только ради этой цели изатеяли все: поездку, совещание, визит высоких гостей; только ради нее — Генрихэто почуял сразу. Под конец теща была принуждена самолично выложить ему своидоводы в пользу его приезда. Ее сын-король сидит-де теперь в своем Лувре один,как перст. Его брат д’Алансон восстал против него, Гизы и их Лига подкапываютсяпод его престол. Но не менее опасен и принц крови, если он, постепенноотдаляясь от французского двора, сделался столь силен в своей провинции.Неужели Генриху невдомек, что ведь его могут и укокошить? Это был главныйкозырь его дорогой тещи: она хотела застращать зятя убийцами.

Все же он не упал в ее материнские объятия, но ответствовал, что ведь придворе еще не сдержали до сих пор ни одного обещания. Он надеется, что,оставаясь губернатором, сможет распространить отсюда мир на все королевство, ослужении которому он только и помышляет. После этого они вскоре распрощались стеми же неумеренными изъявлениями любви, что и при встрече в началевысочайшего визита. А продолжался он всю зиму, пока не настал чудесный месяцмай. Дочь и сын немножко проводили свою милую матушку, дальше онапутешествовала одна — по скверным дорогам, по холмам и долинам, через провинциюс ненадежным населением. В одном месте старую королеву встречают девушки иосыпают ее розами, из другого ей приходится спешно улепетывать, видя неприязньвсех жителей. Тогда она просто надвигала на лицо черную фетровую шляпу. Ведьона тоже была храбрая, все храбры; решительно пересаживалась с коня в своюколымагу и, трясясь по рытвинам и ухабам, проповедовала только мир. Но о какоммире говорила эта мать, чьи сыновья умирали один за другим?

И когда она уже меньше всего этого ждала, снова вынырнул из-за поворота еедорогой зять. Он-де хочет в последний разок взглянуть на нее и подарить ей напамять прядь своих волос. Это была густая прядь, протестанты обычно закладываютпо одной такой пряди за каждое ухо. Правую он с самого начала отдал своейдорогой теще; на прощание пусть отрежет у него и левую. Все это происходитнеподалеку от сельского погоста, и мадам Екатерина, расчувствовавшись, решаетзайти туда. — Маловато у вас кладбище. — Она качает головой. — Разве люди живуттак долго? — Перед некоторыми могилами она останавливается. Бормочет:

— Как им тут хорошо! — Люди, лежащие под землей, ей милее. Там наступит мир— наступит даже у нее в душе.

Позднее, уже будучи королем Франции, Генрих спустится в склеп ЕкатериныМедичи — приготовленный еще при жизни мадам Екатерины, — поглядит на ее гроб и,обернувшись к своей свите, скажет с загадочной улыбкой, смысл которой никто доконца не поймет. Он скажет: — Как ей тут хорошо!

Moralite

Il a choisi de combattre: s’est-il bien demande ce que combattre veutdire? C’est surtout endurer, sans les mepriser, des peines multiples,tres souvent perdues ou d’une portee infirme. On ne commence pas dansla vie par livrer de grandes batailles decisives. On est deja heureuxde se maintenir, a la sueur de son front, tout au long d’une lutte obscureet qui chaque jour est a recommencer. En prenant pierre a pierre despetites villes recalcitrantes et une province qui se refuse, ce futur roifait tour a fait figure de travailleur, bien que son travail soit d’ungenre special. Il lui faut vivre d’abord, et pauvre il paie en travail.C’est dire qu’il apprend a connaitre la realite en homme moyen.Voila une nouveaute considerable: le chef d’un grand royaume et quisans lui irait en se dissociant, debute en essuyant les miseres communes.Il a des ennemis et des amours pas toujours dignes de lui, ni les uns ni lesautres, et qu’il n’aurait certainement pas en faisant le fier.

Cela pourrait tres bien le rendre dur et cruel, comme c’estgeneralement le cas pour ceux qui arrivent d’en bas. Mais justement,lui ne vient pas d’en bas. Il ne fait que passer par la condition des humbles.C’est ce qui lui permet d’etre genereux et de se reclamerde tout ce que dans l’homme il peut у avoir d’humain. D’ailleursl’education recue pendant ses annees de captivite l’avaitprepare a etre _humaniste_. La connaissance de l’interieur del’homme est bien la connaissance la plus cherement acquise d’uneepoque dont il sera le prince. Attention, c’est un moment unique dansl’histoire de cette partie du monde, qui va s’orienter moralement, et memepour plusieurs siecles. Ce prince des Pyrenees en passe de conquerirle royaume de France, pourrait ecouter les conseils d’un Machiavel: alors,rien de fait, il ne reussira pas. Mais c’est le vertueux Mornay qui ledirige et meme qui le soumet a des epreuves qu’un autre netolererait pas. Les secrets honteux de la personne la plus veneree,voyez Henri y etre initie et en souffrir en silence: vous aurez lamesure de ce qu’il pourra faire pour les hommes.

Поучение
Он избрал путь борьбы: но спросил ли он себя, что означает этот путь? Аозначает он прежде всего — готовность выносить, не уклоняясь от них, многиестрадания, зачастую либо напрасные, либо почти бесполезные. В жизни не начинаютс больших и решающих битв. Уж и то хорошо, если в поте лица своего тывыдерживаешь бой, исход которого не ясен и который надо каждый день начинатьсызнова. Камень за камнем овладевая непокорным городом, а затем целой южнойпровинцией, наш будущий король воистину подобен труженику, но труд у него —особый. Ему прежде всего надо жить, он беден и потому трудится. Вследствиеэтого он познает действительную жизнь, как ее познает обычный человек. И этопоразительное новшество: государь огромного королевства, которое без негораспалось бы, начинает свой путь с обычных человеческих лишений. У него естьвраги и любовные связи, и те и другие не всегда его достойны, и, конечно, их небыло бы, держись он гордецом.

Это могло бы сделать его черствым и жестоким, как зачастую бывает с теми,кто вышел из низов. Но он-то не вышел из низов. Он лишь познал, что такоеунижение. И это делает его великодушным и помогает обращаться к тому, что естьв человеке самого человечного. Впрочем, воспитание, полученное им в годы плена,подготовило его к тому, что он стал гуманистом. Знание человеческой души,давшееся ему так нелегко, — это самое драгоценное знание эпохи, в которую онбудет государем. Обратите внимание — оно, в своем роде, явление единственное вистории нашей части света! На него будут морально опираться многие, и даже втечение нескольких веков. Этот принц из Пиренеев, стремящийся завоеватьфранцузское королевство, мог бы внять советам какого-нибудь Макиавелли: тогда —провал, ничего бы ему не удалось. Но им руководит добродетельный Морней и дажеподвергает своего короля таким испытанием, каких другой не стал бы терпеть.

Итак, Генрих посвящен в постыдные тайны наиболее почитаемой особы и молчастрадает: вот образец того, что он способен будет сделать для людей.

VIII. Дорога к престолу

Все изменится

Сначала многое еще не ладилось. Состоялся торжественный въезд царственныхсупругов в их столицу По; но вскоре выяснилось, что тут была допущена ошибка.Марго пришлось терпеть немалые обиды от ревностных гугенотов за то, что онаходила к папистской обедне. И она решила раз навсегда, что больше в По ее ногине будет. Кроме того, король Наваррский влюбился там в одну из камеристокМарго, что было ей гораздо неприятнее, чем когда он имел дело только сфрейлинами матери. Однако все обошлось, так как с Генрихом вновь случился егообычный приступ слабости и необъяснимой лихорадки. Головная боль не оставлялабольного ни днем, ни ночью, он требовал, чтобы его то и дело перекладывали скровати на кровать, чтобы ему непрерывно освежали голову и говорили ободряющиеречи.

Конечно, он терпит, он храбр, все храбры. Многие выдерживают, когда имотнимают ногу, и они притом находятся в полном сознании. Да любой офицер, еслион уже не может пользоваться своей ногой, сам настоит на том, чтобы ее отнялии, привязав деревяшку, опять будет служить королю Наваррскому. Все это пустяки.Нестерпимо другое: внутреннее шатание, исчезновение естественной для человекауверенности в себе и страх, страх.

Заболел он в Озе, где некогда благодаря своей отважной стремительностиспасся от смертельной опасности и где он дерзнул на смелое новшество, выказавсебя человеком. Именно там он пролежал семнадцать дней в постели, решив, что онтеперь повержен, отринут, уничтожен, не способен завершить труды и деяния,которые привык считать себе по силам. Обычно они настолько казались ему посилам, что он предавался, сверх того, еще чрезмерным наслаждениям и истощающимстрастям. Зато самый выносливый, человек лежит иногда как сраженный,отрекается от себя, и нужно, чтобы другой в него поверил, если это ещевозможно. Этим другим и оказалась Марго, его поистине верная жена, сколько быеще любовников она себе ни завела… Все время, что он болел, она нераздевалась, ночи напролет сидела возле него, ободряла его и гнала прочьбредовые страхи. Потом, уже оправившись, он сказал слова, которых от него ещеникто не слышал: — Это предрешено свыше. — Что именно, — знали только он дажена. Оба поняли это совершенно ясно после тех ночей, проведенных в Озе.

Пребывание в этом городе, столь насыщенное скрытым смыслом, сделало ихнаилучшими друзьями… По возвращении в Нерак королеве Наваррской былопредоставлено завести себе двор по своему желанию, и даже сделать из своегоповелителя изысканного молодого щеголя, кем он и становился не раз, когда тоготребовали обстоятельства. Теперь он был им в течение десяти месяцев, носилсамые дорогие одежды из Голландии бра из Испании, сплошь бархат да шелк, пурпурда золото. Своей королеве он накупил одних вееров десять штук; один сверкалярче другого. Доставал ей душистую воду, самые роскошные платья и дажеперчатки, сделанные из цветов. Держал для нее карликов, чернокожих пажей, птиц«с островов». У нее была в парке «Ла Гаренн» своя часовня, где она слушалаобедню; потом устраивались приемы под колеблющимися кронами деревьев; тамбыла музыка, были стихи, были танцы, служение прекрасным дамам, и в прозрачномвоздухе парка все казалось проникнутым какой-то светлой и стройной простотой. Вте дни в Нераке, под колеблющимися кронами деревьев, придворные изысканнотомились и безрассудно мечтали. Очень ясным было небо, серебряным его свет, икроткими были вечера…

Души размягчались: пусть оружие ржавеет без употребления. Генрих самоличносделал полный перевод записок Цезаря о войне с галлами, а также о гражданскойвойне. Перья он получал из Голландии, чернила из Парижа, бумагу золотил егокамердинер. Он любил, чтобы у книг были роскошные переплеты; он уже тогдаприказывал украшать их, когда сам ходил еще в поношенной куртке. Он всегдатребовал для духа прекрасной формы: в письмах, распоряжениях и даже в песнях,которые впоследствии пели по его желанию солдаты во время битв, он выказывалсебя тем лучшим писателем, чем больше учился великим деяниям; одно совершал онради другого, да выразительное слово так же рождается из души, как и прекрасноедеяние.

В эти несколько месяцев он и держался и чувствовал себя, как будто он— человек вполне сложившийся, бесспорный наследник своих владений, мира исчастья, а ведь этого на самом деле не было, и радостное сновидение кончалосьвместе с парком «Ла Гаренн», за оградой которого начинались поля. И все-таки— как он был счастлив, что может хоть на некоторое время сделать свою Маргоповелительницей придворных и галантного короля — это был он сам, — что отнего в ее честь пахло благовониями и что его зубы были позолочены. К томуже он выписал сюда для нее из замка в По красивейшую мебель и серебрянуюпосуду; сама Марго во время посещения замка нашла там старинные арфы: бытьможет, в старину другие дамы своей игрой на них облегчали душу, так же кактеперь Маргарита Валуа, которая никогда еще за свою бурную жизнь не знала,что такое равновесие, и лишь здесь обрела его.

Она не раз с недоумением проводила рукой по лбу. Как, до сих пор ни одногоотравленного, ни одного заколотого кинжалом? Никто меня не сечет, и даже моистрасти не беспокоят меня? Мне не надо ни спускать моего брата д’Алансона наверевке из окна, ни самой искать приключений? Унижения, притворство, эти ужасывокруг меня, это мучительное томление во мне самой — неужели все миновало?Нет, я в самом деле здесь. Она провела по лбу своей чудесной рукой: он ужеснова был ясен, и королева этого двора шла танцевать с чинными дворянами ифрейлинами, которые держались удивительно пристойно. Певуче звучала музыка,пламя свечей чуть колебалось от легкого ветерка, веявшего в открытые окна;мягкой были эта музыка, свет, ветерок, мягкими были сердца и лица. Танцы иблагосклонность ко всем, Марго коротает долгую ночь слегка влюбленная,неизвестно в кого. Она могла бы каждому подставить губы для поцелуя, но целуетона только своего повелителя.

То же испытывают все при Наваррском дворе, даже сестра короля, а она ведьтакая строгая протестантка. И хотя она слегка прихрамывает на одну ногу,молодая Екатерина учит молодого Рони новому танцу, и все завидуют этой чести.Она даже на время забывает о своей единственной страсти, не вспоминает прокузена в его лесу и, заглушив укоры совести, разрешает легкомысленному Тюренуухаживать за нею, точно это пустяки, мелочь. Ведь и ее дорогой брат Генрихживет и любит как хочет, будто так и нужно. Но долго это продолжаться неможет.

Первый

Оправившись после приступа печени, Бирон стал злобствовать сильнее, чемкогда-либо; он решил, что бдительность губернатора усыплена, и изо всех силстарался оклеветать его перед королем Франции. Канцелярия Наварры и ФилиппМорней только тем и были заняты, что опровергали его доносы. Становилось ясно,что скоро уже нельзя будет продолжать эту распрю с помощью одной толькопереписки. Королева Наваррская взяла на себя часть забот о его судьбе. Еслиженщина в первый раз за всю свою жизнь по-настоящему счастлива, а у еевозлюбленного повелителя есть враги, — чем может она ему помочь в борьбе сними? Она открывает ему все, что ей удается выведать, она становитсянеобходимой ему.

И если король Франции, в уединении своей комнаты, будто бы высказывалсяпренебрежительно о своем зяте Наварре, это тут же становится известным Марго; акогда у нее не было свежих новостей, она что-нибудь придумывала. Она ненавиделасвоего брата-короля, он всегда только обижал ее; поэтому надо было восстановитьпротив него и Генриха. Ведь ее тоже задевают те оскорбления, которые наносятсяее повелителю. Герцог Гиз позволял себе издеваться над ним, даже ее дорогойбратец д’Алансон участвовал в этих насмешках, и все это происходило у госпожиСов, а ведь когда-то Сов считалась ее подружкой. Марго видела перед собойлукавую усмешку коварной фрейлины, и тем труднее ей было повторить самойсказанные там слова, особенно — прямо в лицо своему повелителю.

Среди ее фрейлин была одна совсем юная, почти девочка, и глубоко ейпреданная, а именно Франсуаза, из дома Монморанси-Фоссе. Ее прозвали Фоссезой,Генрих называл ее «дочкой», в угоду ему начала ее звать так и Марго, хотязнала, что Генрих питает к Фоссезе не совсем отеческие чувства. Ибо юнаяфрейлина рассказывала все своей глубоко чтимой королеве, а если и не все о том,как ее пытаются совратить, то описывала самым подробным образом, как онасопротивляется. Это робкое создание Марго и посылала к нему с самымирискованными сведениями: произнесенные детскими устами, они должны быливозмущать его тем сильнее. Короче говоря, в замке Лувр над ним смеются из-затого, что он до сих пор не смог завладеть приданым своей супруги, а в том числеи несколькими городами в его собственной провинции Гиенни. Бирон держал воротаэтих городов на запоре. — Дорогой мой государь! — говорила робкая девочка,преклоняя колени перед Генрихом и с мольбой воздевая руки. — Возьмите же,наконец, приданое королевы Наваррской! Покарайте, пожалуйста, гадкогомаршала!

Он и сам решил это сделать, но остерегался открывать свои намеренияженщинам. И даже когда его войска уже были стянуты и готовы к походу, он невыдал себя ни единым словом и провел последнюю ночь перед выступлением вспальне своей королевы. Потом ускакал, держа розу в зубах, словно ехал натурнир, или на веселое состязание. Если его план не удастся, Марго не будетпо крайней мере нести никакой ответственности и не пострадает. Все его дворянебыли бодры и веселы, как и он; опять наступил май, и все они были влюблены иназывали этот поход походом влюбленных. Д’Обинье и даже трезвый Рони уверяливполне серьезно, что город Каор следует штурмовать хотя бы из одних рыцарскихчувств к дамам. Генрих открывался лишь тому, кто сам способен был егоразгадать: а это мог только Морней. Все дело в том, чтобы на всех путях идорогах стремиться к одной и той же цели и, невзирая на изменчивость людей иявлений, оставаться верным внутреннему закону. Но этому не научишься. Этодолжно в нас жить: оно идет из далей былого и уводит в дали грядущего. Целыестолетия видит перед собой господь, когда смотрит на подобного человека.Поэтому Генрих столь спокоен и столь загадочен, ибо ничто не делает человекатаким таинственным и непостижимым, как внутренняя твердость.

Было жарко, в виду города, который предстояло взять приступом, войскосначала утолило жажду из родника, бившего в тени орешника. Затем все принялисьза работу, которая была нелегкой. Город Каор с трех сторон окружали водыреки По, и гарнизон защищал его именно оттуда, ибо с четвертой стороны иподойти было страшно — столько препятствии возвели на подступах к стенам; онине давали даже подобраться к городским воротам. Однако два офицера из войскакороля Наваррского — мастера по части подрывов — тайно осмотрели инженерныесооружения; маленькие чугунные ступки набивали порохом, приставляли вплотную кпрепятствию и поджигали фитиль. В одиннадцать часов вечера, пользуясь тем, чтонебо затянулось грозовыми тучами, войско незаметно вступило на укрепленныймост, который никем не охранялся. Впереди шли оба офицера с подрывнымиснарядами. При их помощи были уничтожены все заграждения, поставленные намосту, в городе взрывов не слышали — их заглушали раскаты грома. Несколькоотступя, чтобы не попасть под летящие обломки, следовали пятьдесят аркебузиров,затем Роклор с сорока дворянами и шестьюдесятью гвардейцами, а за ними корольНаваррский вел главные силы, состоявшие из двухсот дворян и тысячи двухсотстрелков.

Ввиду того, что это было дело новое, ворота удалось взорвать лишь частично.Несколько солдат проползли в образовавшуюся брешь и уж потом расширилиотверстие с помощью топоров; от этих ударов жители города проснулись и стализвать своих защитников. И вот весь город вооружается, гудит набат, и в темноте,над головами штурмующих, проносятся всевозможные метательные снаряды — кирпичи,булыжники, факелы, поленья. Слышен лязг, звон и скрежет ломающегося оружия.«Бей!» — доносятся крики, но глотки уже хрипят, задыхаясь. В тесноте противникисхватились насмерть. Четверть часа продолжается рукопашный бой, и нападающиевот-вот проиграют его, но тут появляется Тюрен, он ведет еще пятьдесят дворянда триста стрелков, и с их помощью король Наваррский проникает в самыйгород…

Однако дальше он не двигается. Впереди — большое здание, в нем засели всезащитники и удерживают наступающих в почтительном отдалении. Тем временемрассвело, войско Генриха тоже заняло дома. Солдатам было запрещено грабить,король Наваррский грозил за это расстрелом, и действительно нескольких солдатрасстреляли. Всю ночь у его людей маковой росинки во рту не было, и спатьпришлось стоя; рядом с ними на окнах лавок лежало их оружие и доспехи. Солдатждало новое утро и новый тяжелый ратный труд: надо пробиваться вперед черездворы и улицы, пока не останется десять шагов до самой крепости. Но непродвинулись они дальше и в этот день, а потом снова наступила ночь. Третийдень грозил наибольшей опасностью, ибо к осажденным должно было подойтиподкрепление, и следовало любой ценой не допустить отряд до города иуничтожить его. Еще один день ушел на подготовку штурма, а на пятый, когдакрепость наконец пала среди грохота и дыма, наступающим пришлось преодолеть всамом городе, одну за другой, четырнадцать баррикад.

Так был взят Каор и выполнена исключительно тяжелая задача. Ее, без всякоготолку и смысла, еще затрудняли упрямые жители — просто из ненависти к противнойпартии и лишь затем, чтобы король Наваррский не стал еще сильнее. Именнопотому успех этого дела принес Генриху больше славы, чем он заслуживал. Победабыла одержана не над гарнизоном одного города, а над самим маршалом Бироном идругими врагами, и победа решительная, несмотря на все ответные удары, которые,конечно, тоже воспоследовали. Но, когда Генрих совершил нападение на самогомаршала, оказалось, что он еще недостаточно силен, пришлось бежать до самогоНерака; под выстрелами он промчался на коне по роскошной парадной лестницесвоего замка среди войск, которым надлежало схватить его, и ускакал.

Ноги у него были изранены и кровоточили. В Нераке Марго приходилось менятьпростыни, если он пролежит с ней хоть четверть часа, — в таком состоянии былоего тело. Но дух его не знает трудностей, он легок и стремителен, как всегда. ИГенрих ведет свое войско — пусть его называют просто бандой — из принадлежащихему областей на север, где протестанты приветствуют его новую славу и толькождут его, чтобы восстать самим. Двор в Париже узнает об этом и спешит отозватьБирона.

Замысел как будто удался. Поэтому и герцог Алансонский, ныне герцогАнжуйский, немедленно предложил свои услуги удачливому зятю, поспешил на юг,заключил с ним мир и дружеский союз. Непримиримым остался лишь Конде, некогдалюбимый кузен Генриха. Но трудно примириться с тем, что ты всю жизнь остаешьсяна втором месте, хотя честно выполнял свой долг — сражался не хуже, чем твойсоперник, и вдобавок жил в полном согласии со своей партией, тогда как соперникпостоянно вызывает у нее недоверие отсутствием должного религиозного рвения.Никогда не знать зависти — действительно трудное искусство: для этого человекдолжен многое понять; но особенно важно, чтобы он постиг учение об избранныхблагодатью божией. Помогает также, если ты умеешь гордиться выпавшей тебе надолю судьбой, как умели древние. Морней способен и на то и на другое: в немживет добродетель, а поэтому открывается ему и знание.

Конде — человек без размаха, у него есть добрая воля, хороши и его первыепобуждения, но ничего он не доводит до конца. Его ненависть к Генриху началасьеще давно, во времена одной битвы, происходившей под Жарнаком, когда былпринесен в жертву его отец, а молодой Наварра именно через это стал первымсреди принцев крови. Будучи вместе с Генрихом пленником в замке Лувр, онпереносил те же страдания, только они были не такими мучительными. Потомбежал. Но вообще в нем меньше чуткости ко всему народному, к тому, что принятоу народа, к тому, что должно быть. Он связывается с чужеземными князьями, тогдакак кузену Наварре удается окрепнуть на родной земле и распространить своювласть над ней, правда, не без помощи папистов.

Поэтому тем сильнее упорствовал кузен Конде, настаивая на чистотепротестантского учения, и ему мог быть другом только тот, кто придерживалсяэтой чистоты или кричал о ней. Оттого и своего Иоганна-Казимира Баварского онценил выше, чем Генриха; зато князек карликового государства ненавидел порок.Распущенность, царившая при наваррском дворе, настолько ему претила, что онплевался при одном напоминании, а принц Конде разрешал ему это. Пошел он и назаговор против двоюродного брата. Заговорщики отправили гонца к Генрихупросить, чтобы тот повел свои войска на помощь архиепископу Кельнскому.Архиепископ перешел в протестантство, и представлялся превосходный случайнанести удар австрийскому дому. Разумеется, австрийский дом — это был враг, новраг в будущем, самый главный, с которым расправляются напоследок. Идти сейчасна Германию — значило бы отказаться от завоеванного, прервать свое восхождениеи даже, быть может, совсем потерять королевство. Именно этого они и хотели,требуя от Генриха, чтобы он покинул свою страну ради борьбы за религию. Но такон не поступит, что они отлично знали. Они могли поэтому вызвать к немуненависть среди протестантов, ибо далеко не все ему доверяли; а сообщение, чтоон все-таки выступает, встревожило бы французский двор и могло толкнуть ФилиппаИспанского на грозное решение.

Сидит дон Филипп, как паук, ткет планы своей мировой державы. Разве этоимеет хоть малейшее отношение к какой-то кучке непокорных еретиков, к какому-тонелепому Казимиру, спятившему архиепископу и завидущему кузену? Дон Филипп засвоими горами все же что-то почуял: уже народился враг, который будет угрожатьему и его мировой державе; правда, этот враг еще очень невелик, но онподрастет. С мучительным трудом преодолевает он даже незначительныепрепятствия, однако мерить его силу надо не очередным клочком земли, который онзахватывает, а той славой и тем именем, которые он себе создает. Нельзяспокойно ждать, пока Фама [27] затрубит в трубуи полетит. Францией должен править в будущем лишь один властитель — он сам,Филипп. Дом Валуа вымрет, а еще до того Лига тщеславного Гиза растерзаеткоролевство на части с помощью золотых пистолей, — которые, покачиваясь наспинах мулов, непрерывно плывут с гор. Наварра этому помеха, Наварру нужноустранить. Таково решение, возникающее в душе Филиппа, иного не может быть и узавистливого кузена.

Король Наваррский знает это. Ведь позади — Лувр, там Генрих изведал, чтотакое ад. От Монтеня он услышал, что народу понятнее всего доброта. А Морнейразъясняет ему, какую силу имеет добродетель. Король Наваррский сохраняет всюсвою веселость и чувство меры на самом краю пропастей, таящихся в егособственной натуре; но он знает: есть такая порода людей, которые не признаютэтого, и как раз на них он будет наталкиваться всю жизнь, до своего смертногочаса. Они не протестанты, не католики, не испанцы или французы. Это особаяпорода людей; им присуща угрюмая жажда насилия, дух тяжести, а бытьнеудержимыми они способны, только когда предаются жестокости и нечистымнаслаждениям. Эта порода людей будет его вечным противником, он же навсегдаостанется провозвестником разума и человеческого счастья. Теперь он старается,следуя здравому смыслу, навести порядок в одной провинции, позднее— во всем королевстве, и под конец — в целой части света, чтобы, заключив союзмира со многими странами и государями, сокрушить дом Габсбурга. А тогдапридет время и для той породы людей, которые ненавидят жизнь: после тридцатилет неудачных покушений на жизнь короля Наваррского придет и их время метконанести удар кинжалом. В течение десятилетий семь или семьдесят ударов ивыстрелов не попали в цель, Генриху удалось всех избежать, так же как онизбежал теперь первого.

В те дни король Наваррский ждал подкреплений.

Офицеру, который эти подкрепления привел, он приказал разместить солдат вместечке под названием Гонто. И все слышали, как он говорил, что завтра тудапоедет. Его, однако, предупредили, что в отряд подослан убийца: поэтому Генрихи сказал о своем намерении вслух и с подчеркнутой небрежностью. Когда взошлосолнце, король Наваррский, выехал, сопровождаемый тремя своими дворянами;д’Арямбюром, Фронтенаком и д’Обинье. На полпути им встретился одинокийвсадник, и они узнали в нем некоего дворянина из окрестностей Бордо. В товремя как его трое спутников зажали этого дворянина между своими лошадьми,короля Наваррского охватил какой-то знобящий страх — более жуткий, чем в любойоткрытой схватке, когда смелое решение побеждает боязнь. Больше всего Генрихухотелось удрать, однако он весело осведомился, хорош ли у дворянина конь; и,когда тот ответил, что да, хорош — подъехал, пощупал и даже выразил желаниекупить его.

 вернуться

27.

Фама — римская богиня Молвы.

Гаваре, так звали этого человека, побледнел, он не знал, как быть, иволей-неволей спешился. Король Наваррский вскочил в седло и сейчас же, осмотрелпистолеты; у одного курок был взведен.

— Гаваре, — сказал он, — я знаю, что ты хочешь меня убить. Но сейчас я саммогу тебя убить, если захочу. — И тут он выстрелил в воздух.

— Сир, — ответил Гаваре, — ваше великодушие всем известно! Вы не отниметеу меня лошадь, она стоит шестьсот экю.

Об этом королю Наваррскому уже было доложено: убийце подарили коня за то,чтобы он убил короля. Генрих повернул лошадь и поехал галопом в местечко Гонто,где и сдал ее, а своему офицеру приказал как-нибудь отделаться от этогонегодяя. Негодяй же затем вернулся в лоно католической церкви. Когда он, радихорошего коня, согласился убить короля Наваррского, он выдавал себя запротестанта, на самом же деле не был ни тем, ни другим. Но он принадлежал кособой породе людей: такие люди ненавидят Генриха, он сразу это чует, ипостепенно придет к выводу, что мстить им бесполезно. Не успеешь отделаться отодного убийцы, как уже наготове другой.

Этот был только первым.

Фама

Не заставил себя ждать и второй, теперь это был испанец; угадать, откуда онявился, было нетрудно. Он косил, широко зияли задранные ноздри, лоб припух —словом, отнюдь не красавец. Этот Лоро, как он себя называл, предлагал выдатькоролю Наваррскому одну пограничную крепость; на самом деле его целью былоподобраться как можно ближе к королю, что, однако, ему не удалось. Те жедворяне, которые защитили короля Наваррского от Гаваре, привели испанца наоткрытую галерею, окружавшую дворец в Нераке. Затем они выстроились в ряд, икаждый уперся одной ногой в стену, и Лоро пришлось говорить с королем поверхэтого живого барьера. А так как ему нечего было сказать и он ограничилсяжульническим враньем и в тот день и на следующий, то его пристрелили. Нелегкоубить человека, которого возносит судьба, уже мгновениями открывая ему свойлик. Эти два покушения показали больше, чем что-либо иное, насколько Генрихначал становиться силой.

Но он решил ограничить себя и не уехал со своей земли, а перепахал еекопытами своего коня из конца в конец, пока каждая кочка не стала принадлежатьему и приносить плоды. Города один за другим покорялись и отворяли свои ворота,люди завоевывались постепенно, не силой: брать приступом надо стены, не людей.Они поддаются воздействию добрых примеров, особенно, если вместо этого их моглибы просто-напросто повесить. Тогда до них доходит призыв быть разумными ичеловечными, к чему, впрочем, и стремится истинная вера. Сначала онипредпочитали сами лезть в петлю, но в конце концов многие поняли, в чем ихистинное благо, — пусть даже ненадолго, всего лишь для немногих поколений.

Новый наместник губернатора Гиенни не был врагом Генриха, да сейчас и несмог бы себе этого позволить. А Дамвиль, губернатор соседней провинцииЛангедок, был даже другом. Несокрушимо стояла у самого океана, посерединедлинной прибрежной полосы, крепость Ла-Рошель. Эта полоса тянулась вниз инаискось к югу: здесь большинство населения было за короля Наваррского: самыеразнообразные упования возлагало оно на него, и уповающих было великоемножество.

Обыкновенные люди звали его просто noust Henric и вкладывали в это оченьмногое: его ежедневные дела и труды, совершавшиеся у них на глазах вот ужемного лет, то, как он расходует деньги, как действует оружием, даже его образ —образ всадника на коне, в куртке из рубчатого бархата, его щеки, загорелые, каки у них, — его ласкающий, но твердый взгляд и короткую молодую бородку. Когдаон проходил мимо них, они чувствовали, что опасности, постоянно угрожавшие ихжизни, отступают и что мир в стране, который был всегда так шаток, делаетсяустойчивым. А остальные, ученые или просто люди с головой, нередко толковали отом, как вырос теперь духовно король Наваррский. И они начинали уверять, чтодух в нем жив, что ведет он себя отменно и добивается своих целей с большиммужеством. Из такого теста и были сделаны величайшие государи, уверяли они другдруга, и были искренне убеждены в этом — хотя и не без содействия канцелярииНаварры.

Ею руководил Морней, и в распространяемых им посланиях он утверждал, чтовласть его государя все более крепнет; поэтому все добрые французы начиналивзирать на Генриха с надеждой. У многих она появилась впервые — даже учужеземцев, — ибо Морней вербовал сторонников и в Англии. Из этих посланийЕлизавета и ее двор могли почерпнуть немало благоприятных сведений о ГенрихеНаваррском. А с другой стороны, по словам Морнея, едва ли можно ожидатьчего-нибудь путного от теперешнего короля Франции, да и от его брата, которыйпо-прежнему домогался руки королевы и находился именно сейчас у нее в гостях.Морней даже сам поехал в Англию — он один действовал решительнее всей своейпартии — и помешал-таки женитьбе Двуносого на английской королеве, но — лишь врезультате верной характеристики, данной им Перевертышу. Дипломатия не должнадопускать недоразумений. И если она действует правильно, то не отступает отистины.

Еще одно мнение стало известным: сначала — там, где оно возникло, а потом,переходя из уст в уста; оно распространилось все шире. Новый мэр Бордо будтовысказал эту мысль другому гуманисту:

— Постепенно становится совершенно ясным, что цель всех этих религиозныхвойн одна: расчленение Франции. — Прошли те дни, когда господин Мишель деМонтень беседовал в величайшей потайности с Генрихом Наваррским. Теперь онзаявлял обо всем этом вслух, и не только в библиотеке своего маленького замкаили в ратуше города Бордо, избравшего его мэром при решительной поддержкегубернатора. Он и писал о том же. В башенной комнатке его замка родилась целаякнига, все остальные гуманисты королевства читали ее и утверждались в сознании,что умеренность необходима, а сомнения полезны. И то и другое было им знакомо исвойственно, и все же оказалось бы пагубным, если бы гуманисты учились толькоразмышлять, а не ездить верхом и сражаться. Однако дело обстояло иначе. ДажеМонтень побывал солдатом; несмотря на свои неловкие руки, он по необходимостизанимался и этим ремеслом, иначе оно досталось бы на долю только безмозглым.Нужно знать твердо: лишь тот, кто думает, имеет право действовать, лишь он. Ачудовищное и безнравственное начинается по ту сторону нашего разума. Это уделневежд, которые становятся насильниками, из-за своей неудержимой глупости. И науме у них, и в делах — только одно насилие. Посмотрите, в каком состояниикоролевство! Оно приходит в запустение, оно превращается в болото из крови илжи, а на такой почве уже не могло бы вырасти ни одно честное и здоровоепоколение, если бы мы, гуманисты, не умели скакать верхом и сражаться. А уж это— наша забота. Положитесь на нас, мы не сойдем с коней и не сложим оружия. Наднашей головой, на самых низких облаках, с нами едут по стране и Иисус изНазарета и кое-кто из греческих богов.

Господин Мишель де Монтень, знавший себе цену, переслал с курьером королюНаваррскому свою книгу — она была переплетена в кожу, и на ней, был тисненныйзолотом герб Монтеня, хоть и на задней стороне обложки; а на переднейкрасовался герб Наварры. Такое расположение имело глубокий смысл, оно означало:«Фама на мгновение сделала нас равными. Все же вам, сир, я уступаюпервенство».

Но горделивый дар говорил и о большем. Эта книга была отпечатана в Бордо,откуда корабли в штормы и штили уходят к дальним островам. И, быть может, этакнига в конце концов уйдет еще дальше и сквозь века доплывет до вечности. Но,разумеется, сир, ей будет предшествовать ваше имя. Я желаю одного, так жеискренне, как и другого, ибо я ваш сподвижник, и точно так же, как вы,утверждаю в одиночестве, борьбой и заслугами, мои врожденные права. Сир, вы ия и — мы зависим от милостей фамы, а это участь немногих. Не может легкомысленноотноситься к славе тот, кто творит произведения, которые будут жить долго, илинадеется угодить людям своими деяниями.

Одно место в книге было подчеркнуто:

«Те деяния, кои выходят за границы обычного, приобретают весьма дурнойсмысл, ибо наш вкус противится всему, что хочет быть чрезмерно высоким, но ичрезмерно низкому противится вкус».

Прощание с Марго

Для Марго наступило самое горькое время; однако, видя, что беда надвигается,она сделала все, чтобы предотвратить ее. Королева Наваррская долго ничего незамечала: в Нераке — она так успела привыкнуть к счастью, что уже не допускалавозможности перемен. И сначала не хотела верить, когда Ребур донесла ей, чтоГенрих и Фоссеза все-таки сошлись. Ведь и для Марго и для Генриха эта девочкабыла до сих пор их «дочкой», робкой и скромной, воплощением преданности. Ребурже терзалась завистью к любой женщине, на которую Генрих начинал обращатьвнимание; ибо вначале она и сама ему понравилась, но вскоре заболела, иблагоприятная минута прошла.

Теперь она решила отомстить, выкрала счета аптекаря Лаланна и показала своейгосударыне. А в счетах значилось: «Взяты королем, когда он находился в комнатеу девушек королевы, две коробки с марципанами. После бала — сахарная вода икоробка с марципанами, для девушек королевы». Покамест это относилось ко всем,но последующие записи касались одной Фоссезы: «Для мадемуазель Фоссезы фунтсластей — сорок су. Для нее же: конфекты и розовое варенье, цукаты, фруктовыесиропы, марципаны»; все только для Фоссезы. — Она расстроит себе желудок, —озабоченно сказала Марго; пусть эта завистница Ребур потом не рассказывает,будто королева ревнует. А Ребур меж тем припасла на конец самое худшее. Впоследнем счете стояло: «Взято королем с доставкой в комнату мадемуазельФоссезы один и три четверти фунта марципанов и четыре унции фруктового сиропу —всего два экю и три ливра».

На основании этих точных записей аптекаря бедная Марго поняла, что именнопроизошло. Но она в совершенстве владела собой и не показала завистливой Ребурсвоего испуга, а с провинившейся Фоссезой стала еще ласковее и просила, какобычно, чтобы та оказывала услуги королю. — Фоссеза, дочка, позови ко мне моегодорогого повелителя. Скажи, что у меня есть для него новости о моем брате,короле Франции. Тебе, наверное, тоже хотелось бы их узнать. Мой брат виделдурной сон, мать мне написала, какой. Ему приснились разъяренные звери, тигры ильвы пожирали его, и он проснулся весь в поту. Тогда он приказал перебить всехживотных в его зоологическом саду. Поди передай это нашему повелителю и скажи,что мне известно еще гораздо больше.

Марго нарочно сказала — «нашему повелителю»: пусть Фоссеза думает, что онаничего не знает, ничем не уязвлена и по-прежнему с легким сердцем считает еесвоей дочкой. Однако Фоссеза не вернулась, вернее, она осталась у Генриха; итак как она не передала ему поручения, то он в этот день и не пришел к Марго.Это было равносильно признанию, и с тех пор девушка стала избегать королеву,упрямилась, дерзила и старалась восстановить против нее короля; Марго же,напротив, не могла забыть годы счастья, она не хотела, чтобы они миновали, ипоэтому остерегалась совершить какой-либо непоправимый поступок. Она надеялась,что ее дорогой повелитель скоро пресытится Фоссезой, как пресыщался другими, истаралась завлекать его и удерживать возле себя новостями из Лувра. Он и самузнавал кое-что через своего Рони, у которого двое братьев были при французскомдворе. Супруги встречались, чтобы обмениваться вестями, сопоставлять их: этобыло то, что теперь их больше всего сближало.

— Король Франции вводит все новые налоги, чтобы содержать своих любимцев,— начинал один из супругов. Другой подхватывал: — В народе его иначе и неназывают, как тиран. — И оба, перебивая друг друга, продолжали: — Долго этотянуться не может. Теперешний любимчик, которого зовут Жуайез, заполучил вжены одну из сестер королевы и целое герцогство; этого дворяне королю непростят. А народ не забудет, что такой проходимец мог на своей свадьбе,которую оплатил народ, щеголять разодетый, как сам король. Во Франции еще невидали такого мотовства. Семнадцать празднеств — и все за счет налогов:маскарады, турниры, по Сене плавают вызолоченные суда с голыми язычниками —как раз подходящее зрелище для простых людей, которым нужно напоминать какможно реже об их тяготах.

— Больше того: мы должны облегчать их, — говорил Генрих. — Нацедить себевина из бочки — это пустяк, это не то, что сосать кровь из народа.

Избалованная принцесса Валуа, когда-то столь прославленная и воспетая засвои почти вызывающие наряды, в которых она появлялась во всевозможныхпроцессия, покорно опустила голову. Сейчас все ее честолюбие сводилось к тому,чтобы оставаться и впредь сельской государыней. А для своего дорогогоповелителя Марго мечтала о гораздо большем — она уже давно прониклась взглядамиГенриха на его предназначение; но ей хотелось, чтобы это случилось не слишкомскоро. Ведь ее брат-король, которого она не любила, мог еще иметь наследника; итогда их дом не вымрет. Для Марго ее брат нередко бывал ближе, чем Генрих, и еене удивляло, что своих любимцев, которые всего-навсего вредные мелкиеавантюристы, он осыпает благодеяниями, словно родных детей. Он хотел видеть вних своих детей, хотел, чтобы они стали ими, лишь бы не быть одному средиразъяренных хищников, терзавших его в сновидениях. Да, Марго иной раз понималаего — это бывало в те минуты, когда она оставалась одна и размышляла. Теперь ондаровал и брату этого Жуайеза титул герцога и выдал за него вторую сеструкоролевы. Король даже перестал платить жалованье своим солдатам, он говорил: —я образумлюсь, только когда женю всех моих детей. — А Марго думала: «Его дети!»Долго вздыхала она, забывшись в свете свечей и не замечая, что легкий ветерокперебирает страницы лежащей перед нею книги.

Однажды, получив вести, которые ее сильно взволновали, она тут же вызвала ксебе Генриха, но оказалось, что он куда-то выехал верхом. Вместо него явиласьФоссеза; она подурнела, побледнела, лицо вытянулось, и она была не в духе.«Скоро между ними все кончится», — пронеслось в голове у Марго; но ей слишкомхотелось поделиться тем, что у нее на сердце, пусть даже с девушкой, которуюон прижимал к своей груди, как некогда прижимал Марго.

— Фоссеза! — воскликнула бедняжка Марго и взволнованно обняла ее — теперьэто была уже не ученая дама, не принцесса, а просто беспомощная женщина.

— Фоссеза, это и смешно и все-таки ужасно: они хотят заточить моего брата,короля Франции, в монастырь, потому что его брак остается бездетным. Но он исам уже надел монашеские одежды, поснимал перья и банты, прогнал своих любимцеви отправился с королевой в паломничество, чтобы она зачала и подарила емунаследника. У него потом все ноги были в волдырях, и все-таки королева осталасьбесплодной. Ну, как тут не смеяться? Ведь в самом деле смешно, уж кажется чегопроще — сделать женщине ребенка? Но и он и она становятся прямо посмешищемвсего двора, который разбирает во всех подробностях телосложение королевы. Акороля даже зевота берет от напрасных усилий стать отцом, и все зевают вместе сним. Да, веселый двор, нечего сказать, ха, ха!

Делая неудачные попытки расхохотаться, она скользнула руками по телуФоссезы; и тут Марго благодаря случайности определила на ощупь то, что онамогла бы обнаружить и раньше, если бы захотела знать об этом. «У другой, учужой женщины будет ребенок от Генриха. А у меня нет; родить ребенка — прощепростого, а я не смогла. И не над королем Франции и его королевой — я издеваюсьнад собственной участью». Она шарила руками по чужому телу до тех пор, покадевушка не рассердилась. — Что вы делаете, мадам? — зашипела Фоссеза. — Вот япожалуюсь королю, что вы меня щупаете!

— Не сердись, дочка, разве я могу повредить его ребенку!

— Как, мадам?! Вы еще оскорбляете меня!

Эта некогда столь кроткая девица чуть не задохнулась от гнева, даже шеяпосинела. — Если бы он не уехал, он сейчас же подтвердил бы вам, что вы зряподозреваете меня! Я всех уличу во лжи, мадам! Я вам стала неугодна, мадам, ивы хотите меня погубить! — продолжала кричать Фоссеза, переведя дух. А Маргосказала еще тише:

— Не нужно, чтобы все нас слышали. Почему ты не хочешь довериться мне,дочка? Ведь я как мать отношусь к тебе. Мы можем вместе уехать, я сама тебепомогу и поддержу тебя.

— Мадам, вы прикажете меня убить. То, что вы вообразили, неправда.

— Да ты выслушай меня. Мы уедем под предлогом чумы, она действительнопоявилась поблизости отсюда, на одной мызе, которая принадлежит королю.

— Король! — взвизгнула разъяренная женщина, услышав стук копыт, бросиласьвон из комнаты, споткнулась и чуть не упала. Марго подхватила ее — радиребенка. Но вскоре вошел сам король и очень разгневался на бедную Марго. Ихотя она подробно ему объяснила все происшедшее, он не поверил ей, а поверилэтой глупой маленькой лгунье. И тут Марго впервые ясно поняла, что счастью еепришел конец. Исчезла уверенность в себе, та гордая уверенность, которая неизменяла ей ни разу, пока она жила при Наваррском дворе. Вместе с надеждой наспокойное будущее утратила она вскоре и выдержку и дала волю своей натуре, какделала это когда-то в замке Лувр.

Через некоторое время прибыл для переговоров ее брат д’Анжу, преждед’Алансон, и с ним красавец обершталмейстер. Едва Марго на него взглянула, какэтот господин очаровал ее и стал властителем ее дум. Перед братом она непритворялась. Будь она мужчиной и столь же некрасивым, как он, она стала быпримерно таким же перевертышем и жгла бы жизнь сразу с обоих концов, а не почастям. — Шамваллон — самый красивый мужчина со времен античности! — уверялаМарго.

— А ты отруби ему голову, — предложил брат. — Забальзамируй ее, украсьдрагоценными каменьями и вози с собой по городам и весям: это — самое надежное,как тебе известно из опыта, милая сестра…

— Он один солнце моей души! Мое сокровище, мое божество! Мой Нарцисс!

— Я передам ему каждое твое слово, — обещал брат и выполнил это судовольствием. — А твоему рогоносцу Наварре наука! Он опозорил меня передангличанкой, а ведь она каждое утро собственноручно приносила мне шоколад.Называла своим итальянчиком и все щупала, нет ли у меня скрытого горба. Ха! Ха!— Смех у него был такой же, как и у его красавицы сестры: грудной и певучий,как низкие звуки скрипки. Увы, в этих прекрасных звуках было что-то жуткое,ибо исходили они из хилого тела.

— Мне кажется, что некую королеву, которой до смерти надоел ее двор, явесьма скоро увижу опять в Париже, — сказал он спустя некоторое время и отбылвместе с несравненным античным красавцем, служившим ему в качествеобер-шталмейстера. Марго же поехала на воды, ее сопровождали только камеристкии дворяне, но не Генрих. Он повез Фоссезу на другие воды. Сначала он изо всехсил старался, чтобы обе женщины поехали в одно место, надеясь, что любовь кнему их примирит, — заблуждение, которого обе ему не простили, хотя это — самоеобычное заблуждение. И Генрих подпал ему, собственно говоря, из-зачувствительности своего сердца, ибо видел, что Марго частенько плачет. А теперьплачет, наверняка, оттого, что ребенок родится у Фоссезы, а не у нее, плачет осебе, потерявшей счастье, ибо она бесплодна, оплакивает неудержимость своейприроды, власти которой она опять подчинилась, и эти новые, свалившиеся на неелюбовные приключения. Но и приключению с античным красавцем послала она вследсвои слезы, причем утешалась тем, что хоть в этой печали причиной были еесобственные чувства, а не унижение, которому ее подвергли другие люди.

«Если бы ты знал! — думала она в своем измученном сердце, когда Генрих,настаивал, чтобы она ехала вместе с ним и с Фоссезой на воды. — Я ненавижутебя и люблю только моего Нарцисса». Однако дело обстояло не так; пока Маргоотнюдь не чувствовала ненависти к Генриху; но если делаешь усилия, чтобывозненавидеть, то хоть сама и относишься к ним вначале несерьезно, ненавистьможет в конце концов прийти. Так как выбор был предоставлен Генриху, то своемулучшему другу он предпочел возлюбленную и повез ее в горы близ По, в ОШод.Селение это было уединенное и недоступное. Чтобы попасть туда, нужно быломиновать, одно из опаснейших мест в Пиренеях, называвшееся «Дыра», что былоособенно трудно с женщиной в положении Фоссезы.

Тут-то в ее тайну наконец и проникла завистница Ребур. И до сих пор она ещеверила, что это — желудочное от неуверенного употребления сладостей. ОднакоРебур умолчала о своем открытии и пользовалась им только, когда они оставалисьодни, чтобы запугивать ненавистную ей любовницу короля. Бедная Марго не моглажелать ничего лучшего. Именно поэтому она и отправила Ребур с Генрихом иФоссезой: она тешила себя, мыслью хоть об этой мести, когда сама, покинутая,одинокая, купалась в ключах Баньера. Городок был расположен на довольно пологихгорных склонах, в провинции Бигорре, а не в гугенотском Беарне, ибо Маргопоклялась, что ее ноги там не будет после того, как в По ее так оскорбили из-закатолической обедни.

Бедная Марго! Оставив свою свиту, она бродила по лесам, и так как при нейвсегда был для защиты кинжал, то она царапала им на скалах какие-то слова,Сначала это было имя покинувшего ее античного красавца, ее Нарцисса, она дажеприбавляла к имени силуэт его прекрасного тела. Затем принималась плакать иплакала до тех пор, пока слезы не застилали ей глаза и она уже не виделанаписанного ею. Отерев глаза, она читала последние из написанных ею букв, и онискладывались в слово «Генрих». Тогда бедная Марго приходила в ярость и выводилапод ними крест. Потом плакала горше прежнего.

Тем временем в О-Шо все усердно наслаждались природой и вкушали еечудодейственные силы. Ведь если женщина ложится в горячий источник, то она,наверняка, благополучно разрешится от бремени. С другой стороны, эти водывесьма целительны для всевозможных ран, а также при болях, вызванных частыминочевками под открытым небом и на холодной земле и прочими тяготами войны.Генрих и Фоссеза проводили в воде целые часы. Каждый источник был скрыт зеленойбеседкой, их установили к приезду короля, и рабочим заплатили за них по шестьливров. Под кровом каждой беседки купался раненый офицер или другой приезжий,причем все расходы оплачивал Генрих, чтобы по всему свету пошла молва опиренейских источниках. Поэты, подобные дю Барта, воспевали их в стихах иполучали мзду. Поэтому сюда, наверх, невзирая на опасности, поднималось немалолюдей; король Наваррский был всегда окружен веселым обществом. — СестраГенриха, в его отсутствие управлявшая страной из По, то и дело посылала емудонесения через гонцов, ехавших на мулах. И вот по крутым тропам брели,покачиваясь, мулы, на которых везли мехи, полные вина. С приездом короляНаваррского эту высокогорную местность оживила людская суета и общение людеймежду собой.

А Марго там, внизу, жила в уютном городке Баньере с отлично сохранившимисястаринными термами: еще в древности купались здесь дамы и мужчины, и пили воды.Лучшие дома в городе были заняты свитой королевы Наваррской; вокруг неетолпились придворные, распространяли благоухания, превозносили ее. Она жедумала неотступно о том, что там, наверху, ее возлюбленный повелитель отдаетстолько сил, внимания и терпения этой Фоссезе, только потому, что она носит егосына. Бесплодная Марго теперь покинута. Постарайся же, чтобы и тебя эти воды вконце концов излечили от бесплодия. А пока твой возлюбленный и ненавистныйповелитель будет с той, которая уже носит во чреве дитя!

Но пила ли она воду из горячего источника или лежала в нем, ей казалось, чтоона пьет небытие и покоится, как усопшая, в казенном склепе. Тогда она ждала,чтобы поскорее начали весело перекликаться люди в открытые двери купальныхкомнат, чтобы их голоса разносились вдоль выбеленного коридора. Ей хотелосьслушать стихи и собственный певучий голос. Но что она каждый день слушала ипоглощала усерднее, чем целебную воду, — так это святое богослужение,ободряющее слово священника и молитву о даровании ей ребенка. И это будет: «Ячувствую, мне послана благая весть. Я буду во чреве моем носить его сына: тогдаон не оттолкнет меня и не возьмет к себе Фоссезу. Я не должна его ненавидеть.Он будет королем Франции, я — его королевой, дофин родится от меня. Счастьедостигнуто, наступил покой. Не напрасной была наша великая любовь, и убийства,и все наши мытарства. Покой, покой и счастье!»

Когда бедная Марго возвращалась в Нерак, она ехала с твердой уверенностью,что теперь подготовлена и ее надежды осуществятся. И вот однажды, утром еевозлюбленный повелитель отдернул полог у ее кровати; испуганно и смущеннопопросил он ее оказать помощь Фоссезе. Пусть простит его, что он до сих порскрывал от нее случившееся. Она же ответила: что бы от него ни шло… — и немогла докончить. Однако отправилась в комнату роженицы, предварительно всехотослав, ибо Фоссеза вплоть до того дня обманывала окружающих; затем Марго,которая здесь обрела смирение, помогла ей родить девочку. Это был не сын,опасность миновала, Фоссеза никогда не займет ее места. Генрих даже согласилсяна то, чтобы Марго увезла с собой его бывшую любовницу ко французскому двору.Так можно было удобно закончить эту историю, и он почувствовал облегчение.

А для Марго это значило больше. Она уехала прежде всего, чтобы сохранитьсвое достоинство; даже не будь она сестрой французского короля, снизошедшей дотакого человека, как Генрих, и научившейся ради него смирению, она все-такибыла женщиной. Правда, она бесплодна, уже не надеется родить сына и не надеетсяобрести покой. Она удалилась главным образом ради того, чтобы, пока они ещевместе, не разгорелась борьба между нею и ее возлюбленным повелителем и, покаеще рядом стоят их ложа, между ними не вспыхнула ненависть. Вначале у нее небыло иных побуждений; но, конечно, Марго постарались использовать для уже давноне новых планов привлечения короля Наваррского ко двору короля Франции— как будто опасности, подстерегающие его при этом дворе, ей были меньшеизвестны, чем ему! Однако она отрицала их все, и в своих письмах изображаладело так, будто его враги совсем, совсем выдохлись. Гиз постарел, а его братМайенн разжирел, как свинья. Зачем бедная Марго это делала, неизвестно.

Она писала Генриху: «Будь вы сейчас здесь, все предлагали бы вам своюподдержку. За неделю вы приобрели бы больше друзей, чем за всю вашу жизнь усебя на юге». Она писала это потому, что ей хотелось, чтобы так было, ибо онагордилась своим повелителем. Возможно, что в ее словах даже была правда илидоля правды. Но правдой оставалось и то, что Гизы по-прежнему ненавидятГенриха, а ее брат-король его недолюбливает. И если уж Карл Девятый не в силахбыл предотвратить Варфоломеевской ночи, то чему мог помешать его преемник? Онслишком слаб: таким неуравновешенным, смятенным, затравленным и одиноким еще небыл ни один король на свете. И господа из Лотарингского дома на самом делесовсем другие, чем их описывала Марго. Город был наводнен их конниками;лотарингцы назначали чиновников и повышали налоги; не король, а они всемраспоряжались. Если бы король Наваррский явился в это разбойничье гнездо,которое было ему слишком хорошо знакомо, король Франции, может быть, и встретилего как своего освободителя, ну, а Гизы? Этот Наварра — единственный, кто ещестоял им поперек дороги, как они решительно заявляли королю испанскому, что жесделали бы они с Наваррой? Теперь собственной рукой не убивают, особенно те,кто почти добрался до престола. Так бывало только во времена адмирала Колиньи.А ныне Гиз и его Лига могли вызывать народные волнения, когда им это былонужно; во время одного из них как бы ненароком погиб бы, вероятно, иНаварра.

На этот счет никто в Нераке не сомневался; тайный совет тщательно обсудилвопрос, а Морней записал решение. Поэтому, когда Генрих читал письма беднойМарго, он невольно видел в них предательство — да отчасти оно так и было.Вместе с тем она горячо и искренне желала, чтобы ее государь стал великим. Ноее судьба решена, Марго сама обесценивает и сводит на нет свои заслуги, аГенрих уже перестал замечать их.

На ее двусмысленные зазывания он ответил прямым оскорблением. Он потребовал,чтобы Марго не отсылала Фоссезу, а оставила при себе: этим он сознательнопорывал их дружеские отношения. Впрочем, в те времена он уже не думал оФоссезе. Его увлекала и дарила счастьем другая женщина. Их сблизила неслучайная нежность, и не страсть, загадочная, как рок или кровь. Когда Генрихпознакомился поближе с этой дамой из Бордо, ему понравилось избранное еюсамою имя — Коризанда, оно делало ее каким-то изысканным созданием, образом изромантических стихов. Его поразило сказочное окружение этой дамы;коротышка-шут, долговязый мавр, попугаи, обезьяны и еще всякие редкостныесоздания, составлявшие ее свиту, когда она ходила к обедне. Графиня де Грамонбыла умна, красноречива, в особенности же была богата. Вместо всякий иныхкрасот у нее была очень белая кожа. Так как она с детства дружила с егосестрой, то Генрих встречал ее и раньше… А теперь вдруг вспыхнула страстнаялюбовь или то, что он считал любовью.

Без сомнения, эта дама с первого же дня полюбила Генриха сильнее, чем он ее.Она давно уже тайком о нем мечтала и придумала себе такую свиту, только чтобыпривлечь его внимание. Он мерещился ей по ночам, с того дня, как Фамапроизнесла во всеуслышание его имя, и она забрала себе в голову непременностать его музой. — Эта муза великого государя и солдата будет на свои деньгивооружать для него полки, а после сражений и побед обнимать его своими белымируками. Главное же, она заставит его писать письма, писать без конца; благодаряей он сделается несравненным писателем. И это будет продолжаться в течениемногих лет, пока ее честолюбие не будет утолено. А тогда все кончится еще ипотому, что лицо музы уже не будет ослепительно белым, но покроется краснымипятнами. И, как всякая другая, она станет сварливой и унылой и забудет о том,что все-таки выполнила свою задачу, которую сама себе избрала, так же как и имя«Коризанда».

А с Марго у него все по-другому. Он не пишет ей вдохновенных и изысканныхписем. Она тут, когда ее тело тут. Расстаться с нею тоже можно, как и со всякойдругой; но ее образ отпечатлелся на всей его юности, как волшебство илипроклятие, и то и другое захватывает самую суть жизни, не то, что возвышенныемузы. Марго не станет вооружать полки для своего возлюбленного повелителя, аскорее пошлет войска против него. Ибо она последняя, бесплодная, и будет тщетностараться остановить его на пути к престолу. Даже с Лигой Гиза — с самимдьяволом! — заключит она под конец союз против ее собственного дома, и все этотолько из ненависти к своему возлюбленному повелителю. Когда ее брат Перевертышумрет, она примется в смятении разъезжать вместо него по стране и будет вестисебя как те, чей род погиб, и, преследуемая ненавистью своего брата-короля,наконец исчезнет совсем, одинокая женщина, настолько одинокая, что не сможетдаже вредить; Марго просто исчезнет!

Пока она еще в Лувре и старается заманить туда Генриха описанием придворныхпразднеств. Она, конечно, знает, что у него завелась новая подруга: об этом онане заговаривает, но мстит. К сожалению, несравненный Нарцисс женится, впрочем,она быстро находит ему самые разнообразные замены. Ее брат-король на придворномбалу бросает ей в лицо имена всех ее любовников. На другой день она вынужденауехать из Парижа, опозоренная, покинутая; хуже того: во время ее возвращения наюг ее неожиданно останавливают офицеры королевской охраны и обыскивают, какворовку. И кто же выезжает ей навстречу, и увозит в свой замок, и показываетсяс нею в окне? Кто к ней добр и молча обнимает ее, чтобы она знала: есть насвете человек, который вместе с ней страдает и делит с нею ее стыд?

Вечером Марго сидела рядом с Генрихом, который для виду слушал болтовнюсвоих дворян, только чтобы самому говорить поменьше — особенно же с Марго. Ейбы изменил голос, ведь она беззвучно плакала. Но это были слезы радости, оттогочто он к ней добр. К ним примешивались и слезы горечи за свое бессилие. «А онлюбит на этот раз по-настоящему! Всем я стою поперек дороги, и этой еголюбовнице с дурацким именем (она еще вздумает отравить меня) и ему. Какой прокот его доброты? Меня здесь уже нет».

Именно в эту минуту он нашел под столом ее руку и сжал. Сначала онапугается. Погруженная в свои страхи, она уже решает: «Это — прощание». Затемпугается вторично, но уже от радости: ведь прощания еще нет, самое худшееотодвигается. Кровь приливает ей к сердцу; порывисто склоняется она над егорукой и незаметно целует ее. Потом, наоборот, сидит очень прямо, больше неплачет, ни на кого не смотрит: она уже начала удаляться отсюда, Марго чувствуетэто, хочет позвать себя обратно, но пути назад закрыты. Марго! Неужели никогда?Вернись, если можешь! Не можешь? Меркнешь? Ускользаешь? Марго!

Похороны

Последний король из дома Валуа любил потанцевать, и танцевал он один, какребенок, но лицо его оставалось мрачным, он ничего не мог с этим поделать.Иногда он вдруг отодвигал от себя тщательно переписанный указ и сбрасывалмеховой плащ. Белое шелковое полукафтанье, узкие бедра, мальчишеская, не повозрасту, фигура — таким расхаживал король перед зеркалом, которое нарочноздесь ставили слуги. Начинала звучать отдаленная музыка, и он в своей тихойкомнате делал изысканные па, совершал движения и принимал позы, полныенеизъяснимого изящества. Из-под опущенных век он наблюдал за своим отражением взеркальном стекле, словно танцевал другой человек. Это был не он. Увы, он нечувствовал себя радостным танцором, он был лишен небесной благодати и легкости,не знающей воспоминаний. Его они преследовали неотвязно; только у счастливогоотражения в зеркале их не было. Не было у него и головы, ибо рама зеркалаотрезала ее. А его голова, окруженная черноватыми духами, думала о смерти.

Брат Франциск безнадежно заболел; кровь выступала у него из пор, как некогдау брата Карла. Во Фландрии он бессмысленно расточал свои последние силы, как иостальные братья, а теперь умирал. Король был бездетен, он уже не надеялсяиметь наследника, ибо ничто не помогало — ни лечение королевы водами, нивеликое паломничество, когда его ноги сплошь покрылись волдырями, нинастойчивые моления всего двора, который проследовал крестным ходом черезцерковь Нотр-Дам. Словом, было сделано все; страх, тревога и муки переднеизвестным должны отстать на полпути, если человек в одиночестве, один идетнавстречу своей смерти. Но ведь с роковым бесплодием и предопределенным свышевымиранием рода не так легко раз и навсегда примириться — и не у Валуа нашлисьбы на это силы. Двести лет господствовал его род, и он, последний Валуа,завершает его. Лишь по временам ему кажется, что жертва уже принесена.Неотступно и неуклонно устремлен духовный взор короля на предстоящий конец, ион ежедневно готовится к нему, рисуя себе ужас этого конца и надеясь, что, бытьможет, даже ужас наконец иссякнет и смерть перестанет быть страшной. Ведь и длякороля, завершающего былую эпоху, а также целый вымирающий королевский лом,смерть могла бы оказаться не тяжелее, чем для обычного человека, во всей егослабости.

И, чтобы добиться этой легкости, король танцевал один, или часами ловилчашечкой мячик, или вешал себе на шею корзинку со щенятами, перевязаннуюголубой лентой. Они в ней ползали и скулили: они жили, жили вместо него, а онмог не двигаться. Когда ему сообщили о смерти его последнего брата, он самстоял, застыв, как мертвец; и не очнулся, не отозвался. Вошедшие онемели передним, им хотелось ткнуть в него пальцем.

Двор ожидал, что он опять начнет разыгрывать монаха, петь в хоре вместе сбратией среди золотых подсвечников и кадильниц, рисунки которых сделал сам — оттоскливого желания создать хоть что-нибудь. Но нет, церемония погребениянапоминала роскошную свадьбу. Народу пришлось принимать в ней участие иоплачивать ее совершенно так же, как и свадьбы королевских любимцев. Впередишло все духовенство, даже те священники, которые с кафедры произносилипроповеди против короля. Затем дворяне покойного несли гроб, а за гробомследовал король, единственный представитель своего дома, уже умершего. Изрители дивились: Валуа вел себя так, словно особенно старался выставитьнапоказ, насколько он одинок — и теперь и всегда: улицы затянуты черным, и онвыступает один, без своей бесплодной королевы, в некотором отдалении от всехостальных, ибо там только чужие. Гроб его последнего брата был покрыт знаменемпоходов, принесших покойному довольно сомнительную честь и нередко направленныхпротив его брата-короля. Последний желал ему смерти, а теперь, когда этожелание исполнилось, он шел за телом один, между гробом и чужими людьми.

Первое место в свите занимали два его фаворита — Жуайез и Эпернон, корольподарил им герцогский титул и дал в жены двух сестер королевы. Сейчас же заними шли его враги, вознамерившиеся против его воли наследовать ему, — шлиГизы.

Они выступали пышнее самого короля, их собственная свита была роскошнее,породистые кони, которых вели под уздцы. И они сами казались воплощениемвластной и дебелой мощи. Черты герцога Гиза приобрели за это время суровуюжесткость. Он уже не изливал, как некогда, блеск своей красоты на простонародьеи почтенных горожан, это был уже не сказочный герой их жен. Все приманки теперьне нужны, не нужно ни соблазнять, ни задаривать. Теперь можно простоприказывать. Уже незачем уговаривать горожанина или мужика, чтобы они оказалиему поддержку, — напротив, кто не желал вступать в Лигу и не присягал в слепомповиновении ее вожаку, мог считать себя погибшим! Выполняй свою трудовуюповинность и неси повинность воинскую! Плати ему подати и, хоть жилы вздулись,торчи целый день на ногах каждый раз, когда Гизу вздумается созвать толпы своихприверженцев. А не хочешь, так не будет у тебя ни клиентов, ни работы, тыокажешься вне закона, и для тебя потрудятся только шпион да предатель, которыевыдадут тебя. И если кто потом набредет на твой труп, то обойдет егосторонкой.

Преступное тайное сообщество неудержимо разрастается, оно охватывает своимищупальцами все государство и всасывает его в себя, а закон кажется таким жебессильным, как этот король, шествующий под балдахином на похороны своегопоследнего брата. И сегодня добрая половина участников шествия — духовные лица,военные, придворные, почтенные горожане и простолюдины — все они сегодняобсуждают вопрос о наследнике короля, словно уже хоронят его самого. Завтрадаже его любимцы переметнутся к Гизу. Лига сживет его со свету, оттеснит насамый дальний клочок земли, пока его кто-нибудь там не прикончит. В сущности,он многое знает заранее, но заставляет себя, выпрямившись, шагать под парчовымпотолком балдахина и слушать то, что не предназначено для его ушей: как ониделят между собой его провинции, заявляют о своих притязаниях на должности, нафинансы, на военные силы. В действительности он всего этого не слышит,расстояние между ним и всеми этими людьми слишком велико; но он ощущает. Всевнутри у него содрогается от предчувствий, похожих на жуткие шорохи. Онзакрывает глаза, и ему чудится, что он блуждает ночью в лесу, полномопасностей. Кто защитит его?

Он приходит в себя; произошла заминка, на ступенях церкви какая-то шайкавопит: «Валуа! Чтоб ты сдох!» Это для него не ново. Такие выступлениязаказываются и оплачиваются, и он знает, кем. Вмешивается стража, крикуныбегут, давка среди идущих, в процессии смятение. Балдахин вдруг оседает имедленно опускается на короля, а тот нагнулся, он становится на одно колено,потом на оба, наконец даже ложится на камни лицом.

Когда он, опомнившись, встает, оказывается: Гизы окружили его, чтобызащищать. Они заслоняют его от народа, который видит только их и приветствуетгромкими кликами. Кардинал Лотарингский бесстыдно кажет толпе свое лицонепревзойденного злодея. Второй, Майенн, выставляет телеса, более жирные, чемположено иметь человеку коварному: это уж проверено и всем известно. А герцог —«великий человек»; так восклицает его наемный хор.

«Да здравствует Гиз!» — ревет тайное сообщество убийц; он хочет, чтобы имстала вся страна. Он хочет весь народ этой страны обратить в такое сообщество,и лишь немногое теперь мешает этому — так уверяет герцог. «Герцог — великийчеловек! Да здравствует Гиз!» — И вот уже не доброту являет надетая им маска, астрогость. Мышцы его лица жестко напряжены, что говорит о суровой решимости.После того как он загонит короля в угол, он разделит королевство между своимидвенадцатью обер-мерзавцами, а всем унтер-мерзавцам будет тогда разрешеноубивать и грабить, однако лишь при условии их полного и беспрекословногоповиновения, иначе им самим придется протянуть ноги и не то что прекословить, анавсегда утратить дар слова. Это решено: видите, как напряжены у нашего вожакажелваки на скулах! Да, будут только убийцы и убиенные, нескончаемойВарфоломеевской ночью должно стать царствование нашего предводителя, даздравствует Гиз!

И когда они окружили короля и всякая дистанция исчезла, забытый Валуаутратил все свое знание, свою способность прозревать события и чуять ихприближение. Он привлек к себе одного из сыновей Гиза — у герцога есть дети, онне бесплоден, нет, не бесплоден, — взял мальчика за плечо и привлек к себе,словно собственного ребенка. Так отстоял он всю заупокойную службу и весьобратный путь в свой замок совершил, окруженный своими убийцами и убийцами егостраны, которые в этот раз все-таки еще защищали его. Процессия всеразрасталась: на всех площадях к ней присоединялись наемники Гизов и дворяне. Итеперь это шествие знаменовало собой уже не скорбь по одному из Валуа, новосходящую мощь Гизов. А последний из Валуа, обняв за плечи их отпрыска, шагалв такт барабанной дроби, которую отбивали их войска, — для них, а не для него.Под широким и суровым небом его государства ему принадлежал только резкий ижидкий похоронный звон небольшого колокола. И колокол все звонил, звонил.

Муза

Лига, несмотря на свое усердие в борьбе за римско-католическую церковь и заГизов, на самом деле, сознательно или бессознательно, хотела только одного —распада королевства и торжества Испании. Но у святой Лиги была еще одна,правда, несущественная забота: король Наваррский; впрочем, он не мог считатьсясерьезным препятствием. Ведь когда столь мощное движение охватываетпробудившийся народ, оно, без сомнения, достигнет своей цели. Решительно вовсем находит оно себе опору и прежде всего в чувстве чести самой нации, большене желающей терпеть всем очевидный позор, — в данном случае протестантскуюересь. Кроме того, обычно оказывается, что у «позора» денег мало, а у «чести»их много. Так же обстоит дело и с солдатами: они почти все оказываются настороне «чести»; иначе не бывает.

Однако надо все учитывать, а король Наваррский вызывал о себе больше толков,чем следовало. И Лига решила, что с этим следует покончить. Он был взят поднеусыпный надзор, и вот Лига получила сведения, что он постоянно бывает уграфини Дианы Грамон, в одном из замков этой богатой дамы, которые находились вГиенни, а там короля Наваррского легче было поймать. Всюду, где он могпроехать, Лига расставила конные посты. К сожалению, он именно в этих местах ине показывался, ибо знал, что его собираются захватить, и избегал постов Лиги.А осведомлен он был лучше их, ибо ему сообщала обо всем графиня Грамон. И таккак другу стало теперь труднее ее посещать, в руках у графини сосредоточилисьвсе нити разведки. Если ей приходилось отговаривать его от посещения, он писалответ — и письма эти были составлены в самом высоком стиле, ибо в них онустремлялся к своей заветной цели. Однажды, когда она была в Бордо, он написалсвоей музе следующее.

«Душа моя! — писал он. — Слуга, которого они схватили вместо меня неподалекуот мельницы, вчера уже прибыл ко мне. Они спросили, нет ли при нем писем, он жеотвечал: да, одно… И отдал им, они вскрыли, а потом вернули. Это было письмоот вас, сердце мое».

Тут тонкий стилист про себя улыбнулся. Он размышлял о том, как хорошо бываетиногда писать любовные письма, в них бьется пульс самой природы. И врагам,наверно, даже стыдно становится своих нелепых подозрений, когда они, возвращаятакое письмо, отпускают слугу. Потому-то они еще до сих пор не осведомлены отом, что моя любимая на свои деньги снаряжает для меня отряды гасконскихсолдат. Пока их двенадцать тысяч, но это еще не все. Она должна выставить мневдвое больше, и я этого добьюсь. Эта женщина честолюбива. И она любит короля,не имеющего ни денег, ни земли, ни солдат. Это моя первая любовница, котораямне ничего не стоит, да еще сама приплачивает. Но она об этом не пожалеет! Туткровь закипела в нем, он мгновенно забыл и про деньги и про солдат и быстросделал приписку: «Завтра в полдень отбываем — я тоже, и намерен сжечь ваши рукипоцелуями. До свидания, дражайшее из моих сокровищ, смотри, не разлюби своегомалыша».

Вот как все это было. Вот как «малыш» обращался к своей музе и защитнице. Извсего ее тела лишь о руках упомянул он, а ведь кровь у него кипела. Но этаженщина научила его преклоняться перед возлюбленной и с неведомой дотолеизысканностью выражать свои чувства, хотя они, по сути, оставались теми же.

На следующий день он, как обещал, выехал верхом в Бордо: что-то она скажетпо случаю той нелепой схватки, которая у него только что произошла с горсточкойлюдей французского короля? Потери — двое убитых, добыча — пять лошадей; она,наверное, будет бранить своего возлюбленного, ведь это недостойно его. Но дажев таких делах рискуешь жизнью не меньше. Смотри, не разлюби своего малыша.

Он рывком натягивает повод. За широкими лугами синеет лес, его омывают водыГаронны. Из рощи выезжает всадница. Она сидит боком на широкой спине своегоконя, низко свисает подол белого платья, поблескивающего в лучах солнца. Онаслегка нагибается вперед, склоняет голову, стараясь получше рассмотретьГенриха. Движения ее невесомы, и вся она неземное видение, она сходит с небес,обещая славу и величие. — Фея! — восклицает он, соскальзывает с седла иопускается на одно колено. Но она манит его к себе рукой, и драгоценные каменьяее перстней играют в лучах солнца. Он спешит к ней; она слегка приоткрываетобъятия. Чуть приседая, она здоровается с ним и с выражением блаженствазакидывает голову. Он жадно осыпает поцелуями ее руку, она целует его вголову.

Эта сцена была их достойна, и оба упивались ею; Генрих — главным образом изблагоговейного трепета перед этой женщиной и ее именем — Коризанда. Онообязывало к приподнятым чувствам. Достигнув берега реки, они опустились натраву под тополями. Он озабоченно поглядывал на их двух лошадей, — впрочем, темирно паслись. — Моя высокая подруга! — вздохнул он. Она же молвила просительнои вместе с тем благосклонно: — Сир! — Широко раскрытыми глазами, полныминесказанного блаженства, окидывала она безмятежный пейзаж: едва шелестящиедеревья, лепечущие воды. — Мы одни! Мы ничего не ведаем о войне, мы никогда неслышали об ужасах чумы. Хоть все это, вероятно, и существует в мире, но сюда недоходит. Предатели, покушающиеся на нашу жизнь, напрасно ищут нас, мы здесь такдалеко от всех!

Он слегка двинул плечом — в сторону кустарника, за которым оставил своюохрану. Ее провожатые ожидали в рощице, он даже разглядел несколько силуэтов.Когда блаженная идиллия кончится, они все покажутся. Генрих увлекся и сталописывать своей возлюбленной тот остров, где они будут жить. Он совсем недавнооткрыл его. Это прелестный остров, он покрыт садами, по каналам скользят легкиечелны, и на ветвях распевают всевозможные птицы. — Вот, возьми, душа моя, это ихперья. Еще охотнее я бы принес тебе рыбок. Ужас, сколько там рыбы, и прямодаром: огромный карп стоит три су, а щука — пять су. — Генрих невольно перешелот возвышенных чувств к реальным фактам. Поэтому она поблагодарила его запревосходный паштет, который он прислал. Что же касается ручных вепрей, то ониживут теперь в парке Агемо, и трудно представить себе что-нибудь очаровательнееэтих хищных зверей с такой густой и колючей щетиной. — Вы умеете, сир,безошибочно угадывать все, что нравится вашей покорной служанке. Я вынужденабыть благодарной вам до конца моих дней! — Хотя дама и сказала это с некоторойиронией, но ирония была чисто материнской. Да иначе и не могло быть. Будучи егосверстницей, а в действительности зрелее его, эта тридцатидвухлетняя женщинаспокойно взирала на то, как его руки блуждают по ее телу. Она была невозмутима.Лицо ее оставалось безукоризненно белым, взгляд — полным спокойной нежности,как будто его ласки ее не касаются. Она знала, чего хочет, и воображала, чторуководит им. В эту минуту она хотела пощадить его королевское самолюбие,потому и заговорила о его подарках и своей благодарности. Правда — снасмешливой снисходительностью. Лишь после этого стала сама его одаривать: ееблагодеяния были куда существеннее, и он становился ее неоплатным должником —она надеялась, навсегда.

Дама хлопнула в ладоши, из рощи вылетели два всадника: какие-то незнакомыеофицеры. Только когда они сошли с коней, Генрих увидел у них на перевязи своицвета. Сняв шляпы с перьями, они взмахнули ими над самой землей и попросили уграфини Грамон разрешения представить королю Наваррскому его новый полк. Онамилостиво кивнула. Снова шляпы до земли, и офицеры галопом ускакали обратно;Генрих не успел и опомниться. Никому не было дано так изумлять его и переноситьв царство чудес, как Коризанде.

— Сир! Я честолюбива, — заявила она, желая пресечь всякие изъявленияблагодарности. — Я хочу видеть вас великим.

— Боюсь, что вы зря потратите ваши деньги. Даже если я стану королемФранции, я не смогу достойно отплатить вам за то, что вы сейчас делаете.

Им овладел восторг. На глазах его выступили слезы: волей-неволей он былвынужден преклониться перед своей великой подругой. Разве не от самих женщинзависит его отношение к ним? Либо они воодушевляют его, либо он смотрит на нихпренебрежительно. Они сама жизнь, вместе с нею меняется и ценность женщины.Графиня Диана достигла ныне своей наивысшей цены, и она понимала это. Ее заслугабыла в том, что она не давала ему произнести те слова, о которых он мог бывпоследствии пожалеть; и она поступила весьма благоразумно, удержав его.

— Молчите, сир! Но когда вы в один прекрасный день въедете в столицу вашегокоролевства, не забудьте поднять взор к одному из балконов. Вот и все, этогодостаточно.

— Вы въедете в столицу вместе со мной, мадам.

— Разве это может быть? — спросила она, замирая от волнения, ибо — увы! —когда забьется сердце, разум умолкает.

— Вы будете моей королевой. — Тут он торжественно поднялся и посмотрелвокруг, словно ища свидетелей, хотя их было поблизости немало. И действительно,из кустов вышли его люди, а вдали показались спутники графини. И вдруг лицокороля омрачилось, он топнул ногой и резким тоном воскликнул:

— А кто меня выдал моим врагам? Но они не поймали меня, им удалось захватитьтолько моего слугу? Я знаю, кто! Покойная королева Наваррская!

Он так ненавидел Марго, что называл ее покойницей. Она его покинула,укрепилась в городе Ажене и там умышляла его гибель. Он желал ей того же.Стоявшая перед ним графиня испугалась: она увидела стихийное кипение чувств. «Ачто я для него? Совсем чужая. Что останется после меня? Его письма — толькослова, да и те он говорит самому себе. Лишь тот, кто одинок, обращается к своеймузе». На миг графине точно открылось будущее: она увидела бесконечные обиды,он вечно будет обманывать ее, никогда не женится, в конце концов начнет дажестыдиться своей подруги, ибо фигура ее расплывется, на коже появятся пятна… Номгновение промчалось — вот она уже снова ни о чем не догадывается. Грянулибарабаны, и появился полк.

Разделенный надвое, быстрым шагом, легким и бодрым, он вышел из-за рощи, нашироком лугу обе половины соединились и сомкнули ряды. Офицеры доложилиграфине, что ее полк прибыл. А она, словно приглашая короля принять этот дар,слегка присела, подобрав свое длинное платье. Он взял ее за кончики пальцев,приподнял их и подвел даму к выстроившимся во фронт солдатам. Тут она опятьсклонилась перед ним, и на этот раз очень низко; затем воскликнула — и голос еезвонко прокатился над головами двух тысяч солдат:

— Вы служите королю Наваррскому!

Король поцеловал руку графине Грамон. Он приказал знаменосцу выйти вперед, ак ней обратился с просьбой освятить знамя. Она сделала это и прижала тяжелыйзатканный шелк к своему прекрасному лицу. Затем король Наваррский один прошелпо рядам, он схватывал то одного, то другого солдата за куртку, узнавал их ивдруг кого-нибудь обнимал: этот уже служил ему. И всем хотелось услышать то,что он говорит каждому из них; наконец он обратился ко всем.

— И я и вы, — заявил он, — сейчас белые да чистые, как новорожденные, нодолго такими не останемся. Наше военное звание требует, чтобы мы были сплошьпорох и кровь. Целым и невредимым остается только тот, кто хорошо мне будетслужить и не отступит от меня даже на длину алебарды. Я всегда умел справлятьсяс лентяями. Тесен путь к спасению, но нас ведет за руку господь…

Так говорил король Наваррский, обращаясь к двум тысячам своих новых солдат,а они верили каждому его слову. Тут же грянули барабаны, колыхнулось знамя, ион вскочил на коня. У него уже не было времени подставить руку графине, чтобыона, опершись на нее ногой, тоже могла сесть в седло. Она села сама и помчаласьвпереди своих придворных дам и кавалеров.

Генрих не посмотрел ей вслед: у него был свой полк.

Во весь опор

Едва достиг он со своим полком большой дороги, как вдали на ней заклубиласьпыль; что могло там быть, кроме врага? Уже доносился топот копыт. Генрих велелсвоим солдатам залечь во рву, а часть спрятал в лесу, пока не выяснится, накого придется нападать. Между тем из желтых облаков пыли уже вынырнули первыевсадники; сейчас они будут здесь. Вперед! Генрих и его дворяне ставят конейпоперек дороги и хватают скачущих за поводья. От толчка один вылетает из седлаи, уже валяясь под копытами, кричит в великой тревоге:

— Король Франции!

В это мгновение облако пыли оседает, и из его недр появляется то, что онаскрывала: карета, запряженная шестеркой, форейторы, конвой, свита — поезднесется во весь опор. Генрих уже не успевает очистить дорогу, и карета,покачнувшись, вдруг останавливается. Кучер осадил лошадей, они дрожат, а онбранится, всадники приподнимаются на стременах, иные размахивают оружием.

— Мы друзья, господа! — кричит Генрих; он указывает на ров и на рощу.— Я привел с собою целый полк, чтобы охранять короля!

— Вот дьявол, оказывается, он поджидал нас! — Они растерянно переглянулись ирасступились перед ним. — Мы скачем от Парижа без передышки, никто не мог насобогнать, разве что на крыльях!

Генрих спешился, подошел к окну кареты и снял шляпу. Стекло занесло пылью, иего не открыли. Никто из слуг, стоявших поблизости, и не подумал о том, чтобыраспахнуть перед королем Наваррским дверцу кареты. Но так как все былиизумлены, то воцарилась тишина. Генрих и сам затаил дыхание. И он услышал средиполного безмолвия, что происходит за пыльным стеклом окна. Он услышал, чтокороль судорожно рыдает.

Очень многое пронеслось при этом в памяти Генриха, очень многое. Но лицоничего не отразило, он сел в седло и поднял руку. Поезд тронулся — карета,запряженная шестеркой, форейторы, конвой, арьергард, а также полк Наварры;солдаты двинулись быстрым шагом, легко и бедро. Они не отставали и пешком, ибокоролевский поезд уже не мчался. Все это было очень похоже на бегство, какбудто король Франции без оглядки бежал из своей столицы в самую — своюотдаленную провинцию. Именно так оно и было, и, как ни был Генрих поражен, онвсе понял: «Куда же король едет? Ко мне? Неужели дело дошло до того, что он уменя ищет защиты? Но я сделаю так, что ты никогда об этом не пожалеешь, ГенрихВалуа», — думал Генрих Наваррский, ибо в подобных случаях бывал он сердцемжалостлив и благороден.

Когда они достигли города, уже наступил вечер. Стража у ворот не знала, ктосидит в карете, а жители, смотревшие в окна, едва ли могли разобратьчто-нибудь, так как было темно. Карета и войско двигались во мраке, а еслипопадался висевший над улицей фонарь, король Наваррский посылал кого-нибудьвперед, чтобы его потушили. Возле ратуши он дал знак остановиться. Не успел онсойти с коня, как дверца кареты отворилась. Король вышел: он тут же обнялсвоего кузена и зятя, но молча, не заговорил и потом. Сильнее, чем он этосознавал, жаждал король обнять отпрыска своего дома, хотя бы в двадцать первомколене.

Короля раздражало все вокруг — здания и войска, занимавшие площадь и улицу.Из дома вынесли лампу, и Генрих заметил на лице короля испуг и зарождающеесянедоверие: — Я хочу видеть маршала де Матиньона, — сказал король. Он вспомнил,что должен поддерживать не губернатора, а его заместителя. Нельзя отступать отзаученного плана!

— Сир! Его сейчас нет в Бордо, и гарнизон его крепости нас так сразу невпустит. А в ратуше я дома: Ваше величество здесь будут в безопасности, и васпримут хорошо.

Услышав столь легкомысленные слова, сказанные его зятем и кузеном, корольнахмурился еще больше. Он чуял в этом какой-то умысел и подвох и был отчастиправ; ибо по пути сюда Генрих, несмотря на благородство и чуткость сердца,тщательно обдумывал, где и как лучше всего завладеть этим Валуа. И решил, что,пожалуй, удобнее в ратуше, ибо там всем управлял его друг Монтень. Следуяглазами за взглядом короля, Генрих воскликнул:

— У моего полка одна цель — охранять ваше величество!

А король надменно ответил:

— У меня у самого есть полки.

— Ваши конники, сир, под командой — маршала де Матиньона рассыпались погорам и долинам, чтобы сразиться с моими.

Король вздрогнул. Он понял, что попал в западню. А Генрих, увидев это,почувствовал к нему сострадание; быстро наклонился он к королю и настойчивопрошептал ему на ухо: — Генрих Валуа, зачем же ты приехал? Доверься мне!

На лице несчастного короля отразилось некоторое облегчение: — Пусть твоивойска уйдут отсюда, — потребовал король также шепотом, и Генрих немедленноотдал приказ, чтобы они удалились; но для офицеров добавил: пусть полк остаетсяв городе, отрежет его от крепости и будет готов отразить нападение врага.Валуа, мы не уверены друг в друге. Он был счастлив доложить:

— Сир! Мэр города и господа советники!

Вышли четверо мужчин в черном, они опустились перед королем на колени. Одиниз них, с золотой цепью на груди, приветствовал короля по-латыни, чистотукоторой король не мог не отметить; это было тем похвальнее, что классическиеобороты трудны в обыденной речи, особенно же они трудны для южанина. Королюбыло приятно, минутами он почти забывал об опасности. Он попросил советниковвстать и, наконец, проследовал в ратушу. Иные потом утверждали, что лишькрасноречие господина Мишеля де Монтеня побудило его это сделать.

Наследник престола

Сначала мэр города ввел короля в самую обширную залу. Ввиду стольнеожиданного приезда его величества ее не успели еще должным образом осветить.Далекие тени в углах тревожили Валуа, он потребовал, чтобы ему отвелинебольшую, но ярко освещенную комнату, поэтому отперли библиотеку мэра. КорольНаваррский приказал своим дворянам нести охрану вместе с дворянами короляФранции. Валуа, уже входя, обернулся и громко заявил: — Здесь, у дверей, будуттолько мои! — А Генрих отозвался не менее решительно: — А мои займут выход!

Так они, каждый обезопасив себя, перешагнули порог. Монтень хотел остатьсясо свитой, но король приказал ему войти. На лице его появилась угрюмая усмешка,и он сказал: — Господин де Монтень, вы заседаете в моей палате. Эта комнататесна. Если сюда ворвутся убийцы, мы погибнем в схватке все трое. Вызаблаговременно предупредите меня об опасности?

И у Монтеня изменилось лицо — может быть, он придал ему выражение насмешкии, уж конечно, преданности. Он сказал: — Omnium rerum voluptas… Во всемименно опасность нам приятна, хотя как раз ейто и надлежало бы насотталкивать.

— У вас много книг, — заметил в ответ ему король, обвел взором стены ивздохнул. Он вспомнил свои писания, удобный меховой плащ, монашескую сутану;облачившись в нее, он воображал, что с суетным миром навсегда покончил. Здесьже предстояло бороться.

— А удастся нам добиться чего-нибудь дельного? — спросил он без всякойуверенности в голосе. Его кузен и зять ответил: — За мной задержки не будет.— И уже преклонил было колено. Король подхватил его, поднял и сказал: — Бросьвесь этот вздор… Я про церемонии… Говори, чего ты хочешь?

— Сир! Я прошу только ваших приказаний.

— Ах, оставь, выкладывай!

Король ощупал глазами стены — не может ли какая-нибудь книжная полкаповернуться на петлях. И так как не нашел потайной двери, которой так опасался,то собственноручно выдвинул кресло на самую середину комнаты. Тут уж никто несмог бы неожиданно наброситься на него; порой его движения становились совсеммальчишескими.

— Может быть, наоборот, вы, сир, ждете чего-нибудь от меня? — спросилГенрих. — Я охотно обсужу ваши пожелания с моими друзьями.

— Это уже не раз обсуждалось. Все дело в том, чтобы вы, наконец, решились,— заявил король неожиданно официальным, даже торжественным тоном. Генрихотлично знал, о чем идет речь: о его переходе в лоно католической церкви. Ноон сделал вид, что не понимает, и с напускной горячностью принялсявозмущаться и жаловаться на своего наместника в Гиенни. По его словам, маршалМатиньон ничуть не лучше прежнего, Бирона. Генрих приплел сюда даже самогокороля: — Вам бы следовало отцом мне быть, а вы по-волчьи воюете против меня.— Король возразил, что ведь Генрих не желает повиноваться. — Я-то вам спатьне мешаю, — отозвался Генрих. — А вот из-за ваших преследований я уже полторагода не могу добраться до своей постели.

— Какие вести вы сообщили через ваших дипломатов в Англию? — спросил король.И тут Генриху пришлось отвести глаза. Правда, Морней писал, что все добрыефранцузы взирают на короля Наваррского, с надеждой, ибо при теперешнемправительстве им живется плохо и от герцога Анжуйского они не ждали ничегопутного: он уже себя показал. И вот он умер, а он был последним братомнесчастного короля.

— Прошу прощения у вашего величества, — сказал Генрих и еще раз хотел былопреклонить колено. Но так как никто его не удержал, он выпрямился сам. Корольже решил, что, достигнув кое-каких успехов, можно сохранять и некоторуюстрогость.

— Неужели вы хотите и впредь быть причиной всех бедствий в стране и толкатькоролевство на чуть гибели? — спросил он.

— Тут, где повелеваю я, еще ничего не погублено, — отозвался Генрих. Тогдакороль вернулся к главному вопросу:

— Вы же знаете, каковы мои условия и в чем состоит ваш долг. Разве вы небоитесь моего гнева?

Да, переход в католичество, только это. Генрих сразу понял, чего хочеткороль. Пусть все идет в королевстве как попало, лишь бы наследник престоласделался католиком.

— Сир! — твердо заявил Генрих. — Это говорите не вы. Вы мудрее вашихслов.

— А вы просто невыносимы, — раздраженно отвечал король, — то садитесь накрай стола, то убегаете в конец комнаты, то книгу хватаете с полки. Я ненавижудвижение, оно разрушает строгость линий.

Генрих ответил стихом из Горация: «Vitamque sub divo — … Да не будет унего иного крова, кроме неба, и пусть всю жизнь не ведает покоя!..» При этомГенрих взглянул на господина Монтеня, и тот склонился перед обоими королями,уже не делая между ними различия. Затем снова стал у двери, точно страж.

А король Франции начал сызнова: — И ради этой столь мало приятной жизни выупорствуете?

— Разве вы в вашем замке Лувр счастливее? — отпарировал Генрих. — Сир! —продолжал он многозначительно. — Я хочу только произнести вслух то, что вам ужедолжно быть известно: хоть мне и нанесены многие незаслуженные обиды, я к вамне чувствую ненависти, ибо вы были как воск в руках других. И ненавижу я этихдругих, а вы — мой государь и повелитель. На вашем престоле сидели искони лишьзаконные наследники, им не владел ни один самозванец. Так было в течение семи споловиной веков, начиная с Карла Великого!

Эту длинную речь Генрих произнес намеренно, чтобы дать королю времясобраться с силами для заявления, ради которого тот сюда и прикатил. Ведькороль решил назло Гизам назначить наследником своего кузена Генриха. «А чтоему еще остается после смерти брата и — зловещих событий во время похорон, окоторых мне сообщил конник? Кто бы я ни был — католик или турок — ты, Валуа,должен назначить меня». Так думал Генрих, в то же время не спуская глаз с лицакороля: оно непрерывно меняется — вот его напускная неподвижность перешла всудорожное подергивание, и неудержимо близится взрыв. Последним толчком явилосьпочему-то упоминание о Карле Великом. Король, который только что был сер лицом,внезапно побагровел и стал похож на Карла Девятого, когда тот еще был тучен иговорил зычным голосом. Он вскочил с кресла и, стоя перед Генрихом, тщетносилился заговорить. Наконец он овладел своим голосом.

— Негодяи! — И проговорил более внятно: — Негодяй Гиз! Теперь он уверяет,будто тоже ведет свой род от Карла Великого! Этого еще не хватало. Какаянаглость! Он пишет об этом и распространяет этот бред в моем народе! Он-деединственный законный потомок Карла, а все Капетинги, сидевшие на французскомпрестоле, — незаконные потомки. Этого нельзя вынести, Наварра! Какой-тообманщик, чужеземец, и притом ничтожного рода в сравнении с нашим, осмеливаетсяназывать нас бастардами, а себя самого — истинным наследником французскойкороны.

— Видите, до чего дошло, а все потому, что вы слишком долго терпели,— вставил Генрих тоном человека, призывающего другого к благоразумию. Нокороль был вне себя. Захлебываясь от ярости и запинаясь, пытался он что-тосказать:

— Я ускользнул от его лап… мчался во весь опор… Но я там оставил моихмаршалов, Жуайеза и Эпернона… — «Хороши маршалы в двадцать пять лет, да икаким способом они стали ими?» — подумал Генрих.

— Они поступят так, как сочтут нужным, чтобы избавить меня от Гиза… Когдая вернусь, возможно, его уже не будет на свете.

Тут незадачливый Валуа повял, что сказал лишнее — при кузене Наварре, да ещепри чужом человеке со слишком умными глазами: наверно, предатель! «Где мойкинжал?» — этот вопрос можно было прямо прочесть на лице бедного короля: такимоно стало черным и отталкивающим. Страх, жажда поскорее убить, лишь бы убратьчеловека со своего пути, материнская кровь, долгое воспитание в Лувре — всеэто, вместе взятое, превращает лицо последнего Валуа в какую-то зверинуюмаску. Господину Мишелю де Монтеню хоть и становится не по себе при видекинжала, но он испытывает глубокую жалость к королю, ибо ничто не делаетчеловека столь беззащитным, как затемнение его разума. И хотя Монтеньвсего-навсего скромный дворянин, заседающий в королевской палате, но тутсказывается его превосходство и над королем, ибо сам он никогда не теряетспособности мыслить, даже во время сна. Поэтому он дерзнул сделать шаг впереди заговорить.

— Сир! Никогда не следует нам поднимать руку на наших слуг, покамест мыгневаемся. Платон считает это одним из основных правил поведения. Поэтому исказал однажды лакедемонянин Хариллилоту, который был дерзок: «Клянусь богами,не будь я взбешен, я бы тебя прикончил!»

Господин Мишель де Монтень отлично знал, почему он привел именно этотпример: он хотел напомнить королю о том, какое гигантское расстояние отделяетего от остальных людей, от любого человека — будь он простой дворянин илигерцог Гиз. Он всегда государь, а они — слуги, и они не могут оскорбить его, аон не может мстить. Если приведенный им пример и таил в себе долю лести, то всеже не противоречил истине и служил умеренности; потому-то философ и привел его.Впрочем, пример имел больший успех, чем гуманист мог желать. Король повернулсябоком, прижался лбом к высокой спинке кресла, и по вздрагивающим плечам быловидно, что он плачет. Теперь он скорбел безмолвно, и в этой скорбичувствовалась не только боль, но облегчение, покорность, примиренность.Потому-то к этим двум людям, которые легко могли его убить, он и встал спиной,ибо молча проливал слезы. Он уже не боялся никого.

Когда король очнулся от своего внутреннего уединения, глаза его были красны,а лицо — как у тоскующего ребенка. — Знаешь, кузен Наварра, ведь мы лет десятьс тобой не видались!

— С тех пор как я проскользнул у вас между пальцев? Неужели десять лет? —поспешно спросил Генрих; у него, как и у короля, лицо вдруг изменилось — сталолицом невинной юности.

— Десять лет прошли, как один день, — сказал кузен Валуа. — И я уже непомню, чем они были заполнены. А у тебя?

— Тяготами жизни? — последовал ответ с вопросительным повышением голоса.Тут Генрих покачал головой.

Кузен Валуа взял его руку и многозначительно пожал, пробормотав вполголоса:— Все было ошибкой. Ты понимаешь меня? Ошибкой, ослеплением, несчастнойслучайностью. — Так оправдывают свою неудавшуюся жизнь, и когда настаетподобная минута — это минута изумления.

— Кузен Наварра! Неужели так должно было случиться? Вспомни об одном: ведьей, ей самой ни за что бы не додуматься до Варфоломеевской ночи!

Генрих тоже с удивлением сказал, вспоминая прошлое: — Она же понимала, чтоГизы могут стать опасными после Варфоломеевской ночи. Что они продадуткоролевство Испании; она мне это и предрекла. Но она была вынуждена действоватьвопреки своему более глубокому знанию. — «А уж это поистине глупость», —добавил Генрих про себя. — Признаюсь тебе, — шепнул он на ухо кузену, — яужасно ее ненавидел — и за свои собственные несчастья и за те огромные инелепые препятствия, которые она постоянно ставила на пути к благополучию нашейстраны.

— А что она сделала из меня! — шептал кузен Валуа. — Я так презирал ее заэто!

Тут оба внезапно смолкли, вдруг поняв, что говорят о мадам Екатерине, как обумершей. А зло, сотворенное этой мниможивой, продолжало независимо от неерасти. Кузены снова стали перед фактом, что они противники и настроенывраждебно друг к другу. И сейчас же после дружеского перешептывания онивернулись к упрекам.

— Я, Наварра, не требую ничего, кроме твоего перехода в католичество, тогдая смогу объявить тебя наследником престола.

— Я же, Генрих Валуа, предложил бы тебе заключить союз, если бы только былуверен в твоей стойкости.

— А ты, — что дает тебе твою непоколебимую стойкость, Генрих Наварра? Ведьне вера же твоя. Тогда что, хотел бы я знать? — Так допытывался Валуа,поглощенный лишь заботой о том, как бы обрести ее, эту твердость, и идти вжизни прямым путем.

— Сир! — заговорил Генрих уже другим тоном. — Я буду настаивать на том,чтобы вам оказывали должное повиновение; я буду бороться со всеми, ктозамышляет зло против вас; чтобы исполнять ваши приказания, я готов отдать всегосебя и все, чем я владею. Единственное, к чему я стремлюсь, — это спасениепрестола. Ведь после вас, сир, я, стою к нему ближе всех.

Таким языком говорит только правда. И когда Генрих затем преклонил колено,король его не остановил, и было ясно, что это уже не пустая церемония. Онподнялся, только когда встал и король. Генрих предчувствовал, что сейчаспрозвучат знаменательные слова; их он должен выслушать стоя. Король же сказал,словно перед большим собранием:

— Сегодня я объявляю короля Наваррского моим единственным и законнымнаследником.

Валуа вдруг схватился за грудь и, покачнувшись, отступил на шаг. Ведь онназначил протестанта наследником католического королевства! Он бросил вызовЛиге, и теперь ее ненависть к нему может толкнуть ее на убийство. Это был самыйсмелый поступок в его жизни.

Затем он обратился к мэру города Бордо и предложил хорошенько запомнитьтолько что сказанное — на тот случай, если с ним самим случится несчастье дотого, как он повторит свое решение в присутствии двора и парламента.

Господин Мишель де Монтень ответил: — Да, обещаю, — и на этот раз нецитировал древних авторов. Он совсем позабыл об них после всего, что открылосьему в этот час, проведенный с королем и наследником. Вернее, он уже обладалэтим знанием, но оно получило такое подтверждение, что стало для него как быновым.

Искушение

Однажды, несколько дней спустя, уже в Париже, король сидел у камина,задумчиво глядя на огонь, и, казалось, даже не слышал, о чем вокруг негоговорят придворные. Его любимцы — Жуайез и Эпернон — отсутствовали. Пока корольпутешествовал, они, вместо того чтобы убить Гиза, стакнулись с ним. В комнатенаходился толстяк Майенн, брат герцога Гиза, получивший титул герцога дю Мэна.С самого утра король набирался храбрости, чтобы в присутствии одного излотарингцев повторить во всеуслышание свое решение, принятое и объявленное им вБордо. Истекал последний срок: пройдет еще час, и собственные гонцы Гиза, можетбыть, уже успеют сообщить ему эту весть. Находившиеся в комнате дворянеговорили о брате короля, они обсуждали его болезнь, и его странную смерть— они наблюдают такую смерть уже в третий раз, и она постигла не только его,но и двух его старших братьев. Придворные позволяли себе говорить об этом,хотя можно было предположить, что и самого короля ждет такой же конец. Но дляодних короля уже не существовало, хотя он был здесь и присутствовалсобственной особой; другие нарочно вели этот разговор, чтобы выслужитьсяперед герцогом дю Мэном. Вдруг король отвернулся от огня. Он сделал один изсвоих мальчишеских жестов — от страха; и с беспечностью, которая должна былапослужить ему извинением, проговорил: — Вы занимаетесь покойниками.

Он испытующе обвел взглядом придворных, обойдя лишь толстяка, хотя его брюхоособенно лезло в глаза. — Я же занят живыми. Сегодня я объявляю короляНаваррского моим единственным и законным наследником. Он весьма способныйправитель, которого я искренне… — Все это он сказал, не переводя дыхания, безпауз, чтобы опаснейшая фраза насчет наследника как можно меньше выделялась, аможет быть, даже и вовсе не дошла бы до слуха присутствующих. Однако случилосьпо-другому. Начался ропот. Обтянутое шелком брюхо надвинулось на короля. Акороль лопотал еще торопливее:

— Я всегда его искренне любил и знаю, что он мне друг. Он легко увлекается,любит крепкую шутку, но по природе толков. Я убедился, что мы с ним близки похарактеру и можем поладить друг с другом.

— Да ведь он протестант! — заорал в ответ Майенн.

— Я ухожу к себе в кабинет, — заявил король, вставая. Придворныерасступились. Дверь, в которую он вышел, осталась открытой, они видели егоудалявшуюся спину. И тут Майенн раскричался: — Назначить наследником гугенота,это тебе даром не пройдет, Валуа! Самому уж и терять нечего, а еще престолыраздает!

Король все слышал, пока медленно плелся через соседнюю комнату, чтобы егобегство не было слишком явным. А они именно потому и не закрыли дверь. Иныедаже высунули головы, чтобы увидеть раньше других, не затеял ли он что-нибудьопасное. Наиболее пугливые бросились за ним следом. А Майенн бушевал: — Нет,пусть вмешается папа! Мы заставим отлучить Валуа от церкви, — визжал онфистулой. И тут же визжал обратное: — Выбреем ему тонзуру и заточим вмонастырь!

Они отвесили толстяку более низкий поклон, чем обычно, и назвали его «княземверы» — титул, который Майенн себе присвоил, чтобы в глазах простонародья ипочтенных горожан иметь хоть какое-то преимущество перед своим братом Гизом.Пока они не победили, господа лотарингцы все же держались друг друга. А потомкаждый надеялся отнять у остальных плоды победы. Майенн посоветовался не сосвоим братом, которого, впрочем, и не было в городе, а со своей сестрой,герцогиней де Монпансье, и Лига вскоре выслала народ на улицы. Там онподвергся обработке ораторов, читал плакаты, и сам, взбудораженный всемуслышанным, записывал взволновавшие его впечатления на стенах домов. Валуапроиграл бесповоротно, что бы он теперь ни сделал. Если он не обратится запомощью к Наварре, он погиб. А если примет помощь, — и подавно: тогда мызаявим, что он сам гугенот. Пусть идет в монахи, ничем другим он никогда и небыл. Вот что они писали на стенах и орали друг другу в разинутые рты.

В то время как происходили вышеописанные события, герцог Гиз был на охоте.Он нарочно уехал из города. На обратном пути до него дошли первые вести, но онне мог прискакать столь быстро, чтобы помешать сестре произносить пламенныеречи с балкона ее дворца и поджигать студентов. Когда он, наконец, прибыл, онатолько что закончила одно из своих яростных выступлений и уже перешла кследующему. На этот раз она выступала перед королем Франции.

Герцогиня де Монпансье, рослая, статная, явилась в Лувр в своем портшезе стаким видом, словно ее царствование уже началось. Дворцовая охрана разбежалась— до того страшен был вид герцогини: волосы свисали на деспотический нос,жестокие глаза свирепо сверкали, в руках она сжимала кнут, повсюду на нейсверкали драгоценные каменья, даже на кнуте. Она потребовала, чтобы вызваликороля, и так как его слуги попрятались, то он, наконец, вышел один из своихпокоев.

— Мадам, я мог бы заточить вас в Бастилию. — Не дав ей опомниться, онвыхватил у нее кнут и швырнул в угол.

— У меня еще есть ножницы, — завизжала фурия и показала их. Ножницы былизолотые и висели у нее на поясе. — У них особое назначение! — заявила она, мечана него кровожадные взгляды.

Он знал, какое назначение — выстричь ему тонзуру. И сказал: — Госпожа Лигаеще более злая дама, чем вы, мадам. Но и ей не выстричь мне тонзуры.

Она засмеялась полубезумным смехом: — Сир! Вы не способны удовлетворить ниодной женщины! Франция вам никогда не принадлежала, госпожа Лига также, а я —тем меньше. — Так как она при этом размахивала ножницами у него перед носом,он вдруг выхватил их; мгновение — и он уже держал в руке ее локон, которыйсрезал с ее красивой головы с буйными кудрями. Охваченная ужасом, она вдругумолкла, а король сказал: — Этот локон, мадам, я оставлю себе на память о вашемпосещении.

— Откуда у вас такая смелость? — спросила герцогиня, которая началаприходить в себя и уже ясно видела лицо короля. Несмотря на то, что он стоялперед ней собственной особой, она до сих пор видела его лишь смутно, как восне. — Что это на вас нашло? — спросила она.

Король не ответил. Он пожал плечами и уже намеревался вернуться к себе. Нотак как все двери остались распахнутыми, он увидел, как через самые отдаленныеворвался герцог Гиз. Королю стало не по себе; однако он не побежал, а топнулногой и, насколько мог мужественно и властно, позвал охрану. Уже со всех сторонк нему спешили люди, появился, наконец, и маршал Жуайез. Что до Гиза, то онвошел, совсем запыхавшись, и принялся заверять короля в своей преданности.Он-де бросил на простонародье своих солдат, дерзко заявил Гиз. Выставил себяпреданнейшим слугой. Но король перебил его:

— Что это сколько бочек подвозят по реке? Или народ будут каждый день поить,как сегодня? Ведь из пустых бочек очень легко построить баррикады! — В тонеВалуа была угроза, куда девалась его обычная слабость. Бочки, разумеется,годились для баррикад, Гиз отлично знал это, но при виде Валуа минутапоказалась ему самой неподходящей. Конечно, герцог умел владеть собою лучше,чем его сестра, и был умнее кардинала Лотарингского, который, в качестве «князяцеркви», притязал на право выстричь королю тонзуру. Сестру же, которая, услышаво бочках, снова начала размахивать ножницами, герцог гневно остановил. Впрочем,эти угрожающие движения, которые она повторяла слишком усердно, становились ужепросто смешными, особенно при том, что король держался поистине величаво.

— Мадам! — воскликнул герцог. — Ваше ревностное служение святой церквиослепляет вас. Мы — слуги короля, который пойдет войной на протестантов: он ужеповышает налоги, а это главное. Сейчас нам грозит вторжение немцев в нашекоролевство, гугеноты их опять призвали. — И добавил, обратившись к королю: —Сир! Я готов служить вам моим мечом и ручаюсь, что все ваши враги будутуничтожены.

Последние слова он особенно подчеркнул и многозначительно повторил: — Все,все ваши враги, сир! — Этим Гиз как бы принуждал Валуа наконец понять, в чьейгибели он клянется. — И король Наваррский тоже… — проговорил он срасстановкой, следя за ненавистным лицом короля, чтобы узнать, какоевпечатление это на него произведет. У короля что-то вспыхнуло в глазах, а губыплотно сжались. Тут Гиз понял. Он поклонился, взял сестру за руку и повел изкомнаты. — Нечего разыгрывать фурию! — злобно прошипел он ей в затылок.

Генрих Валуа задумчиво смотрел им вслед. «Генрих Гиз, как я когда-то ждалтебя! Я — твой пленник, и сейчас ты входишь ко мне с кнутом в руках.Признаюсь, довольно мучительное испытание, но я все это уже преодолел. Берегисьменя, Генрих Гиз! У меня есть друг!» Он посмотрел в спину уходящему врагу истал с восхищением думать о своем друге, — почти так же грезила бы женщина:«Наварра, достаточно ли стойко я выступил? Была ли у меня твоя стойкость?»

Он все еще видел спину удалявшегося врага.

Несчастный король вдруг почувствовал, что снова берет верх его обычнаяприрода, после того как он столь долго старался уподобиться другу. — Жуайез! —прошипел он. — Избавь меня от того вон человека! — Молодой маршал побледнел имолча отвернулся к стене. У короля пока еще не было доказательств, что этотфаворит изменил ему; теперь открылась полуизмена, а она гнуснее полной. Корольвышел и, дойдя до своей комнаты, повалился без сил; он устал от разнообразных ибурных чувств — слишком бурных для его натуры и для вечерних часов.

Когда жители города узнали о болезни тирана, все решили: он все равно чтоумер — и плясали на улицах от радости. Значит, скоро конец кометам, чуме ипрочим бедствиям, в которых всегда винят плохого правителя, а главное —поборам. Простонародью и почтенным горожанам приходилось платить чудовищныесуммы, чтобы священная Лига раз и навсегда могла покончить с гугенотами.Непопулярность, связанную с военными расходами, она предоставляла Валуа.Бедняга защищался изо всех сил. Во-первых, он снова вступил в переговоры сНаваррой относительно его перехода в католичество, после чего они вместеразделались бы с этой фурией Лигой. При этом кой-какой урон потерпел бы иНаварра, и единственным государем в своем королевстве наконец сделался быкороль.

Валуа в глубине души никак не мог постичь, почему его друг не желает оказатьему этой маленькой любезности и переменить свою веру. Когда ему чего-нибудьстрастно хотелось, от него ускользало, чего это может стоить другому, в данномслучае — Генриху, который утратил бы уважение к самому себе и доверие преданныхсторонников. А человеку, изменившему своей партии, враждебная, к которой онпереметнется, все равно не поверит и служить не станет; да и сам Валуа стал бывскоре относиться к нему с презрением. Ведь уже сейчас король предлагает ему заего переход главным образом деньги, в чем нет ничего необычного, ибо убеждениятоже имеют свою цену. Не продается только добродетель, основа которой — знание.Она-то и перевесила на заседании Совета в Нераке. — Если мы вооружимся, корольбудет с нами считаться, а если будет считаться, то и призовет нас. В союзе же сним мы снесем головы нашим врагам.

— Я согласен! — воскликнул Генрих.

В последний раз послал Валуа к нему своего второго фаворита Эпернона, откоторого еще ожидал услуг и даже любви. В те времена Жуайез для него— уже ничто, а ведь он когда-то называл его своим сыном, дал ему герцогство исестру королевы в придачу. Есть слабые люди, которые не цепляются за тех, ктоот них уходит: напротив, они отстраняются сами, быстро и неудержимо. И еслибы изменник даже захотел, он уже не смог бы загладить свой проступок. Егоуже принесли в жертву, а он еще ничего не подозревает. Жуайез по-прежнемублестящ, весел, полон гордости за свою превосходную армию, которая растет скаждым днем, и в ней больше знатных имен, прославленных гербов, дорогихлошадей и кольчуг из чистого серебра, чем в каком-либо королевском войске; ивести ее должен двадцатипятилетний молодой человек, избранник счастья.

Король улыбается ему, а сам думает: «Важничай, пока еще не поздно. Наваррасильнее вас. Я знаю это из первых рук, ибо его дорогая супруга — моя роднаясестра и она охотно выдала мне его тайны. Она хочет, чтобы я помог ей деньгамии людьми против ее возлюбленного повелителя, которого она ненавидит,— только я могу понять такую ненависть. У нас в жилах течет одна кровь. Япоступлю правильно, если не буду давать Наварре передохнуть, но и Лиге тоже.Буду по очереди посылать свои войска против обоих, и даже с теми жемаршалами: то Матиньона, то Майенна. Охотнее всего я бы послал Гиза, чтобыНаварра его разбил; к сожалению, Гиз хитер. Он предпочтет прогнать немцев,черт бы его побрал! Но по крайней мере до Наварры он не доберется: я нежелаю, чтобы с моим другом Наваррой случилась беда. И не хочу также, чтобыбыло уничтожено мое войско. Все это перепуталось у меня в голове; но это ихвина, а не моя».

Так размышляя, несчастный король посылал своих маршалов то против Лиги, топротив кузена Наварры. Наварре он охотнее стал бы помогать, чемпротиводействовать, но именно сейчас, когда все так запуталось, он вынуждендопустить, чтобы Наварру отлучили от церкви — для протестанта случай небывалый.Генрих отвечал воззваниями, которые расклеивались на стенах домов в Риме, этомгороде папы, и папа дивился на него, и о нем говорил весь христианский мир.Бедняга король скорее хотел бы ослабить Лигу, а не усиливать ее, и все-таки,неведомо как, заключил с ней новый договор. Когда Генрих услышал об этом всвоем Нераке, он просидел один всю ночь, не сомкнув глаз.

Он погрузился в мысли о том, что теперь надвинулось и было так женеотвратимо, как наступление утра. Это была война, поистине война засуществование, уже не бодрящие, предварительные маневры, а последнее свершение,во всей своей глубочайшей суровости. Опершись головою на руку, при светедогорающих свечей, он еще раз окинул взором все пережитое, перед ним прошли еговеселые маленькие победы, быстро забывавшиеся поражения, долгие переездыверхом, непокорные городки, мятежные подданные и то, от чего он так худел иуставал, — десять лет трудов и усилий.

Все это было и прошло: Генрих увидел перед собою завершение — в образебесчисленных армий, извивающихся подобно длинному червю, который охватывал всюземлю. Убей его или смирись, иначе тебе конец. Только ты, только против тебяони вооружились, иначе они бы уж давно снюхались и уладили свои дела, — толькоты им мешаешь. Не суждено тебе мирно унаследовать престол, сначала должны лечьдесятки тысяч трупов. Я сам завалю ими мое королевство!

«Кузен Валуа не сдержал своего слова, да я и не ждал, что он сдержит. Онбудет покоряться Лиге, пока та его не убьет. После своей победы она сделает этонаверняка. Кузен Валуа, ты надеешься на то, что я разобью и тебя и Лигу? Да, вэтом и твое спасение и мое. Твоя неверность укрепила наш союз. Опаснаяневерность! Безнадежный союз! Как бы я хотел умолить господа бога моего, чтобыон отвел от меня это испытание или чтобы оно было уже позади и я бы толькособственным телом прикрывал мою землю, мое королевство!»

Это испытание пришло к тридцатичетырехлетнему королю поздним летом, однаждына рассвете, в час величайшей усталости, после ночи, проведенной без сна. Всесвечи догорели. И тут же в окнах забрезжило утро, а Генрих увидел, что усы унего наполовину поседели.

Радостный день

Генрих не считает себя трагической фигурой, поэтому он не стоит на виду увсех, в центре событий. Действуют другие и воображают себя важными лицами.Например, Гиз, он желает быть победителем немецкой армии, которая идет изШвейцарии на помощь гугенотам; однако для славы он до сих пор выиграл слишкоммало сражений. И молодой маршал Жуайез радуется, точно ребенок, намереваясь сосвоими отборными рыцарями разбить короля Наваррского, — только вот посидитнемного в одном из взятых им по пути городов и после жирной жизни при дворе ивсяких излишеств немного полечится. Налегке и с очищенным желудком долженполководец выезжать в ратное поле.

Не только этот новый противник поджидал короля Наваррского: старик Бирон,тот самый, который был его злейшим врагом в дни мелкой борьбы Генриха насобственной земле, — Бирон оказался тут как тут. Тогда король Наваррский сменилпровинцию Гиеннь на провинцию Сентонж, ибо его спасение состояло в том, чтобынаступать: перенести войну на север, угрожать Парижу, только бы Фама всегдалетела, трубя, впереди. Старичку Бирону вздумалось напасть на некий остров, онназывался Маран и лежал неподалеку от берега океана; Генрих заранее расписалего своей подруге Коризанде самыми пленительными красками. Полоса воды,окружавшая этот чарующий остров садов, весьма некстати переходила в болото, внем-то и завязло войско противника. Бирону пришлось снять осаду, сам он былранен, а деньги, полученные от двора, все вышли. Да и откуда их было взять? Какмог король, проматывавший со своими фаворитами все, что оставалось от податей иналогов после того, как ими в достаточной мере поживились воры и священнаяЛига, как мог такой государь содержать одновременно еще три-четыре армии? ИБирон первый не получил денег. Кое-что удалось перехватить Генриху, правда,всего несколько тысяч экю, но это решило поражение маршала, ибо его наемникиразбежались.

Попутно Генрих отделался и от своего кузена Конде: уж слишком резок былконтраст между успехами Генриха и неудачами, которые терпел в то же самое времяего соперник! Победа, одержанная Генрихом на острове, склонила на его сторонуупрямых протестантов из Ла-Рошели, которые, не будь ее, охотно предпочли быиспытанного и верного протестанта и посредственного вождя Конде. А теперьмногочисленные промахи их единоверца стали особенно очевидны. И в самых строгихдомах люди, вспоминая о нем, неодобрительно покачивали головой. Впервые надним посмеялись в Неракском замке, и Конде этого не простил.

Когда Жуайез наконец облегчился и поехал в ратное поле, настала его очередь.И тут при столкновении с самой большой и хорошо вооруженной из королевскихармий, в открытом поле, в день решающей битвы, Генрих уже становитсятрагической фигурой. Он становится даже чем-то большим; борцом за веру пообразу и подобию библейских героев. И все сомнения людей исчезают. Ведь онсражается уже не ради земли или денег и не ради престола: он жертвует всем радиславы божьей; с непоколебимой решимостью принимает сторону слабых и угнетенных,и на нем благословение царя небесного. У него ясный взор, как у истинного борцаза веру. А все эти слухи о его любовных похождениях, сумасбродных проделках иравнодушии к религии — все это неправда. Ты наш герой и воин, ты избранникбожий, мы поспешаем к тебе.

Так притекали к нему люди отовсюду и, уже заранее окрыленные его славой, ещебольше воодушевлялись, увидев воочию, какой он простой и добрый. Своими рукамирыл он окопы, ел стоя, спал в доспехах и — смеялся. Ради этого смеха людиоставались с ним — были деньги или их не было, было чем закусить илиприходилось поститься. Даже своих пасторов умел он развеселить, а по ночамбудил капитана Тюрена и капитана Роклора, и все сидели, прислушиваясь, держафитили наготове.

— Сир! Какой толк в том, что мы бодрствуем ночью и враг нас не застанетврасплох? Ведь днем вы рискуете своей драгоценной особой, как будто не от васвсе зависит: не таясь, переходите вброд болота, а кругом падают пули и взлетаютбрызги.

— И, может быть, завтра меня убьют, — отвечал Генрих. — Но дело мое потому ипобедит, что дело это угодно господу.

Он говорил это при блеске звезд и верил в свои слова глубоко, как дoлжноверить, ибо его уверенность ни на чем не была основана; да, поистине, вместе сним погибло бы и все его дело; но если бог желал спасти это королевство, то онволей-неволей, а был обязан сберечь Генриху жизнь.

Неизбежно наступали и периоды усталости. Ведь по две недели не ложишься впостель, несешь постоянную заботу о своих людях и о противнике, которого надозаманить куда следует. Когда они, наконец, столкнулись, — герцог Жуайез икороль Наваррский, — то последний оказался зажатым между двумя реками иотрезанным от своей артиллерии. Что помогло ему выбраться из столь трудногоположения? Только быстрота, подвижность да его удачливая судьба. И вышло так,что тем тяжеловеснее и медлительнее оказался противник. Едва забрезжило утро, агугеноты уже запели псалмы перед своими палатками; враг строился весьманеторопливо. Солдаты Генриха тут же принялись высмеивать противника и осыпатьбранью: вон они, изнеженные придворные, обжоры, только и умеют, что налоги дапот из бедняков выжимать.

— Хорошо пронесло вас, господин герцог? А то мы тут, — страх действуетполучше лакрицы. Нажрались откупов да пенсионов, где уж вам, господам, ихпереварить! То-то вы с места не можете сдвинуться. Все поле боя провоняловашими ароматическими водами. Ничего, поработайте как следует, по-другомузапахнете!

Звонкие голоса далеко разносят оскорбления и угрозы. А вдали, в лучахвосходящего светила сверкает и блестит серебряное войско — войско богачей,золотые кинжалы, золотые шлемы — пропасть золота. Оружие отделано драгоценнымикаменьями, карманы набиты деньгами, головы — расчетами и помыслами о наживе.Под каждым серебряным панцирем бьется не только сердце, — власть, власть бьетсяв вас, власть мытарей и ростовщиков, которые наживаются на горе вдов и сирот. —Эй ты, сукин сын! — зычно крикнул какой-то хмурый старик, но с зоркими глазами.— Ну-ка, обернись, я тебя узнал, это ты со своими наемниками поджег мой замок!Ты ведь из Лиги!

Его слова еще сильнее разожгли ярость протестантского войска. Ненавистныйвраг — это, оказывается, не только королевские прихвостни; шайки убийц изсвященной Лиги тоже туда затесались. Они разрушали наши молитвенные дома,поджаривали наших пасторов, начиняли порохом тела наших женщин. Это выотнимаете у нас отечество и нашу веру, вы не желаете, чтобы мы жили на свете иразмышляли, а мы для этого и сотворены создателем. Но бог хочет, чтобы врагисегодня погибли. Так говорили пасторы, обходившие ряды и тоже одетые вполукафтанья и колеты; пусть воины напоследок услышат слово истины. Пастор ещене кончил, а командир уже выстраивал роту к бою.

Короля Наваррского видели и узнавали повсюду, хотя он был одет только всерую кожу да железо; от него ничто не ускользало, особенно же следил он закаждым движением герцога де Жуайеза. Оба не торопились схватиться всерьез.Ведь в конце концов один должен предстать перед богом, другой останетсяпобедителем на поле боя. Каждая из этих судеб возвышенна; поэтому, уважительновзирая друг на друга, они решают предоставить друг другу все возможныепреимущества до того, как дело начнется всерьез. Жуайез выполняет сложныеманевры со своей слишком ослепительной конницей, и никто ему не мешает. А темвременем Наварра успевает переправить через реку свои последние кулеврины.Обратился он и к двум кузенам, желая напомнить об их кровной близости с ним.Это были Конде и Бурбон Суассонский, возлюбленный его сестры Екатерины.

Генрих решил, что он уже приготовился, когда к нему подошел Филипп Морней сдвумя пасторами. Без обиняков — ведь сейчас начнется сражение и, может быть,придется пожертвовать жизнью — Морней бросил своему государю упрек в том, чтоон опять завел себе в Ла-Рошели любовную связь, и она-то в эти последние минутылежит тяжелым гнетом на добродетели гугенотов. Генрих признал перед пасторамисвою вину. — Всегда смиряйся перед богом и будь тверд перед людьми! — Ипоскакал прочь, ибо заметил перебежчика: какой-то офицер решительно двигался сосвоим отрядом между холмами по ничейной земле. — Фервак! — крикнул Генрих ещеиздали. — Когда мы победим, переходите к нам!

И тотчас повернул обратно, даже не взглянув, что последовало за егопризывом. Однако люди этого честного и скромного воина принудили своегоначальника принять решение, ибо они пошли за королем Наваррским. Генрих увиделпо солнцу, что всего лишь девять часов, а оба войска уже два часа маневрировалина глазах друг у друга. В октябре это еще раннее утро; свет падал косыми лучамииз-за облаков, которые плыли медленно и низко над равниной и были видны оченьясно. Даже великие армии с их полководцами кажутся совсем ничтожными подогромными облаками, а за ними есть ведь еще небо, и, может быть, оно нас знатьне хочет.

Генрих привстал на стременах. Обернувшись к густым рядам своих солдат,крикнул им за минуту до того, как ударить по врагу: — Друзья, послужим славебожьей! — Он крикнул это именно потому, что нависшее над ними небо было такблизко. — Мы должны победить! Наша честь этого требует! Или хоть спасем вечнуюжизнь нашей души! Путь перед нами открыт. Вперед, во имя божье, за которое мысражаемся! — Говоря все это своим солдатам, Генрих в то же время обдумывал теприказы, которые должен будет сейчас отдать. Однако вышло иначе, ипротестантское войско без всякого приказа или сговора вдруг опустилось наколени и начало молиться, все войско. И эта молитва была подобна буре, и грому,и гулу колоколов, когда бьют в набат. Войско пело псалом 117 [28]: «Славьте; господа, ибо он благ, ибо во век милостьего».

И тогда сердце Генриха словно воспарило в радостном испуге, — и он узнал то,что было ему некогда открыто на берегу океана: целое войско опускается наколени и молится, вместо того чтобы идти в наступление, — так оно уверено впредначертанной ему свыше победе. И Генрих тоже сложил руки на груди, поднялголову и стал повторять вместе со всеми: «Все народы окружили меня, но именемгосподним я низложил их. Возрадуемся и возвеселимся в оный радостный день».

И он действительно возрадовался, возрадовался, как никогда. Сей деньсотворил господь, сей день, в который мы помчимся вперед и ударим на своихврагов, не колеблясь. И усы сегодня не поседеют от предательства, неизвестностии горя. Сей день, который сотворил господь, не ведает сомнений, ибо перед намивраг. Сегодня мы сильны верой, ибо для нас нет выбора, мы должны победить. Ипотому это радостный день.

Герцог де Жуайез увидел, что у противника творится что-то странное, ивоскликнул: — Король Наваррский трусит! — Ему ответил Жан де Монталамбер: —Сударь, вы и ваши придворные еще не знаете, что такое рукопашная схватка сгугенотами. Когда у них такие лица — это не к добру. — В ответ на его словавсадники в серебряных латах расхохотались особенно пренебрежительно. Ибо ониничего не поняли, ни над чем не задумались.

Ведь там против них стоит армия бедняков. Там стоит армия гонимых за правду.Армия тех, в ком нередко живет добродетель, а иногда и мудрость. У их короля, стех пор как начался этот поход, лицо осунулось, на нем, как и на всех, лишьсерый шлем и панцирь, и единственная рубашка на теле еще не просохла послестирки. Все, чем владели он сам и его маленькая страна, отдал он этому войску;и каждый солдат принес сюда то, что у него осталось, принес сюда и все своесчастье. Если они проиграют битву, им конец, придется уходить на чужбину. Вотони еще стоят на коленях на родной земле, взывают к господу, дергают за веревкиколоколов, висящих между облаками. «Именем господним низложу все народы. Сейдень — радостный день».

Случилось так, что при первом столкновении рыцари глубоко врезались в рядыаркебузиров-гугенотов. Они даже погнали часть конницы Генриха Наваррского игнали ее до города Кутра, так что солдаты французского короля уже принялисьграбить обозы. — Победа! — кричали они, и Жуайез решил, что настало времявыслать вперед пехоту. И тут произошло нечто неожиданное. Протестанты началииз-под прикрытий метко обстреливать фланги королевского войска, котороестреляло очень плохо, потому что его пушки стояли слишком низко. И вот пехотабежит, конница оттеснена. Завязывается рукопашный бой, король Наваррский в пылусражения обхватывает дворянина из вражеского стана. — Сдавайся, филистимлянин!— кричит он. Генрих, по-видимому, чувствует себя Самсоном, но лучше бы онвсе-таки выстрелил в филистимлянина, ибо чуть не поплатился жизнью за своевеликодушие.

 вернуться

28.

В русском синодальном переводе библии это псалом 118.

Когда герцог де Жуайез увидел, что все пропало, он кинулся вместе со своимбратом, господином де Сен-Совером, в самую гущу схватки и погиб, как тогожелал. Он был всего лишь фаворитом и начал свою карьеру не слишком достойно. Нокогда он столь возвеличился, гордость подсказала ему, что хоть умереть надо сдостоинством.

Не успел он вздохнуть в последний раз, как все его войско разбежалось.Гугеноты преследовали врага еще на протяжении двух-трех миль: каждый гналсяза намеченным им прекрасным рыцарем, надеясь пообчистить ему карманы, захватитьего в плен и вернуть свободу только за хорошие денежки. На поле боя осталисьдве тысячи убитых, почти сплошь католики, а так оно было пусто. Убитыевалялись среди лошадей и оружия, все это было набросано грудами, но этихолмики образовались сами собой, без человеческого умысла, как образуютсядругие холмики, состоящие из песка и травы. Среди песка, травы и убитых бродиткакая-то одинокая согбенная фигура и вглядывается в лица; вот она нашла,узнала, пошатнулась от боли и опять жадно вглядывается в густеющих сумерках,под низкими тучами.

В Кутра, в верхней зале «Белого коня», победители обедали, а внизу на столележали тела герцога Жуайеза и его брата. Король Наваррский вернулся, откуда —неизвестно; в суете победы его еще никто не хватился. Его штаб-квартираоказалась переполненной ранеными пленными, и он пошел в гостиницу; тутнекоторые заметили, что глаза у него красные. Сначала он преклонил колено передтелами обоих побежденных; затем сделал над собой усилие, принял веселый вид ипоспешил наверх, чтобы отпраздновать вместе с теми, кто смеялся и пировал,великую удачу. Никогда еще ревнители истинной веры не одерживали такой победы,даже во времена господина адмирала, и его старые соратники были с этимсогласны. Когда вошел король Наваррский, все вскочили со скамей, что есть силызатопали, а потом затаили дыхание, чтобы воцарилась полнейшая тишина.

Генрих, смеясь, подбежал к ним и воскликнул: — Пока это не вечная жизнь, еемы еще не завоевали, но завоевали земную! — Он схватил самую большую чашу иперечокался со всеми другими чашами, которые ему протягивали его храбрыекомандиры. Затем воины принялись уничтожать все, что было нагружено, наваленона огромных блюдах, и Генрих не отставал от них. Громко рассказывали они освоих славных делах в этом бою, а Генрих — о своих, голосом звонким, как труба.В длинной зале воздух был спертый от дыма факелов, чада плиты и горячего потасолдат. Вся их кожаная одежда была покрыта темными пятнами — то ли их кровь, толи кровь убитых врагов? «Я вижу вас, — вы же не видите, что я плакал… Нодовольно уж грустить о моих единоплеменниках, которых мне самому пришлосьприкончить, а ведь они могли бы впоследствии преданно мне служить. Вон свисаютс потолка их знамена — все, что от них осталось. Это хорошо, но знамя короляФранции я не возьму себе, и я не хочу, чтобы оно лежало внизу на столе, пока янаверху пирую, Это — нет, клянусь», — говорил он себе, в то же время веселорассказывая своим сотрапезникам о том, как он сражался.

Валуа стоит с остатками своего войска на берегу Луары и прикрывает своекоролевство. «Я не причиню тебе вреда, Валуа, ведь я сражаюсь за твоекоролевство. Нам еще нужно покончить с Гизом, мы оба это знаем. Пусть теперьгонит немецких ландскнехтов обратно в Швейцарию, а ты, мой Валуа, вместо неговойдешь победителем в свою столицу. Ибо я не причиню тебе вреда, мы понимаемдруг друга».

Сказано — сделано, и на другой день Генрих сел на коня, решив через всюГиеннь проехать в Беарн; его сопровождал конный отряд с двадцатью двумяотнятыми у врага знаменами, он вез их в дар графине Грамон. Он вел себяромантически, все видели это. Вместо того чтобы закрепить победу и разбитьсамого короля, он отдался своим чувствам и повез захваченные им пестрыезнамена, желая сложить их к ногам своей подруги. Это вызвало у вчерашнихпобедителей великое разочарование; даже в измене обвиняют Генриха иноземныепротестанты, которым тем легче говорить, чем дальше они от этогокоролевства.

И вот он прибыл, а на лестнице своего замка, вся в белом, осыпаннаяжемчугами, стояла фея Коризанда; такой сказочной он видел ее только в своихгрезах. Все знамена были развернуты и склонились перед нею; затем, как будтотолько теперь он стал этого достоин, Генрих поднялся к ней и, взяв ее за руку,увел в замок. Она же не находила слов, чтобы выразить свое счастье. Таксчастлива была его муза, что забыла обо всем, кроме его победы и его великогопути. Она позабыла и горечь и собственные притязания, ее доверие было полнокротости. По-матерински жалела его, радовалась, что он вознагражден за своитруды, а надо бы ей пожелать, чтобы они продолжались (как оно потом ислучилось). Пока счастье еще зыбко, не проходит и время музы; нынче же для неерадостный день.

Moralite

Imperceptiblement il avance. Tout le sert: et ses efforts et les effortsdes autres pour le refouler, ou le tuer. Un jour on s’apercoit qu’il est fameuxet que la chance le designe. Or, sa vraie chance c’est sa fermete naturelle. Ilsait ce qu’il veut: par cela il se distingue des indecis. Il sait surtout cequi est bien et sera admis par la conscience des hommes ses pareils. Cela lemet franchement a part. Personne parmi ceux qui s’agitent dans cette ambiancetrouble n’est aussi sur que lui des lois morales. Qu’on ne cherche pas plusloin les origines de sa renommee qui ne sera plus jamais obscuree. Lescontemporains d’alors et de quelques autres epoques, ont pour habitude des’incliner devant tout succes, meme infame, quitte a se recuser aussitottraverse ce passage ou soufflait un vent de folie. Par contre, les succes deHenri n’etaient pas pour humilier les hommes, ce que n’evitent guere la plupartdes chefs heureux. Ils devaient plutot les rehausser dans leur propre estime.On ne voit pas d’habitude l’heritier d’une couronne, que le parti dominantrepudie violemment, gagner a sa cause par des procedes d’une honnetetepathetique, le roi meme que force lui est de combattre. Combien il voudraitaider ce roi, au lieu de devoir le diminuer, lui et son royaume. Il a eu sesheures de faiblesse et la tentation d’en finir ne lui est pas restee inconnue.Cela le regarde. A mesure qu’il approchait du trone il a fait comprendre aumonde qu’on peut etre fort tout en restant humain, et qu’on defend les royaumestout en defendant la saine raison.

Поучение
Неприметно движется он вперед. Все служит ему: и его усилия и усилия других,желающих низвергнуть его либо убить. Настанет день, когда все увидят, что онпрославлен и отмечен удачей. Но его истинная удача — в прирожденной твердостихарактера. Он знает, чего хочет: этим-то он и отличается от людейнерешительных. Главное же — он знает, что хорошо и будет одобрено совестью егоближних. Это явно ставит его выше других. Ни один из мечущихся, подобно ему, втуманной действительности не уверен столь твердо в своем знании нравственныхзаконов. Незачем искать других причин для его славы, которая более уже непомеркнет. Его современники, а также люди иных эпох привыкли склоняться передлюбым успехом, даже подлым, чтобы затем тотчас отвернуться, едва будет пройденоущелье, где на них подуло ветром безумия. Напротив, Генрих не стремился черезсвои успехи унизить других, чем грешит большинство удачливых вождей, меж темкак этим успехам надлежало бы скорее возвышать человека в его собственноммнении. Редко увидишь, чтобы наследник престола, которого господствующая партиястоль яростно отвергает, мог бы деяниями, преисполненными самой возвышеннойчестности, склонить на свою сторону самого короля, хотя поневоле приходится сним бороться. И как хотел бы он помочь этому королю, а не быть вынужденнымумалять его славу и его королевство! Однако бывали и у этого наследника минутыслабости, соблазн все бросить и ему не остался чужд. Но это его дело. По меретого как он приближался к престолу, он показал миру, что можно быть сильным,оставаясь человечным, и что, защищая ясность разума, защищаешь игосударство.

IX. Мертвецы при дороге

Кто отважится на это?

9 мая 1588 года герцог Гиз с горсточкой офицеров тайком пробирается в Париж.Король передал ему просьбу, смиренную просьбу, чтобы он не появлялся. Валуазнает: само присутствие Гиза ускорит или гибель короля, или же приведет кгибели противника. Кто из них пойдет на риск, и пойдет первым? Гиз в свое времяуничтожил иноземную армию гугенотов, а королевское войско под командой Жуайезабыло, наоборот, разбито Наваррой. И все-таки несчастный король попыталсяизобразить победителя; а теперь и народ и почтенные горожане единодушно егопрезирают. Парламентарии, верховные судьи королевства — почти единственные, ктоеще держит сторону короля; эти-то думать умеют. При столь неясном положенииотклоняться от закона опасно, а закон — это король. Но кому они скажут, комумогут объяснить? Ни богачам, которым Гиз, а не угасающий Валуа гарантируетсохранность их денег, ни взволнованным простолюдинам на улицах, вопящим оголоде. Голодать им не впервой, и нет никаких оснований предполагать, что вближайшее время не придется наложить на себя еще более строгий пост. Толпа,допустив однажды неверный выбор вожака, совершает и дальше одни глупости. Этилюди — за Гиза, а он, оказывается, авантюрист и архиплут, подкупленный врагом.Их противоестественная приверженность к нему порождает в них ярость и страх —так сопротивляется их совесть, но они этого не понимают. В Париже расстройствоумов, потому и кричат о воображаемом голоде.

Гиз со своими пятью-шестью всадниками добирается до многолюдной улицы, всееще не узнанный, закрывая лицо шляпой и плащом. Город, особенно многочисленныемонастыри, битком набит его войсками, он может их кликнуть, где бы он ниоказался. Но Гиз разыгрывает бесстрашного и таинственного рыцаря, чтобыпроизвести впечатление. Ему почти сорок лет, у него куча сыновей, но он все ещедержится за ошеломляющую и грубую театральность тех приемов, с какими выступаютна сцене люди, не имеющие к тому призвания. Некий молодой человек, которому этопоручено, стаскивает, плутишка, с таинственного всадника шляпу и плащ и кричитзвонким голосом: — Откройтесь, благородный рыцарь!

А в это время в замке Лувр очень старая королева, мадам Екатерина, говорилакоролю: — Гиз — это костыль моей старости. — А сын тяжелым взглядом смотрел навиновницу Варфоломеевской ночи, последствия которой обрушились теперь на него,это было ему ясно и без особых донесений. Впрочем, и они не заставили себяждать. С приездом герцога Гиза тут же пошла молва о его необычайнойпопулярности. — Мы спасены! — воскликнула первой некая изысканная дама,обращаясь к герцогу, и сняла маску, закрывавшую ей верхнюю часть лица. —Дорогой повелитель, мы спасены! — И тут по всей улице прокатилась волнавосторга. Значит, голоду конец, вождь изгоняет призрак голода! Льются слезырадости. А сапоги, которые свешиваются с коня, можно просто облобызать. Кгерцогу старались прикоснуться четками, чтобы он их освятил, и, конечно, всутолоке немало народу и передавили.

Пока полковник-корсиканец все это докладывал, король на него ни разу невзглянул. Он не сводил глаз с матери, и она это чувствовала, ибо взгляд у негобыл тяжелый. Она же бормотала себе под нос: — Гиз — костыль моей старости. —Все это говорилось лишь для того, чтобы утвердить себя в своей глупости инастаивать на ней даже во вред себе; а ведь могла бы уж прийти минутапросветления. Лицо у королевы стало совсем землистое — ну, прямо земля напогосте; казалось, старуха туда и возвращается, когда пошла прочь, нащупываякостылем дорогу, постукивая, шаркая, делая зигзаги и все больше скрючиваясь;под конец она согнулась пополам.

Корсиканский полковник излагал свое мнение, ибо его заверили, что совершеннотак же смотрит на дело и король: герцога необходимо заколоть. Присутствовавшеетут же духовное лицо одобрило эту мысль, сославшись на подходящую цитату изсвященного писания. Несколько наиболее решительных придворных поддержали его, икороль не возражал; его молчание они приняли за согласие. Между собой ониначали обсуждать, много ли еще осталось вооруженных сил у короля и после того,как все свершится, можно ли будет сдерживать противника страхом до приходаподкрепления. Но тут снова появилась мать Валуа, а с нею Гиз собственнойперсоной. Уже не красавец Гиз, не гордый герой. На его пути к королю егомилостивые обращения не встретили ответа, а начальник гвардии Крийон еще глубженадвинул шляпу. Тогда герцог понял, что его ожидает. Бледный и ошеломленный,вошел он в королевскую опочивальню. Но его сопровождала старуха, и король неподал знак кинжалам, потому что здесь была старуха. Во всем замке Лувр, извсего его дома, члены которого перемерли или взбунтовались против него,оставалась только мать, которая и довела его до всего этого. Потому-то онстрашился ее, как самой судьбы. В ее присутствии нельзя было допустить дажемысли о том, чтобы призвать на помощь спасительные кинжалы. Он сделал герцогукороткий выговор и повернулся к нему спиной.

Гиз без сил упал на ларь. От близости огромного шрама один глаз у негослезился, и казалось, Гиз плачет. Он все видел, видел страх короля. «Такой жемучительный страх, как и у меня», — подумал Гиз. Но он, верно, понял, почемулицо короля исказилось. Решение убить отменено только на сегодня. В дальнемуглу старая королева старалась успокоить сына; Гиз поспешил убраться. «Славатворцу, я еще жив, а там мой народ, он проник даже во двор Лувра, чтобывызволить меня отсюда. Я опять герой. Слава творцу, теперь уж мы будемдействовать решительно».

Так думают люди, когда их застигнут врасплох. На самом деле лотарингец несобирался строить баррикады и давать королю сражение в его столице; он тольковсе подготовил к тому, что это должно было случиться. Но когда, уже почтидостигнув цели, он вдруг отступил и предпочел бы лечь спать, чем сражаться, егопосетил Мендоса, посол дона Филиппа, и заговорил с ним резко и повелительно.Настоящий хозяин Гиза мог ведь герцога и принудить. Не позже как через три дняФранция должна быть охвачена междоусобной войной, такова воля мирового владыки.Гиза не удостоили объяснением причин, но ему сообщили важные вести: Армаданаконец готова и может двинуться на Англию. Этот флот снаряжали в течениемногих лет, и он был снабжен всем необходимым на годы, хотя переезд в Англиюмог занять самое большее две недели. Так вот, ему нужно предоставитьвозможность без опаски заходить по пути во французские гавани. Владыка мира, нежелал встречаться ни с кем из своих врагов-французов. Он был по природе точен иосторожен. Поэтому в течение трех дней в Париже должны быть построены баррикадыиз бочек с песком. Король в окна своего Лувра уже давно видел, как их везутвверх по реке. Так как он, оказавшись в безвыходном положении, призвал в городнебольшое число швейцарских и, немецких наемников, это послужило последнимпредлогом к восстанию. Чужеземцы были разбиты превосходящими силами противника,они падали на колени и воздевали руки, державшие четки. Королю пришлось проситьза своих солдат, которые остались в живых. Он просил самого герцога Гиза,почему тот совсем утратил смелость, и уже был не в силах поднять руку накороля; Мендоса же требовал от него именно этого.

Так как ни один из них не решался убить другого, началась великая смута, иулицы целыми днями были во власти монахов, которые под гул набата усерднопризывали к резне. Не теряла времени и сестра Гиза, фурия священной Лиги: сосвоего балкона она призывала к убийству шумную толпу возвышенной духоммолодежи. — Молодежь… Молодежь всегда возвышенна, — твердила она, и все этибудущие адвокаты, проповедники и живописцы верили ей. Их худосочие легко былопринять за убеждения. В дни торопливых, необдуманных действий молодежь обычнопользуется большим авторитетом. Герцогиня де Монпансье, несмотря на своюраспаленность, все же читала в людских лицах; там, внизу, среди толпы еепочитателей, она отметила одно лицо, и видела она его не впервые. Если учеловека такое лицо, он может пригодиться. И она позвала наверх молодогопослушника.

Она сделала все, чтобы ошеломить его, надела на свое статное тело прозрачныеодежды, опрыскала спальню душистой водой; волосы, черные, как вороново крыло(впрочем, уже крашеные), пышные груди, серебряные звезды, осыпавшие ее сголовы до ног; затем оглядела себя и решила, что всего этого достаточно, хотястрасти и оставили на ее лице свои разрушительные, следы. «Тридцать шесть лет— другой мужчина решил бы, пожалуй, что поздновато, — говорила себе знатнаядама. — Но не двадцатилетний увалень-монах, который в первый раз за свою жизньувидит постель герцогини». Спросила она себя также: «Что мне делать и далеко лия должна зайти?» Насколько того потребует дело, отвечали ее сильные полныеплечи, которые то поднимались, то опускались.

«Я знаю, к чему стремлюсь, и хочу дойди до конца. Этого нет у мужчин, даже умоего обожаемого Гиза, который вот-вот должен взойти на французский престол.Нужно нанести всего лишь один, один-единственный удар, а это его и пугает; но несестру. Она в конце концов нанесла бы такой удар собственной рукой. Рука у менясильная, тело не слабее, чем у брата, плечи широкие. Я сама могла бы статьгероем в нашем роду, если бы не кое-какие мелочи, которые делают меня женщиной;вот я ими и воспользуюсь».

Она подала знак, прибежали слуги, привели монаха, втолкнули его в комнату исейчас же закрыли за ним дверь. Богиня осталась наедине с каким-то коричневымсозданием, оно явилось с улицы, и от него ужасно воняло. Душистая вода былабессильна против запаха немытого тела, и он тотчас заполнил комнату; но дамамужественно стерпела. Она заговорила с монахом, а тот таращил глаза,причмокивал толстыми губами, и, засунув руки в широкие рукава своей монашескойодежды, этот увалень потирал их; видно, он бы охотно вытащил их оттуда ипощупал живую плоть. И никакой робости, ведь нынче все перемешалось, всемодинаковая цена в глазах священной Лиги. Посмотрите, что делается на улицах,хотя бы за бочками с песком: лежат друг на дружке офицеры да рыцари — мы ихприкончили. А жены нам остались. Хе-хе! Возвышенная молодежь, — так она,кажется, говорит.

— Как тебя зову!? — спросила герцогиня столь строгим тоном, что молодчикиспугался.

— Вы же знаете, — пробурчал он. — Сами сверху позвали меня. «Яков, где ты?»— крикнули вы. Ну вот, я здесь! Дальше-то что?

— Стань на колени! — решительно приказала герцогиня. — Возьми свои четки имолись. — Ее сила и власть над ним были безграничны, она поняла это, услышавего бредовое бормотание. Она посещала его в сновидениях, уже с прошлого раза,когда говорила с балкона. Коленопреклоненный, исповедался он ей в своейпрезренной и несчастной участи: он впал в грех, поэтому его и отправили измонастыря в Нафиж, чтобы он совершил какое-либо деяние. Нанель усиленно внушалему: плотский грех можно искупить только деянием. — Каким же? — спросилагерцогиня. Он не знал. Монахи, воспитывавшие его, пока не касались этоговопроса. Монахи то и дело подготовляют цареубийц, а потом не пользуются ими.— Ты мой, ты принадлежишь мне, — властно заявила она, — Я могу совершить надтобой что захочу. Могу сделать тебя невидимым. Встань, отворотись к стене. —Она ушла в конец комнаты и принялась искать: — Яков, где ты? — Он слышал, какона несколько раз повторила тот же вопрос, но не отозвался.

«Вот я и в самом деле сделался невидимым, хе-хе!» — сказал он про себя; ноничего больше ему на ум не пришло. И сердце его от этого не заколотилосьсильнее.

— Яков, пойди сюда и коснись края моего платья, тогда ты опять станешьвидим.

— Да я вовсе не желаю становиться видимым, — пробурчал тот, — разве что выпозволите мне потрогать не только край.

Все же он пришлепал в своих сандалиях; но прежде, чем он схватил ее запрозрачную одежду, она сказала, правда, вполголоса, но с устрашающейсвирепостью:

— Яков! Ты должен убить короля!

Как ни тупо было это человеческое существо, но оно покачнулось, лицопосерело, монашек долго не мог вымолвить слова, наконец из груди его вырвалсяжалобный стон. Пока он безмолвствовал, он видел, как ужасы вечного проклятия,подобно языкам пламени, вырываются из уст этого дьявола в образе дамы. Под еепокрывалом он вдруг разглядел конское копыто, да еще какое!

— Слушайся меня, Яков, тебя ждет блестящая судьба. Если ты убьешь короля,три твои желания будут исполнены. Ты можешь требовать кардинальскую шапку. Тыбудешь богат. Третье я подарю, тебе сама. — И она без обиняков предложила емусвои прелести. Голос ее стал воркующим, она всячески стала обольщать его,увидела, что он дрожит, как осиновый лист, что у него течет слюна, и, приведяэтого дуралея в подобное состояние, она открыла ему, что король — такой жечеловек, как и все. И умирает всего один раз и остается мертвым навсегда. — Атебя пусть они ищут, ты же невидим. Яков, где ты?

— Хе-хе, у тебя! — отвечал он, покряхтывая от удовольствия, ибо наконецпонял и уже ни о чем не тревожился.

— Но только когда ты убьешь короля и сделаешься кардиналом. Только кардиналможет прийти ко мне! — Это она сказала холодно и пренебрежительно, быстроокинув взглядом стоявшего перед нею парня. «Слишком жирен этот олух, чтобыловко заколоть Валуа. Пусть сначала попостится, а для прояснения мозгов пустьпринимает с пищей порошки, хоть он и так — точно воск в моих руках. В монастыреего запугают огненными бесами на случай, если этот осел вздумает кобениться. Даон и не будет, теперь он мой». Тут она дернула шнурок звонка.

— Вывести вонючку и проветрить здесь!

Она подошла к окну, как была, полуголая, а внизу сбежалась целая толпавозвышенной духом молодежи, чтобы лицезреть ее особу. Она спокойно дала имповосхищаться собой, ибо окно доходило до полу. В своей страстной гордости онаперерастала самое себя, и солнечный глаз неба, на который она смотрела, неослеплял ее.

— Я — дерзну.

Ночь с убийцей

Когда последний Валуа бежал из замка Лувр, он вспомнил о своем кузенеНаварре, и ему захотелось, чтобы тот был здесь, рядом. «Будь он со мной, Парижстал бы все же немного поменьше — стольким бы мы отрубили голову. Этот городслишком огромен, надо пустить ему кровь. Я единственный король, которыйпостоянно жил в нем и украшал его своим королевским двором. Публичная казньГиза должна стать народным празднеством».

Разгоряченный и озлобленный, бедный король все же мог без помех предаватьсясвоим мыслям. Гиз тайком оставил для него один незанятый выход, и король бежалс согласия своего врага, который наконец от него отделался и захватил власть встолице. Перед каретой короля шла его гвардия, он ехал шагом до своего новогоместопребывания, ни на миг не забывая о своем кузене Наварре. «О, если б явыслал ему навстречу Жуайеза и мое лучшее войско, но не для того, чтобы он егоразбил, нет, — чтобы они, объединившись, двинулись на Париж и освободилименя!»

Однако, поразмыслив, он признал, что это было бы невозможно. Егокатолическая армия не захотела бы подчиниться такому приказу. «С другойстороны, если бы кузен-протестант дошел до Парижа, мне пришлось быраспроститься с короной», — так сказал себе Валуа, хоть и не вполне уверенно.Он был слишком несчастлив, чтобы именно сейчас покончить со своим недоверием.Наоборот, он держался за него, только оно придавало ему сил. «Да и с жизнью мнебы пришлось расстаться», — настаивал он из упрямства.

Сам Генрих очень боялся яда, вот уже два месяца, с тех пор как умер егокузен Конде. Принца Конде отравили, и сделала это его собственная жена, какпредполагал Генрих. Он тут же решил, что на это способна и бедняжка Марго, ибо,попав во власть бессмысленной ненависти, она утратила всякое душевноеравновесие. Генрих, который любил поесть и прежде повсюду беззаботно заходил вгости к своим подданным, вдруг требует, чтобы ему готовили в запертой кухне,под особым наблюдением. Кузена Конде рвало всю ночь. На другое утро онзавтракает стоя, намеревается сыграть в шахматы, но опять начинается страшнаярвота, и он умирает; кожа тут же начинает чернеть. «Я оплакиваю в нем то, чемон мог быть для меня. А такого, какой он был, — мне его не жалко».

Двадцать четыре убийцы, одного за другим, подсылали в те времена к королюНаваррскому. Несчастный Валуа втайне все еще надеялся, что кузен придет к немуна помощь, другие же старались это предотвратить. Поговаривали, будто Генрихумер — такой слух пускают обычно те, кому это выгодно, — а иные могут дажесообщить подробности. Герцог Гиз сейчас же поспешил осведомиться у короляФранции, правда ли это. Но король выразил лишь надежду, что его кузен Наварражив; после смерти Конде он отправил к нему своих посланцев и прежде всегогосподина де Монморанси. Это была действительно его последняя попытка побудитьединственного оставшегося в живых вождя протестантов перейти в католицизм. Ведьпосле этого Генрих становится бесспорным наследником престола. Никто не верил,что его протестанты могли от него отпасть, с тех пор как погиб его соперник,притязающий стать их главой. И все-таки, Генрих знает этих людей. И знаеттакже, что должен ходить прямыми путями, ибо окольные могут быть приняты заслабость. Его внутренняя стойкость не допустит измены и отвергнетпреждевременный соблазн. И лишь в будущем, когда Генрих уже завоюет и объединиткоролевство после всех еще предстоящих трудов и тягот, когда он, уже седой,будет обладать испытанной силой и властью — и делать это ради них уже будетне нужно, — только тогда он по доброй воле пойдет к обедне. Но не раньше. Ачтобы его только терпели — ни за что!

И все же храбрец Генрих боялся яда и ножа, ибо от них не защитишься, какзащищается солдат и как защищается совесть. «Нож еще страшнее яда: он угрожаетне только во время еды. Когда я нахожусь среди людей, в любую минуту у меня поспине может пробежать холодок: ведь я и не увижу, как кто-то позади менявыхватит нож из рукава. Короткий нож очень легко припрятать, особенно в широкомрукаве монаха. Однажды ко мне явился знатный дворянин, он не знал французскогоязыка и латыни не знал; его прошение было написано на пергаменте, он извлексвиток из футляра, и кинжал сам собой скользнул ему в руку. Мне пришлосьмгновенно схватить его за руку и вывернуть кисть! А капитана Сакремора,наоборот, поймали мои люди. Улики налицо, все совпадает, его подослали ко мне.Иначе я бы никогда не поверил, что на это способен столь храбрый офицер. Убийцы— трусы, а мне приходится их постоянно бояться! Я хочу в конце концов выпить содним из них вина, приглядеться к его ладу и повадкам».

Это было в неракском замке. Вечером он выслал всех из комнаты, приказалввести пленника, снять с него кандалы и остался с глазу на глаз со своимубийцей; их разделял только стол.

— Капитан Сакремор, мне хочется услышать от вас, как убивают. Каково бытьубитым — это мне, может быть, тоже придется испытать, но не вы меня убьете.Расскажите мне об убийстве из-за угла, смело и честно, как солдат. Ну?

У офицера были злые глаза, а так — красавец. Но то была красота опустошенногочеловека, выродка. Сидел, вежливо наклонив голову, чистокровный дворянин родомиз Италии, язвительная ирония в его чертах уже говорила за себя. Он не ответил.Генрих подвинул к нему стакан с вином; пленник чопорно поблагодарил и выпил додна. — А ведь вас, может быть, отравили, капитан Сакремор.

Капитан вежливо высказал свое удивление:

— Сир! У вас же есть столько других способов убить меня!

— И какой, по-вашему, я выберу?

— Достойнейший, сир, — поединок, — сказал убийца, прикрыв свою хитростьлегкомыслием.

— Господин Шарль де Бираг, я не шучу. Вы прибыли в нашу страну с прежнимканцлером, который заточал в тюрьмы наших поместных дворян и там душил их,чтобы старая королева могла унаследовать их достояние. Вам обещано, если выменя убьете, куча золотых пистолей испанской чеканки. Благодаря вашим успехамна поле боя вам дали имя «Сакремор» [29], но выпо природе все-таки Бираг.

— Сир, вам угодно меня позорить, я же, наоборот, предлагаю вам честносразиться. Как ваш убийца, я стал вам равен, поэтому вы здесь и сидите со мноютак поздно, в мертвой тишине ночи.

— Знаю, — отозвался Генрих. — В этот час вы мне равны. Скажите, что бы высделали, если бы ваша затея вам удалась?

— Я бы остался служить у короля Франции — он же и направил меня сюда.

— Вы лжете и лгали бы, даже если бы золото, которым набиты ваши карманы, небыло испанским.

— Согласен, — кивнул Бираг. — Но в этом королевстве я действительно быостался, ибо самое слабое государство для меня самое лучшее. Обитатели страны,где я живу, должны враждовать со всем светом и с самими собой — тогда они мнепоистине соотечественники и служат моему делу. Я знаю, сир, что если выостанетесь живы, то все это измените: вот почему я покушался вас убить и пошелбы на это даже без всяких денег.

Тут Генрих увидел, что в мерзости человек может идти прямым путем и бытьстойким. Никогда бы он этого не подумал. — Сакремор, вы достойны вашего боевогопрозвища или почти достойны. — С этими словами он выложил свой кинжал насередину стола. — Ну, кто первый, Сакремор!

Едва он произнес эти слова, как рука убийцы рванулась к кинжалу, нонатолкнулась на руку Генриха. Враги тотчас отняли руки и опустили их под стол.Лишь взоров они не отводили, вливаясь друг в друга глазами, готовые к прыжку,подстерегая, содрогаясь от особого наслаждения этой схватки. Тем временемГенрих придумал, чем ошеломить врага.

— Сакремор, не ждите больше денег из Испании. Я дал туда знать, что вы ихпредали и теперь работаете на меня.

Услышав это, убийца оскалил зубы, в своей ненависти он уже перестал бытькрасавцем. Его пылающая злобой рожа вызывала невольный ужас, может быть,поэтому ему и дали такое имя; тут он улучшил минуту и схватил кинжал. Генрихуоставалось только опрокинуть стол, что он и сделал. Стол был тяжелый; чтобы небыть придавленным, убийце пришлось пустить в ход обе руки, и он выронил кинжал.Поднявшись, он бросился к двери, выскочил в открытую галерею и припустился поней, легкий, точно девчонка.

— Сакремор! Останьтесь. У меня вы заработаете много денег.

Пиф-паф, — кто-то скатился с лестницы. Оказывается, выстрелил часовой водворе. И нет больше Сакремора.

«А жаль! Смелый малый, и у меня он опять стал бы честным. Погибнутьслучайно, и после такой ночи!» Генрих совсем позабыл, что он сам выдержал этуночь и это испытание. Не нужно дрожать даже перед убийцей.

Зов

Валуа тоже отбивался от убийц своего королевства и своих собственных; сиделс ними вместе за столом и жил под вечной угрозой. В те дни он созвал в БлуаГенеральные штаты. Король искал там убежища; и сейчас же за ним отправился Гиз,да и вожаки Лиги преследовали его по пятам, все шестнадцать; каждый ведал однимкварталом в Париже. Кроме того, туда переправили всякий сброд из столицы: ондолжен явиться угрозой для благоразумных представителей провинций, на которыхрассчитывал Валуа. Нет, разум здесь не в чести, его стараются отогнатьподальше. Короля осаждает шайка флагелантов [30] он вынужден принять их приветливо, он ведь сам когда-тоучаствовал в их представлениях, так как очень любил всякие переодевания. Братего покойного любимчика Жуайеза изображает распятого Иисуса; чудовищноискаженные персонажи мистерий врываются в убежище несчастного короля, у Христатечет из ран настоящая кровь, римские солдаты громыхают ржавым оружием, онивдруг бросаются в середину взволнованной толпы. Жен-мироносиц изображаюткапуцины, тем громче они завывают, стонут и кидаются наземь. И вот под ударамибичей падает и сын человеческий. Подними же его, Валуа! А если не поднимешь, тоизменишь религии. Уж где-где, а в этой давке мы до тебя доберемся, достаточноодного ножа. На самом деле им было страшно самих себя и своего порочногоопьянения.

Разве мог всему этому сочувствовать какой-нибудь ученый юрист, заседавший вкоролевском парламенте? А между тем этих господ тоже заставили принять участиев бесчинстве! Ученость нелегко забыть, и ясный разум не затмится по приказу.Но затмение происходит легче у того, кто вовлечен в движение масс: он уходит вбезрассудства с головой, и если обычно размышлял слишком усердно, то,захваченный массовым гипнозом и чувством национальной общности, он вдругначинает «реветь белугой». Председатель Нейи немало в этом преуспел: емуудалось тронуть даже тирана Валуа; а как раз против него-то ему и поручиливосстановить своими слезами обиженный народ, в то время как некий проповедникБуше должен был добиться того же яростным кипением своего гнева. Каждыйдействовал на свой лад, и герцог Гиз пожимал немало замаранных рук, хотя этобыло ему весьма противно.

 вернуться

29.

Головорез (франц.).

 вернуться

30.

Флагеланты — средневековая религиозная секта, видевшая единственный путь кискуплению грехов в публичных бичеваниях и самобичеваниях.

Герцогу Гизу все становилось противным: его роль народного героя, его пылкаядружба с Испанией, его отношения с людьми. Окруженный испанскими головорезами,которые следили за каждым его шагом, он был принужден бесстыдно предаватьсобственного государя всемогущему послу дона Филиппа. Ему приходилось говорить:— Мы надеемся, что ваш повелитель-король окажет нам помощь, если наш государьвздумает опереться на гугенотов. — Гиз сам предпочел бы сделаться гугенотом,лишь бы не повторять то и дело подобные заявления.

Его тщеславие, его жажда поклонения, которым его незаслуженно окружали, —все это были только слабости, и они-то и толкнули его на ошибочный жизненныйпуть. Гиз не мог этого не понимать, его род был достаточно умен. Только самыеничтожные люди способны возомнить себя великими, если какое-либо движениеизолгавшегося и обезумевшего сброда вдруг вознесет их на вершины, где им совсемне место. «Да здравствует наш вождь!» — слышит то и дело такой вот герцог Гиз,а ему хочется спрятаться или разогнать всю эту свору — пусть встанут опять засвои прилавки.

Больше всего он жаждет помириться с королем. Тогда король назначит егонаместником всего королевства, но еще до того, как Армада вернется с победой изАнглии и испанцы достигнут предела в своей наглости. Гиз намерен еще преждевыступить против них. И Генеральные штаты собрались в Блуа ради этойединственной цели.

Когда-то королю пришлось им обещать, что он искоренит еретиков; теперь ондолжен объявить о том, что король Наваррский лишается своих прав на французскийпрестол. Король делает попытки уклониться от этого. Сам Генрих Наваррский пишетШтатам послание; и все-таки они торжественно провозглашают его притязаниянезаконными. Они отказывают ему в его правах первого принца крови.

Едва Генрих узнал об этом, как он забыл и своих убийц и свою музу, а вместес романтикой и свой страх. Он отправился воевать. Почему? И король и Лига — всеобратились против него одного, а их воющие процессии предаются такому духовномураспутству, которое ему отвратительнее всякого Сакремора. Пусть жизнь тяготеетк злу и к убийству, и все же она не хочет, чтобы ради этого лицемерили ипопирали разум. Генрих двинулся на Бретань, но в обход, через все королевство,чьи представители тем временем его торжественно отвергли и отстранили. Онсражался с королевскими войсками и войсками Лиги, — на этот раз они были длянего одно, ибо он ожесточился. Очутиться уже на прямом пути к престолу — иопять, как в самом начале, кануть в поток событий, снова стать чужаком! Славнаяпобеда при Кутра — и вдруг опять все начинается сначала: болота, мелкиегородишки, засады, бедный дворянин падает, сто врагов сдаются в плен, град,буря, мы берем замок на морском побережье. Эх, если бы наша пушка прибылапораньше! Дурацкая штука — сражаться с морем и ветрами!

И все же в пылу схваток он забывал о своем раздражении и гневе; был рад, чтожив, дышит, хотя враги и старались не давать ему жить и дышать, рад, чтозавоевывает землю — хоть по кусочкам. Однажды в полдень, сидя один под деревом,только что едва избежав смерти, еще задыхаясь после стремительного движения, онпринимается за свою трапезу; он окидывает все вокруг каким-то растеряннымвзором. Как широка эта страна, вдали она словно сливается с небом, онабезмолвствует, и только море грозно гремит. Она не хочет Генриха, она его дажене знает, и если бы не глубокое и стойкое мужество его духа, он мог быопасаться, что ему каждый раз придется начинать все сначала, как пришлосьтеперь. Без конца возвращаются все те же картины: болота и засады, сотняпленных, падает ничком бедный дворянин, бушует буря, идет град, а я долженовладеть замком на морском побережье. Если бы вовремя прибыла наша пушка! Наладони, черной от пороха, лежит его обед — корка хлеба и яблоко.

Он голоден, но не поддается унынию. Его привело сюда долгое жизненноестранствие, а когда-то давно были горы, озаренные солнцем, он смеялся ипереходил радостно журчащие ручьи. Еще молодым попал он в школу несчастья,научился думать, пока от прихотливых изгибов мысли у него не начали горькокривиться губы, по крайней мере, временами. А вернувшись домой, он понес бремяобычных тягот жизни, подобно каждому, у кого голодное тело и шкура, которуюлегко продырявить. Довольно невелики были сперва эти тяготы, а возьмешься заних как следует, и они вдруг вырастают. Ныне он прославлен, его ненавидят,обожают, боятся — и ему дано узнать, что тяготы жизни могут снова опуститься доуже пройденных ступеней. И вот под деревом, стоя, съедает он свой убогийобед.

В тот же час король Франции принимал посла Мендосу. Посол получил сообщениео победе Армады и приказал немедля отпечатать и распространить эту радостнуювесть. Затем он поехал из Парижа в Шартр; он хотел перво-наперво в самомпочитаемом соборе вознести благодарственные молитвы пресвятой деве. После этогоон отправился к королю, который жил тогда в епископском дворце. — Victoria! [31] — с достоинством возвещал посол каждомувстречному, наконец вошел к королю и показал ему письмо. Тогда король протянулдругое, полученное позднее: англичане обстреляли Армаду, пятнадцать кораблейпотоплено и пять тысяч человек убито. О высадке в Англии нечего было идумать.

Мендоса попытался все целиком опровергнуть, а если кое-что здесь и правда,это не помешает ему сохранить свое величие. Потоплено пятнадцать кораблей? Даих в Армаде сто пятьдесят, прямо исполины, настоящие башни из дерева. А пятьтысяч убитыми — это для десантной армии почти незаметная убыль, уже не говоря отом, что к ней идет подкрепление.

Но только на самом деле никакое подкрепление уже не шло: оно было заперто вГолландии. Король Франции учтиво восхитился плавучими башнями, которые былипостроены доном Филиппом с величайшей предусмотрительностью. К сожалению, ихвысота имела свой недостаток — корабельные пушки могли стрелять только подалеким целям; и еще огорчительнее то, что адмирал Дрейк быстро открыл слабоеместо гордого флота. На своих челнах выскочил он из Плимутской гавани, подъехалпод самые борта исполинов и пробил их. И какая несправедливость: само неботочно встало на сторону противника, — еще и сейчас, когда мы разговариваем,вихри уносят испанские корабли в разные стороны, иные даже в Ледовитое море, итам они разбиваются в щепки!

Испанец никогда не смеется, иначе посол наверняка бы рассмеялся над этимипрезренными наскоками бурь или Англии на мировую державу. Но он лишьбезмолвствовал и презирал. А король ему в том не препятствовал; так они истояли друг перед другом в каменной зале, оба не снимая шляп. Первыми осмелелинесколько придворных.

— Английская королева торжествует! — проговорил довольно громко Крийон. Акто-то добавил:

— Елизавета показалась народу на белом коне.

— Великий народ! — решительно заявил полковник Орнано. — Счастливый народ,он спасен, он свободен и любит свою лучезарную королеву. Что значит сорок пятьлет для красоты королевы, которая победила!

Тут Бирон, старинный враг Генриха Наваррского, сказал:

— В этом народе царит единодушие. Мы тоже должны бы стать единодушными. — Исейчас же среди собравшихся началось какое-то движение, из уст в уста,передавалось чье-то имя, пока лишь вполголоса.

Король покинул залу, за ним посол. Король шагал по сводчатым переходам: оншествовал величественно, как это умели делать Валуа. У одного из окон во дворон приостановился, и показал вниз. Посол увидел около трехсоттурок-каторжников, которых испанцы обычно сажали на свои суда гребцами. Посолспросил, откуда они. — С одного из кораблей Армады, выброшенного на берег, —пояснил король. Посол потребовал их выдачи. Вместо ответа король встал передокном. Турецкие невольники, упали на колени и, подняв голову, вопили: —Misericordia! [32]. — Король смотрел на нихнесколько мгновений, затем отвернулся: — Это надо обсудить.

Иные из его придворных позволили себе заметить:

— Это уже обсуждалось. Во Франции нет рабства. Кто ступил на французскуюземлю, тот свободен. Наш король вернет этих людей своему союзнику султану.

 вернуться

31.

Победа! (исп.).

 вернуться

32.

Милосердия! (исп.).

Король притворился, будто не слышит, но с тем большей учтивостью проводилпосла до дверей. А тому, несмотря на его чванство, пришлось вытерпеть ещенемало унизительного. И впереди и позади него заговаривали о том, что взятыпленники самых разнообразных национальностей, — Испания всех принудила бытьгребцами на ее судах. Французы тоже не избежали рабского ярма. — А ведь этонаши солдаты и соплеменники! Во что хочет Испания превратить нас? В рабов.Как и все остальные народы земли! — Впервые об этом заговорили при французскомдворе в тот день, когда разнеслась весть о гибели Армады.

Посол уже отбыл, но король не уходил к себе; казалось, он чего-то ждет,никто не знал, чего, многие полагали, что он снова погрузился в обычнуюбезучастность. Поэтому придворные стали выражать свои мнения еще свободнее иповторяли все решительнее, что весь народ-де французского королевства долженединодушно защищать свою свободу по примеру Англии. Да, эта страна избежаласамой страшной участи; оказывается, испанцы везли на своих кораблях все орудияпыток, применяемые инквизицией. При католической дворе Франции были ипротестанты — явные и тайные, и кому-то из них пришло на ум заявить: — Свободамысли, вот в чем дело; только она обеспечит нам наши права и наше единство. — Авместо того, чтобы заставить говоривших это замолчать, придворные началинашептывать друг другу чье-то имя, — то же, что и раньше, только уже громче; иБирон, опять этот Бирон, обратился к королю со словами:

— Сир! Король Наваррский… лучше, чем я полагал; человек крайне редкопризнает свои ошибки. Я же готов признать их.

В эту минуту появился Гиз: его прислал Мендоса, чтобы он заставил короляподчиниться. Гиз был готов это сделать, он сейчас же перешел к угрозам,ссылаясь на то, что тридцать тысяч испанских солдат стоят во Фландрии. И вдругголос: — А где стоит король Наваррский? — Тщетно ждал Гиз, что Валуа вмешается.Король Франции сам должен был бы это сделать, но за пресыщением обычно следуетапатия. А голос:

— Сир! Призовите короля Наваррского.

Ни возражений, ни гнева. Гиз и его Лига вскоре отдадут испанцам крепость награнице с Фландрией, они будут и дальше служить врагу и притеснять своегокороля. Но сегодня для герцога Гиза знаменательный день, гибель Армады открылаему глаза на самого себя. И опять тот же голос:

— Король Наваррский!

В стороне от своего войска стоит под деревом Генрих. Страна эта широка ивдали сливается с небом, оно безмолвно, лишь море грозно гремит. Генрих слышит,как его окликают по имени.

Хоровод мертвецов

Мыслями он далеко, он слышит многое. Как прежде, он предается ежедневнымтрудам, но сейчас на него будет возложена куда более высокая задача. Он делаетсвое дело, стоя обеими ногами на привычной, тяжелой земле, а вместе с тем ждетпризыва, внутренне приподнятый, перенесенный в иные сферы… В эту поруожидания Генрих находился там, куда его приводила война, но уже и не там —поистине ближе к богу. «И я говорю, как Давид: бог, до сих пор даровавший мнепобеды над врагами, поможет мне и впредь». Так говорил он и даже больше: «Ялучше, чем вам кажется» — новые для него слова.

А в Ла-Рошели церковное собрание занималось его грехами; он же упражнялся втерпении, смиренно слушал упреки пасторов и не отвечал, хотя мог бы ответить:«Добрые люди, мелкие души, кто выстоял в школе несчастья, нес тяготы жизни и неподдался духовным искушениям, сколько их ни оказалось? Уже одних вашихразоблачений относительно моей дорогой матушки хватило бы, чтобы отнять у еесына мужество, я же сохранил верность от рождения присущей мне решительности!»Но этого он не сказал пасторам в Ла-Рошели и не хвалился этим перед своейподругой, графиней Грамон. Ей он сообщал только о фактах, уже совершившихся: освоих победах над армией французского короля, а затем, что король убил наконец,все-таки убил герцога Гиза.

Генрих уже давно на это рассчитывал; его сведения о событиях при французскомдворе были точны, и еще яснее стал он понимать людей. Он видел Валуа насобрании его Генеральных штатов; здесь были почти одни сторонники Лиги: вовремя выборов царил свирепейший террор. И эти люди точно одержимы самой наглойи низкой ненавистью и уже не знают, что им придумать. Одним махом отменяют всеналоги, какие только были введены королем за четырнадцать лет его царствования;но, отнимая у него последние остатки сил и власти, они тем самым отнимаютпоследнюю силу у королевства и у самих себя. Таковы последствиячетырнадцатилетнего натравливания черни и мнимо народного движения. Ведь икапля точит камень. Важно только хорошенько вдолбить это в людские головы:действительность в конце концов подчиняется, становится воплощенной нелепостью,и столь долго проповедуемая ложь вызывает пролитие настоящей крови. Кроме того,все это мещане, они тупы и глубоко невежественны в делах веры, государства,всего человеческого. В их глазах добродушный Валуа — тиран, а егоблагопристойное государство — сплошная мерзость. Они клянутся в том, что ихсообщество, созданное для разграбления и растерзания королевства, не толькосулит «свободу», но и даст ее. Совсем отменить налоги — вот чего им еще нехватает и о чем они уже четырнадцать лет кричат по всей стране.

Жены этих избранников, этих взбаламученных Лигой аптекарей и жестянщиковпляшут голые на улицах Парижа. Идея принадлежит герцогине де Монпансье, сестреГиза, фурии Лиги: процессии должны стать еще прельстительнее вследствие стольнеприкрытого безумия. Но обыватели решают, что она зашла слишком далеко. Ихмного, и они вовсе не намерены все вместе лезть головой вперед в адское пламяили допустить, чтобы их ошалевшие жены прыгали туда нагишом. Главное — они нехотят платить. И вдобавок они поглощены обычными жизненными противоречиями.Отсюда мимолетный бунт против шайки жадных авантюристов, которым Париж обязансвоим теперешним состоянием. Поэтому Гиз и вынужден одуматься: необходимодействовать так, чтобы отступление для всех было отрезано. Решающее событиедолжно свершиться, король должен умереть.

Король был в то время так беден, как не бывал даже Генрих Наваррский. Егодвор разбежался, последние сорок пять дворян поглядывали по сторонам, ища такихгосударей, которые бы могли им платить. Генрих узнает, что Валуа есть нечего. Вкухне погас очаг. «Разве я не сам задул его, когда разбил при Кутра лучшиевойска короля? Я должен ему помочь. Теперь он просит у Гиза. А тот клянчит уЛиги. Но что поделаешь с этими мещанами, это самые тупоумные люди вгосударстве, на них-то легче всего опереться бессовестному вожаку. Только пустьне заходит слишком далеко. Гиз считает, что король теперь уже не человек; ноГиз не король, и он нас не знает. Его посланцы заявляют, что нашему государствупришел конец, но из глубины веков к нам еще притекает древняя сила. Я хочупомочь Валуа»…

До Генриха доходит весть, что Гиз совсем обнаглел.

Он уже забывает всякую осторожность: поселился в замке в Блуа, где живеткороль, чтобы покрепче держать его в руках. А почему бы Валуа не держать его?У Гиза все ключи — это верно; но он теперь не получает никаких сведений, ибокороль хоть и поздно, а перестал наконец доверять своей матери, он выгнал еенаушников, и она уже лишена возможности шпионить и предавать, а ведь толькоэтим она и жива. От души желаю тебе удачи в твоих тайных начинаниях, мой Валуа.Но только ты слишком одинок для таких необычайных решений. Гиз ничего знать нехочет; несмотря ни все предупреждения — чуть не по пять раз на дню, — онрискует жизнью; на то у него есть немало причин, Генрих их угадывает.Во-первых, Гиз высокомерен; он, как и всегда, окружен блестящей свитой, адумать об опасности не желает. Следовательно, бывают минуты, когда онбеззащитен, и такой минуты достаточно. Высокомерие приведет его к гибели — нетолько потому, что оно влечет за собой неосторожность. Гиз считает, что онслишком хорош для той роли, которую ему приходится играть: уж Генрих-то знаетнасквозь товарища своих детских игр. «Моего Гиза прямо спирает от высокомерия,он не выносит дыхания своих людей! Что до меня, то будь я негодяем и Гизом, ябы охотно терпел их запах: ведь от них несет чесноком, вином и потными ногами.Но вот когда воняет Испанией — этого я не терплю. Кроме того, Гиз смешон».

Тут мысли Генриха — сидел ли он у ночного лагерного костра или под деревомнаедине с собой — доходили и до забавной стороны всего этого. Гиз надеется насвое счастье. Он не намерен скучать, вернул двор, пирует и развлекает всех этихпроходимцев, а с ними и Валуа, вместо того чтобы его убить. Путается сженщинами, больше чем следует, — мы-то уж изведали это наслаждение и по себезнаем, что оно вызывает пресыщение и уныние. От него очень устают, особеннотакие Голиафы, как Гиз. Впрочем, кто знает, может быть, он и хочет толькоодного — усталости. Высокомерие, уныние, излишества — все, вместе взятое, вконце концов, только для того, чтобы закрыть на все глаза и ждать удара. Мысами совсем недавно пережили подобное искушение. Даже усы поседели.

Когда прискакал верховой с вестью, что герцога Гиза убили в опочивальнекороля, а король глядел из-за полога кровати, Генрих не удивился; он былдоволен. Все подробности этого события: как был каждый из ударов нанесенкинжалом другого убийцы и как они были разъярены и обезумели и сами себе неверили, что совершили наконец это дело, — все это Генрих выслушал совершенноспокойно. Бывало, он плакал на полях сражений, а тут нет. Они повисли на ногахумирающего, и все-таки он протащил их через всю комнату, до постели Валуа,который содрогался, неистовствовал и ликовал так жутко, что мороз подирал покоже, и он действительно наступил поверженному Гизу на лицо, как некогданаступил Гиз мертвому адмиралу Колиньи. Бог ничего не забывает, вот что понялГенрих. И если бы рухнули все законы, его закон останется незыблемым.

Последнюю ночь Гиз провел с Сов; так же лежал и Генрих с этой женщинойперед своим побегом. К нему у нее не было любви, она тогда просто облегчила емубремя великого одиночества. Своего единственного владыку и повелителя ей былосуждено утомить последней, так что поутру герцога в его сером шелке ещепробирал озноб, пока другие не ввергли его в последний холод. Прощай, Гиз, ипривет Сов! Король торжествует. Кардинала Лотарингского он приказал удавить втемнице, третьего брата, Майенна, разыскивают, желаю благополучно найти его!Хоровод мертвецов не останавливается весь этот восемьдесят восьмой год, и самыезнатные присоединяются к нему за день до рождества. Повесь их в Париже, мойВалуа! Уже сутки, как повешен президент де Нейи, глава купечества, который«ревел белугой». Один дворянин, находившийся под покровительством Гиза,оказывается, торговал человеческим мясом. На виселицу его, Валуа! Хороводмертвецов начался с нашего отравленного кузена Конде, нас самих подстерегаютубийцы — и меня и тебя. Хотя это не мы торговали человеческим мясом. Вешайсмелей, Валуа!

Так говорит тот, кто сам отпустил на волю немало своих «убойников» и дажепытался приучить себя просиживать с ними ночь. Но настает минута, когда уже неможешь смиряться со злом, которое живет в человеческой природе. В ней есть исвоя доброта, она знает об этом, и тем менее простительна ей злоба. С самоговозникновения человеческого рода его добролюбивые представители вели борьбу воимя разума и мира. Оз или человечность — все это выглядело очень смешным; атакие слова, как «воин духа», люди находят нелепыми, если сами они грубы иглупы и хотят оставаться такими. Вот перед вами король по имени Генрих, он могбы колесовать и вешать сколько вашей душе угодно: ведь вы сами его на этовызываете слишком уж злыми издевками над его здравым разумом. Бесчинства,неразумия — вот все, на что вы до сих пор толкали этого Генриха за его добруюволю. Хоровод мертвецов, продолжайся! До конца года осталась еще целая неделя.Я только и жду той минуты, когда мне сообщат, что покойную королеву Наваррскуютоже удавили. А если еще умрет ее мать, тогда я смогу прочесть благодарственнуюмолитву Симеона: «Ныне отпущаеши раба твоего, владыко» [33].

Так говорил он и писал, таково было его настроение после убийства в Блуа.Он надеялся, что Валуа отправит на тот свет и свою драгоценную сестрицу Марго иеще более драгоценную мамашу — мадам Екатерину. А последняя между тем и в самомделе умерла — и даже без постороннего вмешательства: уж слишком потрясено быловсе ее хрупкое существо смертью Гиза, а также тем, что никто не хотел верить,будто в этом убийстве могли обойтись без нее. Быть обвиненной в том, на что уженет сил, — это очень тяжело для старой убийцы. Ей оставалось одно — покинутьсей бренный мир. Неужели она в самом деле мертва? Эта весть поразила Генриха.Его пророчество все-таки сбылось, а он не любил убивать. И ему стало страшно засвою былую Марго. Хоровод мертвецов, остановись!

Стремиться друг к другу

Но этот хоровод давно уже нельзя остановить. Генрих, который продолжаетвести партизанскую войну, едет верхом в сильный мороз и под панцирем цепенеетот стужи; приходится сойти с коня и хорошенько поразмяться, чтобы согреться.Немного позднее, после еды, он вдруг почувствовал какой-то особый, странныйхолод. И отчетливо понял, что теперь и ему, быть может, придется вступить вхоровод мертвецов. У него начиналось воспаление легких.

Это было в маленькой деревушке, и заболел он столь тяжело, что пришлось егооставить в доме поместного дворянина. Стекла звенели от мороза, лихорадка всеусиливалась, и, казалось, всякая надежда на то, что он выживет, исчезла; толькоон один и не терял ее. Он говорил себе: «Я хочу совершить предназначенное мне.Не напрасны были мои труды». Он думал, что говорит вслух, а на самом деле едвашептал: «Да будет воля твоя». А воля божия, без сомнения, в том, чтобы Генрихпродолжал бороться и завершил то, что начал, хотя сегодня он и лежит завернутыйв простыню, словно Лазарь, обвитый пеленами; и кризис, который, может быть, егоеще спасет, должен наступить всего через несколько часов.

В то время, как уже не раз он видел небо разверстым, в королевствепроисходили события точно перед началом более светлых и чистых веков:повторялась в основных своих очертаниях какая-то страшная эпоха глубокойдревности. Хоровод мертвецов, пляска св. Витта, крестовый поход детей, чума,тысячелетнее царство, белки закатившихся глаз, ослепших иногда только отсамовнушения… Все словно с цепи сорвались. Хе-хе, говаривала возвышеннаядухом молодежь на манер монашка «Яков, где ты?» Наконец-то можно с людьми нецеремониться. Теперь уж не до смеху. И кто еще веселился во вторник намасленой, тот больше не посмеется. Не ходите в церковь — так берегитесь. А колипроповедник назвал тебя по имени — знай: домой ты живым не вернешься.Шпионить, доносить, выдавать, подводить под топор, хе-хе! А в награду запоклеп ты займешь место оклеветанного или приберешь к рукам его дело: теперьвсе так. Поэтому даже почтенные горожане стали негодяями. При иных порядках онибудут вести себя в высшей степени достойно, можете не сомневаться, они всегдаподчиняются обстоятельствам. Сейчас они бессовестные негодяи. И все это не отних самих, причина не в них. В чем же, спрашивается?

Этот юродивый сброд с закатившимися глазами больше всего ненавидит разум.Какой-нибудь недоучившийся студент, но который держит нос по ветру, врывается ваудиторию профессора, избивает его, запрятывает в тюрьму и садится на егоместо. Молодой врач обвиняет старого, который ему мешает: оказывается, тот непоздоровался с прачкой. Так же действует и мелкий чиновник: чем раньше он былпокорнее, тем больше наглеет перед верховными судьями королевского парламента.Пусть подчинятся ему и провозгласят новое право — от имени единой нации,единство же она обретет лишь после отмены мышления. Так бывало и раньше.Поэтому же их жены пляшут на улицах в одной сорочке.

Председателя суда в Тулузе чернь убила. Сначала баррикады, потом убитогосудью тащат на виселицу, где уже болтается чучело короля. Верховный судьяпротивился низложению короля, поэтому они повесили и его за компанию. ПоследнийВалуа был человек слабый и несчастный, его не раз толкали на преступления. Ивсе же перед концом его жизни ему выпала на долю высокая честь — статьненавистным не из-за всего содеянного им зла, а только из-за вражды одичавшихмасс к разуму и человеческому достоинству, и даже сделаться символом этихкачеств, как ни мало был он для этого пригоден.

 вернуться

33.

В Евангелии от Луки (II, 25-35) рассказывается о некоем праведникеСимеоне, которому было предсказано, что он не умрет, пока не узрит мессию(спасителя). Увидев в храме младенца Христа, он произнес благодарственнуюмолитву, первые слова которой здесь приведены.

Он бродил, словно призрак, в своей лиловой одежде — цвет траура, которыйносил по брату и матери. Но, казалось, он носит его по Гизу, которого сам убил.Гиз был ему не по плечу. И это деяние, единственное в его жизни, отняло у неговсе силы. Будь то не последний Валуа, а кто-нибудь другой, оно, бесспорно,толкнуло бы его вперед. Но он думает только о том, что теперь надо пустить вход крайние меры, надо всех ужаснуть, иначе убитый настигнет его. Какое уж тутмужество, какие трезвые размышления — ведь у меня нет выбора. Мне нужнысолдаты, и пока враги еще ошеломлены ударом, их всех нужно уничтожить. Сюда,Наварра!

Валуа в своем лиловом кафтане, бледный и молчаливый, никого не вспоминалстоль часто. Как призрак, бродил он по комнатам замка в Блуа, одинокий и всемипокинутый: ведь он самой церковью лишен престола, и присяга уже не связываетего подданных. Депутаты Генеральных штатов разъехались по городам королевства.А государя его столица не впустила бы или скорее они бы там захватили иприкончили его; но так — он отлично это понимал — они поступили бы лишь потому,что люди находятся сейчас в каком-то особом состоянии, и его не назовешь иначе,как бессилием. Беснующееся бессилие. Уж Валуа-то знал, что это такое, насобственном опыте, он умел отличать слабость от здоровой способности кдействию. Эта способность есть у другого лагеря. «Наварра!» — думал он сокаменелым лицом; но он не призывал его, не дерзал призвать. Ведь Генрих —гугенот, как может король послать его против своей католической столицы, он,вдохновитель Варфоломеевской ночи! Наварра, конечно, вернул бы его обратно вЛувр, но зато Валуа получил бы в придачу войну с мировой державой, котораяоставалась все такой же грозной, как и прежде.

Гибель Армады была единственной вспышкой молнии, озарившей угрюмое небо надпоследним Валуа. Но он уже не успеет понять, что насмерть ранена и сама мироваядержава. Это уже касается его наследника. А наследник французского престоланачнет свое царствование без земли, без денег, почти без войска; но достаточноему в одном-единственном и совсем не значительном сражении разбить наемников ихолопов Испании — и что же? Вздох облегчения вырвется у всех народов.

Для Валуа все это скрыто мраком, каждый звук, доносящийся извне, замирает.Вокруг нет никого, кто позвал бы Наварру. И за стенами никого, кто бы трепетал,опасаясь Наварры; разве иначе они дерзнули бы отнять у бедного короля егопоследние доходы, и это после того как он совершил свое великое, единственноедеяние? В комнате стало холодно, король забрался в постель. Он страдал отболей, от нелепых болей: его мучил геморрой. И несколько оставшихся при немдворян издевались над ним, оттого что он плакал.

«Наварра! Приди! Нет, не приходи. Я плачу не из-за своей задницы, а оттого,что мое единственное деяние оказалось бесполезным. Теперь ты бы смог показать,на что ты годен. Но и тут ничего не выйдет. А все-таки я знаю, ты тот самый, ямогу тебе довериться. Тебя я объявлю наследником, хотя бы десять раз от тебяотрекся. Никого нет у моего королевства, один ты остался; я дорого заплатил,чтобы это понять. Взгляни, Наварра, как я несчастен! Никогда мое несчастье небывало столь тяжким и глубоким, как после моей напрасной попытки освободиться.Совершив свое деяние, я воскликнул: «Король Парижа умер, наконец-то я корольФранции!». Но не называй меня так, никакой я не король. Зови меня Лазарем,если ты явишься сюда, Наварра. Нет, не надо! Нет, приди!».

Им обоим, разделенным огромными пространствами королевства, приходитсятрудно. Генрих меж тем благополучно перенес кризис. Он вскоре поправился — иуже больше никогда не предавался тем помыслам о насильственной смерти, которыепредшествовали его тяжелой болезни. Он говорил о кончине господина де Гизавесьма сдержанно: — Мне с самого начала было ясно, что господам Гизам не поплечу такой заговор и что нельзя довести его до конца, не подвергая опасностисвою жизнь. — Таковы были его выводы; с ними король Наваррский согласовал исвое поведение: стал еще осмотрительнее и многим казался чересчур скромным.Разве он уже отрекся от благородной и смелой задачи — отбить Валуа у еговрагов? Правда, этих врагов великое множество на всем пространстве, отделяющемего от короля. Друзья знавали Генриха, когда он был еще отчаянным сорванцом.Притом в пустяках. И вдруг такая сдержанность, сир, в большом и серьезномделе?

Он чувствовал, что старые друзья недовольны им; эти старейшие из гугенотов,передававшие от отца к сыну обычай умирать за свою веру; те самые, кто подКутра, молясь, опустились на колени, почему и пал тогда Жуайез; а теперь онинедовольно ворчали, сами еще не зная, почему. Прийти на помощь королю-католику,— вот чего им хотелось, но если бы им это сказали, они бы не поверили и непризнались бы в своем желании. А Генрих полагал, что сначала это желание должнов людях как следует созреть — тогда появится возможность осуществить его. Также, как сообщили Генриху, обстояло дело и с Валуа. Несчастный последыш покинулсвое прежнее убежище, его приютил город Тур; этот город лежал среди пашен наобоих берегах Луары, в сравнительно спокойном месте его мятущегося королевства.Там Валуа надеялся дождаться, пока достаточное число его дворян вспомнят о нем.Тем временем его уцелевший фаворит Эпернон собирал для него пехоту. Но моглослучиться и так, что враги успеют застигнуть его раньше и возьмут в плен.Положиться можно только на одного Наварру; и куда это он запропастился? «Я,король католиков, — думает Валуа, которому едва удается сколотить кой-какоевойско. — Как бы еще не разбежались мои солдаты, если я призову гугенота!».

Генрих же думал: «Он позовет меня, когда этого захотят его люди; а до этогорано. Я стремлюсь к тебе всем сердцем, Валуа». Он держал свои мысли в тайне, ноименно ради них и пригласил к себе своего Морнея в первый день марта. Этопроисходило в маленьком городке, который ему не пришлось покорять: город самоткрыл перед ним ворота. Генрих и Морней ходили по открытой галерее, освещенныелучами весеннего солнца, и никогда еще его свет не казался им таким обновленными полным надежды.

— Что-то изменилось, — сказал Генрих. — Теперь меня призывают со всехсторон. Города спорят из-за того, кому раньше сдаваться. Или добрые людиспятили, или это весна виновата?

— Может быть, сир, тут еще одна причина: они не хотят, чтобы вы даром теряливремя?

— А куда мне торопиться? — отозвался Генрих, и сердце у него забилось, нотолько потому именно, что он отлично знал, какое дело надо сделать как можноскорее и в последнюю минуту колебался. Долго-долго трудился он, шаг за шагом, впоте лица своего пробиваясь к цели. И вот ее уже видно, он мог бы рванутьсявперед, но он в нерешительности, он не делает последнего движения, он вдруг нечувствует в себе былой уверенности. Возможность удачи уже не так очевидна, какказалось раньше, когда цель была еще далека и все мучительные труды и усилиябыли еще впереди. Принц крови, а ноги все в земле. Пусть говорит его друг,пусть решает господин дю Плесси-Морней, для чего же еще он добродетелен имудр?

— Сир, вам и двух месяцев нельзя терять на пустяки. Надо спасать Францию. Выдолжны со всеми силами, какие можете собрать, двинуться к Луаре.

— Там стоит король, — сказал Генрих, и сердце у него екнуло.

— Именно поэтому.

— И я должен на него напасть, Морней?

— Вы ему друг, сир, и он станет вашим другом, ведь десять его армий несмогли вас уничтожить.

— Разве десять, Морней? Столько положено трудов и усилий? Да, а теперь уВалуа нет больше ни одной, Лига его проглотит живьем. Вы говорите, господин дюПлесси, что я должен прийти ему на помощь? Что ж, я не прочь. Надоподумать.

Последствием этого разговора было то, что он решил купить какой-нибудьгород, стоявший на его пути, чтобы без излишних боев пройти по землекоролевства: это он, который сотни раз рисковал своей жизнью, чтобы завоеватьклочок земли! Теперь же предстояло завоевать всю страну. Но брать приступомстены, жечь дома и оставлять на улицах трупы — все это Генриху уже давноопостылело. И он рад бы обойтись без всего этого: ведь он хочет стать совсем нетаким королем, как остальные. И он покупает города, которые не сдаются без боя,а позднее будет покупать даже провинции, но сначала волей-неволей придетсяодержать еще много побед и состариться, не снимая доспехов. А иначе даже заденьги его королевство не образумится, не захочет стать богатым и сильным.

Вот какие печальные истины вынашивал в себе веселый король ГенрихНаваррский, все равно, сознавал он их или только смутно чуял. Был он, правда,еще слишком молод, но жизнью основательно к ним подготовлен. Какое счастье, чторядом с ним Морней, этот святой человек; Морней — зрелый муж в самом глубокомзначении слова, и он не перестанет верить, несмотря на весь свой ум и на всюлюдскую злобу, которой видит вокруг себя так много! Он верит в силу слова,исходящего от господа. Важно его сохранить таким, каким оно изошло от бога, —истинное и ясное; и тогда оно будет непреложным. Поэтому Морней от имени своегогосударя обратился с воззванием ко всем жителям королевства. Пусть средифранцузов воцарятся согласие и единство.

Он вопрошал, чего, собственно, достигли люди всеми этими несчастнымивойнами, насилиями, миллионами убитых, да еще расшвыривая столько золота, чтоего не возместит никакой рудник? И отвечал, вернее заставлял читателя ответить:достигнуто лишь обнищание народа. И то, что государство в горячке и лежит присмерти. Бедствиям несть числа. Он спрашивал: доколе же будем терпеть?

Он обращал свой вопрос сначала к дворянству и горожанам и давал тут же теответы, которые им подсказывала их собственная выгода. Затем его тон становилсяболее торжественным, он обращался к народу, называл его закромами королевства,нивой Государства, ибо трудом народа кормятся правители, его потом утоляют своюжажду. Кто защитит тебя, народ, когда дворянство станет попирать тебяногами?

Морней писал, а через него говорил Генрих: да, дворяне будут попирать тебяногами, жители городов высосут из тебя все соки. На эти два сословия надеятьсянечего, у народа одна надежда — на своего короля. Спокойствие и безопасностьможет дать только король, — пусть сами догадаются, какой. Король гонимых ибедняков, победитель серебряных рыцарей и откупщиков. Но так как воззвание былонаписано от имени Генриха, то Морней не забыл принести за него клятву верностикоролю Франции. Если Генриху Наваррскому с благословения божия когда-нибудьудастся осуществить свой план до конца, то и тогда он останется послушенкоролю. А ему наградой послужит его чистая совесть. С него довольно, если всеблагомыслящие люди будут свободны.

В этом воззвании Морней из осторожности не упоминал еще об одном сословии,чтобы не раздражать его, ибо не слишком надеялся на примирение с ним. Сдуховенством ничего не поделаешь, и слепая сила ненависти, в данном случаевоплощенная в Лиге, не может быть сразу укрощена — даже с помощью правды.Однако все увидели, что в словах Генриха она есть. Уверенность Морнея полностьюоправдалась. Правда изливала вокруг себя неожиданный свет. Трудно было этомуповерить: значит, нам разрешено согласие и единство? До сих пор это никогда неразрешалось. Что же произошло? Даже оба короля дивились, хотя их неудержимотянуло друг к другу. Но препятствия не устранены. Наварра и не помышляет оперемене религии только ради того, чтобы унаследовать королевство. А Валуа, каквсегда, торгуется с Лигой. И все-таки он довел до сведения Морнея, что готоввстретиться, а к Генриху послал свою сводную сестру, мадам Диану.

Оба короля заключили перемирие на год, однако оба хотели бы, чтобы оно быловечным. Между тем Генрих двинулся в путь со своим войском. И так как города,мимо которых он проходил, охотно впускали его, то он быстро приближался к Туру.Король собрал там свой парламент. Его юристы оказались весьма благоразумными, ачем ближе подходил Наварра, тем они становились смелее. В конце концов онивнесли договор между королями в свод законов французского королевства.Случилось это двадцать девятого апреля. А тридцатого показался корольНаваррский со своим войском.

Было воскресенье, день стоял солнечный и ясный.

Бедному Валуа казалось, будто он прямо воскрес из мертвых. В первый раз унего не было страха, что Лига его захватит и увезет. Ведь приближался его братНаварра. Король слушал обедню, когда оба войска встретились у ручья, в трехмилях от города; дворяне французского короля со своими полками и старыегугеноты. И те и другие, не останавливаясь — это было бы не по-дружески, —смешали ряды, сообща разнуздали лошадей и принялись их поить из того же ручья.Эти занятия помешали им пуститься в ненужные разговоры и праздно глазеть другна друга. А увидали бы они постаревшие лица, тела, исполосованные шрамами;поняли бы, что и другие, не только они, испытали немало горя, вспомнили бы своисожженные дома, убитых близких, двадцать лет междоусобиц. И, конечно, не смоглибы во врем я своего первого мирного свидания не вспомнить Варфоломеевской ночи— нет, этого не смогли бы ни виновники, ни жертвы. Кто-то предложил снятьнедоуздки и въехать с лошадьми в ручей. А король Наваррский ждал позади и невмешивался; вперед он выслал командующего своей пехотой.

Впереди, у ручья, солдаты говорили: — Граф Шатильон, — и не хотели верить. Ивсе-таки было воскресенье, день стоял солнечный и ясный, сын адмирала Колиньиодин вышел навстречу маршалу д’Омону и обнял его. Люди вокруг них расступилисьи обнажили головы. И когда это все же свершилось и дошло до людских сердец,между обеими армиями началось братание.

Король последовал примеру своих солдат. Он не хотел толкать войска кпримирению. Они должны были опередить желания своих начальников и дажеудивиться, как это они себе позволили такую смелость. В замке Дю Плесси, на томберегу, король Франции ждал короля Наварры, он передал ему, что просит егопереправиться через реку. Услышавшие это предложение могли подумать, что Валуаеще недостаточно научен несчастьями, и предположить дурные намерения. Замок ДюПлесси стоит на слиянии Луары и Шера. Тот, кто здесь переправляется, остаетсябез прикрытия, отовсюду может прогреметь предательский выстрел, а на узкойкосе Генрих будет беззащитен и окажется во власти Валуа. Несколькоприближенных короля Наваррского усиленно ему не советовали это делать; но он неподдался уговорам, сел в лодку с несколькими дворянами и телохранителями, дажене сняв шляпы с белым плюмажем и красного короткого плаща. И каждый виделиздали, кто именно едет.

Он благополучно пристал к другому берегу, ибо так хотел господь, а ещепотому, что уж очень сильна была тоска Валуа по Генриху; Наварра понял это насобственной тоске и потому был уверен, что находится в безопасности. Затемприближенные французского короля проводили его в замок. Валуа тем временемподжидал его в парке, — король пришел на целый час раньше и в душе тревожился,хотя внешне был похож на спящего и все не решался спросить: «Да где же он? Неслучилось ли с ним несчастья?». Окруженный возвратившимися к нему придворными,он ни одного не спрашивал о том, что его волновало. Но вдруг слышит, чтоНаварра в замке; тогда, позабыв обо всем, Валуа побежал навстречу. Толькопробежав несколько шагов, он, наконец, вспомнил о том, что он монарх, и придалсебе должную осанку; в парке было полно народу — и придворные и простой люд.Король Франции прошел половину пути навстречу Генриху. И половину пути прошелкороль Наваррский.

Он спустился по ступеням лестницы, ведшей из замка в парк. Все увидели, чтоон одет, как солдат, куртка сильно вытерта панцирем на плечах и с боков.Бархатные панталоны в обтяжку были цвета увядшей листвы, плащ ярко-алый, серуюшляпу украшали белые перья и прекрасный аграф. Все это разглядели во всехподробностях, и двор и народ. Кроме того, многие заметили, хотя и с неохотой,что борода у него уже седеет. Навернулись у Генриха на глазах слезы или нет, наэто никто не обратил внимания, хотя плакал он легко, как могли еще помнить егостарые знакомцы. Но даже им было трудно узнать это исхудавшее лицо, ставшее ещехудее, чем бывают лица обычно; тем длиннее кажется его свисающий нос; напереносице глубокая полукруглая морщина; брови напряженно приподняты. Это непростое лицо, и только выражение решительности делает его лицом солдата. Ничтоуже не напоминает в нем болезненного пленника Лувра. Этот Наварра идет твердымшагом навстречу королю.

На полпути их отделил друг от друга поток людей. И вот оба стоят, взорамиищут друг друга в толпе, здороваются, раскрывают объятия. Они бледны, их лицапочти суровы. В это мгновение они еще только стремятся друг к другу, а вследующее все уже будет по-иному. Мир! Мир! Вот она, наконец, эта минутасправедливости и добра!

— Дорогу королю! — кричит охрана; толпа расступилась, и когда корольНаваррский предстал перед его величеством, он склонился перед ним, а Валуа егообнял.

Вторая Книга Царств, глава I, стихи 19 и 25

В одно прекрасное утро появился оставшийся в живых брат Гиза Майенн сотрядом конницы, чтобы схватить короля. И, конечно, предатели, которых вокругнего всегда было достаточно, завели короля туда, где он, без сомнения, быпогиб. Какой-то мельник узнал его по лиловому кафтану и сказал: — Сир! Куда вы?Там засели фроятисты! — Майенн уже начал наступление. Отважный Крийон не смогудержать предместье и возвратился в город с таким малым числом солдат, что емупришлось самолично запирать городские ворота. Короля Наваррского уже не было,но он отъехал недалеко, и за ним послали. И полутора тысячамаркебузиров-гугенотов удалось спасти Валуа. Члены Лиги хотели было хитростьюостановить их натиск; они закричали: — Храбрые гугеноты, мы воюем не противвас, только против короля, а ведь он вас предает! — В ответ раздался залп.

Все же немногочисленный отряд гугенотов вынужден был под конец отступить;они отходили медленно, неохотно, продолжая стрелять, и треть из них былаперебита. Крийон, солдат короля, с тех пор заявлял о своем пристрастии кгугенотам. Видя, что друзей у их государя теперь прибавилось, сражавшиесяпочувствовали новый прилив вдохновленного мужества и решимости — настолько, чтосам Валуа устремился на поле боя. А Лига бежала без всяких причин —единственной оказался страх. Как счастлив был Генрих, что ему уже не нужнобиться против короля, только против врагов короля. Это давало ему внутреннееудовлетворение, а оно дороже иной крепости. Он привел к королю свои войска,перешел мост с тысячью двумястами конников и четырьмя тысячами аркебузиров, икогда те предстали перед Валуа, король спросил: — Почему все они бодры ивеселы, разве нет больше войны? — А Генрих ответил: — Сир! Хотя мы днем и ночьюна коне, но это добрая война. — И Валуа понял; он впервые рассмеялся от всейдуши, смеялся и Генрих.

Король, охваченный новым порывом мужества, собрал к лету пятнадцать тысячшвейцарцев, и притом без денег. Вместе с его собственными войсками и отрядамиНаварры у него оказалось сорок пять тысяч солдат, сильное войско; оно должнобыло вернуть ему столицу королевства — и могло это сделать. А тем временемвойско Майенна прямо таяло, и в конце концов у него осталось всего пять тысячсолдат; ни испанцев, ни немцев не было уже и в помине, ибо если народ вовлеченв движение обманное и постыдное, то достаточно свежего дуновения мужества, каквсе рушится, и никакие массы это движение уже не поддержат. Даже в осажденномПариже вдруг зароптали открыто. Люди в коричневых сутанах не могли появлятьсяна улицах без оружия. А где же Лига? Где правящая партия? От этого чудовищаосталось, в сущности, немного — оно состоит теперь наполовину из бесноватых инаполовину из трусов. И, кроме этих двух человеческих разновидностей, там нетникого.

Старые полководцы короля толком не знали, нужно ли начать осаду Парижа.Осада могла очень затянуться; а если она ни к чему не приведет, войско Лиги,наверно, опять увеличится. Однако на этом настаивал Генрих Наваррский,пользуясь всем своим авторитетом. — Решается судьба королевства, — говорил он.— Не забывайте: мы пришли сюда, чтобы целовать этот прекрасный город, а неподнять на него руку. — Он сказал еще многое, отчего взятие столицы сталоказаться задачей более славной, чем какая-либо иная. А смелому верят, и этодает ему силу. Поэтому тридцатого июля королевское войско взяло Сен-Клу, центргорода и мост. Король остался в Сен-Клу, а Наварра занял другое предместье.

Два дня спустя, когда он и его храбрый отряд только что сели на коней, вдругмчится галопом какой-то дворянин и шепчет ему на ухо несколько слов. Наварратотчас поворачивает коня. Он берет с собою в Сен-Клу двадцать пять дворян. —Сир, зачем вы едете к королю? — Друзья его только что пырнули ножом в живот! —Они замолчали, пораженные, а когда заговорили меж собой, то лишь вполголоса.Тут, конечно, вся Лига постаралась, говорили они. Эта партия, да и все движениетаковы, что не способны честно бороться, а только убивать горазды. Монахи вПариже недаром предсказывали чудо, они знали, какое! Вот чудо и свершилось,правда, оно приняло вид убийства. И к нашему государю явились трое молодыхлюдей: они поклялись поступить, как Юдифь, только от их руки-де должен пастьновый Олоферн. Да руки коротки — он умеет справляться со своими убийцами. Абедняга Валуа — нет. Кто же его пырнул?

Скажи пожалуйста, какой-то монашек, двадцать лет ему, толстогубый такой,наверно, одним был из вожаков этой самой возвышенной духом молодежи, а теперьдворяне Наваррского короля, приехав, увидели во дворе только растерзанныйкоричневый комок. Почему-то, свершив свое дело, он не пытался бежать: сталлицом к стене и шепчет: «Яков, где ты?» А его самого так звали — Яков.

Наследник престола находился в комнате умирающего: сначала можно былодумать, что рана не столь опасна, и все-таки она оказалась смертельной, но вминуту смерти наследника не было подле Валуа, он куда-то уходил. Когда онвернулся, первыми упали к его ногам шотландские гвардейцы покойного короля ивоскликнули: — О, сир! Теперь вы наш король и государь!

В первую минуту Генрих не понял, несмотря на всю веру в свое предназначение.Им овладел страх и грозное предчувствие: «До сих пор я сражался только за своедело, теперь же становлюсь на место побежденного, он лежит заколотый убийцей, акак-то еще я буду лежать в свой смертный час?» Опустив голову, поднялся он полестнице, вошел в опочивальню и долго смотрел на умершего. Мы ведь и тут еще,на земле, видим умерших — очами духа видим мы несравненно большее числоумерших, чем живых; и кто осознает это, ему кажется, что обитает он в одноммире с ними и он с ними говорит. И Генрих Наваррский сказал, обращаясь кусопшему Генриху Валуа: «Краса твоя, о Израиль, поражена на высотах твоих! Какпали сильные на брани. Сражен Ионафан на высотах твоих».

А у тела уже молились два монаха, некий господин д’Антраг поддерживалподбородок умершего. Новому королю еще предстоит немало хлопот с этимигосподами, а также и со всеми остальными, которые вдруг набились в комнату,словно по уговору. Они глубже надвигали шляпы, вместо того чтобы снять их передновым королем, или бросали их на пол и громко клялись: — Лучше тысячу разумереть, лучше сдаться любому врагу, чем пустить на престол короля-гугенота. —Они старались, чтобы в этих словах звучала вере и убежденность, но в нихзвучала фальшь, особенно потому, что некоторые из этих господ тотчас послеубийства уже присягнули наследнику. Но тогда их пугала мысль о собственнойсудьбе; они еще не сговорились предать королевство и идти с Лигой. Послесовместного обсуждения они решили, что это самое надежное. Ведь у ФилиппаИспанского золота было все еще больше, чем у кого-либо на земле.

Но не от Генриха могли они скрыть свои намерения: он ни на миг не поверил вих пламенное благочестие. Генрих приказал сшить себе траурное платье излилового кафтана покойного: он спешил, и у него не было денег на материю.Лиловый кафтан ушили, но придворные его все же узнавали и подталкивали другдруга локтем из презрения к бедности короля: тут уж не разживешься. Ониотправили в покои Генриха посольство с требованием переменить веру, и притомнемедленно. Неотъемлемым признаком королей Франции является-де миропомазание изсвященного сосуда и коронование рукою церкви. Генрих побледнел от гнева. Пустьдумают, что от страха, ибо в это мгновение он, казалось, был у них в руках:ведь они не могли знать, что он давно привык иметь дело с убийцами.

Он отказался выполнить их требование с таким величием, какого они от него неожидали: занимая престол, он не отречется от своей души и сердца. Потом окинулвзглядом собравшихся. Тут была вся знать, но кого же они выслали вперед, комупредоставили держать слово перед Генрихом? Некоему д’О, всего-навсего О, да они с виду таков: пузатый молодой человек, который благодаря милостям прежнегокороля стал лодырем и вором; один из тех, кто поделили между собой страну идоходы. Так за тем им еще нужен какой-то король? И этот бесчестный негодяйосмелился его, человека, который всю жизнь боролся, наставлять на путь истины иссылаться на единство нации! Да, ведь в назидания пускаются обычно бесчестныелюди! Генрих пристально посмотрел на него и заговорил с особенной твердостью:— Среди католиков моими сторонниками являются все истинные французы и всечестные люди, — После столь явного оскорбления присутствующие смолкли — иоттого, что это бросил им человек с решительным лицом, и оттого, что это былаправда.

Но таких людей убедить еще легче, если за дверью слышится звон оружия. И вотдверь распахивается, топая, входит один из солдат, Живри, он кричит: — Сир!Будем смелы — и вы король! Отступают только трусы. — После этого все, кого онразумел, исчезли. Потом явился Бирон, он хотел заверить Генриха, что ужшвейцарцы-то ему не изменят. Правда, одних швейцарцев мало, их не хватит. «Нозато есть Бирон, костлявый, суровый человек, уже в летах, а все-таки он может,опираясь на большие пальцы рук, обойти вокруг стола; он был моим врагом, инастолько благороден, что признал свою ошибку. И он является ко мне, хотя моидела и обстоят очень плохо». — Бирон! Дайте мне прижать вас к сердцу. С такими,как вы, нельзя не победить.

На земле и на небе

В течение последующих пяти дней новый король видел, что его войско тает итает, как перед тем таяло войско Лиги. Маршал Эпернон, который был еще такнедавно опорой королевства, нарочно поссорился с Бироном, чтобы потом заявить:он, маршал Эпернон, при таком короле не будет вести войну — это же разбой набольшой дороге. Сказал и удалился в свое королевство, в Прованс. У каждого изних было по маленькому королевству, которое они себе отхватили от провинций,входивших в состав большого; туда-то он и удалился, забрав с собой своих дворяни всех солдат. У нового короля не было никакого способа удержать их. Принятькатоличество? Тем скорее покинут его эти же люди. И заслужил бы он толькопрезрение своих собственных соратников и единоверцев, а также иноземных друзей;и уж тогда ни из Англии, ни из Германии солдат не жди.

В те дни, полные отчаяния, он написал со своим Морнеем обращение кфранцузам, в котором заявлял, что гарантирует обеим религиям их прежнееположение. Сам он оставляет за собой право принять ту, которую будетисповедовать большинство его соплеменников. Он не указал точно срока, но онзнал, что это случится. Когда он будет крепко держать в руках и королевство инепокорную столицу, только тогда, и притом — только по доброй воле. Ставнеограниченным повелителем королевства, он дарует своим прежним единоверцамполную свободу совести, таково было его решение; принял ли он его ради них илииз уважения к самому себе, чтобы не дать пощечину всему, чем он был раньше, —не все ли равно? Он тот король, который выпустит впоследствии Нантский эдикт ибудет всей своей властью защищать свободу. Он принимает это решение ипрозревает будущее именно в эти пять дней, когда почти все вокруг негоразбегаются и другой, наверно, бросился бы за ними, чтобы их вернуть.

А тем временем столица, которую он все еще осаждал, дошла до последнихкрайностей безумия. Немногочисленные люди, сохранившие трезвость суждения,предпочли бы даже, чтобы вернулся их погибший вождь Гиз. Оставленное имнаследие превосходило все, что они видели при его жизни. И в сравнении со своейсестрицей Монпансье Гиз был прямо-таки мудрецом. Она же ликовала и бесноваласьи бросилась на шею гонцу, принесшему весть о смерти «тирана». Ей не давалопокоя только то, что умирающий Валуа мог уже не узнать, кто именно подослал, кнему коричневого монашка. Это Гиз протянул из могилы руку и нанес тебеудар!

Герцогиня заставила свою мать, мать обоих убитых Гизов, говорить с алтаря кнароду, и та действительно доводила людей до исступления своим кликушеством,ибо через эту старуху вопил весь Лотарингский дом, его гнусность, распутство итайное безумие, толкавшее его на все совершенные им злодейства. Герцогиняхотела немедленно провозгласить королем своего брата Майенна, но тут онаполучила отпор от испанского посла. Его государь, дон Филипп, окончательнорешил, что теперь Франция — всего лишь испанская Провинция; его войска занялиПариж. Под защитой своего повелителя Лига могла предаваться любым неистовствам.Мать «Якова-где-ты?» привезли из деревни и воздавали ей почести, точнопресвятой деве. Изображения коричневого парня и обоих Гизов были выставлены наалтаре, и им усердно поклонялись. Не часто в истории выпадали на долю почтенныхгорожан, простолюдинов и особенно возвышенной духом молодежи такие дни, когдаможно невозбранно ходить вниз головой; хорошо еще, что они, при всехзлоупотреблениях религией, не обладали серьезной и честной верой: ибо тогда всеэто было бы просто чудовищно — и беснование, и упоение, — хотя оно и такчудовищно, если поразмыслить…

Это были те самые дни, в которые Генрих, стоя перед запертыми воротамигорода и всеми покинутый, все же оставался тверд в своем решении спасти разум изащитить свободу. Но сначала нужно вырвать королевство из когтей мировоговладыки. И Генрих не отступит в Гасконь и не бежит в Германию. Он слышитголоса, которые советуют ему и то и другое, они кажутся голосами человеческого,здравого смысла; притом ведь находишься в положении, из которого как будто нетвыхода. Но один он знает: трудно оставаться твердым. Отвагой завоевываешьдоверие, доверие дает силу, сила же — матерь побед, победами мы укрепим нашегосударство и обезопасим нашу жизнь

Восьмого августа он снялся с лагеря. Останки покойного короля Генрихпроводил только часть пути. Обстоятельства не позволяли предать их земле сподобающей торжественностью. Затем он разделил надвое свое войско, от сорокапяти тысяч солдат у него осталось всего десять-одиннадцать тысяч. МаршалаОмона и своего протестанта Ла Ну он послал, дав каждому по три-четыре тысячисолдат, на восточную границу, чтобы они прикрывали королевство от новоговторжения испанских войск. А сам с полсотней аркебузиров и семьюстами конниковрешил принять на себя все силы противника, сколько их ни было в стране, ноименно там, где он наметил.

Он двинулся на север, к Ла-Маншу, в надежде на помощь английской королевы,которая первая нанесла удар мировому владыке. Если бы поддержка со стороныЕлизаветы не представлялась ему возможной, Генрих никогда бы не сталрассчитывать на то, что город Дьепп откроет перед ним ворота. Двадцать шестогоон стал у стен Дьеппа, и тотчас ворота растворились. Эта поспешность былапорождена тревогой. Вот появляется, прорвавшись сюда из подозрительных далей,главарь разбойничьей шайки — ибо кто же он еще? Называет себя королем, астраны нет; полководцем — а нет солдат. Жена и то от него сбежала. С другойстороны, никто не знает, когда подоспеют силы великолепного Майенна и что ещедо тех пор может случиться. Вдруг английские корабли примутся обстреливать сморя несчастный город, а с суши уже напирают солдаты Генриха. И вот городвыбирает зло, которое считает наименьшим, и открывает ворота. Держа в рукахогромные ключи, стоят на коленях отцы города, подносят хлеб-соль, а также бокалс вином, которое, может быть, отравлено. Но король разбойников поднимает смостовой толстого старика, точно пушинку, и говорит, обращаясь ко всем: «Друзьямои, прошу вас, не надо этой шумихи! Все у нас по-хорошему, и этого мнедостаточно. Добрый хлеб, доброе вино и приветливые лица».

Кубок он так и не выпил, чего они не заметили, пораженные тем, что оноказался столь беззаботным и простым. Они же были потомками норманнов, с болеетяжелой кровью, чем у него. Их город стоял на месте, открытом для вражескихударов, и его граждане встречали частые напасти выдержкой и мужеством. Носохранять вдобавок веселое расположение духа! Взять у молодой девушки из рукрозу, шутить и каждому что-нибудь обещать! А есть у него что дарить-то? Они всеже пересчитывают его небольшой отряд, горсточку всадников, жалкую пехоту.Потом размышляют и спрашивают друг друга: — И он с этим намерен завоеватьгерцогство Нормандию? Не может быть! — А дело обстояло так, что «с этим» оннамеревался завоевать все королевство, от края до края. Жители просто не понялиего, когда он заявил об этом во всеуслышание: для людей, лишенных воображения,бесспорным казалось обратное.

Так же как жители Дьеппа, действовало и большинство обитателей другихгородов — ибо они ничего не могли предугадать, даже каков будет ближайший часэтой действительности, хотя каждый мнил, что уж он-то знает ее, как свои пятьпальцев. Они до самого конца не замечали, что все их представления — простобредовый сон, а не правда жизни. Какое бы всемогущество Лига себе ниприписывала, она оставалась только ночным призраком и от сияния солнца должнабыла исчезнуть. Но, как ни странно, они этого не сознавали. Напротив, тувосходящую истину, которую нес с собой новый король, эти люди встречали,озабоченно хмурясь, хотя испытывали скорее сомнения, чем ненависть; так было нетолько с жителями Дьеппа, но со всеми. Тут, конечно, примешивался и страх,затаенное тревожное предчувствие: а вдруг новый король — воплощеннаячеловеческая совесть? Как же так? И неужели «этим» намерен он завоеватьгерцогство Нормандию? Нет, невозможно! И когда он потом победил — достаточнобыло ему выиграть одну битву, — они поняли: он получит королевство. Поняли изконца в конец по всей стране, что занялся долгожданный день.

— Ну что, Дьепп! — воскликнул Агриппа д’Обинье, уже исполненный поэтическоговдохновения. — Не только под Дьеппом стоим мы на этой мглистой равнине, междупоросшими лесом холмами и рекою Бетюн, где мы роем траншеи, и я даже снялбашмаки, так горяча работа. Здесь находится одна лишь наша телесная оболочка;как земляные черви, голые, мы пробиваем ходы в глине, роем два окопа, одинпозади другого, чтобы устоять, когда по равнине на нас двинется злобный враг. Имы стараемся здесь укрепиться по всем правилам человеческого искусства изацепиться за этот клочок земли. С тылу у нас деревня Арк, а над нею —крепость. Еще дальше нам послужит заслоном город Дьепп, если придетсяотступать, и мы даже можем надеяться на помощь английских кораблей.

— Ну и хватил, Агриппа, — заметил Рони. — Отступать мы не будем.

А дю Барта вставил: — Пожалуй, даже не сможем — когда протянем ноги на этомполе.

— Господа! — остановил их Роклор. Однако Агриппа не оторвался от своихмыслей, или, вернее, своего стихотворения: — Конечно, наша телесная оболочканаходится здесь, на этом поле под Арком, где слева от нас река, справа поросшиекустами холмы, серые от тумана, и между ними деревенька Мартеглиз.

— С харчевней и хорошим вином. Я пить хочу, — вставил Роклор.

— Когда на этом поле мы протянем ноги, — повторил вполголоса дю Барта исосчитал слоги.

Агриппа: — Но где же мы духом? Не в харчевне и не на равнине среди другихмертвецов! Духом мы уже в будущем — после сражения, после победы. Ибо кто же незнает, что мы должны победить. Даже враг это почуял. Майенн и его легионы ужеспешат сюда и жаждут лишь одного: чтобы мы их разбили.

— Где уж там, — заметил Рони холодно и трезво. — Майенн идет сюда отнюдь неза этим, он хочет захватить короля — он сам говорил и воображает, что оченьсилен и куда как хитер.

Агриппа: — И все же в тайном закоулке сердца он жаждет того же, чего жаждетвесь мир — не только Дьепп и взволнованное королевство. Мы должны их спасти отИспании и от них самих. Мы сломим власть мирового владыки. Мы боремся не сними.

— А с их испорченностью и слепотой, — добавил дю Барта.

Агриппа же торжественно: — Друзья! Нашей победы ждет все человечество, самыедальние страны взирают на нас и все гонимые. С нами молитвы униженных,угнетенных, а также совесть мыслителей, она говорит за нас.

Даже Рони согласился с этим:

— Мы действуем в полном согласии с гуманистами всего Старого света. Но этоне стоило бы и ломаного гроша, если бы гуманисты умели только думать, а неездить верхом и сражаться.

— А они умеют, — подтвердили Роклор и дю Барта. Рони сказал:

— Морней объявил всем королевствам и республикам, что именно мы должнысвергнуть мирового владыку. Морней послал Фаму, и вот по всем странам летитона, трубя в трубу, возвещая о том, что мы бьемся за право и свободу — они нашисвятые. И что мы выступаем от имени добродетели, разума и меры — они нашиангелы.

Роклор спросил вызывающим тоном:

— Разве вы сами в это не верите, господин Рони? — Но тот ответил:

— Поверить я готов и в это и еще во многое. А вот иметь мне хотелось бынесколько тысяч ливров из вьюков толстяка Майенна.

Дю Барта заговорил со всей силой, какую дает твердое знание, и со страннымиинтонациями, точно гость, который пришел откуда-то с вестью и скоро долженвозвратиться.

— Нет, не на этом поле протяну я ноги, — можете мне поверить. Всем нам ещесуждено сквозь земной удел увидеть клочок голубого неба. Повержена будет намидесятикратная сила врага, и я слышу, как облегченно вздыхают народы и посланцыреспублик и пускаются в путь, чтобы поклониться нашему королю и заключить с нимсоюз.

Рони хотелось вставить: «Ну, ты перехватил. Ведь это лишь незначительнаяпобеда, четыре тысячи солдат, которые держатся, зацепившись за самый крайматерика и королевства; по человеческому разумению такая горсточка ничего неможет решить. Но, может быть, мой король больше, чем король без страны? И послыбудут действительно спешить к нему? Да нет, куда уж там. Ну, а Фама? — возразилон самому себе. — А взирающий с надеждою мир? А этот король?» Тут он встретилсявзглядом с господином де Роклором, и тот кивнул ему молча и уверенно. Для всехэтих людей, называвших себя червями, для строителей земляных укреплений,которые они возводили, босые, зарывшись ногами в землю, правда сделаласьотчетливо зрима, хоть и плотен был окружавший их туман. Им первым, в видевеликого исключения, было дано знать ближайший час действительности.

Агриппе осталось только прочесть те строки, которые в нем уже звучали;остальные приготовились слушать.

Явись, о господи! Завесы больше нет
Меж нами и тобой. Сияньем ты одет.
Мелодией звучат небесные просторы.
То — сонмы ангелов, то — их святые хоры.
Проговорив эти слова, Агриппа умолк, ибо туман действительно расступился,над их головой показался овальный клочок неба, брызнул свет, и они своимиглазами увидели — что именно, потом никто из них не рассказал. Но это были тесвятые и ангелы, которых они перед тем призывали, и все стояли в овале света.Ликами, одеждой и доспехами они походили на самых прекрасных и отважных боговдревности. А среди них совершенно ясно виден был сам Иисус Христос в образечеловека.

Псалом LXVIII [34]

Под Арком, в траншее, Генрих выговаривает своему маршалу Бирону за то, что онивот уже неделю ждут нападения противника. Майенн стоит за лесом, и никакойперестрелкой его оттуда не выманишь. В такой туман он сражаться не будет. Ноэтот же туман мог оказаться немалым преимуществом для меньшего войска. Генриххочет навязать неприятелю бой. Старик не советует. — Вы меня послушались, сир,и не засели в этом паршивом Дьеппе! Это такая паршивая дыра! — Она так и кишитпредателями, — добавляет Генрих. А маршал: — Вы разбираетесь в людях, мне насебе пришлось в этом убедиться. Зато я лучше вас вижу преимущества того илидругого поля боя. Никакой туман не должен заставить вас уйти с этого широкого,отовсюду защищенного четырехугольника. Можете быть уверены, что здесь выудержитесь. Здесь за вас сами условия местности: с тыла крепость, слева река сболотистыми берегами, недоступными ни для конницы противника, ни тем менее дляего пушек. А стрелять издали в тумане он не может.

— Зато наши пушки, — пробормотал Генрих. — Где они у нас? В том-то и весьсекрет! Вот будет сюрприз!

Бирон взглянул вокруг, они помолчали. Потом маршал пожал плечами: — И справаМайенн не может напасть, холмы поросли кустарником, лощины очень узкие. Емуостается только одно — двинуться со стороны леса, через открытое поле. Сир! Выбудете ждать его между вашими двумя полевыми укреплениями: передовое защищаютпятьсот ваших гугенотов, когда-то я с ними имел дело, знаю. Но там местадостаточно, и вы можете выстроить по фронту еще пятьдесят конников.

— Вы все тщательно продумали, Бирон, это знают и войска. У меня солдат нетак много, и поэтому каждый способен судить сам обо всем и все видеть. Егобоевой пыл не слеп, а вызван пониманием. И наше преимущество в том, что насмало.

— Сир, ваше лицо закрыто от меня прядью тумана, и я не вижу, смеетесь вы илинет.

Генрих шепнул ему на ухо: — И туман скроет от врага, как нас мало и какудачно мы расположились, — закончил он и провел рукой от одной точки широкойравнины до другой: там было шесть опорных пунктов, он знал каждый и находил ихдаже среди тумана.

Ни Генрих, ни Бирон не упомянули о том, что само собой разумелось: туманзащищал, но он таил в себе также опасность и для тех и для других. Весь денькрались в обе стороны невидимые лазутчики. В гигантской армии Лиги то и деловозникала беспричинная тревога. А в королевском войске люди прикладывали ухо кземле и слушали. Наутро Майенн решил больше не ждать, пока туман рассеется; онударил по врагу. Майенн владел военным искусством, он напал неожиданно илидумал, что неожиданно. Он не стал двигаться по равнине, а послал отряд пехоты —всего триста немецких ландскнехтов — в обход, через холмы. Если его сведенияверны, то король собственной особой стоит справа от второй линии укреплений.Прячась за кустами и в тумане, надо обойти и захватить его; таким маневромМайенн надеялся сразу же выиграть бой. Захватив короля, немцы кинутся ко второйлинии окопов, атакуют с тыла первую, а там соединятся с конницей Лиги. Есливзять все укрепления и королевскую гвардию, то от войска Генриха останутся наоткрытой равнине всего две-три кучки, готовые сдаться. Так рисовал себепротивник тот бой, который он собирался начать. Но судьба готовила ему совсеминое.

 вернуться

34.

В русском синодальном переводе библии — псалом LXVII.

Первую линию укреплений занимал Бирон, а вторую Генрих. Бирон опирался начасовню, которую намерен был удерживать со всем присущим ему упорством. Устарика было всего шестьдесят конников, но такие глаза, которые и сквозь туманувидели ползущего через кусты ландскнехта. Он послал к королю вестового. Когдатриста немцев, задыхаясь от долгого пути, ползком прибыли на место, их ужеожидали, и им осталось только с умильным видом поднять руки. Они уверяли, что вдуше они сторонники короля; поэтому им помогли перебраться через ров, даже неотняли оружие, и король коснулся их рук. Однако намерения у них были несколькоиные. Это открылось, когда мощные отряды Лиги, пешие и конные, обрушились назащитников первой линии. Но здесь стояли пятьсот аркебузиров — ревнителейистинной веры, и трудно пришлось бы тому, кто захотел бы их одолеть. Легкойкавалерии врага все же удалось прорваться в замкнутое пространство между двумялиниями окопов. Но там двадцать шесть дворян короля верхами налетели на нее,выскочив из тумана, — причем туман мешал определить их число, — и погнали передсобою неприятельскую конницу прямо к часовне; а тут они натолкнулись на Биронаи его шестьдесят солдат.

Ландскнехты, стоявшие у второй линии окопов, постепенно забывали о своейпреданности королю. Они заметили, что отряды Лиги прорвались в замкнутоепространство. Того, что произошло потом, они не уразумели, вернее, уразумелислишком поздно, во всяком случае, они мгновенно опять стали врагами. Имудалось вызвать этим большое замешательство. Бирона, спешившего сюда, сбили слошади. Тот же немец, который сбросил маршала, приставил пику к груди самогокороля и потребовал, чтобы Генрих сдался: ведь тогда этот малый был быобеспечен на всю жизнь. К сожалению, он опоздал, ибо его сотоварищи были ужеразбиты на внутреннем поле; в пылу усердия он этого не заметил. И он видитвдруг, что его окружают всадники. Они вот-вот его прикончат. Лицо немцастановится глупее глупого, а король смеется и приказывает отпустить его.

Но тут Бирон разгневался. Он сильно ушибся и с трудом влез на своего коня;никто еще не видел, чтобы он хоть раз в своей жизни свалился с лошади. А теперьсвидетелем оказался сам король; однако Генриху все равно, он хохочет. Что ж,если ему нравится ощущать острие немецкой пики на своей груди, — его дело. — О!Я не могу похвастаться кротостью, ни благодушием. Отдайте мне этогонегодяя!

Старик был костляв, как и его старая кляча, взгляд его опять стал железным,таким помнил его Генрих в дни их вражды. Вот он, прежний враг, он покачиваетсяна коне — сухой и длинный; ни грохот, ни сутолока сражения не могут отвлечь егоот мысли о каре и мести. — Вы, Бирон, такой, а ландскнехт этакий. А мнеприходится жить со многими людьми. — Король сказал это спокойно, уже слегкаотвернувшись. Он спешился и стоял внизу, на дне окопа; всаднику, сидевшему палошади, он представлялся маленьким: маленький серый панцирь, пышный плюмаж избелых перьев. Но тем сильнее вдруг почувствовал Бирон отделявшее их расстояние,и не только расстояние между королем и подданным — тайной узостью и мощьючеловеческих глубин дохнуло, на него снизу, на него, кого люди прозвали «смертьна дне». Кто этот человек там, внизу, — шутник? Игрок, готовый что угоднопоставить на карту? Слезливый мальчишка? Нет, склонись, Бирон, это король, —так ясно мы этого еще никогда не чувствовали. Все говорят: он добр. Все видят:он весел. Да, — наверно. Так проносятся светлые птицы по темному небу. Все этоверно, — и мягок он и силен духом, особенно же в нем сильно, если уж говоритьоткровенно, справедливое презрение к людям.

Тут Бирон повернул коня и понесся к своей часовне; ибо вокруг нее шел бой, аон решил, с еще небывалым упорством, отстоять ее — отстоять для такогокороля.

Огромная армия Лиги не смогла взять лагерь гугенотов, защищенный двумяукреплениями. Ее гнали направо, через холмы, до самой деревеньки. Биронпродолжал удерживать часовню, и пока вокруг нее шел бой, враг невольно угодил вболото слева. Там на его отряды ринулось гораздо больше королевских солдат, чемон когда-либо предполагал встретить. И никому не пришло на ум, что это моглибыть все одни и те же солдаты. Конники короля, которых он провел галопом черезвсе огромное поле боя, налетели неожиданно, уничтожили несколько отрядов вместес их командирами и тут же исчезли в тумане. Противник пустился вслед и потерялнаправление. Куда идти? Против кого? Он искал короля; но тот уже давно умчался,чтобы еще тому-то оказать поддержку. На врага наступали все новые полки, а вдействительности это были все те же. Его крупные соединения изматывалисьпоодиночке, изматывались, прежде чем они успевали вспомнить, что представляютсобой мощную армию. Настала минута, когда часть главных сил вступила на топкуюпочву, и она осела под тяжестью стольких тел. Тщетные попытки вернуться,смятение, многих засосало болото. А передние напоролись на швейцарцев.

В ложбине, скрытые кустарником, стояли вдоль ржи королевские швейцарцы,прикрывая деревню Арк, и они легли бы на месте все до последнего, но непропустили бы ни одного из врагов короля. Эти люди, оторванные от родины исовершенно одинокие на клочке чужой земли, были из Золотурна и Гларуса, имикомандовал их же полковник Галлати. Они выставили пики, — с этого места их несдвинуть, — и уперлись в землю, широко расставив ноги: они не уступят никакомунатиску превосходящих сил врага, они все лягут здесь костьми. Однажды передними мелькнули в тумане белые перья, такой плюмаж носил только король. Онсказал им: — Мои швейцарцы! Сейчас вы защищаете меня. В следующий раз я вызволюваш отряд. — Они поняли его, хотя он говорил на другом языке, чем они, и дажене на французском — тот они знали. Он называл их Souisses [35]. Он был им друг и обещал их полковнику Галлати, что,сделавшись наконец королем Франции, в благодарность поможет свободной Швейцарииизбавиться от ее притеснителей. Слово короля и для него и для них былосвященно. Он хотел быть в будущем только союзником свободных народов. А онибыли из той же породы, как и те верные своей присяге швейцарцы, которые в деньубийства адмирала Колиньи удерживали лестницу, пока не пал последний.

Швейцарцы удерживали ложбину. Всадники короля — шеренгой в пятьдесят человек— все вновь и вновь вылетали из-за окопов, пехота билась не на жизнь, а насмерть, в шести местах, Бирон отстаивал часовню, — и это были все те же люди,тогда как противник успевал перевести дух, заменяя одних людей другими.Рукопашная, пальба из пистолетов прямо в лицо, но не раньше, чем удаетсярассмотреть цвет перевязи. Подсовывают копье под сиденье всадника и — вон егоиз седла, наземь его! Какой-то важный дворянин из войска Лиги — вздумал, лежана земле, поливать бранью молодого протестанта, который сшиб его: — Тебявысечь надо, сопляк! — Но ему уже не подняться — он сломал себе шею. А учасовни пал один из семьи Ларошфуко, — Осия, — совсем библейское имя. Под Ронии Бироном были убиты лошади. Лошадей было, увы, больше чем достаточно, ибо ихседоки, лежа у них же между копытами, издавали стоны, которые слышала толькоземля. Над умирающими, как всегда, бушевала жизнь, и сейчас ее голосом былгрохот сражения.

Короля с его белым плюмажем видели возле часовни, в ложбине у реки, вокопах, на равнине — словом, повсюду; его видел каждый в отдельности и всеодновременно. Он окликал их, попавших в туман и в беду, чтобы они выстояли ипобедили. Он выкрикивал славные имена, носители которых связали с ним своюсудьбу, а если до сих пор чье-либо имя еще не было славным, то он прославитего. Генрих проезжал мимо молодого полковника, командовавшего его легкойкавалерией, сына Карла Девятого от простой женщины из народа. «Валуа! Я знаютебя и не забуду — ни тебя, ни твой дом. Вы пребудете в душе моей навеки». Иуже несся дальше. «Монгомери! Ришелье! Я сделаю вам сюрприз! Рони! Ла Форс, гдебеда — так и бог туда. Бирон! Ты видишь? Туман поднимается? Поднимается, долженподняться, это так же верно, как и то, что с нами бог и мы должны победить.Ларошфуко, я для тебя сюрприз приготовил, скоро ты услышишь раскаты грома!»

 вернуться

35.

Швейцарцы.

Нагнувшись с седла, хватает он воина за плечо, и тот падает, но не так, какпадает живой. Убитого, во всех доспехах, прислонили стоймя к стене часовни. —Осия? Ты? — спрашивает Генрих про себя, и не хочет верить тому, о чемопрашивает. — Скоро грянет удар грома, но этот уже не услышит его. Нас должныспасти пушки крепости Арк, только бы поднялся туман и можно было навести их. Уменя в окопе есть нормандец-пират, он скажет мне с точностью до одной минуты,когда поднимется туман. Услышь это напоследок, мой Осия! — Бездыханный лежитЛарошфуко при дороге, как лежал когда-то в замке Лувр в ночь резни другой, изтого же рода. Так лежат мертвые при дороге. А король несется дальше.

Вот он у швейцарцев. Держитесь, — скоро конец. Невозможно, их смяли.Ложбина у реки все-таки сдана, и сдана часовня. Остатки королевского войскаудерживают только траншеи у моста и подумывают уже об отходе на Арк иДьепп.

— Кум, — обращается Генрих к полковнику-швейцарцу, — вот и я, кум, тут умрувместе с вами или вместе завоюем славу. — Говорит, а сам видит, как видят и всеостальные, что плотные ряды врагов надвигаются с тяжелой мощью, вот-вотнавалятся и придавят, словно гробовой доской, и его и его королевство. И онсодрогается. «Прочь! Дальше! Это еще не конец: а мои гугеноты?» — И вот онзовет их, стойких защитников первой линии укреплений; ветеранов Жарнака,соратников господина адмирала, оставшихся в живых после двух десятилетий борьбыза свободу совести. Ревнители истинной веры! И они слышат его призыв, они видятего белые перья, выходят из окопа — самого первого, который эти железные воиныудерживают с утра.

Утром их было пятьсот, и они шагают так, словно их и теперь еще столько же.И с ними рядом идут убитые. Впереди — пастор Дамур. Его имя Дамур. — Господинпастор, начинайте псалом, — говорят король, и они поют. Напасть на врага, когдаон упоен блеском и гордыней, — так бывало и в прежних битвах, при Кутра такбыло. И всегда врагу приходилось плохо. Даже этот многомощный враг пугается,услышав псалом; он остановился, он в смятении.

Явись, господь, и дрогнет враг!
Его поглотит вечный мрак.
Суровым будет мщенье.
Всем, кто клянет и гонит нас,
Погибель в этот грозный час
Судило провиденье.

Заставь, господь, врагов бежать,
Пускай рассеется их рать,
Как дым на бранном поле.
Растает воск в огне твоем.
Восторжествуем мы над злом,
Покорны божьей воле.
Наконец туман поднимается — и тут же загремели с крепости Арк пушечныевыстрелы. Там, где враг подошел поближе, ядра рвут и бьют его. Это победа, иона спасет королевство. Господь или совсем не дает, или уж дает полною меройто, что принадлежит ему, — царство, силу и славу. Это тоже сегодня узнаетГенрих, исполненный страха божия. Колиньи, сын адмирала, является к нему иприводит с собой из Дьеппа, за который уже нечего опасаться, семьсот солдат, ивот к старым аркебузирам, ревнителям истинной веры, присоединяются еще семьсот.— Бог тебя посылает, Колиньи!

Генрих не жаловался и не молился, пока дела обстояли плохо, вернее даже —отчаянно плохо, но в счастье он взывает к господу, чтобы в счастье склонитьсяперед ним. Долгие часы, исполненные грозной опасности, перепахивал он копытамисвоего коня поле битвы, всюду принимал участие в схватках, и каждый из егомаленьких отрядов верит, что он все время с ним. Теперь он может остановиться.В туман и неизвестность бросал он имена, и эти имена он еще более прославил. Ивсюду, где ни появлялись белые перья его шлема, он укреплял в людях отвагу итвердость. Швейцарцам он принес свою верность — в ответ на их верность. Онговорил с мертвецами при дороге. Он учил маршала Бирона, и тот понял, кто передним. Судьба дала ему счастье. Его день уже давно начался, но лишь после того,как рассеется туман, этот день взойдет, сияя. Ему скоро минет тридцать шестьлет, но это была пока только молодость. По его лицу, которое просветлено скореетяжелой борьбой и перенесенными страданиями, чем радостью, текут смешанные спотом слезы!

С обеих сторон теснят врага его старые воины, борцы за свободу, борцы заистинную веру; силы противника сломлены, а люди Генриха поют. Буйное ликование,в небесах гудит набат, толпа праведных дергает незримые веревки колоколов.

Хвалу мы богу воздадим
Напевом радостным своим,
Беспечные, как дети.
Дарует нам победу он.
Грех в битве будет посрамлен.
Исчезнет зло на свете.

Так час за часом, день за днем
Мы господу псалмы поем
В восторге бесконечном.
Бог — наша сила и оплот.
Величья полный, он грядет,
Назвав себя предвечным.
Moralite

Le triomphe final ne sera pas seulement achete par ses propres sacrifices:Henri assiste a l’immolation d’etres qu’il aurait voulu conserver. Deja ilavait du faire ses adieux a sa compagne des annees difficiles. Il faut encoreque le Valois, son predecesseur, s’en aille, et pourtant Henri, l’ayant sauvede la main de ses ennemis, l’affectionnait d’une maniere tres personnelle._Son esprit у etait plus content,_ preferant se mettred’accord avec le passe, que de le renier. Avec le sens de la vie, on se plie abien des necessites. La moins acceptable, pour un esprit bien fait, est cellede voir s’accumuler les desastres. Trop de personnages ayant ete meles a sonexistence viennent d’etre emportes par les catastrophes, et la mort a voulutrop bien lui deblayer le chemin.

Sur le champs de bataille d’Arques le roi Henri, en nage d’avoir tantcombattu, pleure pendant que resonne le chant de la victoire. Ses larmes,c’est la joie qui en cause quelquesunes. D’autres, il les verse sur ses morts,et sur tout ce qui finit avec eux.

C’est sa jeunesse qui, ce jour la, prit fin.

Поучение
Окончательное торжество будет куплено не только ценой его собственных жертв:Генрих становится свидетелем того, как приносятся в жертву люди, которых онхотел бы сохранить. Ему уже пришлось проститься с подругой его первых трудныхлет. Суждено также уйти Валуа, его предшественнику, а между тем Генрих спасалего от руки врагов, чувствовал к нему искреннюю приязнь. «Дух его испытываетбольшее удовлетворение», примиряясь с прошлым, чем отвергая его. При здравомвзгляде на жизнь часто покоряешься тому, что необходимо. Менее всего приемлемодля истинного ума мириться с нарастающим потоком бедствий. Слишком много людей,участников его судьбы, унесены катастрофами, и смерть уж чересчур усерднопостаралась расчистить ему путь. На поле битвы при Арке король Генрих, весьзалитый потом после стольких боев, плачет под песнь победы. Это слезы радости,другие он проливает об убитых и обо всем том, что кончилось вместе с ними.

В этот день кончилась его молодость.

Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org