Автор : Эбрар Фредерика Название книги: Муж есть муж Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/ebrar-frederika/muzh-est-muzh Фредерика Эбрар Муж есть муж Бета-ридер: Anastar Переводчик: katusha Перевод осуществлен на сайте http://lady.webnice.ru Принять участие в работе Лиги переводчиков http://lady.webnice.ru/forum/viewtopic.php?t=5151 Об авторе Фредерика Эбрар, актриса и писательница, родилась в 1927 году в Ниме, в семье хранителя Лувра, французского писателя Андре Шамсона. Обладает огромной эрудицией, мягким чувством юмора и чисто женской мудростью. Написала более 20 романов. Книги Фредерики Эбрар не являются любовными романами в чистом виде. В них редко встречаются "откровенные" сцены, и они редко заканчиваются свадьбой. Чаще всего герои уже женаты. "Ну вот, вы поженились, а дальше что?" - как бы спрашивает автор. "А что, если вы так заняты работой, что почти не видите друг друга?" "А что если жена успешнее делает карьеру?" "А что если он ушел к другой, а потом вернулся?" "А что, если он полюбил другую, но утверждает, что любит и вас тоже?" "А что если вы не можете иметь детей?" "А что, если вы так замотаны хозяйством, что у вас нет ни времени ни сил на любовь?"… "захотите ли вы тогда сохранить друг друга? И как вы это сделаете? Возможно ли это?". Автор считает, что возможно. Фредерика Эбрар пишет о любви, о выборе, который женщине часто приходится делать между любовью и собой, о том как сложно порой любящим людям найти общий язык, о том, как это все-таки удается. Многие романы писательницы удостоены литературных наград. По нескольким ее книгами (включая роман "Муж есть муж") сняты фильмы. Аннотация Где-то между Нимом и Монпелье, посреди виноградников стоит большой старый дом, нуждающийся в ремонте, но полный очарования. Там Людовика проводит летний отпуск со своим мужем-музыкантом Жаном, с роялем и детьми. Их окружает прелестный пейзаж: река в тени вековых деревьев, длинная платановая аллея, терасса, украшенная вазами Андуцци, источник, откуда брали воду еще во времена римлян… Фонкод - просто рай на земле. Но в один прекрасный день, поехав за покупками, Людовика неожиданно бежит из этого рая на земле, и оказывается на пляже своего детства, в Гро-дю-Руа, одинокая и потерянная. Как она сюда попала? Это бегство? Драма? Приключение? Моему мужу, которого я любила бы, даже если бы он не был моим мужем. «Муж? Муж - это муж; вам надо было начать с этого слова; оно примирило меня со всем остальным». Глава 1 Мы с Консепсьон встали в 4 часа, когда воздух Парижа еще казался чистым от утренней прохлады. Солнце встало в 4:59. А мужчины встанут гораздо позже. Было 9 июля, и мы уезжали в отпуск в Фонкод. Наш Ситроен рассекал утро, как жеребенок разнотравье на поляне. Автострада была еще пуста. Мы правильно сделали, что отправились пораньше. Франция открывала перед нами свои зеленые ресницы, встряхивала пшеничными юбками, пела от радости тысячей жаворонков в прозрачном небе с очаровательными маленькими облачками, которые, казалось, плыли там с единственной целью: сделать голубизну еще голубее. - Какое красивое утро! - сказала Консепсьон. Консепсьон… Чтобы поверить что она есть, ее надо видеть. Пять лет назад она пришла в Фонкод, сойдя с автобуса на Перпиньян, совершенно несчастная и беременная до самых своих бархатных глаз. Так что она и Игнасио появились в доме почти одновременно. Игнасио - это ее сын, рожденный от неизвестно кого. Это неважно. Он живет с нами с самого рождения, поэтому поступает, как наши мальчишки: он зовет Жана папой. Кажется, наших друзей это смущает. И неважно, что они знают правду. Они говорят, что это неловко. Бедный малыш! Нельзя же отбирать у него все только потому, что у него нет самого главного! От красоты Консепсьон захватывает дух. Это тоже, кажется, смущает. Мы-то к ней привыкли, но когда приходят гости и она вносит суфле, они в трансе провожают ее глазами и рассеянно обращают внимание на тарелку, только когда суфле уже полностью осело. Тем более что зимой и летом она ничего не надевает под блузку. Миниатюрная, изящная и округлая, с кожей, какая бывает у девушек, выросших на берегах Средиземного моря, в краю олив и апельсинов. Но ведь красота, это не преступление, правда? А с работой, которую она под пение радио проворачивает за пол дня, трое здоровых мужчин не справятся и за неделю, даже если их погонять кнутом. Милая, любящая нас и любимая нами Консепсьон. В это утро мы обе счастливы. Начинается отпуск. Отпуск, который мы все проведем по тщательно разработанному плану. Наш отпуск! Ситроен рвется к отдыху в потоке движения, которое радио называет “свободным”. Машина до отказа забита чемоданами, корзинами, сумками, плохо увязанными пакетами, ящиками, саквояжами. Настоящая повозка переселенцев. На заднем сиденье Игнасио и Октав - наш пес - лижут друг другу физиономии. Лапы и руки аплодируют отъезду. Ситроен бурит пространство, подставляя ветру заячью губу. Да-да, со времен (несколько жесткой) встречи со столбом на стоянке, мой Ситроен усмехается. Столб поднял ему левую губу, к счастью, не повредив ничего важного, и, как говорит Жан, «пока она ездит…» Жан. Это мой муж. В 4 часа, когда мы уходили, он сладко спал, но я наклонилась к нему, и он нашел в себе силы меня поцеловать и сказать: “Я везу тебя в отпуск”. Он был горячий, как хлеб в печи. Я бы тысячу лет грелась в этом тепле… какого мужества мне стоило уехать! И какого страха … Вчера вечером мы все приготовили, все спланировали, дали последние наставления. Мужчин всегда боязно оставлять… Вы говорите им не забыть отключить счетчик и телевизор, уходя хорошо закрыть входную дверь и - наоборот - ни в коем случае не закрывать дверь холодильника. Они смотрят на вас с выражением, от которого становится больно. Сперва они не слушают, потом не понимают. Однако надо сказать, иногда я замечаю в глазах моих сыновей мимолетную искру понимания, которая, возможно, доказывает, что раса мужчин становится лучше. Раса мужчин. Что до расы женщин - иногда я спрашиваю себя, в чем нас еще можно улучшить? Нет, волноваться не стоит. Мадам Шарль, консьержке, было хорошо уплачено за то, что она проверит состояние помещения после их отъезда. Ни пожар, ни наводнение нам не грозят. Я им не то чтобы не доверяю… я в них сомневаюсь. …Нет, я думаю, волноваться нечего… А потом приходилось выбирать: либо запереть дом после их отъезда, либо открыть Фонкод до их приезда. Я правильно сделала, что выехала пораньше. Надеюсь только, что не слишком поздно. Заячья губа не метеор, и “Мерседес” Жана сделает его в два счета… - Ика,- говорит Игнасио, проводя испачканной ручонкой по моему лицу, - Ика, когда мы приедем? - А ну живо прекрати! - говорит его мать. Он тут же начинает плакать. В зеркало заднего вида я вижу, как огромные, с фасолину, слезы текут по его щекам. - Это не я, - всхлипывает он, - это Октав хочет знать. Октав в подтверждение щедро лижет меня в ухо. - Вот я тебе! - угрожает Консепсьон, которая использует эту фразу, чтобы пообещать своему сыну и книжку комиксов, и малиновую карамельку, и шлепок. Игнасио орет, Октав скулит, Консепсьон сердится. - Веди себя как следует! СЕЙЧАС ОТПУСК! - Я не хочу отпуск! С ним не всегда легко, но у него бездна обаяния и выдумки. А потом, я перед ним в долгу, который еще не скоро оплачу. Он разрушил заклятие, тяготевшее надо мной все мое детство. Заклятие моего имени. Я родилась на земле и в семье, где еще не совсем забыли, что такое римское владычество. Мы - люди из Provincia. Мы от этого так и не оправились, и - если вам интересно мое мнение - мы от этого никогда не оправимся. Антонины и Юлии переполняют регистрационные книги наших мерий. Мода на Веспасианов устарела, но Цезари и Маринианы все еще в ходу! Мои дедушка с бабушкой пошли еще дальше: они назвали сына Теодор. А мой милый крестный, дорогой labadens (_соученик)_ отца по лицею в Ниме, тот, который должен был стать адмиралом в 1949, зовется Аурелианом. Вы понимаете, что в таких условиях было сложно окрестить меня Жинеттой или Марианной, как всех нормальных людей. Мое детство было мучением. Особенно первого октября - день начала занятий в те темные времена - в день скорби, когда я вынуждена была выносить веселье учителей и одноклассниц, впервые слышащих мое имя. Людовика. - Это так красиво смотрится, когда вырезано в мраморе!- говорил крестный. - Не забывай, что ты родом из источника, - говорил отец. Они брали меня за руки и вели пить. Потому что мы действительно родом из источника. Fons Calda, Фонкод. Темно-зеленый букет в сухой траве. Каменный водоем, пасть льва, из которой бьет вода, неиссякаемая, к людскому изумлению, независимо от времени года. Напиток, на славу приготовленный на невидимом огне. Святая вода страны вин. Я пила из сложенных в горсть ладоней. Я слушала, как крестный читает поэму, написанную моим отцом в возрасте тринадцати лет. Возле римского Нима, я верю, С дней древнейших в земле сырой Белокаменная Венера Под тяжелою спит лозой К ней любовь моя - будто мания. И я знаю, что день придет - И под небом Септимании Ягодица ее блеснет Я смеялась, слыша про «ягодица ее блеснет». В те темные времена дети еще не были обременены сексуальным образованием и наслаждались малейшим упоминанием о плоти. Бронзовый лев разбрызгивал воду, повинуясь собственной фантазии, ветер нес капельки… с незапамятных времен люди останавливались у этого источника, на Via Domitia (_Первая дорога, построенная Римлянами в Галлии)_ здесь была почтовая станция, Римляне построили здесь бани… - Людовика, милая, ты где? Мама, загорелая, в светлом платье, звала меня с террасы. Я смотрела на Теодора, на Аурелиана, на бронзового льва, на молодую красавицу в тени оливы и думала, что мы бессмертны. Я очень быстро поняла, что это неправда, и возненавидела свое имя. И ненавидела его, пока маленький, не имеющий отца ибериец не вошел в мою жизнь. - Ика, - сказал он. Он разбил надпись, высеченную в мраморе. Заодно, он разбил множество других вещей, но зачем мелочиться? Заячья губа честно едет по полосе, отведенной для медленного транспорта. Время идет. Скоро 11. Сердце мое бьется чаще, ибо в 11 часов у меня свидание с мужем на Франс-Мюзик. Три дня назад Жан дирижировал Девятой симфонией до мажор Шуберта в театре Монтансье. Сегодня утром этот концерт передают по радио. Три дня назад мое сердце билось так сильно, что я боялась заглушить оркестр. Я дрожала, ничего не слышала и не видела, никого не узнавала. Теперь, в машине, я слушаю музыку, и она прекрасна, как лето. Звук рога в анданте приветствует Бургундию. Если заячья губа будет хорошо себя вести, Шуберт приведет нас к первым черепицам в долине Роны. Интересно, под какие пейзажи, какие пшеничные поля, какие леса слушают музыку Жан и мальчишки? Большая Симфония прорезает Францию, как ножом, объединяет путешественников от Севера до Юга, течет, как звуковая река. А для меня эта река течет очень издалека. Она берет начало в воскресном дне в театре на Елисейских полях. Адмирал повез меня на концерт, как он водил меня в Лувр, пока бедная мама председательствовала на банкетах и брала слово на предвыборных собраниях. В то воскресенье зал требовал Мюнха( Г_ерхарт Мюнх 1907-1988, пианист и композитор_). Один молодой человек, стоя на стуле, кричал так громко и восторженно, что крестный поспешил к нему: - Счастлив пожать вам руку, друг мой! Какой ужас! Так приставать к незнакомцу! Я не знала, куда спрятаться. Если бы только крестный на этом успокоился… Но нет, он пригласил молодого человека выпить с нами чаю у Коломбина. Весь чай я угрюмо молчала. Юноша казался мне неприятным. Он не обращал на меня никакого внимания. И он был слишком красив. Нельзя доверять слишком красивым людям. Я была очень удивлена, когда он позвонил мне на следующее утро: - Я вчерашний молодой человек… которого ваш дядя приглашал на чай… - Он не мой дядя, глупо сказала я. - Главное, что вы - это вы. Это вы? Хорошо. У меня на сегодня два билета в Оперу. Дают La Forza Di Destino.(_"Сила судьбы", Опера Верди)_ Вы пойдете со мной? Если бы я не пошла, я бы вам всего этого не рассказывала. Я пошла. Молодой человек - это был Жан. В антракте он сказал мне: - Я хочу однажды дирижировать здесь Верди. Потому что Верди - это театр, праздник, драма, красота и жизнь. Согласны? Я ответила: - Согласна. После спектакля, провожая меня, он сказал: - Я хочу вас поцеловать. Согласны? - Согласна! Я правильно сделала, что так сказала. Этот поцелуй открыл двери моей жизни. Двадцать пять лет изматывающей гонки рука об руку. Дети. Вивиан, Альбин, Поль… Потом Вивиан встретила Томаса. Она тоже сказала ему “согласна”, и тогда в наш круг вошла Виветта. Да, я бабушка. Вы, я думаю, удивлены, что я так хорошо сохранилась. А ведь дорога была трудная. Длинная. Если успех не пришел к музыканту в семь лет, он приходит много позже, или никогда. Мы с Жаном столько от этого страдали, что уже привыкли. Но это прекрасное, ликующее утро, над которым уже раскатился последний аккорд финала, говорит мне, что что-то должно измениться. Пришло, наконец, время принимать лавры? - Ты слышишь? - говорит Консепсьон сыну, - это нам хлопают! Скажи “браво”! - Браво,- говорит Игнасио с отвращением. Он еще не совсем меломан. Симфония кажется ему такой же длинной, как путешествие. - Мадам хочет яйцо в крутую или мясо? - Консепсьон жует колбаску и разливает Бадуа в картонные стаканчики. Яйца врутую полураздавлены, как всегда в машине. - Месье - молодец! - удовлетворенно говорит Консепсьон с чувством собственника. - Пи-пи, - говорит Игнасио мрачно. - Ты сделаешь пи-пи в Фонкоде. Надо, чтобы все было готово, когда приедет Месье. Месье так любит Фонкод! Я смеюсь: - Я даже спрашиваю себя порой, не из-за дома ли он на мне женился! Консепсьон смеется еще громче, и это доставляет мне удовольствие. - О, нет! Если Месье женился на Мадам, значит, он хотел мадам! Милая девочка! А она продолжает: - А Месье, когда он хочет!.. уж я-то знаю! У него такой безобидный вид, у месье, но когда он чего-то хочет, он это получает! Это правда! Когда месье хочет - о-ля-ля! Что она хотела сказать? Я этого так и не узнала, потому что Игнасио заявил, что его сейчас вырвет. Я остановилась. Трижды. Напрасно. На четвертый раз я не остановилась. Тоже напрасно. Но мы уже у цели. Башня Мань осталась позади, скоро мы сьедем с автострады, чтобы проехать по дороге Паллады - по дороге моего детства. Мы проехали эту ужасную Зону Урбанизации, которая убила бы моего отца, если бы он был жив. Он умер, когда начали вырубать кустарник. Папа умер… О нем, о моей боли, я вам еще расскажу. Потом - дорожка, спускающаяся от шоссе на уровне воды, где растет дикий кресс-салат и куда мальчишки ходят ловить головастиков. И, наконец, ворота. Погодите представлять себе Версаль! Ворота разбитые, скрученные, полуоторванные и всегда широко открытые. С неизменной (как минимум, в течение полувека) табличкой: Ч стная со ственность оход запр - У нее не хватает зубов, - сказал Поль много лет назад. Мы посмеялись, но зубы не вставили. После ворот начинаются наши владения. Фонкод… я не решаюсь о нем говорить. Я предпочитаю открыть тетрадь юного Теодора, едва ли сильно выросшего со времен той невинной поэмы, которую я так люблю. Отрывок из тетради Теодора Кампердона, ученика класса риторики нимского лицея. “Путешественник, пересекающий безлюдные кустарники Лангедока и привыкший к скупой и суровой растительности, где лишь изредка легкая грация миндального дерева пробивается сквозь колючки средиземноморского дуба и камни, бывает сражен удивлением, когда, покидая избитое ветрами и сожженное солнцем плато, вдруг, с поворотом дороги, чувствует, что попал в иной, тайный мир, защищенный природой от нескромных взглядов. Только он проходит ворота, на него падает тишина. Он идет по длинной аллее из вековых платанов, детей Юга. Эта длинная, свежая, тенистая и извилистая аллея подводит его через виноградники к загадочному зеленому массиву. Сон какой Спящей Красавицы хранят эти места? Богини, незнакомец! Венера спит в этих виноградниках, и не сто, а тысячи лет. Отнесись с уважением к этому каменному сну, и если ты пришел как друг, хозяин этих мест поднесет тебе воды, чтобы утолить жажду, и вина, чтобы порадовать дух. Ибо ничтожные смертные живут в этом чертоге, в этом длинном доме цвета охры, под крышей с римской черепицей, посреди сада, где лавр Аполлона переплетается с розовым лавром, розмарином, тонкой чеканки камелиями, тимьяном и майораном, столь милым сердцам веселых эльфов.” Милый папа, он был уверен, что статуя Венеры спит где-то здесь под землей века. Он даже предложил своему отцу вырвать виноградники и перекопать всю почву, чтобы добраться до нее. Можно себе представить энтузиазм моего дедули, который их растил! Теперь, папа, ты сам спишь под виноградниками. А мы каждый год благоговейно возвращаемся на этот остров, который безжалостно давит Зона Урбанизации. Еще одна буква падает с таблички, еще перекладина отломана от ворот, еще черепица с крыши… виноградники дичают, трескаются вазы из Андуза (Андузские вазы - керамические сосуды, традиционно украшавшие дома и сады французской аристократии. Гончарное производство в Андузе, на юге Франции началось с 16 века и с тех пор пользовалось неизменной популярностью). … Смотрите, этой зимой умер платан! Но величественный изгиб аллеи все так же красив. Покинутые службы все еще стоят. И пусть конюшня дает приют лишь старому розовому коню арендатора! В мимолетное время сбора винограда под ее сводами еще слышится смех. Октав и Игнасио шумно вылезли из машины. Фелиситэ - собака с фермы - уже шла к нам, тявкая от радости - с сосками висящими еще ниже, чем в прошлом году. Консепсьон открыла багажник. Я смотрела на дом. С закрытыми ставнями, запертой дверью, он казался сердитым. Игнасио спросил меня: - Началось? - Что началось? - Отпуск. Ох! Это милое нетерпение ребенка! - Смотри, - сказала я и достала из сумки огромный ключ с куском когда-то золоченой веревки, на которой держалась старая бирка «Фонкод» написанная папиной рукой. - Смотри, Игнасио, это ключ от отпуска! Я толкнула дверь, царапнувшую плитки у входа, и проскользнула в дом. Запах могилы, пыли и плесени охватил меня. Что-то шурша пролетело в густой тени, что-то пронеслось нам навстречу, к ужасу моему задев меня по ноге, пес, устремившийся было за мной, чихнул, а Игнасио закричал: - Я боюсь! - Вот я тебе… - сказала Консепсьон, уже разгрузившая всю машину. То, что ждало нас в доме, было ужасно. Лорда Карнавона, вошедшего в усыпальницу Тутанхамона, несомненно, встретил больший порядок и большая чистота, чем нас в тот вечер 9 июля. А ведь дом пустовал всего лишь с середины сентября и был закрыт со всей возможной заботой. Стулья были зачехлены, ковры свернуты, занавески сняты… Но дома, как нелюбиме женщины, мстят тем, кто их покидает. На бильярд пролился дождь, индийский ситец в столовой исчез под слоем зеленоватых грибов, на полке со скатертями поселился сурок, и при каждом нашем шаге хрустела штукатурка. Больше всего меня огорчило падение дяди Сабина. Он порвал веревку, приковывавшую его к гвоздю и соскользнул на пол, разбив стекло и поранив губу. Бедный Сабин, никогда ему не везло! Это он во время второй империи хотел возродить бани Фонкода. Ему это чуть было не удалось, и на некоторое время реконструированные Бани обрели блеск эпохи Цезаря. К несчастью, дядя Сабин был красив, и злоупотребление этой красотой вызвало гибель и разорение моей семьи. Вполголоса говорилось, что после поездки в Марсель и “разнузданной свадьбы” он подхватил дурную болезнь. Довольно успокаивающее выражение, призванное доказать, что раз есть дурные болезни, то существуют и хорошие. Но болезнь дяди Сабина действительно была очень дурной. Трепонем скоро стало гораздо больше, чем берущих ванны. Общество Бань обанкротилось, и новые бани рухнули еще быстрее древних. От этой мечты нам осталась только бутылка (Поль разбил предпоследнюю, когда был маленьким) и две зеленых ванны, где сейчас цветет индийская гвоздика. - Мадам Леблез сволочь, - сказала Консепсьон. Мадам Леблез - это бедствие, гордо называющее себя уборщицей (ей, без сомнения, нет равных в героическом умении разводить грязь и умудряться получать за это деньги). Каждый год она клянется, что будет заглядывать “присмотреть время от времени”. В прошлом году она заставила нас разложить столовые приборы на скатерти в детской столовой (детская столовая - это место, где мы едим, когда нет важных гостей). Ну так вот, столовые приборы до сих пор там. Потускневшие, покрытые окисями и еще больше - пылью. Совершенно очевидно, что ноги ее не было в доме, несмотря на мои письма и денежный перевод. - Хорошо! - сказала Консепсьон, и мы не произнесли больше ни слова, пока не привели все в порядок. Игнасио плакал в саду и требовал свои игрушки. Лай Октава был слышен на километры вокруг. Мы превратились в муравьев. Мы поднимались по лестницам, мы спускались по лестницам, мы вытряхивали коврики, мы разворачивали матрацы, теряющие вату через старые раны, мы подметали, драили, носили кипы одеял… одеяла были влажными, и надо было развести огонь в большом кухонном очаге, чтобы развесить их сушиться. - Вы больше не наймете эту сволочь? - спросила Консепсьон, когда мы все закончили. Тяжело не нанять мадам Леблез. Во-первых, кроме нее никого нет, а во-вторых, нас не поймут. Она очень старая. Она всегда была такая, но нам это не поможет. И, несмотря на видимость, это моя семья была у нее в услужении, а не наоборот. Я всегда слышала: “Бедная мадам Леблез, нельзя так поступать с мадам Леблез, будь вежлива с мадам Леблез”… раздражает, правда? Игнасио больше не плакал. Он нашел муравейник рядом с деревом Иисуса и лег посреди муравьев, которые уже начали привыкать к нему и карабкаться на него. Изредка лаял Октав. Он, должно быть, гонял зайцев. Он вернется ночью, с мордой, покрытой жирным черноземом… Консепсьон предложила мне сигарету, и мы уселись на ступеньках террасы, напротив зарослей. Любимая сторона Базиля, когда он приезжает делать наброски с дома. Солнце исчезало за зелеными дубами, ступенька, на которой я сидела, шаталась, как молочный зуб, квакала лягушка… - Как хорошо!… сказала Консепсьон, вытягивая грязную, но идеально красивую ногу. Этот галоп по подготовке к плаванию засыпанного песком корабля был прекрасен. И прекраснее всего было делать все это без мужчин! Я боялась, что они приедут слишком рано. Теперь они могут приезжать: дом проветрен, кровати застелены, стол накрыт, вино поставлено, и вода из источника - еще теплая - искрится в графине. У меня болела спина, я зевала. Консепсьон грациозно встала, чтобы пойти выкупать и покормить своего сына. Я осталась, слав не подвижнее камня (он все время шатался) и на мгновение потревоженная природа снова почуствовала себя одинокой, как во все прошедшие вечера. И пока тень спускалась на землю, внутреннее свечение тихо поднималось из темноты. Далекий зов, плеск источника под порывом ветра, шуршание листвы, странный крик птицы, резкий рев самолета, который скоро приземлится во Фрежорге или в Гароне, глубокое естественное спокойствие пляжей и неожиданно - беспорядочное явление задыхающегося Октава, с облегчением нашедшего меня в конце своей гонки. Почему их нет? Теперь ночь спустилась окончательно. Я резко поднялась. В доме было еще темнее. Я зажгла свет и не успела снова закрыть дверь, как мириады комаров радостно устремились в дом в погоне за свежей плотью. - Вы не против, если я схожу на бал? Вымытая, выскобленная, причесанная, надушенная, декольтированная, развевающаяся, с розой в волосах - короче, хоть картину пиши - Консепсьон склонялась над шаткими перилами второго этажа. - На бал?! Она неверно поняла мой тон, поэтому быстро спустилась и заверила меня в том, что, если я еще нуждаюсь в ней, мне надо только сказать. Но вырвавшийся у меня крик был криком чистого восхищения, которое еще увеличилось, когда она на моих глазах поменяла колесо у мопеда и с грохотом укатила по платановой аллее. Игнасио спал. Октав пожирал паштет, заботливо приготовленный Консепсьон. Потом он оросил двадцать квадратных метров пола, пока пил из своей миски, вздохнул и свернулся у очага, чьи умирающие угли сушили наши одеяла. Мне стало страшно. Я смотрела на стол с четырьмя тарелками. Мужчины должны были быть здесь уже давно. Боже мой, почему их нет? Что произошло? Счастье - хрупкая штука. Нечто безграничное, что судьба обводит вдруг черной полосой. Мне было очень страшно… так страшно, что я не понимаю, как умудрилась заснуть. Что-то очень мягкое. Нежное вторжение в сон. Дождь. Легкий прилив. Но это не был ни дождь, ни прилив, это было что-то другое… Другое? Я искала слово. Я знала, что оно существует, но я его забыла. Очень красивое слово. Главное слово. А вторжение продолжалось, разливалось по мне, захватывало спящие клетки моего мозга… Музыка! Я проснулась. В ночи кто-то играл на пианино. Кто-то? Я встала из-за стола, за которым спала, положив голову на руки, и тихо прошла в гостиную. Жан сидел за пианино. Он все еще был в кожаной куртке, и входная дверь за ним была открыта, к радости маленьких кровожадных бестий. Я люблю смотреть на него тайком. Так я будто краду что-то у времени, которое нам отмерено. Я смотрела на него - подарок. Я слушала его - Моцарт. Я смотрела, как он будит, запускает остановившееся сердце Фонкода. Иногда он морщился от фальшивой ноты: пианино, как и каждый год, нуждалось в настройке. Я не могла выдержать долго. Я подошла и обняла его за шею, и он целовал голую кожу, оказавшуюся у его губ. Это было восхитительно, и я представила себе лето, полное поцелуев. Он посадил меня к себе на колени, одной рукой обнимая меня за талию, а другой мягко продолжая играть. Я сказала “как красиво!”, он сказал “как фальшиво!” и пожаловался, что пианино пострадало от зимней сырости. Завтра он вскроет ему живот, в случае необходимости разберет его целиком… Ой! Я забыла сказать ему о передаче! - Так ты слушала? - спросил он с неудержимым мужским кокетством, но тут же добавил: “Мне кажется, получилось хорошо” тоном, каким Поль говорит “мне кажется, я справился с этим немецким сочинением!”. Мы оба знали, что получилось хорошо, и это нас потрясло. Эта симфония в Версале была не просто профессионально сделанной работой, она была вехой в нашей жизни. - Мы на недельку сьездим куда-нибудь вдвоем, - сказал Жан. - Мы это заслужили! Да! Да! Мне очень этого хочется. Настолько, что мне стыдно. Я пытаюсь задушить мечту, представляя себе все возможные катастрофы, способные обрушиться на Фонкод в мое отсутствие. Что, если дети заболеют? Если их придет резать бродяга? А если гадюка? А если пожар? - Но ведь Консепсьон обещала остаться! Мне кажется, это успокаивает! В какой-то степени - да… - В конце концов, они уже не дети! - Справедливо… - Похоже, ты просто не хочешь со мной ехать? - О! - возмущенно воскликнула я. Он выиграл. Мое чувство вины со сломанной шеей валялось у наших ног. - Согласна? - Согласна! Осмелевший от нашей неподвижности рой комаров разжился пинтой свежей крови. - Попались! Мальчишки только что вошли в комнату: Альбин как всегда - гогоча, Поль - с обеспокоенным видом. - Где вы были? - Мы пошли поцеловать коня, - сказал Поль. - Тебя это и печалит, малыш? - Не зови его “малыш”! - взвился Альбин. - Что с тобой? - Тибер очень состарился,- сказал Поль с легкой дрожью в голосе. - Это потому, что зимой он скучает без нас! - сказал его брат. - В этом-то все и дело! - Как и это бедное старое пианино, - сказал Жан, погладив клавиши. - Но все-таки… сказал Поль, глядя на меня так, будто я могла все устроить: остановить время, вернуть молодость старому розовому коню, которого мы так любим. - Все-таки… - повторил он. Нежный маленький мальчик, с сожалением покидающий детство. Четырнадцать лет - прекрасный и неудобный возраст между детством и юностью… Чтобы прервать ход его мыслей, я предложила пойти поужинать. Все трое переглянулись и разразились смехом. - Она действительно не знает! - сказал Альбин. - Угадай, куда я водил этих молодых людей? - спросил Жан (И тут-же все рассказал, потому что я никогда ничего не угадываю) - Я возил их к Пуану! Какая замечательная идея! Пуан, Лувр, визит в порт Роттердама - это вещи, которые ребенок никогда не забывает. - Девятую надо было отметить! - сказал Жан. - Признаться, я не очень любил Шуберта, - заржал Альбин, - но после обеда у Пуана я с ним подружился! Я спросила: “ Было хорошо?”, и они снова расхохотались. - Это было легендарно, - сказал Жан. - Знаешь, я не заказывал столик, идея пришла мне во время финала. Когда мы приехали было 2:20 и метрдотель был в ужасе. Я собрался уходить, и тут пришла мадам Пуан… - Она закричала, увидев папу! Закричала? Почему она закричала? Потому, что она его только что слушала, потому что она его узнала и на волне восторга им накрыли столик, шампанское потекло в бокалы, и церемония состоялась. - Я даже курил сигару! - уточнил Альбин. - Не дури меня! Но это правда! Жан дал ему выкурить сигару, этому шестнадцатилетнему ребенку! А впрочем, почему бы и нет? - Там были пирамидки из масла и совершенно глухой министр, который знаком с бабушкой, - сказал Поль и спросил, люблю ли я утят в майоране по рецепту папаши Жюля. Но я ничего не могла ему на это ответить, я никогда не была у Пуана. Поль был возмущен. - Папа! Ты должен ее сводить! - Завтра, - сказал Жан. - Нет, лучше послезавтра. Там ждут Ла Сангрию. Мадам Пуан меня представит и хоп! мы подпишем контракт! Мечты, мечты! И вообще, ваша мать все равно не хочет со мной ехать! - Это правда?! - мальчишки в ярости. Конечно, нет! Я сказала “да”, я еду! Они успокаиваются. - Ты не думай, что ты нам так уж необходима! - говорит мне Альбин. - Мы прекрасно можем обойтись и без тебя! - уточняет Поль. Их бы слова да Богу в уши! Я зеваю от усталости. Мне осталось только убрать портящиеся продукты со стола и пойти спать, отклонив небольшую партию в бильярд, предложенную мальчишками. Партию в бильярд! Да я на ногах не стою! - Ты скучная, - заявляет Альбин. - Когда пора играть, ты никогда не стоишь на ногах. Я смеюсь. Ну и энергия! Когда я входила в свою комнату, тонко пробило полночь. Мы даже часы завели! В полусне я разделась и погрузилась в постель под балдахином из вышитого муслина, который хранил еще мои девические мечты. Много позже в комнату вошел Жан. Он опустошил карманы, произвел ужасающий шум, снимая ботинки, разбросал свою одежду во все стороны, открыл краны, почистил зубы… Я слышала обрывки обращенных ко мне фраз, которые усталость не давала мне связать воедино… - …Да ты спишь, ангел мой! Я крикнула «Нет!» и провалилась в глубокий сон. Конечно, я смутно чувствовала, как кто-то лезет в постель и обнимает меня. Но, так как я не была уверена, что это Жан, я продолжала спать. Кажется, однако, я спросила у него, не спал ли он с Консепсьон. Я этого совершенно не помню, но верю, что это было, раз он так утверждает. А потом я уже не чувствовала ни его поцелуев, ни комариных. Глава 2 Шторы не были задернуты. Когда я проснулась, полосы света тянулись ко мне сквозь ставни. Все тихо, мы в отпуске. Жан спал рядом со мной, положив голову на вышитую подушку. Консепсьон позаботилась постелить нам самое красивое белье с кружевами и переплетенными буквами Ф и П - единственные инициалы, никогда не принадлежавшие ни одной из ветвей нашего рода, что меня всегда смущало. Жан был очень красив (золотой лоб, черный нос, золотой рот, черная шея) в полосах света и тени. Эта картина родила во мне рой проектов, и я допустила ошибку, не приступив тотчас к их исполнению. Но нет, вместо того, чтобы броситься на своего мужа, я имела глупость посмотреть на часы! Оказалось, уже больше 10 часов. Тут же я бросилась к окну и распахнула ставни, они щелкнули и моментально привлекли внимание Консепсьон. Она выскочила из кухни и закричала мне: - Я иду! Шум и свет разбудили Жана - Отпуск! - сказал он и протянул ко мне руки. Я жестом остановила его: - Подожди, сейчас придет Консепсьон! - Слушай, это уже навязчивая идея! - закричал он. Я не могла понять, в чем дело, потому что не помнила, что говорила ему вчера вечером. Он освежил мне память и сказал, что он не только никогда не спал с Консепсьон, но даже никогда не думал об этом. Он играл моей рукой, и все вокруг нас заволоклось сиянием, как в сказках. - Но теперь - добавил он серьезно - теперь, когда ты заставила меня об этом подумать, я обещаю рассмотреть твое предложение со всей заслуживаюей его серьезностью. Я не успела выяснить, шутит ли он, потому что дверь открылась. - Я не помешаю? - спросила, входя, Консепсьон. Консепсьон никогда не стучится. Зачем? Ведь даже если она стучится, она входит, не дожидаясь ответа. Она несла самое красивое в доме блюдо, серебро восемнадцатого века, отмеченное «С.Н.» (С и Н это инициалы моих родителей, но это совершенно случайно, блюдо было найдено на распродаже два года назад). Я видела это блюдо вчера вечером черным от окисей. Значит, она отчистила его сегодня утром, она покрыла его вышитой полотняной салфеткой, она срезала розу, достала две из трех оставшихся чашек Индийской компании, поджарила хлеб, сформовала из масла сердечко… И потом она сама, несущая блюдо. Ни следа усталости от поездки и бала. Подумать только, некоторые женщины тратят состояния на эпиляции, массажи, искуссвенный загар, краску и макияж! Немного лимонного мыла и хоп! Консепсьон кажется вышедшей из рук первой придворной дамы Царицы Савской. Она поставила тарелку нам на колени. Мы ее стеснялись, она нас - ничуть. Она села на кровать по-турецки и начала мазать тартинку маслом. У нее под блузкой как всегда ничего не было, а нам казалось, что она еще обнаженнее, чем обычно. - Ах, Месье! - приговаривала она, - он в постели с мадам! Вот так! Его надо баловать! Потому что месье, вот так! Она послала ему воздушный поцелуй и протянула бутерброд. - Месье хорошо поработал, поэтому теперь нужно набраться сил для отпуска! - сказала она с симпатией. Потом она сказала: - Есть новости… И от этой коротенькой фразы мы покрылись холодным потом. Потому что каждый раз, когда Консепсьон влюблялась, она сообщала нам об этом, стыдливо говоря: - Есть новости… Итак, появились новости, и уже пять лет мы знали, что это не предвещает ничего хорошего: влюбленности Консепсьон всегда кончались плохо для нее и, следовательно, для нас. - Это случилось вчера вечером на балу, - продолжала она, намазывая маслом тост. - Я встретила кузину… О- ля- ля ! Когда Консепсьон утверждает, что встретила кузину, можно быть уверенным, что дело в шляпе. “Кузина” это идеограмма, за которой скрывается очередной усатый избранник. - Только… - (она остановилась и принялась есть тост, за которым Жан уже протянул руку - скорее по привычке, чем от голода). - Только, я боюсь, это расстроит Месье… Кузина хотела увезти Консепсьон к морю, но она - кузина - была свободна только в ближайшие дни… - Всего десять дней, - сказала Консепсьон, опуская длинные ресницы. - А бедный Месье хотел прямо сейчас увезти Мадам в свадебное путешествие… Влетела оса, начала прожорливо жужжать над блюдом с завтраком, и была отправлена к чертовой бабушке изящным и точным жестом Консепсьон. Жан, кажется, потерял дар речи. - Десять коротеньких дней, продолжала Консепсьон. - И ведь чем раньше я уеду, тем раньше я приеду, а, Мадам? Жан посмотрел на меня в поисках помощи. Но я не питала иллюзий. Каникулы будут скроены по пунктиру, намеченному Консепсьон. Да и потом будет жестоко не удовлетворить ее просьбу, потому, что, как она сказала, болтая ложечкой в чашке Жана: - У Месье всегда под рукой Мадам, а у меня… Нельзя быть бесчеловечными! И мы сказали “да”. На радость Консепсьон было приятно смотреть, она говорила, что я ее мама (какой ужас !), она целовала руку Жана и крутилась по кровати, засыпая нас тостами, потом она сказала : - Что касается Игнасио… Я беспокойно замерла с тостом в воздухе. - С Игнасио все улажено. Моя сестра из Безиерца возьмет его к себе. - Тетя Кармен? - сказал Жан. - Тетя Кармен, si . Она приедет за ним сегодня после полудня, если вас не затруднит присмотреть за ним до этого времени. Потому что за мной приедут сегодня утром. На мотоцикле. Она еще не закончила говорить, когда из голубой дали до нас донесся мощный рев «Кавасаки». - Уже! - воскликнула Консепсьон, прижимая руки к груди. Она высунулась в окно, расстегивая блузку сверху вниз и крича: - Я готова! Я уже иду! Мужской голос кузины ответил на языке Изабеллы Католической. - Вот я тебе! - пообещала Консепсьон с жемчужным смехом. Она повернулась, и мы увидели ее грудь и живот. Зрелище, способное прикончить святого Антония. - Ох! Простите! - с чувством сказала она. Мы ошеломленно молчали, а ведь за пять лет мы приобрели некоторую стойкость. Она послала нам воздушный поцелуй, а клаксон гласом иерихонской трубы сотрясал стены. - Иду! Иду! Мы слышали, как она мчалась по коридору и слетала по лестнице. - Она уедет совсем голая! - сказал Жан, дрожа от уважения. Я вылезла из кровати, оставив блюдо у него на коленях и оказалась у окна как раз вовремя, чтобы увидеть, как Консепсьон выскакивает из дома в цветастом платье, на которое пошло не более сорока сантиметров ткани при ширине 80. Но я увидела также кузину, и мне стало страшно. Посреди двора, оседлав огромную машину, крепко стоял на ногах воплощенный ужас. С такой внешностью можно сниматься в детективах! Широкие черные челюсти, грудь, покрытая волосами и амулетами, длинный шрам на щеке, взгляд хищника. Каска, разрисованная эпизодами из “Bloody Billy Butch Le Kid”(американский вестерн), руки, на ладонях каждой из которых я могла бы сидеть, и выражение лица, студящее кровь у любого безоружного человека. Моя малышка Консепсьон грациозно запрыгнула на сиденье за этим зверем, поставила перед ним дорожную сумку, которую я подарила ей на Рождество, обвила монстра руками. Он нажал на педаль, и вонючий дым поднялся ко мне в громком шуме старта. Потом тишина вновь завладела поместьем, и я услышала над головой шуршание крыльев возмущенной горлицы, присевшей на крышу. Я сказала: - Я пойду прогуляюсь в саду… - Нет, - сказал Жан. - Ты пойдешь прогуляешься в моей постели. Его талант переворачивать фразы! Я сделала вид, что не поняла, но как бы случайно подошла к нему. - Ты кончил завтракать? - спросила я притворно заботливо. Не отвечая, он протянул мне блюдо, и я захотела поцеловать его улыбку. К несчастью, в момент, когда я собралась взять у него поднос и поцеловать его одновременно, убивая таким образом двух зайцев, нам на головы свалилось небо в образе полога от кровати. Ошпаренные чаем, ослепленные муслином, оклеенные мармеладом и с головы до ног обмазанные маслом, мы бились среди простыней, с вышитыми инициалами « F. P.» и забрызганных грязью кружев. Тончайшие занавеси со вздохом разрывались, отдавая Богу столетнюю душу, а Жан кричал, что его уже достал этот полог, что он больше слышать о нем не хочет, что с ним покончено раз и навсегда, что ему не хочется стать калекой, что от такого можно сделаться импотентом, что он удивляется, как до сих пор им не стал за то время, что я заставляю его под ним спать… - Сто раз я говорил тебе, что она прикончит нас, эта твоя девичья фиговина! Он ушел, хлопнув дверью, а я получила сильнейший удар куском штукатурки по голове, смягченный, к счастью, мармеладом, которого было полно у меня в волосах. Мужчины завидуют нашей способности в случае кризиса опираться на “твердую почву домашних дел”. Почва колыхалась у меня под ногами, и выметание мусора, стирка простыней, уборка того, что когда-то было каркасом полога и занавесями, не принесла мне никакой пользы. Матрац сушился на солнышке у открытого окна, а осколки с вензелями Индийской компании были собраны в единственное оставшееся целым блюдце. Вчерашняя партия в бильярд, должно быть, разбудила аппетит игроков, потому что я нашла только часть еды, приготовленной по приезде. И я решила совершить большой рейд за покупками, когда сестра из Безьерс увезет Игнасио. Он пришел в полдень с мальчишками и очень маленькой мерзкой рыбкой, которую сам поймал в реке. Он хотел сьесть рыбку, но готовая она пахла еще хуже, чем сырая, и я вынуждена была ее вбросить, сперва предложив Октаву, который с трудом подавил рвоту. - Ты не завтракаешь, папа? - спросил Поль. Нет, папа не завтракает. Он прокричал это с лестницы, голосом, по которому нельзя было понять, сердится ли он еще. - Мама, у тебя, кажется, синяк на лбу? - сказал Альбн. - Полог, - призналась я. - Он вас прикончит, - предсказал Поль. - Уже. Альбин обратился к брату, как будто меня не существовало - Вот чего я не понимаю в этих женщинах! Они усложняют себе жизнь тарелками, которые нельзя бить, креслами, на которые нельзя садиться, они заставляют тебя снимать ботинки, чтобы не пачкать, они заставляют тебя спать под страшными сооружениями, а потом они плачут: «Ах, мой макияж потек, ах мои складки превратились в черти что, и так далее! Я позволила себе заметить: - Это, наверное, выдающиеся женщины, раз они заставляют тебя спать под страшными сооружениями! Хотелось бы с ними познакомиться! - А что, мяса нет?! - патетически спросил Поль, видя, как я несу сыр. - Нет! Мяса нет! Когда ты хотел, чтобы я купила мясо?! Мы приехали вчера вечером. Утром уехала Консепсьон, я стирала до полудня… - Но мама, никто тебя ни в чем не упрекает! - Правда, тебя ни в чем не упрекают! - Вот чего я не понимаю в женщинах, - продолжил Альбин. - Ты их ни в чем не упрекаешь, а они плачут! - Они все такие! - Надо было нас попросить, мама! Мы бы купили тебе мяса! Они очень милые. И я попросила их пойти купить мне мяса после обеда. К сожалению, оказалось, что это невозможно. У них забита стрелка с кузенами. И, кстати, они там и заночуют. - Я тоже, - сказал Игнасио. - Нет, ты будешь ждать тетю Кармен. - Почему?! - спросил он со всей возможной мировой скорбью. - Потому что твоя мама сказала, что твоя тетя специально приедет из Безьерс за тобой, потому что она очень милая…. - Не милая! - В слезах закричал Игнасио. - Не милая! ТОЛСТАЯ! К счастью, летняя жара, помноженная на час, когда Игнасио проснулся - Игнасио всегда очень рано просыпается - все это скоро его сморило, и я унесла его в постель. Мальчишки мыли посуду, за что я была им бесконечно благодарна. Из “детской гостиной” я смотрела, как они крутятся по кухне. Они такие непохожие из-за двух лет разницы, которая совершенно сотрется с течением времени… С Поля еще не сошел детский пушок, у него бывали приступы наивности и взгляды, выдававшие совсем маленького мальчика. Он еще пытается сорвать поцелуй. Еще вчера он спрашивал: - Если я буду слушаться, что ты мне дашь? Он говорит еще иногда, “ложить” вместо “класть” как во времена “Пифа”*(детские коммиксы) и воздушных шаров. Альбин же как раз посреди мутации. У него жуткий смех, он хлопает дверьми, закрывает шкафы ударом ноги, ржет, как кентавр. Оба употребляют слова, за значением которых я должна лезть в словарь, хотя я их там, конечно, не нахожу. И когда их учителя эмоционально убеждают меня, что они очень милые и воспитанные мальчики, я спрашиваю себя, каковы же тогда остальные. - Смотри-ка, она за нами шпионит! - сказал Альбин, заметив меня. Никогда нельзя показывать свои эмоции. Это и зовется стыдливостью. - Я надеюсь, мы плотно поужинаем у кузенов, потому, что завтрак был - извините! - продолжил Поль, чтобы позлить меня. Но я не поддалась. - Хочешь, я открою тебе «Канигу»* (собачий корм), милый? - любезно предложила я. - Поль, ты не станешь отбирать “Канигу” у несчастного пса! - сказал Альбин. - Нет! Я лучше отведу Октава ужинать с нами. У него слегка бледноватый вид. - А вы уверены, что Монику устроит, что вы к ней идете? - Монику? Ей все равно! У нее уже семеро детей, семь или девять, какая разница! - Тем более что у них гостят на каникулах друзья. Она даже не заметит нашего присутствия! Они уехали без пижам, без зубных щеток, с псом, бегущим за велосипедами в таком же упоении, как они. Игнасио, к счастью, все еще спал. Воздух гудел от насекомых, пьяных от пыльцы и жары. Расставляя посуду, я нашла чашки Индийской компании. Мальчишки их склеили… “Не трогать до моего возвращения” написал на бумажке Альбин. Я прошла в гостиную. Жан разобрал пианино. Он был похож на водопроводчика со всеми своими ключами для настройки. - Хочешь кофе? Он обернулся ко мне и улыбнулся. - Потом, сначала поцелуй меня… Класс, мы больше не ссоримся! - Знаешь, оно в этом нуждалось, - сказал он, перед тем как снова погрузиться в работу. Лето входит в дом, это хорошо… Скоро приедет Тетя Кармен… Потом у меня будет уйма времени, чтобы устроить грандиозный поход по магазинам… Еще нет и трех часов. Через десять дней над нами взойдет медовый месяц… Вышитые простыни уже высохли! Замечательная погода! Я вдыхала запах горячего, белоснежного белья, будто надушенного солнцем. В ожидании тети Кармен, я начала гладить на кухонном столе. Зевая, спустился Игнасио, его босые лапки чудно шлепали по кафелю. Он потянулся, еще теплый ото сна, с блестящими глазами. - Тетя Кармен? - спросил он. - Приедет, - подтвердила я, дав ему последний йогурт из холодильника. “C кусочками настоящих фруктов”. Эти молочные сладости, сдобренные красителями, напоминают мне реликвии, на которые был падок XIX век. «Настоящий кусок позвоночника Святого Неясно-кого», или «ключица благословенного Как-Его-Там» или «фрагмент настоящего Креста»… Я продолжила гладить. Закончив полдник, Игнасио попросил: - Включи телевизор. - Здесь нет телевизора. - Включи телевизор, - терпеливо повторил он, не обращая внимания на мое замечание. Когда он понял, что в доме действительно нет телевизора, его обуял приступ безнадежности, способный выбить слезу из секретаря комитета по усыновлениям. Обещание поиграть в бильярд его не слишком утешило. Мое описание восхитительной жизни в Безьерце вызвало недоверие. К счастью, Жан вошел в кухню и нарисовал ему человечка, пока я готовила кофе. - Я сегодня выведу тебя в свет, - сказал Жан, счастливый от того, насколько это известие доставило мне удовольствие. - Название Петит Фугю (сеть фешенебельных ресторанов) тебе что-нибудь говорит? Шаффори играет в Вервиле, мы пойдем на концерт, а потом поужинаем с ними. Согласна? А как вы думаете! Я сыграла самую веселую партию в бильярд в моей жизни. Потом Игнасио пошел со мной выбирать, что я надену вечером. Он померил мои туфли на каблуках, напудрился, надел пять ожерелий, которые спускались у него до колен, двусмысленные действия, которые возможно будут иметь фатальное влияние на его будущее, но которые позволили мне положить на место матрац и застелить постель. Отвратительтые дыры в потолке еще свидетельствовали об утреннем происшествии, но будущее рисовалось в гораздо более радужном свете. Часы пробили семь раз. Тата Кармен скоро будет. Я с огромным трудом отвязалась от Игнасио, который хотел принять со мной ванну. Я обернулась очень быстро, чтобы уступить место Жану. Я оделась. Жан присоединился ко мне, и мы начали ждать. В 8:10 он поднялся, сказав, что пойдет и отменит наш вечер. Я не дала ему, заметив, что он мог бы пойти один. Ведь для него это важно. Для него музыка это профессия. Я - другое, для меня это только удовольствие! И вообще, не стоит беспокоиться, я присоединюсь к нему чуть позже, как только Тата Кармен заберет Игнасио. - Я хочу есть! - сказал последний. - Покорми его, - сказал Жан. Чем? К счастью, я нашла банку кукурузы, банку консервированных фруктов и пачку печенья, которую его мама приготовила для поездки в Безьерс. - Она не слишком торопится, - заметил Жан. - Кстати, как вообще-то зовут тетю Кармен? Ты не знаешь? Нет, совершенно не знаю. Я спрослла у Игнасио: - А ты знаешь, как зовут тетю Кармен? - Конечно! - ответил он. - Ее зовут Тетя Кармен. Мы здорово продвинулись в этом вопросе. Я вытолкала Жана и продолжила ждать. В 9:05 я уложила ребенка. В 9:25 я сняла платье и влезла в старый халат. Я со злостью смывала макияж. Я наложила огуречный крем на крылья носа, клубничный крем вокруг глаз, и сельдерейный крем на шею. Шишка на лбу уже превращалась в синяк… Музыка, должно быть, парила над Вервилем, а я торчала здесь, как идиотка. Я хотела есть, я не ужинала, и - самое страшное - я потеряла чуство юмора. Я не находила ничего забавного в том, что Консепсьон и Bloody Billy Butch the Kid где-то забавляются в то время, как я, голодная и обиженная, нянчусь с плодом ее легкомыслия. Замечательно начинается отпуск! Очень веселым обещает быть столь желанный медовый месяц! И сколько я ни изучала проблему, я не находила выхода. Как добраться до тети Кармен? Я видела ее всего один раз, когда она приезжала за своей сестрой. Одетая в черное, жирная, как оладья, грустная, как инфанта. Плевала она на меня, эта Тетя Кармен! Клаксон вогнал меня в стыд. Как я могла так плохо о ней думать?! Уже больше десяти часов, а несчастная женщина, перегруженная работой и детьми, отнимает у себя часы сна, чтобы лететь мне на помощь! Я издала радостный крик “Аrriba Tata Carmen!” и спустилась по лестнице почти так-же быстро, как Консепсьон утром. - Игнасио готов! Я его бужу, одеваю и он ваш сию же минуту! - выпалила я, открывая дверь. Но передо мной стояла не толстая Кармен. Блондинка с длинной прядью, способной с успехом скрыть косоглазие, исследовала меня единственным глазом и явно искала чего-то или кого-то другого. Я констатировала: - Вы не Тетя Кармен. Девушка слегка нахмурила лоб и встряхнула головой, что позволило мне увидеть ее второй глаз Мы обе были растеряны. Девушка выглядела застенчиво и, говоря, слегка заикалась, так что я не сразу поняла, что она спрашивает меня, не здесь ли живет Жан Мартель. Я обьяснила, что его нет дома и, так как у нее был несчастный вид, добавила: - Я его жена. - Это досадно, - мягко ответила она. Я не могла оставить ее стоять на пороге и пригласила войти. - Какой красивый дом, - проговорила она, оглядываясь. Потом густо покраснела и с трудом произнесла, - Меня зовут Фанни. Фанни? Я издала успокаивающий звук, но я совершенно не знала, кто такая Фанни. Фанни? - Я больше не могу, - сказала она и я испугалась, что она упадет в обморок у входа. Я подвинула ей кресло моего деда и села напротив. Кто такая эта Фанни? - Я ехала не останавливаясь, - сказала она. - Я умираю, но я здесь. Я так хотела ему сказать! Сказать? - О концерте! - объяснила она, видя мое непонимание. - О вчерашнем концерте! Я ведь его ученик. Его ученица. Ага! Фанни - ученица Жана! Боже мой, он, наверное, пригласил ее к нам на каникулы?! Мог хотя-бы предупредить меня! Воистину, Жан становится все рассеяннее. Фанни? Когда он говорит о своих учениках, он всегда говорит: “ Мои бородатые-волосатые”. Волосы у нее действительно есть, но я напрасно рассматривала тонкую кожу ее подбородка, я не нашла ни малейших следов бороды… В то же время я увидела себя в зеркале в прихожей! Огородные кремы, шишка, старый халат, все было при мне! Я встала, и Фанни, неверно истолковав мой жест, тоже поднялась. - Я пойду в гостиницу и вернусь завтра, - сказала она. - У вас заказана гостиница? - Нет, но я что-нибудь найду, - заявила эта наивная. Традиции гостеприимства запрограммированы во мне с незапамятных времен. Я услышала собственный голос, предлагающий ей провести ночь в доме и услышала, что она приняла приглашение. - Было ужасно сложно найти ваши владения на карте, - сказала она, располагаясь. Ага! Значит Жан не в курсе… - Нет, Я сделаю ему сюрприз! Месье Мартель будет так счастлив увидеть меня, когда вернется! - добавила она, одарив меня первой, очаровательной улыбкой. Пока она принимала душ, я постелила ей постель. Я стерла крема, надела другой халат и спрашивала себя, чем бы я могла ее покормить, когда вспомнила о маленькой баночке паштета. С вином Фонкода и тем, что Игнасио оставил от консервированных фруктов это будет прекрасный “медианоче”*( полуночная трапеза), как говорят в Ла Скала. Фанни надела длинное кимоно цвета морской волны, закрытое, как тюрьма, ноги ее были босы. Ни следа помады, ни крошки пудры, но неприкрытая, абсолютная женственность… Забавно оказаться вдруг в интимной обстановке с человеком, о существовании которого не подозревал мгновенье назад… Не знаю почему, босые ноги этой девочки смущали меня… - Нас ждет легкий ужин! - весело сказала я, ведя ее в детскую столовую. Она без выражения посмотрела на печенку и сказала, что она вегетарианка. Вообще-то, это не имеет никакого значения, ей хватит помидора, она очень мало ест. Когда я хотела налить ей бокал вина, она жестом остановила меня. Она пьет только воду. И никогда - вино. НИКОГДА. Перед этой эльфой я вдруг почувствовала себя чудовищным созданием, и не отважилась себе налить. Я смотрела на Фанни, которая резала помидор и ела его с бесконечной медлительностью. Шишка болела. Я попыталась пошутить и насмешить ее: - Вы видели мою шишку? Я получила балдахином по голове! - Что вы говорите! - вежливо отозвалась она. Я предложила ей пойти лечь, она отказалась. Я приготовила ей чай. Я произнесла все банальности, все нелепости, смешащие профессионалов от музыки: - …А что вас заставило учиться на дирижера? Вас, наверное, немного в классе? В каком возрасте вы почуствовали призвание? В вашей семье есть музыканты? Вы скорее классик или скорее… Наконец ночная тишина была нарушена возвращением машины Жана, и Фанни оживилась, как по волшебству. Я не успела еще подняться со стула, а она уже была у входа и открывала дверь. Я слышала восторженные восклицания, смех, радостные крики, вопросы. - Какой сюрприз, - сказал Жан, входя в столовую. Он держал ее за плечи, и рядом с ним она выглядела еще меньше, еще хрупче. Но настолько живее! - Тетушка Кармен? - спросил Жан. - Не приехала… - Но это невыносимо! Так глупо, что ты не смогла поехать, мой хороший, - сказал он, целуя меня, - ты бы гордилась, слыша, что люди говорили мне о передаче. - О! Передача, - закричала Фани. - О! Маэстро, это было… превосходно! - Спасибо, - ответил Жан, отрезая себе ломоть печеночного паштета. - Так, значит, Фанни, ты проводишь каникулы в этой местности? - О! нет, я специально приехала из-за вас. - Специально? - повторил он с таким ошеломлением в голосе, что я поспешила сказать: - Поэтому я пригласила ее остаться! Но Фанни не заметила беспокойства в голосе своего учителя, она склонилась перед ним со сложенными руками: - Я была такой глупой тогда, в Версале! - Глупой? - Я не осмелилась подойти к вам! Я была так потрясена! Когда вам заапплодировали музыканты… я убежала… я плакала всю ночь! И поэтому приехала сюда! - И хорошо сделала, - сказал Жан, который прикончил паштет и налил себе бокал вина. А потом налил и ей, несмотря на крики. Я обьяснила: - Знаешь, она никогда не пьет. Но он заявил: - Никогда - возможно, но не сегодня вечером! И, действительно, она смочила губы в стакане. Сперва с сомнением. Она поколебалась, потом выпила с удивленным и счастливым видом. - Девственность? - спросил Жан. - По-моему - да - ответила она, опуская ресницы. - Ну и как? - Удивительно, - проворковала она, глядя ему в глаза. Это правда, вино с наших виноградников - хорошее вино. Меня разбудила маленькая ручка, блуждавшая по моему лицу. Игнасио пытался открыть мне глаза. Мне показалось, что часы показывают 9:30, но более пристальный анализ обнаружил, что всего лишь без пятнадцати шесть, что было ближе к привычкам моего маленького друга. - Здравствуй, Ика, - вежливо сказал он и поцеловал меня. Жан пододвинулся ко мне и Игнасио строго скомандовал: - Нельзя будить папу. На завтрак мы съели последние припасы. В 9 часов я поехала с Игнасио в супермаркет. Все в доме еще спало. Я оставила письмо для Жана на столе в кухне: “Если приедет Тетушка Кармен, мы в магазине. Пусть ждет. Я быстро”. Быстро! Разве такие вещи делаются быстро? Во-первых, я дважды теряла Игнасио. Он хотел, чтобы я ему купила клеющихся зверюшек, он плакал, и люди начали на меня коситься. Я уступила, и его слезы высохли как по волшебству. Скоро моя тележка наполнилась, и я должна была толкать сразу две. Я думала, что выбрала очередь поменьше, встав за юной скандинавкой, у которой был только батон крестьянского хлеба, но вдруг подоспели пять викингов, ее братьев, с тележками, ломящимися от селедки и мороженных чипсов. - Как доооолго, - ныл Игнасио. Наконец я заплатила и направилась к выходу, ведя мою двойную ношу и чуствуя себя спасенной, как вдруг на меня набросился молодой человек, пахнущий анисом, с большими ногами и огромными усами. Он поднял одну мою руку в воздух, словно я была боксером и только что выиграла. Я действительно выиграла и с помощью всех громкоговорителей узнала, что являюсь “Водяной каруселью дня”. Я хотела освободиться: нет, спасибо, месье, я очень спешу, извините, меня ждут… короче, все, что говорят, когда ищут спасительный выход. Но молодой человек хорошо знал жизнь. Он взялся за Игнасио и сказал ему: - Ты не дашь своей маме уйти! Она выиграла для тебя! Ты бесплатно сделаешь пять кругов на водяной карусели! Ты доволен, малыш? Малыш был очень доволен и все очень хорошо понял. Меня сделали. Водяная карусель находилась в чем-то вроде разборного бассейна из красно-голубого пластика на асфальте стоянки. Итак, все еще таща свои две тележки, сжимая сумку, я была вытолкана сквозь завистливую толпу к бассейну, где Игнасио взобрался на борт лодки и начал крутиться, сначала с радостью, потом с тревогой и, наконец, с ревом, который легко перекрывал громкоговорители. Молодой человек обнял меня, демонстрируя обезображенным ненавистью неудачникам, оставшимся без приза. - Громко скажем ей “браво”! Благодаря водяной карусели она выиграла йогурт, который осмелился отвернуться от фруктов и посмотреть в лицо овощам, сказал он, возлагая корону мне на голову. - Эта совершенно счастливая дамочка поедет домой с фаршированным филе - с морковью, репой и луком-пореем! А прямо сейчас она попробует йогурт со шпинатом! - Мадам де Сомбрей, пившая в обмен на жизнь своего отца, кровь, поднесенную санкюлотами (_так называли революционно настроенных бедняков в Париже во времена Великой Французской революции_) едва ли понадобилось большей смелости, чем мне, чтобы проглотить ужасную смесь. Мне удалось удрать от своего палача, и я поспешила к бассейну, чтобы спасти Игнасио, он уже умоляюще протягивал ко мне руки. Я чуть не упала в воду, но, к счастью, карусель неожиданно остановилась и после нескольких минут безумной славы мы оказались одни, забытые толпой. Мы крепко-крепко обнялись, я отдала Игнасио свою корону, чтобы привести его в чувство и, наконец, смогла добраться до машины. Все в доме было неподвижно, когда мы приехали, но из стеклянных дверей гостиной слышалась музыка. Я тихонько подошла посмотреть, вернулись ли ящерицы. Они были здесь, на виноградных лозах фасада, неподвижные, горячие от солнца. Их горлышки дрожали в такт музыке. Каждое лето они приходят слушать фортепьяно, и Жан говорит, что играет для Ящератории. Потом они замерли. Музыка прекратилась. Я посмотрела внутрь гостиной. Жан взял партитуру в руки. Он читал, а Фанни с уважением смотрела на него. - Да, сказал он, это хорошо… Для дирижера, понимаешь, самое главное - это уметь слушать… а ты очень хорошо слушаешь… - Тетушки Кармен не видно? - спросила я. - А? А, здравствуй, дорогая! Нет, Тетушки Кармен не видно, - ответил он и снова вернулся к партитуре и Фанни. Тетушки Кармен не видно… да это начинает наводить беспокойство… тетушки Кармен не видно… - …вода, воздух, земля и огонь, и потом есть еще пятая стихия: музыка. Это наша стихия. Фортепьяно зазвучало вновь и покрытые золоченой эмалью горлышки ящериц снова раздулись от удовольствия. Тетушки Кармен не видно… Ах, как бы я хотела стать ящерицей на виноградной лозе… На завтрак Фанни поела арбуз, огурцы, салат, зеленую фасоль и абрикосы. Но она пила вино со сладостями, глядя Жану в глаза, потому что это он поднес ей первый стакан. - Как мне это нравится! - говорила она. Он отвечал: - Как много еще должна открыть эта девочка! А я, смеялась, говоря: - Возраст, возраст! Я мыла посуду под музыку. Потом я не знала, что делать… Игнасио заснул, музыканты снова отправились в Ящераторию… Когда много работы, никогда не знаешь с какого конца за нее взяться. Солнечный луч, не сумевший пробиться сквозь грязное стекло, продиктовал мое дальнейшее поведение. Я взяла ведро, мыльную воду, резиновые перчатки для защиты рук и носовой платок моего деда для защиты волос, я спустилась на первый этаж, чтобы атаковать окна лестничной клетки. Пианино в гостиной смолкло. Они поставили пластинку. Симфония №4 соль мажор Малера. Красота. Я открыла окно и смело бросилась в бой. И вдруг там, за виноградниками, на пологом холме, где до сих пор находят галло-римские черепки, под зелеными дубами с земляничником и можжевельником я увидела возвращающихся детей и их кузенов. Белая веселая флотилия, которая побросала велосипеды, цикломобили и мопеды в тмин и лаванду. Они должно быть во что-то играли и пытались друг друга поймать, ибо я видела, как они бегают друг за другом и, не слыша их, чувствовала, как они смеются. И - пусть они сами этого не знали и никогда не узнают - я знала, что их радость была радостью музыки, звучащей рядом со мной, они танцевали в ритме Малера, в ритме лета и юности. И даже наш старый параличный конь, наш старый Тибер выпорхнул вдруг из миртовой рощицы, и его встретили овациями, а Октав прыгал вокруг, опьяненный природой и свободой. И - самое прекрасное - я увидела Альбина, который потихоньку удалялся от группы с одной из своих кузин. Остальные их не видели, но я видела. Они сели не краю маленького рыжего карьера, где папа нашел фрагмент колонны. Их ноги висели над пустотой. Он медленно говорил ей. Она слушала. Патриция? Лорет? Я не различала, они так быстро меняются в этом возрасте… Потом Альбин замолчал и, все еще не глядя на нее, положил свою руку на руку малышки. Они больше не двигались и сидели, глядя прямо перед собой. - Видишь, это и есть счастье. Жан держал меня за талию. Он подошел ко мне сзади, а я его не заметила. - Мне бы так хотелось слышать, что он ей говорил! Ты их видел? - спросила я Жана. Он их видел. Но надо ли слышать, что было сказано? Это было так красиво - пара детей, словно смотрящих в жизнь. Сквозь фартук я чувствовала, как пульсирует кровь в теле Жана. На стуле я оказалась вдруг выше его и первый раз в жизни смотрела на него сверху вниз. - Спускайся! - сказал он. - Где твоя ученица? - У источника, с партитурой. Спускайся! - Чтобы делать что? - Спускайся, увидишь… Я сняла толстые резиновые перчатки, уронила их в ведро, потом медленно, приникая спустилась в его обьятия. - Наши девушки крестьянки этим летом хороши, - сказал он, глядя на мой лоб, повязанный клетчатым платком деда. И добавил: - Теперь, когда балдахин упал, мы ничем не рискуем. Пойдем! Потом он одарил меня поцелуем, от которого задумалась бы и святая. Звук клаксона разделил нас. - Проклятье - сказал он. - Нет - воскликнула я, - благословение: тетушка Кармен! Но это была не тетушка Кармен, а наша дочь Вивиан. С ними случилось ужасное! Да уж, удалась им эта первая самостоятельная поездка в отпуск! Квартира в Бастон-сюр-мэр оказалась совсем не такой, как обещали в агенстве, ее окна смотрели на сардинный завод, горячая вода никогда не была горячей и всегда была ржавой, пляж был усеян булыжниками, а малышка не переносила морской воздух. Ночью она плакала, днем она задыхалась от жары, она выплевывала соски, она была покрыта сыпью… а потом там не было пианино. - А ей его не хватало? Нет, конечно, не ей, а ее родителям. У меня дар задавать идиотские вопросы! - Ты представляешь, папа, - пожаловалась Вивиан, - все это время без вокализа! Это искалечило меня на всю жизнь! Вивиан посещает класс вокала в консерватории. Она была еще маленькой, когда Жан заметил, что у нее исключительные вокальные данные. Он был для нее неумолимым учителем. Она пересекла детство, не зная ничего кроме музыки. К счастью, она встретила Томаса и любовь. Томас играет на пианино. Он дает сольные концерты и занимается поисками древних музыкальных инструментов. Псалтериумов, кифар, тамбуринов, как в Библии. Это не та музыка, которую я особенно ценю, но я не отважилась бы об этом сказать, я недостаточно квалифицирована. Ведь наша семья живет в настоящем хроматическом гетто. Мальчишки оттуда убежали, добровольно повернувшись спиной к классической музыке. Они заставляют своего отца скрипеть зубами, угощая его воплями Dirty Corpses. Честно говоря, несмотря на уровень, на котором мальчишки нам их преподносят, я нахожу, что у этой группы есть достоинства. Но я предпочитаю слушать Вивиан. У нее итальянский тембр. Ее отец говорит, что если она будет работать, она будет великим сопрано lirico spinto. Я мечтаю об этом, потому что я люблю ее и потому что я не могу привыкнуть к тому, что я произвела на свет сопрано lirico spinto. Она обвивает руками мою шею и трется щекой о мою щеку. Она пахнет корицей и туалетной водой Королева Венгерская, золотые слезки качаются в ее ушах, каштановые волосы скользят по цветастому платью… моя дочь красива. Она как праздник. Театральный персонаж. - Милая - говорит она - как будет хорошо дать себя побаловать. Понимаю! После всего, что с ними случилось! Я беру на руки Вивет, маленькую кнопочку, благожелательно пускающую слюни мне на руку. Она действительно плоховато выглядит! Девять месяцев и очень спокойный характер, как у большинства современных младенцев, которые спят в корзинках, сдают экзамены и участвуют в конкурсах на спинах своих матерей и часто оказываются в коммиссариате на предмет установления личности еще до того, как у них прорежется первый зуб. - Где Консепсьон? - спрашивает моя дочь. - Консепсьон уехала с убийцей, - говорит Жан. - Черт! А у меня как раз тонна белья для стирки… - И она оставила нам Игнасио. - О! Это хорошо, он обожает Вивет! Кто может не обожать Вивет? Я взяла ее с собой, я ее переодела, припудрила, причесала, пока ее родители принимали ванну. Жан пошел искать свою сильфиду к источнику, а я думала, что готовить на ужин. Это был очень веселый ужин. Нас было шестнадцать человек за столом. Малышки кузины остались. Все помогали накрывать на стол в большой столовой, резать хлеб, размешивать салат. - Кто эта мышка? - подозрительно спросил Альбин, увидев Фанни, а Поль спросил меня на ухо: - Эта девушка останется надолго? - вопрос, на который я была неспособна ответить. А Фанни отогревалась. Они с Вивиан иногда встречались в Консерваториии и тут же заговорили о Шуберте. Кузины тоже. Патриция даже записала Девятую симфонию и дала нам послушать кусочек. Качество было не идеальное, но это было очень мило с ее стороны. Их маленькая английская приятельница находила чудестным, что сам the Conductor (_дирижер, англ_) откупоривает бутылку вина прямо перед ней, как простой смертный. Фанни протягивала стакан и говорила: «еще!» Она даже поела жаркого из баранины с тарелки Жана. Она безудержно смеялась и я тихо сказала: - Не спаивай ее, она не привыкла! Но она больше нравилась мне такая. За десертом Лорет - как она выросла с последних каникул! - Лорет встала у Жана за спиной и обвила его шею руками. - Это мой кузен! - сказала она, целуя его под апплодисменты девочек и улюлюканье мальчиков. - Ой! Мама, я забыл, - сказал Альбин. - Мы встретили Мадам Леблез, она плачет, потому что ты ее не зовешь! Есть над чем смеяться! Я не знаю, кто заговорил о фестивале в замке Кастри. Дети тут же закричали “Пойдем туда! Пойдем!”. А Жан был так счастлив, что сказал: “Я приглашаю всех!”, что было всего лишь манерой выражаться, потому что кто-нибудь должен был остаться присматривать за Вивет и Игнасио. И кем оказался этот кто-то? Угадайте. Им оказалась я. Их отъезд наступил быстро! В воплях Игнасио, который говорил, что он уже большой! Который тоже хотел ехать! Я пыталась успокоить его, пока Вивиан рассказывала мне о часах кормления, пока все готовились, выстраивались в очередь перед туалетом, одевались, брали куртки на случай холода, кричали: доброй ночи! доброй ночи! исчезали… Жан был в отчаяньи. Он не понял, что я не смогу поехать, но сейчас, когда он всех пригласил, он не мог пойти на попятный. Хлопнули двери. Они уехали. - Плохая! - орал Игнасио, и это было уж действительно слишком. Я отпустила его, и он пошел на другой конец стола. Он бросал на меня сердитые взгляды над бранным полем нашего ужина. Огрызки яблок, скелеты виноградных кистей, косточки на пустых тарелках. По столу были разбросаны скомканные салфетки, на скатерть пролито вино, и кто-то, чтобы присыпать пятно, перевернул солонку. - Плохая, - повторил Игнасио более спокойно. Этажом выше заплакала Вивет и, неожиданно, я тоже заплакала. Слезы ослепляли меня, а когда мне удавалось их утереть, я замечала этот бардак на столе, эту Березину семейной трапезы, это Ватерлоо хозяйки дома… - ….не плакать, - сказал тоненький голосок. Я высморкалась так громко, что он засмеялся. И, как я заразилась слезами Вивет, я заразилась смехом Игнасио. Он помог мне убрать со стола. Он беспокоился за меня и наблюдал за мной краем глаза. Увы, из за этого он разбил две тарелки и салатницу, но разве можно обижаться на маленькое существо столь полное добрых намерений? А потом их не придется мыть. Затем он смотрел, как я готовлю бутылочку для Вивет, и мы снова слегка повздорили. Он мечтает покормить Вивет из бутылочки, но каждый раз, когда он пытается, он накачивает ее, как бурдюк, она становится красной, задыхается, из ее глаз брызжут слезы, и ее надо брать за ноги и хлопать по попке, чтобы вернуть ей способность дышать. Потом она срыгнула, мы поапплодировали и, ниточка за иголочкой, от пеленки к пижамке, от люльки к постельке, все они были, наконец, уложены. Когда я уходила от Игнасио, он позвал: - Ика? Ты хочешь спать со мной? Ты совсем одна, ляг со мной! Какая любовь! Было около полуночи, и мне было ровно девяносто восемь лет по местному времени. Я заглянула в кухню - Боже мой, сколько посуды! - и заметила, что забыла покормить пса. Каждый раз, когда я садилась, каждый раз, когда вставала, он поскуливал. Я уложила Игнасио как можно позже и положила стопку Тинтинов и Астериксов (_детские коммиксы_) рядом с его кроватью, порекомендовав ему когда он проснется, посмотреть картинки. Но я не очень верила в успех своей затели. Я оказалась права: вместо без четверти шесть, он пришел без пяти. Дом был нем, как могила. Рядом со мной, положив голову под подушку, спал мужчина. Я проверила, это был именно Жан. Я прижалась к нему, и он повернулся во сне, обхватив меня руками. - Вставай! - произнес беспощадный голос Игнасио. Я послушалась и была вознаграждена вчерашней посудой. Глава 3 Мой ангел-хранитель несомненно был занят игрой в мяч на площади Паллады, когда я приняла безумное решение поехать за Мадам Леблез. - Я тебя не понимаю, - заявил Жан. - У тебя есть домработница, а ты этим не пользуешься! Я сомневалась. Потом он стал так настаивать, что я сказала: - Я еду! Наверно, от усталости у меня помутился рассудок. Как я могла вообразить, что Мадам Леблез будет следовать моей программе? У мадам Леблез СВОЯ программа, и она придерживается ее, что бы ни случилось. Представьте себе муравья в очках, одетого в черные бесформенные платья, сладковатый запах, постоянное отсутствие улыбки и исключительная способность будить чувство вины в невиновных. Как только мы погрузили ее в машину, Игнасио начал ее с интересом рассматривать, особенно кустик длинных волосков у нее под левой ноздрей. Что до мадам Леблез, она глядела на него, как фея Карабос, и я ждала, что бедный малыш превратится в саранчу или в снегиря. Мадам Леблез не любит детей, не любит незаконнорожденных, не любит испанцев и не любит “гувернанток”, как она выражается. - “Она” вас оставила? - цедит она, едва разжимая губы. Я уже пожалела, что поехала за ней. Но когда мы приехали, и я заговорила с ней о матрацах, об уборке и о белье, стало еще хуже! - Я начну с моего серебра, - сказала она, устроившись перед кухонным столом. - Принесите мне его, мадам Кампердон. Да, несмотря на мое замужество, она продолжает звать меня девичьей фамилией. Но “настоящая мадам Кампердон” - это моя бабушка, “Мадам Кампердон, о! эта женщина!” - это моя мать, а “Мадам Кампердон”, произнесенное с грустью - это я. Мой муж это “Этот Ваш”, потому что его имя слишком сложно запомнить. Я могла сколько угодно говорить ей, что мы никогда не пользуемся серебром, что у нас чрезвычайное положение, что обьявлен к действию план Орсек * (_план всеобщей мобилизации_), все было напрасно. - Мадам Кампердон (читайте “настоящая мадам Кампердон”) всегда говорила мне начинать с моего серебра. Пойдите, принесите мне его из серванта, Мадам Кампердон (произнесенное с грустью), я предпочитаю, чтобы вы, а не я что-нибудь разбили. Потом она добавила, что никогда не знаешь, что произойдет, что кто-то достойный может зайти в любой момент, и будет стыдно принимать его с черными ложками. Подобный позор не в традициях семьи Кампердон. - Хотя, - вздохнула она, - я говорю о временах, когда за домом следили… Это был приговор без права обжалования. Я дала ей серебро и взялась за метлу. - А щипцы для сахара, мадам Кампердон? Голос ее был суров. - Проданы! - весело ответила я. - Мы оставили только одни, мадам Леблез. Я не могла ей сказать, что отдала их Вивиан чтобы оплатить часть ее стажировки в Moцартеуме (консерватория в Зальцбурге, Австрия) - Ах, если бы ваша бабушка это видела! Бедная Мадам Кампердон (настоящая)! Щипцы проданы! Вот ведь! Она накинулась на ситечки, на конфетницы, на коробочки для зубочисток, на подставку для чайника и крышку от салатницы, от конфетницы, на блюда для рыбы и улиток, короче, на то, чем не пользуются НИКОГДА. - У вас не найдется капельки кофе? - сказала она после паузы, с тем точным оттенком интонации, который дал мне понять, что я давно должна была предложить ей кофе. Я предложила ей растворимый Нескафе, но она его отвергла, сказав, что от Нескафе у нее кисло во рту. - Со мной это случается, - уточнила она, чтобы я лучше поняла. И я принялась молоть, держа мельницу между ног, как в старые времена, и мягко сказала ей: - Мадам Леблез, почему вы не приехали почистить медь и проветрить дом? Вы мне обещали… От возмущения, она уронила кольцо для салфетки: - Почему я не приехала?! А как я могла приехать?! Может быть на такси?! Кто меня мог отвезти, а?! может быть мой сын ?! Этот негодяй! Я все время удивляюсь, что он до сих пор не в тюрьме! Ему бы все кутить! Но поехать, показать мою ногу доктору у него никогда нет времени! А ведь она плоха! Ужасно! Я вам ее покажу! Когда я вижу свою дочь, которую я никогда не вижу (у Мадам Леблез всегда море бесподобных выражений и стилистических находок) и я осталась одна! Боже мой! Она утерла глаза полировальной тряпочкой. Кофе мололся плохо. - Пёшер, мой муж, я никогда не найду никого похожего! Такой мужчина! Такой серьезный! (ее муж пил по-черному, но надо сказать, у него были оправдания.) Подумать только, провести всю свою жизнь на железной дороге! В Эсэнэсэсэф*!(_SNCF-Societe Nationale de chemin de fer Francais-Национальное общество железных дорог Франции_ )! всхлипывала она, и от надрыва этой плакальщицы служба на железной дороге превращалась в труд Магеллана и Колумба. Всю свою жизнь! А я здесь! Но я знаю, откуда все это идет! Давайте, я хорошо понимаю, что это значит! Я вижу руку за всем этим! Больше некому, кроме молодости и Испании! Девчонки, которая моет ножи вашей несчастной бабушки с Жэксом* (_средство для мытья посуды_)! Кофе был готов. - Он не очень-то крепкий, - сказала она. Я глубоко вдохнула. В конце концов, у мадам Леблез было одно достоинство: она занимала Игнасио. С того момента, как она устроилась со своим серебром, он уселся перед ней и с открытым ртом завороженно следил за ней взглядом. - У вас не найдется маленького печеньица, смочить в кофе? Я открыла перед ней коробку, поняла, что это не ее любимый сорт и это доставило мне удовольствие. Когда она поставила пустую чашку, Игнасио одарил ее ослепительной улыбкой, она ответила ему нервным тиком, который тоже мог сойти за улыбку. Это меня тронуло. Я всегда рада присутствовать при чуде. Я подумала: ”Игнасио ее очарует. Это чудесно, они станут друзьями!” Она снова принялась за свое серебро. Игнасио протянул ей чеканную рамку с фотографией Жана. - Это мой папа, - гордо сказал он. - Это не твой папа, Это твой Господин!, - зашипела она в ответ. Я думала: ударить ее золоченым игольником (тяжелее) или коробкой для чая (практичнее), но мой ангел-хранитель, наверное, закончил партию в мяч, потому что кипятящееся белье с жутким шумом начало переливаться через край и я помчалась выключать газ. - Я не сообщу вам ничего нового, сказав, что с прошлого года цены поднялись, - сказала Мадам Леблез, поставив последнюю салонку на стол. Довольная, что она уходит, я готова была заплатить ей, как первой скрипке! У меня не было мелочи. - Это не старшно, мы еще увидимся - сказала она, на лету хватая банкноту. - Вы сами разложите серебро в серванте, я предпочитаю, чтобы вы, а не я что-нибудь разбили. Она встала и окинула комнату цепким взглядом. - Так вот как, в этом году Этот Ваш не стал вас сопровождать в отпуск? - Напротив! - сказала я - он здесь! - А! Очень хорошо, - сказала она обиженно. - Я просто не видела его… А я его видела, со спины через приоткрытую дверь. Он торопливо проскользнул во входную дверь, очень стараясь, чтобы его не заметили. Я заметила, как осторожные рожицы подмигивали мне, якобы оказывая поддержку. Но никто не нашел в себе смелости прийти и подать мне руку помощи, пока я страдала под гнетом Мадам Леблез. Только Игнасио бился бок о бок со мной и храбро последовал за нами, когда я отвозила ее на машине. Дом, сад, все казалось пустынным. Наверное, они скрылись в погребах, на чердаке, в шкафах, в подсобках, в водосточных трубах? Или в норах, лишь бы не рисковать оказаться на нашем пути. Они были правы. Посреди платановой аллеи Мадам Лаблез зашевелила вставной челюстью. - Если бы ваш дедушка видел, в каком состоянии вы оставляете виноградники! Все здесь мертво! Злюка! Я прекрасно вижу, что наши виноградные лозы одичали и ползут по земле вперемешку с буйными травами. Нам удалось спасти только верх владения, это уже чудо. У нас нет денег. Даже на то, чтобы вырвать то, что уже погибло. Когда Тибер умрет, а он умрет, увы, скоро, мы не купим другой лошади. Возможно, мы именно поэтому так любим этого розового коня. Он пережил здесь все. Конечно, если бы мама захотела заняться владением, все, возможно, шло бы лучше. Но мама - сенатор. Она слишком занята спасением Франции, чтобы спасать нашу мебель. И даже могилу отца в конце большого виноградника. Время - беспощадное, бетонное, металлическое - борется с пейзажем и с воспоминаниями. Сколько еще сможет сопротивляться этот хрупкий островок? Круги Зоны Урбанизации подстерегают нас, окружают и движутся вперед невидимым, административным походом. И как поверить, что нас единственных пощадят? Сейчас надо прийти к самому подножию Тур Мань, чтобы увидеть ее в первозданной наготе. Ним времен Римлян залит цементом. С этим ничего не сделать. Скоро придется научиться смотреть глазами памяти. - Из-за всего этого у меня суп еще не на огне! - У меня тоже, Мадам Лаблез! - Да, но вы молоды и вам больше нечего делать! Нечего делать! Я кипела еще на обратном пути! Они удались, мои каникулы! Я всего лишь машина для приготовления чужого счастья! Счастья и супа! Надоело! Во-первых, сегодня вечером будет суп из пакета “Пистунет, суп домашний”, три круга свиной колбасы, таз макарон, а если они будут недовольны… Нет, а! Ведь правда! Каждый раз, когда идет дождь, всем кажется, что это я виновата! И эта злая женщина хочет мне сказать, что я позволяю умирать земле моих предков… - Ика? Игнасио наклонился к моему плечу, мы пересекаем виноградники. - Ика, это неправда? - Что неправда? У меня было плохое настроение. - Неправда то, что сказала тетя. Это все не умерло? Он развел руки, даря мне пейзаж и даря утешение. Я переключила скорость, что позволило мне проглотить поднимающиеся слезы. - Нет, мой милый, ты прав. Какой ужин я им приготовлю! Мне казалось, что я окунулась в приготовления к свадьбе Рикет-пастушки! На террасе поставили столы на козлах. Вокруг них суетилось десять-двадцать человек. Большая белая скатерть хлопала на ветру, как парус, из дома выплыла кипа стульев, несомая невидимым существом… - О! Ика! - закричал в восторге Игнасио. - Ты видела, Ика? Ика приехала! Ика и впрямь приехала! Ика, это Моника, моя кузина, мой двойник, моя сестра. Когда я говорю - мой двойник, я хочу сказать, что наши сердца как два зерна с одного колоса. Потому что физически мы совсем не похожи. Моника - большая дочь кельтов, блондинка с серыми глазами, а я - маленькая сарацинка с темными. А ведь наши бабушки были сестрами. Фантазии генов на земле, где нашествия, царства и расы словно хотели обогатить нас множеством кровей. Достаточно спросить почву, чтобы понять. Мы, хрупкие жильцы тысячелистника цивилизаций, присутствуем иногда при странном возвращении прошлого. Древние боги смешивают свой прах с прахом христианских гробниц и все что растет, цветет и дышит под сенью Лангедокского креста* (_символ южных земель Франции после лангедокских крестовых походов_) - это милость, которой одарил нас Великий Пан. Моника приехала и командовала своими и моими детьми, друзьями своих детей и даже Жаном (который и был невидимым существом, несущим стулья), и даже Фанни, прижимавшей края скатерти, опасаясь поднимавшегося ветра - легкого, но таящего угрозу. Приехала Моника, она увидела меня с террасы на краю сада, раскрыла руки и закричала: - Входи! Иди сюда! Ты дома, моя дорогая! Я побежала и сжала в обьятиях мою кузину, какой она была в пяднадцать лет, девушку у которой семеро детей, но все та же тонкая талия, та же светлая голова на моем плече и запах настоящих лаванды и вербены - ее собственный запах. - Жан мне позвонил и рассказал, что мамаша Леблез весь день сосала из тебя кровь, -сказала она с чудным выговором “ Набережной Фонтэн” (_набережная в Ниме, богатый квартал_), как говорят в Ниме. - И я сказала себе “приглашусь-ка я на ужин и принесу все с собой”. Потом она извинилась - этот ангел-спаситель - и сказала: - Я могла позвать вас к себе, но мне хотелось еще раз увидеть Фонкод. Тысячи воспоминаний вернулись ко мне: о прятках, о смехе, в потеках сока спелых виноградин, о яслях на Рождество - с тринадцатью десертами, багрянцем виноградных побегов, орошенных молодым вином в “ детской столовой”… какие мы были… …Но главное, я снова увидела маленькую кровать, которую она подтащила к моей вечером того невозможного, неприемлемого дня… дня, когда умер папа. Мы были ошеломлены, мы не плакали. Ты пришла, потому что ты все угадала сердцем. Ты пришла, потому что я правда не могла остаться одна с мамой - молодой женщиной, которая только что потеряла мужа. Мне понадобились годы, чтобы понять мамино одиночество. И не знаю, хорошо ли я его поняла. Можно ли понять то, что не пережил ? Я знала так мало, у меня было так мало воспоминаний. Нам было пятнадцать лет. Ты молча помогала мне той ночью ничего не забыть, ничего не потерять из этого хрупкого сокровища. И это я засыпала. И просыпалась от твоего взгляда… Милая Моника! Она сказала: - У меня было много тушеной говядины и я ее привезла… Тушеная говядина, которую делала не я! Ух-ты, это еще лучше! Я чувствую, что ко мне возвращается хорошее настроение. Душно, жарко, Жан целует меня в губы на глазах у всех и я нахожу, что это ОЧЕНЬ ХОРОШО! Дети апплодируют. Дети забавные. Они, как и во все предыдущие годы, ограбили чердак. Кажется, что их нарисовал Базиль (_Жан Фредерик Базиль, (1841-1870) Французский импрессионист_). Жилеты, канотье, гетры, бретельки, шлемы, фартучки с вышитыми нагрудниками, корсеты с английской вышивкой делают из этого собрания картину импрессиониста. Игнасио кипит от зависти. - Я тоже хочу быть одетым в чердак! - умоляет он, и Патриция до плеч накрывает его голову фетровой шляпой с широкой шелковой лентой. Пойдет ли дождь? Мы смотрим на небо… кажется, там был раскат грома… далеко, у Севенн?.. Неважно, нам хорошо. Мы пьем великолепное вино со сластями. Пьеро принес их, приняв последнего пациента. Пьеро - доктор, муж Моники, мой кузен, когда мы учились в старших классах он носил невыносимые свитера. Кроме свитеров, я никогда не понимала, почему она вышла за него замуж, но меня это не касается. Самоуверенный, громко говорящий, прекрасно выглядящий, любящий порисоваться тип. Это очень просто, вы тут же поймете, нужно только послушать Мадам Леблез. Однажды она мне сказала: (Грустно) “ Этот Ваш - человек искусства…” (Трепетно) "Доктор - красивый мужчина!” Вот так. Я нервничала, глядя на Игнасио. Он слишком веселился. Он был нервный, перевозбужденный. Он кричал ”я сяду рядом с папой!”, но, естественно, оказался в конце стола между Лорет и маленькой Англичанкой. Он с жаром говорил ”Это праздник!”, когда принесли свечи. (Он так любит свечи, что у него настоящий культ перебоев с электричеством. “Это праздник!”, говорит он, когда перегорают пробки и идет за стаканом, чтобы получить каплю шампанского) Пока дети ставят на стол отражатели и зажигают старую керосиновую лампу, я вполголоса рассказываю о замечаниях мадам Леблез. Запах неожиданно уничтожает время и уносит нас с Моникой в вечера детства, когда делдушка читал нам Виктора Гюго, Мистраля и Нерваля под потрескивание горящих в пламени комаров и мошек. - Повторяйте за мной, малышки, - говорил он, и мы повторяли послушно и радостно… La Crau ero tranquilio e mudo… ( _отрывок поэмы Бушара д’Эскье, написанной на «патуа», языке южной Франции_) Или это была “Republique de nos pиres , grand Pantheon, plein de lumieres” * (“_Республиука наших отцов”большой пантеон, полный огней “, фр._) …или наше любимое “Ils reviendront ces Dieux que tu pleures toujours, le temps va ramener l’ordre des anciens jours, la terre a tresailli d’un souffle prophetique…”*(_«они вернутся - эти Боги, которых ты все оплакиваешь, время вернет порядок древних дней, земля уже задрожала в пророческом вздохе», фр._) Он был доволен и одинаково ласково гладил светлую голову и темную. О дедушка, ты говорил на таком красивом языке, что бы ты сказал, вернувшись в наш мир сейчас, когда трепятся по-французски, как я не знаю, в натуре? Я не имею права двигаться. Я получила приказ ничего не делать. Абсолютный запрет вставать со стула. Я оживаю. Вокруг стола все восстали против малам Леблез. Все сочувственно смотрят на красивого мальчугана, рожденного от неизвестного отца и распутной матери, который открывает ослепленные глаза в эту летнюю ночь. - Вы, небось, не знаете, что мадам Леблез была та еще веселушка в молодости. Она была знаменита у почтальонов. - Вот-те на, мало же надо было почтальонам, - заржал Альбин в шляпе задом наперед. - Мой отец, а ведь он принимал всех ее детей, говорит, что ни один из них не был от папаши Леблеза. И даже в конце жизни Папаша Леблез говорил: “Моя дочь мне совсем не дочь, так как она дочь этого бедного месье Клуатра…” Общее оживление. - А ведь она даже в молодости не была красива, - продолжил доктор. - Нет необходимости быть красивой, бывают всякие штучки… - Мадам Леблез - штучка! - преувеличенно громко сказал Игнасио, покинув свое место и карабкаясь на колени Жана. Все лежат. Вивиан и Томас упали в обьятия друг друга, задыхаясь от смеха. Дети хохочут и переводят - я бы очень хотела знать как - юной англичанке. Игнасио, в восторге от собственного успеха, повторяет: - Она - штучка! А Фанни простодушно спрашивает: - Учитель, что это значит “штучка”? Жан поперхнулся: - Ты надо мной смеешься? Но нет, у нее действительно искренний вид! Даже в наши дни с молодыми девушками не оберешься сюрпризов. - Надо привести пример, - сказал Жан. - Погодите… - Я нашел, - вскричал Томас. - Слушай Фанни, ты знаешь Ла Сангрию? - Ох! прекрати! - говорит Фанни раздраженно. - Так вот, Сангрия, как многие наши певицы, - штучка! - А! - вскричала Фанни, понимая. Потом она рассмеялась и положила голову на плечо Жана. - Она набралась, - вполголоса проговорила Моника. Надо сказать, что малышка хлебала “картагенское” кузена, как фруктовую воду, а “картагенское” такого не прощает. - Я хочу пить! Фанни протягивала доктору пустой стакан. - Тебе будет плохо, - сказал недовольно Жан. - Оставь, - бросил доктор с масляным взором, - я ее вылечу. Вот, вы уловили?! Вот из-за высказываний такого типа Пьеро меня и раздражает. Он рисуется, он оповещает, он дает понять, что если бы он захотел…что ему бы это недорого стоило…что ему достаточно просто дать себе труд…что ему достаточно только поманить…О-ля-ля! Пользуясь тем, что Моника встала, чтобы принести очередное блюдо, он прошептал мне на ухо: - Малышка, а? - Ты думаешь, можно… Я резко оборвола: - Нет! - Поспорим? - Не хочу! - Ох! Ты скучная! Знаешь, характер, как у тебя со мной не прошел бы! Наши с кузеном беседы чаще всего кончаются, как детская потасовка. - Ты ничего не понимаешь в огненном темпераменте, таком как мой! Иногда начинаешь сомневаться, что ты с Юга! Тебе нужен был северный варвар, очень холодный, как Жан. Холодный! Ну какая сволочь, какая сволочь! А вообще, что значат эти инсинуации? Моника вернулась под крики “ура”, неся огромную корзинку, полную припудренных сахаром ушек. Дети встали первыми, подняв стаканы.: “Provenзau, veici la coupo…” Фанни широко открыла удивленные глаза, хватаясь за Жана, чтобы не упасть. - Что они поют? - La cupo santo. (_«Священный кубок» - гимн Прованса._) - Ах, как это красиво! - сказала она. Это и правда, звучало очень красиво. Мы все пели в ночи, в нежном ветре, толкавшем тяжелый воздух, мы от всего сердца пели про “чистое вино наших лоз». Сколько лет, о Боже мой, о Боги мои, вы дадите ему литься в наши чаши? И молниеносно отрезвевшая Фанни - истинная дочь гармонии - бормотала в такт. И когда мы дошли до “ Котрое пришло к нам от Каталанцев”, каждый поприветствовал Игнасио, короля Каталонии и гранда Испании на этот вечер. Мы расселись в молчании. И услышали легкий всхлип. La Cupo Santo разбудило Вивет. Малышка. Ее принесли, и она сделала круг вокруг стола по нашим коленям. - Надо снова кормить ее пять раз в день, - произнес сентенциозный голос Факультета медицины. - У нее обезвоживание после Бостонь-сюр-Мер. Это очень плохой пляж для детей, Вивиан. Если бы ты спросила моего совета… Ты приведешь ее в норму, урезав ей вечернее кормление и слегка прикармливая ее между двумя и тремя часами. - Утра? - в ужасе вскричала Вивиан. Не страшно, я сама буду ее кормить. Бедная Виветочка. Лапочка. Кнопочка. Как Вивиан, когда та была маленькая. Но это не Вивиан. Это Вивет. Вивиан - это красивая молодая женщина, сопрано lirico spinto, муж которой гладит ее обнаженную загорелую спину. Я создала Вивиан. А Вивиан создала Вивет. Волшебно. И несмотря на все это я еще не старуха… - Значит, так вот, через два дня тебе стукнет на год больше? - спросил доктор. Уверяю вас, у него дар, у этого типа! - Через два дня?- спрашивает Фани. - Но это невозможно: через два дня - 14 июля! (_14 июля - национальный праздник, день Республики во Франции_) - Очень республиканская семья - обьясняет Жан. - И сколько именно тебе стукнет? - настаивает Пьеро. - Прошу тебя! - кричит разгневанная Моника. - Я спрашиваю, потому что никак не запомню, ты на два года старше или младше, чем твоя кузина…. - Да какая разница!!! (Моника испепеляет его взглядом). Я сладко произношу: - Если это доставит тебе удовольствие - мне стукнет ровно сто два года. Дети без ума от счастья. Альбин бегом убежал “за маминым портретом!” - Вы приедете 14 июля? - спросил Жан. - Увы, нет, мы на три дня едем в л’Эгуаль к Клапаредам - Пьеро получил сменщика… Мне казалось, что очень далеко в горах им вторит гром. Но Альбин уже вернулся с экземпляром Магазан Питореск за 1887 год. Он открыл его на странице, представляющей беззубую старуху, лысую под пышным чепцом, морщинистую, изношенную, увядшую. Она ввалившимися глазами и ртом, похожим на щель копилки, улыбалась спеленатому младенцу у нее на руках. Автор подписал свой шедевр: БАБУШКА! Как они смеялись! Ввзрывы смеха. Даже у Моники на глазах выступили слезы. Она-то еще не БАБУШКА. А мне не было смешно. Совсем. Гроза разразилась над нами неожиданно, и с ней прилетел сумасшедший ветер: он поднимает скатерти, дерет волосы, сеет панику среди свечей. Дом задрожал от страшного грома. Дождь начал падать большими теплыми каплями. Потом резко начался потоп. Вспышки, вихри, раскаты грома, о! какое чудо! Все бегом убирали со стола, крича, смеясь… - Это хорошо для вина! - закричал доктор. - Тем лучше, - икнула Фанни. Мокрое платье совершенно облепило ее. Свечи и лампы были потушены, но иногда долгая вспышка освещала фасад синим светом Страшного суда. - Боюсь! - кричал в восторге Игнасио. Прекрасная гроза Лангедока. Благословенная вода, подарок неба и лета! - Я поставлю Dirty Corpses! - сказал Альбин. - Никаких! - Моника взяла бразды правления. - Сейчас все моют посуду. Музыка - потом. Все идут на кухню! Даже Факультет медицины и Опера! - добавила она, глядя на наших мужей, которые вели себя, будто важные персоны, по ошибке схваченные при облаве. Ах! Если бы я могла так командовать! Они не много нам помогли, но так было веселее. Доктор курил трубку в углу кухни. Жан боролся с детьми, Вивиан и Томас ушли закрывать окна машин. Никто не видел, как они вернулись, они, должно быть, целовались посреди вихря. Было слышно, как капли падают в многовековые лужи чердака. Патриция и Лорет уложили малышку, и когда вернулись и увидели борющегося Жана - с криками бросились на него. Он сделал вид, что покорен, потом послал их кувырком на другой конец комнаты. - Ты любишь бороться с девчонками, а папа? - доброжелательно спросил Поль - Да, - ответил Жан. - А ты? - О! Это начинает мне нравиться, но они сущие звери! Возмущенные девочки набросились на него, и он закричал, приняв достойную памятника позу: - Ко мне, мужчины, это враги! Началась куча-мала. - Иди сюда, папа! Иди разомнись с нами! - кричали кузины своему отцу, а тот отказывался, качая головой. Он не хотел в свалке повредить свой красивый докторский костюм. Но когда Фанни ринулась в битву, крича: «Справедливости!», он бросился на нее как на волейбольный мяч. Октав лаял, Игнасио забрался на стол и кричал: ”Вперед, мужчины!” Слышно было, как трещат джинсы, отлетают пуговицы, стучат по полу черепа, Альбин ржал так громко, что кузины оставили сражение, заразившись смехом. “Я уписаюсь!” кричал Поль. Я видела Жана, всем телом лежащего на Фанни, потом Фанни сбросила его в сторону и вскарабкалась на него с уверенностью которой я в ней не подозревала. Доктор попылался на нее сесть, но дочери опрокинули его под стол. Только Моника и я - две столетние старухи - не принимали участия в общем выбросе энергии. - На помощь! - сказал Жан. - Защищайся! - сказала Моника и, так как он не реагировал, она схватила кувшин с водой и выплеснула его на дерущихся. Это положило конец игре. Бойцы, задыхаясь, расползались по кухонному полу. Мы смотрели на них со сложным чувством, в котором, должно быть, было много зависти. - Мы здорово повеселились, - сказал доктор, из собачьей корзинки. - Клево побалдели! - заявил Поль и снял штаны. Я спросила: - Почему ты вылезаешь из штанов? - Это штаны слезают с меня, они треснули, - ответил он, и кузины потом все лето уважали его за находчивость. Они устали. Кухня была полна пара, будто после стирки. - Грустно расходиться, - вздохнула Лорет. - Мы должы бы всегда быть вместе! - воскликнула Патриция. - Только в Фонкоде можно так повеселиться, - сказал Оливье. - Ах, Фонкод… - начал доктор, все еще сидя в собачьей корзинке. (Он сделал красноречивый жест рукой) Фонкод!.. к тебе возвращаешься с радостью, тебя покидаешь с болью… - Прекрасно, - заявил Жан, - это очень просто, вы все останетесь здесь на ночь! Я подумала, что ослышалась. Но нет! Пьеро тут же вскочил, совершенно счастливый. - Хорошая идея! - сказал он, а дети прыгали от радости. - Это совершенно невозможно! - сказала Моника. - Вот, пожалуйста! - сказал ее муж, - посмотрите, кто мешает нам веселиться! - Ты думаешь, Людовика нуждается в дополнительной работе? - Да не надо никакой работы, - пропел он, беря меня за талию. - Нам же так хорошо вместе! Попросту! Дети приготовят постели… - Мы будем спать на сеновале! Каком сеновале? - На войне, как на войне! Конечно, я не жду, что Фирмин принесет мне шоколад в постель завтра утром на серебряном подносе! - Да оставайтесь, конечно, я очень рада, - говорю я с усилием, потому что меня научили говорить то, что вежливо, а не то, что есть на самом деле. - Видишь! - торжествует доктор. - Нет! - отвечает Моника. В этот момент гаснет свет - молния ударила совсем близко. - Вы прекрасно видите, что не можете уехать, - слышится в темноте голос Жана. Электричество вернулось очень быстро, к большому разочарованию детей. Хорошо. Мне надо было найти семь одеял. Вот спасибо Жану за эту идею! …И все-таки дом полный смеха и стука шагов - это великолепно… Dirty Corpses обрушивали на нас электрические гитары и крики, в которых не было ничего человеческого. Я беспокоилась, не глухая ли у меня внучка, если спит в этом грохоте. - Мама, ты видела, что за одеяла ты нам дала? Там в дырки пальцы пролезают! - Дырявые или нет, вам еще повезло, что вы будете спать под одеялами, - говорит Моника. - Я бы вас уложила под газетную бумагу! - О! да! под Play-Boy! - закричал Альбин. - Play-Boy! Play-Boy! Play-Boy ! - Завернуться в пушистеньких девочек! Ну и что изволите на это отвечать? Мы смеемся вместе с ними. Мы смотрим, как они проскальзывают в ванную, шумно умываются, говорят друг другу «доброй ночи», входят в свои комнаты, ложатся, снова встают, бегают по коридорам, устраивают себе гнездышки, шутят, щекочут друг друга… мы говорим себе, что тоже были юными и очень жаль, что это прошло. Мы с Моникой так устали, что когда последняя дверь наконец закрылась за детьми, мы сели там где стояли на ступеньку лестницы. - Моего мужа убить мало, а? - сказала мне Моника. - Да я счастлива, что вы остались! - Врушка! Со мной не надо играть в вежливость! Я повторяю, моего мужа убить мало. Кстати, твоего тоже. А теперь они сидят в гостиной с “Одноглазкой”. Это круто! Поль вышел из своей комнаты и прошел перед нами. - Сегодня в доме спит ровно двадцать человекообразных и один собакообразный. Я посчитал, - сообщил он серьезно. Как можно лишать их радости? Взрослые поднимались из гостиной. Мне показалось, что Фанни идет неуверенно… - Фанни немного устала, - важно обьяснил доктор. - Думаю, ее надо осмотреть… - Чепуха, - отрезала Фанни. - Я слишком много выпила, вот и все. (Она прыснула и уцепилась за Жана) Вы не хотите проводить меня в мою комнату, учитель? Я не слишком помню дорогу. - Это здесь, - ответил Жан, крепко взяв ее за запястье. Пьеро страдал, что не может пойти с ними: - Я бы все-таки предпочел ее осмотреть… - Не беспокойся, - она выживет, процедила Моника. - Ох! Прошу тебя! Это не смешно! - взорвался он. - Зато ты смешон! - Вот! Пожалуйста! В мой единственный вечер отдыха! Ты могла бы, как минимум, улыбнуться! Но нет! Тебе надо поскандалить! Как дома! Прошу прощения, дорогая Людовика, за постыдное зрелище, которое мы собой представляем! Я все-таки думаю, может, стоит пойти осмотреть эту малышку? Жан не возвращается и… Но Жан вернулся с улыбкой на устах и бросил нам: - Я думаю, что ее не понадобится укачивать! - Еще счастье! - сказала Моника, и Пьеро снова взорвался: - Вот, Пожалуйста! В этом вся Моника! Вы видите, я ничего не выдумываю! Клянусь, чтобы с тобой жить нужно ТЕРПЕНИЕ! Ужасный раскат грома помог сменить тему, мы обнялись на лестничной площадке, и Жан объявил, что воистину, в такую погоду хозяин кузена на улицу не выставит. Я без сил уселась на кровать. - Они доставляют мне столько радости, - говорил Жан. - Они все время орут! Ах! Какой хороший вечер! А, дорогая? - Семь пар одеял… - произнесла я безнадежно. Жан был в отчаяньи. Он не подумал об одеялах. Он подумал, что я уложу их на сеновале. Да что это за сеновал, о чем они все говорят? Я лично никогда не видела здесь сеновала! - Я думал, что есть сеновал… - сказал он огорченно. - Сеновал… Во времена Римлян, не иначе! - и неожиданно я разразилась слезами. - Да что с тобой произошло? Какой ужас! Да не плачь же! - бормотал перепуганный Жан, прижимая меня к себе. - Я клянусь тебе, что как только Консепсьон вернется, даже нет, как только тетушка Кармен приедет, я возьму и удеру с тобой! - Никогда! Никогда! - всхлипывала я. - Консепсьон никогда не вернется! А тетушка Кармен… (я задыхалась) Никогда! Мы никогда не будем одни! Мы никогда не уедем! Вспышка осветила эту мрачную сцену. Я с трудом обрела дыхание и сказала: - А потом, с чего это мы отправимся в свадебное путешествие? Мы старые! Боже мой, в тот момент я в это верила! Я открыла глаза без помощи Игнасио и закричала: почти 10 часов! Я поспешила на кухню, где нашла Монику, уже одетую, свежую, хорошо причесанную, режущую лук посреди строгого порядка. Она подняла на меня полные слез глаза и улыбнулась: - Какой он жгучий! - А в котором часу ты встала? - У меня был контракт с Игнасио, - сказала она. - Он обещал мне не будить тебя. А потом я дала первую бутылочку, вот и все! Вот и все! Огромная слеза стекла по ее носу. Я взяла нож и сменила ее над луком. Она сделала мне роскошный подарок: четыре часа сна! Я сопела - лук был злой. - Я сделала тебе рататуй… я все убрала…я подмела кухню… Я утерла первую слезу. Какая ошибка! Мне показалось, что я ослепла! Моника перехватила нож, у нее был озабоченный вид. - Ты еще знаешь, как будет “лук” по-гречески? Нет, я не знала. - Произошло недоразумение, Людовика, - продолжила она. - Ты можешь мне сказать, зачем нас учили греческому? Чтобы резать лук и даже уже не помнить, как он называется? Ты помнишь, когда мы рассказывали отрывок, где Носикаа порсит у своего отца разрешения пойти на берег моря? Ты сможешь рассказать оттуда стих? Всего один? - Я произнесла первые слова…. Но дальше не пошла. - Ты видишь, сказала она. Так вот я лично не помнила даже самое начало. А ведь как я это любила! Ну зачем нас учили Греческому?! - воскликнула она с отчаяньем. - Какая гадость! Лук? Как сказать “лук” по-гречески? Этот провал в памяти неожиданно вызвал у меня безмерную печаль. - Я презираю свою жизнь, - сказала Моника и я не знаю, лились у нее слезы от лука, или из сердца. Я обняла ее и поцеловала. Теперь я плакала вместе с ней. - Я не хочу, чтобы ты тоже сломалась, моя дорогая, - икала она, глядя своими, полными слез, глазами в мои - красные. - Почему я должна сломаться? - всхлипнула я. Она долго молчала и смотрела на меня, а потом серьезно прошептала: - У меня есть любовник! Моника! У Моники любовник. Она меня всегда эпатировала. У нее был лифчик раньше, чем у меня, нейлоновые чулки раньше, чем у меня, перманент раньше, чем у меня… а теперь, любовник… - Я его знаю? - Нет, он приехал в эти края в октябре. Все произошло молниеносно. Не знаю, помнишь ли ты последние каникулы? У меня было шестнадцать человек за столом каждый день. Патриция устроила мне аппендицит 15 августа, Оливье сломал ногу, упав с дерева, и, в довершение всех несчастий, моя свекровь приехала мне помочь, ты видала такое! Пьеро безответственно приглашал всех подряд… короче, ад! И я сломалась!.. И рухнула в обьятия Рено. А! Его зовут Рено. - Сперва это было великолепно! Я словно заново родилась! У меня было постоянно хорошее настроение! А потом стало ужасно. Рено ревновал к Пьеро, к детям… он устраивал мне сцены! Он приходил прямо домой! Он набрасывался на меня посреди гостиной! Следовал за мной в мою комнату! Ты не поверишь, если я расскажу, что он вытворял! Если я правильно поняла, любовник не решение. - В данный момент, - закончила Моника, - я могу немного вздохнуть. Он на каникулах в Бретани со своей женой и детьми. - А! так у него… - Пятеро детей, да. В довершение всего, Пьеро лечит его жену, а у той не все дома. Милая девочка, но всегда в слезах, - добавила она, сморкаясь. Моника отвернулась, пошла включить плиту, налила оливкового масла в кастрюлю и посмотрела на меня многозначительно: - Ты не можешь оставаться без никого, - сказала она. Приехали! И как это понимать?! Судя по рассказу Моники, адьюльтер вовсе не убавляет женщине проблем, а, похоже, только порождает новые! Что со мной станет, если вдобавок ко всем членам моей собственной семьи, мне придется выкраивать время для любовника, его жены и детей? Его зятьев и невесток может быть? Сварливых родителей? Кто знает?! Надо ожидать всего! Я не способна найти время, чтобы заняться любовью с собственным мужем, где гарантия, что с мне больше повезет с чужим? И потом, а как же Жан! Я его люблю! Ах! Если бы я могла его взять в любовники… - Подумай хорошенько, - сказала она. - Я обо всем подумала: я не хочу заводить любовника! Моника вытаращила глаза. Потом рассмеялась, как школьница, и рухнула на стул рядом со мной: - Людовика! Да что ты вообразила? Любовник! Этого только не хаватало! Ты же сама честность! - Но мне совершенно не хочется любовника, - сказала я с досадой. - Я очень надеюсь! Любовник! Найми новую уборщицу, она поможет тебе лучше всякого любовника. Уж я-то знаю! Любовник! Ты лучше сделаешь, если откроешь глаза! - Открыть глаза? - На Жана. В кухне воцарилось молчание. Только лук шкворчал в масле. - Я не знаю, понимаешь ли ты, что происходит… А что происходит?! - Твой муж имеет бешеный успех ! Девочки рассказали мне о празднике в замке Кастри. Звездой вечера там был Жан! Женщины целовали ему руки… - О! - Ну да, дорогая, ты здесь, совершенно спокойно варишь соусы, не опасаясь никого и ничего, все принимая, все снося… Взять хотя бы Консепсьон! Я не оправдываю мамашу Леблез, но забавно слышать, как Игнасио говорит Жану “папа”. - Моника! Заткнись! Мы с тобой были вместе, когда встретили Консепсьон на автобусной остановке в Перпиньяне! Ты прекрасно знаешь… - Я прекрасно знаю, что Жан не отец Игнасио и что он, возможно, никогда не спал с Консепсьон… Возможно! - Это не мешает людям болтать, и мне за тебя обидно… Моя свекровь была в ужасе прошлым летом, когда ты пригласила нас на чай, и Консепсьон дефилировала совсем голая под своей блузкой… Ну, тетя Жожо! Если она думает, что еще когда-нибудь придет ко мне на чай… Моника слегка хлопнула меня по плечу - Я не жалуюсь тебе на свекровь, мы обе прекрасно знаем, что она за монстр… я просто люблю тебя, идиотка! Постойте-ка, дождь больше не идет… и даже очень хорошая погода. Я не заметила. Хорошая погода… - А эта девица с прядью! “Ученица”! “Одноглазка”! Я бы не держала такую в доме и десяти минут! Дерзкая, томная, вульгарная, кокетка, вертихвостка, динамистка! - Ты думаешь, она такая? - ААААА!!! Вот и малышка Фанни проснулась! - воскликнула Моника, меняя тон. Фанни стояла на пороге в кимоно цвета морской волны и слегка шаталась. Она зевнула: - У меня жуткая мигрень… думаю, я пойду попью немного минеральной воды… Я смотрела, как она пересекает кухню. Она и правда вульгарная. Я смотрела, как она пьет и с облегчением вздыхает. Она и правда томная. Она нам улыбнулась. - А как вы себя чувствуете? - Прекрасно! Замечательно! - ответили мы хором. - Вы лучше меня переносите вино. Моника заметила, что, наверное, мы просто меньше пили. - Ну просто я… я начала, и сорвалась с цепи. - Молодость! - кивнула Моника. Фанни кивнула в ответ, и решила пойти еще поспать. - Я ничего не выдумываю, - воскликнула Моника, когда дверь снова закрылась. - Поверь мне, она не проста. Но она - это ерунда. Просто девчонка. Вот когда они вчера заговорили о Ла Сангрии… Я задрожала! Я расхохоталась - Теперь Ла Сангрия! Да ты сбрендила! Во-первых, мы ее не знаем. Ла Сангрия недостижима! Она работает только с самыми известными дирижерами… - И тут же прибирает их к рукам! - Это ее дело! Не мое! Послушай, Моника, я не буду беспокоиться из-за женщины, которую Жан никогда не встречал и возможно никогда не встретит! - Вспомни о Мариэт де Ступ, - сказала Моника, и я почуствовала, что, может быть, мы действительно говорим о серьезных вещах. Мариэт де Ступ. Первая певица Жана. И моя тоже. Изысканный голос.Они вместе ставили Лючию де Ламмермур ( _Опера Гаэтано Доницетти)_. У них было много совместных проектов. Я ее очень боялась, ревновала… Она попала в страшную авиакатастрофу на пути в Бостон… - Тогда ты была молода, - сказала Моника, - но сейчас… Короче, я тебя предупредила. Поверь мне, смотри в оба! Твой муж сейчас становится известным дирижером. И у него нет живота. Заботься о завивке, следи за обьемом талии, крась ногти, даже на ногах. Будь красива и будь начеку, иначе ты рухнешь в обьятия первого попавшегося идиота, который будет заниматься с тобой любовью, рыдая, что его дочь провалила экзамен, а его сын разгрохал мотоцикл. Напольные часы пробили медленно, словно чтобы придать больше веса этому мрачному прадсказанию. Моника вскрикнула, увидев, который час, поцеловала меня и убежала, оставляя позади себя шлейф аромата лаванды и вербены. Только ледяной душ мог вернуть меня к жизни. Я дотащилась до ванной комнаты, толкнула дверь и застыла на пороге. - Простите! Мы с Фанни закричали одновременно . Она была голая и стояла в ванне с мылом в руке, неподвижная и ошеломленная. Я смотрела на нее, не в силах уйти, говорить с ней, двигаться, и сама она тоже не могла двинуться. Это противостояние, должно быть, длилось всего несколько секунд. Время, достаточное только для того, чтобы неизгладимо отпечатать в памяти плоский живот с треугольником волос чуть темнее пряди, очень высокую, почти детскую грудь, длинные ноги и родинку на бедре… Я еще раз извинилась и покинула ванную. Мне было необходимо остаться одной, подумать, обхватить голову руками, может быть, походить… Боже мой, какая хорошая погода! Ночной дождь умыл пейзаж, освежил краски. Грязь под ногами уже высохла. Тайные протоки потянули воду в глубины земли. Я тихо-тихо шла к могиле папы. Глава 4 Чужестранцы удивляются, видя кипарисы и могилы на краю садов, посреди виноградников, по соседству с домами. Это наследие времен, когда здесь текла кровь Религии. И для нас это не грустно. Смерть для нас имеет характер более домашний, более обыденный. Теодор Кампердон 1903 + 1945 Дикие травы бегут вдоль гранитной плиты. Четыре дня как мы в Фонкоде, а я здесь еще не была. Но я знала, что Теодор не сердится. Покой поднимался во мне, как каждый раз, когда я думала о папе. А ведь… должны были прийти болезненные воспоминания, слезы… В мае 1943 мама сказала ему: - Теодор, я знаю, что могу вам доверять… я должна вас предупредить… со мной может что-нибудь случиться… вот… Все было просто, уже много месяцев она была членом организации Сопротивления. Он выслушал ее, не говоря ни слова, потом покачал головой и положил руку ей на плечо: - Будь осторожна, моя дорогая, это опасно. Через пятнадцать дней он был арестован, и она узнала, что он был шефом Сопротивления в районе. Ни «до свидания». Ни «прошай». Исчезновение в ночи и тумане. И в конце бесконечного ожидания - возвращение. Это так прекрасно - возвращение! Возвращение из места, откуда не возвращаются. Он вернулся с бритой головой, легкий как тень, от него осталась одна улыбка. Увы, он задержлася лишь на неделю. Короткую благословенную неделю с окном его комнаты, открытым в царство и в великолепие весны. Кровать была поставлена под тем углом, под которым видишь все. Немного кустарника, немного камня, сосновый лес и виноградник, цветы в саду. Его душа вылетела в окно. Очень просто. Я не боялась. Я не понимала. Только подняв голову на плачущего крестного, на неподвижно застывшую в изголовье кровати маму, я поняла. Он вернулся к нам на такой короткий срок, потому что ему надо было нам сказать что-то главное. Нам троим, тем кого он любил. Своей жене. Своей дочери. Своему другу. Ему нужно было обьяснить нам, что жизнь продолжается, что жизнь должна продолжаться без него, и что он этим счастлив. В шестнадцать лет он написал в своей тетради: ”Вечером моей жизни я не попрошу у Божества ничего, кроме возможности закрыть глаза, глядя на этот покой”. Вечер спустился быстро, вот и все. Муравей спешит к моей босой ноге по гранитной плите, останавливается, сомневается, и отправляется в путь в другом направлении. О чем думает муравей? Я вот думаю о Теодоре, который любил вино, поэзию, деревья в вечернем ветре, лошадей цвета соли близкой Дельты, муравьев… малых сих, ткущих счастье. Почему Моника вспомнила о Мариэт? Почему она за меня боится? У меня нет сил жить. Отец, прости меня, ты был героем… Как же сложно, быть женщиной! Я счастлива, любима… но у меня нет больше сил жить! Слишком много супов, тряпок, пеленок, бутылочек, посуды, лука… представь себе: мы с Моникой не знали, как сказать «лук» по гречески! Глупо, а?.. И еще, слишком много девушек вокруг. Они очень красивы, очень обнажены, очень молоды… а вот мне… завтра мне будет сорок пять… И вдруг я поняла: я старше папы! Как я смеялась! Видел бы он Адмирала! Он уже старик! Его Аурелиан из лицея в Ниме! Ах! мы все здорово изменились. Кроме мамы. Она все так же красива. Еще красивее. Я хотела бы знать ее секрет. Возможно, я даже знаю его. Некий способ обращаться с болью. В пятнадцать я достаточно знала о любви, чтобы понять, что я не могу помочь маме. Я брала ее велосипед и ехала с Моникой кататься. “Смотри-ка, кузины”, говорили люди. Мне кажется, мы были гораздо очаровательнее. Это было прекрасное, очень грустное лето. Потом мама оправилась, и началось ее неумолимое восхождение… Хорошая погода. Я сижу в домашнем платье на могиле молодого отца, а все, наверное, собрались на кухне, где варится рататуй. Они подождут. Мне хорошо. Я останусь с тобой еще на минуту. Успею еще поплакать над новым луком… "_Кермиддья_"! Я вспомнила слово! Я встаю и не кладу ни жимолости ни асфодели, чтобы украсить твой сон, ибо знаю, что ты предпочитаешь цветы живывми, а не принесенными в жертву твоей памяти. И легок мой бег к охристому фасаду, у которого сам Фредерик Базиль (_художник-импрессионист_ )установил однажды мольберт, перед тем как идти умирать в Бон-ла-Роланд. Фанни уехала! Ни с того ни с сего. Она позвонила, потом сказала, что должна ехать. - Тебя везде искали, - сказал Жан, - но ты исчезла, а она не могла ждать. Она благодарит тебя за все. Почему она уехала так быстро? Я почти загрустила. Не слишком. Я сказала: - Все-таки, я хотела бы знать, почему она уехала так неожиданно… - А! - Жан махнул рукой, - мало ли что происходит в мозгу молодой девушки! - Ничего толкового, - заржал Альбин. - Итак? Мы завтракаем? Казалась, семья не испытывает ничего, кроме жестокого голода. - Я видела, что что-то готовится, но не была уверена, что это на завтрак, - сказала Вивиан. Вивиан страшно повезло в жизни. Она совершенно неспособна к домашнему хозяйству. Если вы желаете вызвать пожарников, попросите ее поджарить хлеб. Она еще не достанет масло, а вы уже услышите сирену. Вивиан это знает. И приобрела привычку мило говорить вам: - Я не предлагаю вам сделать майонез, я всегда его порчу. И это правда. Она говорит также: я прекратила гладить мужские рубашки, разделывать птицу, готовить суфле, потрошить рыбу, шить, вязать, штопать… Как она права! Земля продолжает вертеться, а ее муж и ее ребенок от этого не становятся ни более грязными, ни более тощими ни более несчастными. Только… этой домашней некомпетентности противпоставлено чудо ее великолепного голоса. Я преклоняюсь перед ее пением. Она живет. И мама, Сенатор, тоже живет. А я все еще спрашиваю себя, что буду делать позже, когда вырасту. Тем хуже для меня. Я слишком глупа. Я всегда даю себя поймать. Я не могу сопротивляться прелестям земной пищи. Вместо того, чтобы снова приняться за греческий, продолжить учебу или рисовать картины в жанре наивного искусства, я трачу львиную долю своего времени на кручение мельниц, чистку шпината, подготовку лангустов, а ведь существуют полуфабрикаты, мороженые продукты, готовые блюда, и, главное, никто ничего не заметит. Ах! Иметь талант - какое спасение для женцины! Правда, я, даже если бы у меня был талант, даже если бы мне дали нобелевскую премию “по совокупности достоинств”, я уверена, что извернулась бы таким образом, чтобы самостоятельно готовить банкет и прийти туда с опозданием и без прически. - Ты спишь, Людовика. - Я думаю о Фанни… - Об этой дуре! Уехать, как раз когда мы начали к ней привыкать! - пробурчал Альбин с полным ртом. - Я предполагаю, что это комплимент? - спросил его отец. - Она очень славная, - встрял Томас, - но у нее действительно, не все дома. - Она, главное, влюблена в папу, - уточнил Поль, кладя себе на тарелку половину того, что оставалось на блюде. - Да нет же! Нет! - возразил Жан. - Простая привязанность ученицы и все! Так Моника была права? У него нет живота, он обаятельный… - Привязчивые у тебя ученицы! - Они тебя целуют, когда ты входишь в класс? - Когда она будет дирижером, она сможет дирижировать только половиной оркестра, - сказал Поль, - со своей прядью она не увидит другой! Жан начинает нервничать: - А Селибидаш (_Sergiu Celibidache; 1912 -1996 Немецкий дирижер румынского происхождения_) мой мальчик, он что, дирижирует половиной? - Все равно, когда она входит в ванную… она ничего не видит. А я ее видел! Да! Жан смеется, он хороший игрок: - Вместо того чтобы пинать меня, вы лучше бы приготовили день рождения мамы! Все решительно на меня смотрят. Мой день рождения - большой летний праздник. Каждый год из-за даты он принимает размер национального торжества. - Я могу сделать вам рагу с бобами, - говорит Альбин, и все испуганно смеются. - Если бы можно было наловить достаточно раков… - Ага, как в прошлом году, мы тогда поймали двух, из которых один был такой маленький, что его выкинули обратно в воду! - Понадобится тридцать семь лет, чтобы набрать блюдо раков! - Что мы ели в последний день рождения? - Паэллу. Незримо пролетел ангел, голый под своей блузой, как Консепсьон. Паэллы не будет. - Мы что-нибудь найдем…. - В любом случае, мама ничем заниматься не будет! Мама ничем заниматься не будет! Они в это верили. Все. И я тоже. Так вот, праздничный стол, которым я не имела права заниматься, о котором, как я догадывалась, опьяненно шепчутся за моей спиной; стол, который блестел в их глазах и на моем горизонте - мне таки пришлось им заняться! Это не их вина. Бедные малыши, им не повезло. - Ты себе не представляешь, что с нами сделалось - говорила возмущенная Вивиан. Она с Томасом и мальчиками приехали к Меркуарану и увидели: “Ежегодный отпуск. Открытие 15 июля!” Мы все приготовили… - Все приготовили? - Ну, приготовили список: равиоли с дарами моря, жареный окорок со шпинатом, мороженное с орехами… Я была почти довольна, что местный трактир, более века кормивший всю округу, сменил время отпуска своего персонала. Меню казалось мне немного банальным. - Но что же мы будем делать? - убивалась Вивиан. Я необдуманно сказала: - Не беспокойтесь, мои дорогие! - и они перестали беспокоиться. Ловушка захлопнулась. Исступление праздника завладело мной. Праздник! Это такая необыкновенная радость - готовить праздник. Я вот думаю, не является ли праздник более прекрасным, более опьяняющим, когда его готовишь самостоятельно, чем когда он уже готов? Посреди праздника вещи - это просто вещи; до того, как занавес полностью поднят, они купаются в восхитительном свете надежды. А потом… готовить праздник, это способ сказать: Я вас люблю! голосом свечей, скатертей, пробок от шампанского, маленьких хлебцев, спеленутых вышитыми салфетками, раковинок хорошо сформованного масла, цветов на столе, изысканных соусов, сладких кремов и непривычного и потому опьяняющего церемониала. Короче, ловушка. Я не очень хорошо знала, что “я им сделаю”. Чисто случайно, я заехала в супермаркет в тот знойный час, когда все переваривают свой гуляш или там говядину по-пастушьи. Карусель Рудуду исчезла, чтобы уступить место свиной колбасе. Внутри очень свежо, у кассирш свитера и насморк. Как представить себе в этом американизированном супермаркете, что снаружи полдень и лето? Что рассудительные люди предаются сиесте? Что жара распластывает собак в тени платанов? Что дети, дерзкие и счастливые, пересекают изжаренные под солнцем виноградники, жуя кислые освежающие усики? Что земля трескается, а над ней летят тяжелые насекомые, то бронированные, то бархатистые? Здесь купаются в кондиционированном воздухе. Я чихнула и одна их кассирш эхом ответила мне. В углу рыбного отдела мой взгляд привлекла огромная корзина, кишащая темными тварями. - У меня красивые раки, - сказал мне продавец. - Они вам нравятся? Нравятся ли они мне? Да я уже видела их с кремом вокруг курицы… - Я мог бы попытаться уверить вас, что их поймали в Севеннах, но я предпочитаю быть честным: они югославские! - Знаете, я не расистка. - Они прилетели на самолете, - сказал продавец со значением. - Я вот никогда не летал на самолете, а они летали! Я попросила четыре дюжины, он посоветовал мне взять пять. Причина показалась мне темной, но я не просчитала нужным ее оспаривать. - Поместите их в воду, приехав домой, это доставит им удовольствие. На обратном пути несчастные пускали пузыри и расползались, свежесть таза с водой их явно оживила. - Ты их ловила? - спросил Поль. Октав был схвачен за кончик носа, а Игнасио разозлился, потому что ему мешали положить одного в люльку Вивет. - Она его хочет! Она его хочет! - кричал он. - А теперь, - сказал мне Жан, знаешь, что ты будешь делать? Ты пойдешь в свою комнату и ляжешь. Ты достаточно сделала, любовь моя. Отдохни. Отдохни. Тягостные слова! Я слишком устала, чтобы отдыхать. Я свирепо сражалась, но они все были непоколебимы. - Иди отдыхать! Но как отдыхать, когда столько надо делать? Едва я лягу, как на меня нападут мытье посуды, подметания, возгорания, протирки, полировки, стирки, насморки…! - Иди отдыхать! Я послушалась. Я бросилась на кровать. Но мне было плохо. Кровать была разворочена и полна старых крошек. Стыд. Ее нужно полностью перестелить. Я это сделала. Потом я подмела и вытерла пыль в комнате. Это заставило меня подумать, что я не заглядывала к Фанни с момента ее отьезда. Я пошла туда. Кроме раскрытой кровати, казалось, покинутой только что (ее запах еще витал в комнате) все было в строгом порядке. Фанни… она уехала… Я сложила одеяла, перетянула матрацы, открыла окно. Потом в едином порыве я полностью убрала комнату Игнасио. Потом комнату, где спали Моника и Пьеро. Потом я имела несчастье пройти мимо комнаты мальчиков. Дверь была раскрыта, ужасное видение привлекло меня, как вспышка. Я шагнула назад и вошла. Опыт из Маленького химика ХХ века тошнотворно дымил под пугающими постерами Dirty Corpses. Кровати разворочены, как циклоном. Я нашла горшок меда, наводненный муравьями, семнадцать пустых бутылок из под Колы, начатое яблоко, заплесневевший торт, смятые салфетки, стаканы с соломинками… МОИ щипчики, я их ищу с момента нашего приезда, вот они, совершенно испорчены! Залеплены клеем, только выбросить. Верблюжата! Я издала долгий стон и закрыла глаза. Увы, когда я их снова открыла, картина не изменилось. Ну как они умудряются создавать такой беспорядок?! Повсюду вещи, одинокие носки, грязные джинсы, книги, журналы… оставалось только срочно всем этим заняться. Я занялась, и должна сказать, что уступая моему пылу комната начинала принимать вид. Я подоткнула юбку домашнего платья, обернула вокруг нее завязки фартука «для больших работ», повязала вместо косынки дедушкин клетчатый носовой платок. У меня были черные от грязи ноги, а руки… их надо было вскипятить, чтобы снова увидеть, но я была довольна, я видела прогресс. Вопли мальчиков: Мама! Мама! Я обмерла. Что произошло, почему они так кричат? Только бы Игнасио, или Вивет… От волнения, я перевернула Маленького химика, я поскользнулась на ферроцианиде калия, как сумашедшая, не выпуская ведра и метлы, скатилась вниз по лестнице, и оказалась посреди светского раута. Из глубин Авгиевых конюшен я не слышала, как они подьехали. А ведь перед домом - настоящая Армада! Черный мамин лимузин с круглым трехцветным значком Сената, машина "Миди Либр" (_Газета, выходящая на юге Франции_), машина Радио Монте Карло. Фотографы, молодые люди в джинсах, устанавливают микрофон под деревом Иисуса. Равье, мамин шофер, маленький, коренастый, одетый в республиканскую лазурь* ( _игра слов: bleu roi - «королевская лазурь» в противоположность bleu republicain - республиканская лазурь_), посасывает неизменную спичку, которую он прекращает жевать только под Марсельезу, в минуту молчания и цветного салюта. Я все замечаю краем испуганного взгляда под сдвоенный крик мамы и Жана. - Что с тобой, дорогая моя? У вас был пожар?- орет мама. Я чувствую, что Жан разьярен. - Браво, - цедит он сквозь зубы. - Не фотографируйте мою дочь, - кричит мама удивленным журналистам. - Она сейчас переоденется! Никто не торопится пожать мне руку. Я их понимаю! Я грязная! Мама, не прикасаясь, увлекает меня внутрь дома. Сперва - душ… она следует за мной в ванную и вдруг я вижу что глаза ее полны слез. - Мама, что с тобой? Она улыбается. - Ничего страшного. - Она осторожно утирает слезы. Раз, и никаких следов… - Что с тобой, мама? - Ты знаешь, когда я возвращаюсь сюда, все воспоминания возвращаются вместе со мной… а потом я уже давно не видела Альбина… когда он только что вышел, мне показалось… Ее голос ломается, она достает сигарету. Моя мама много курит . Я вылезаю из своих лохмотьев и остаюсь неподвижная, голая и задумчивая. Это правда, Альбин похож на своего деда… это говорили уже, когда он был младенцем, это говорили, когда он был маленьким мальчиком, но сейчас мама впервые увидела молодого мужчину, с чертами лица молодого мужчины, которого она любила. - Дорогая моя.., - говорит мама. - Моя дорогая, ты измотана… Они все уже загорели. А ты нет. Ты вся бледная. Хуже: у тебя серое тело. Ты была такая черная на пляже в Гро-дю-Руа, маленькая девочка… моя маленькая девочка. Я принимаю душ не оборачиваясь - Будь внимательна. Я оборачиваюсь. - Внимательна к чему? - К своему счастью. Твой муж скоро станет известным дирижером… - … и у него нет живота. - И у него нет живота! Вот именно. Ты не могла бы получше причесаться? Не могу. У меня грязные волосы. У моих волос идиотский вид. У меня серое тело. У меня серое сердце. Я спасаюсь в своей комнате и надеваю маленькое платье в цветочек . В окно я вижу Адмирала, он идет к нам пешком. Это ритуал, он всегда просит высадить его у вьезда в Фонкод. Он идет через виноградники, как шел когда-то давно, на заре юности, с Теодором. Только сейчас он опирается на палку. Железным острием он трогает ствол платана, отодвигает лист, находит кремовый, свежий шампиньон, катает кусок кремния. Он вдыхает запах земли, слушает жабу… - Адмирал постарел, - говорит Сенатор, выдыхая дым через нос. - Это больно видеть… Мальчишки бегут к нему и обнимают. Они очень милы. У него никого нет кроме нас. Крестный - старый рыцарь моей матери, ангел -хранитель памяти. Я вижу, что он достает бумажник… Альбин наклоняется к его уху… маленькая бумажка Альбину. Мы обе улыбаемся из окна. Крестный никогда не мог устоять перед латинским стихотворением, и мальчики это знают. Но если они учат Горация, Вергиллия и Овидия, то больше для того, чтобы доставить ему удовольствие, чем ради денег. Мама смотрит на меня, гладит мои ужасные волосы. - Я люблю тебя, - говорит она застенчиво. Потом, без перехода, просит меня спросить у Равье о жене. - Ему это доставит удовольствие. Ей будут удалять яичники… - Опять!? Я не знаю ни одной женщины у которой было бы столько яичников, как у М-м Равье. Мама уже на лестнице, момент нашей близости закончися, мне остается только следовать за ней и пытаться делать хорошую мину в семейной обстановке: расслабленную, провинциальную и очень домашнюю, какой и должна быть мина при интервью Сенатора. Я страдаю. Я чувствую себя уродливой со всех сторон. На этот раз журналисты пожимают мне руку. Фотограф делает снимки Жана, щелк! перед маленькой Дианой в беседке, щелк! облокотившись на вазу из Андуза, щелк! - перед бассейнами с индийскими маками. - У тебя усталый вид, - беспокоится Адмирал, обнимая меня. Потом он берет меня за руки. - Если бы ты знала, как я рад успехам Жана! Все говорят о нем! - Fama volat - хитро констатирует Поль. И останавливает Адмирала у которого уже рука на бумажнике - О! нет, Адмирал, не за два слова! Не издевайтесь! Миди Либр делает фотографию четырех поколений: мама, я, Вивиан и Вивет. Четыре поколения! - кричит в восторге журналист, поднимая стакан, который Жан не прекращает наполнять “карфагенским”. Облокотившись на свой лимузин, Равье пьет не пьянея и молчит, загадочный взгляд за чернымим очками придает ему вид гангстера. Я пользуюсь затишьем, чтобы спросить его. - Это будет Окончательная…, - обьявляет он мне будто комментирует серию препятствий, которым противостояли органы его жены. Он пахнет чесноком, и этот запах смешиваетмся с запахом Шалимар, который щедро использует моя мать. Крестный подносит палец ко рту, чтобы я замолчала: мама говорит в микрофон Радио Монте Карло. Твердой рукой она схватила Жана, Вивиан и Томаса. Сенатор не та женщина, чтобы оставить в тени успех своего зятя. Она хорошо говорит. Жан хорошо говорит. Вивиан с Томасом тоже. Они держатся естественно. Профессионалы. - Секрет успеха семьи? - спрашивает журналист. - Работа, - просто отвечает моя мама. Как это верно! Я об этом кое-что знаю. Мальчики смотрят на бабушку с восхищением. Они обожают ее, она такая красивая. Она так свежо выглядит! Счастье для глаз в такую жару. Гладкая девушка с белыми волосами, она похоже, одета в ванильное мороженное. Запись закончена, мама зовет мальчиков и обвивает их руками.: - Дорогие мои! Я хотела бы выпить капельку воды из источника… Они уже на дороге. - Дорогой друг, - говорит Адмирал, доставая свои плоские часы, на которых выгравированы луна и солнце, - моя милая подруга, я не хочу обходиться с вами грубо, и укорачивать эту короткую втречу, но если вы должны ужинать в Марселе сегодня вечером… Как, они не остаются? Они только проехали мимо? Они не приехали на мой день рождения? - Я думала, вы останетесь на 14 июля… - 14 июля я держу речь в Эксе! - отвечает Сенатор. - А что, здесь будет 14 июля? Мама восхитительна! Она даже не помнит, что 14 июля произвела на свет дочь. - Это сколько тебе стукнет? - спрашивает она. Ответ заставляет ее заорать. - Сорок пять лет? Какой ужас! Моей дочери сорок пять лет? - Совершенно не важно, - галантно говорит крестный, - вы выглядите моложе. Миди либр и Радидо Монте Карло укладывают свой материал, мальчики возвращаются от источника, мама задумчиво пьет. - В твоем возрасте я была одна уже… долго, - говорит она. Она отворачивается, и ее взгляд останавливается на Жане. Он здесь, в нескольких шагах от нас, болтает с журналистами. Он смеется, расслабленный, счастливый. Мы смотрим на него. Это так загадочно, так пугающе - мужчина… - Надо тебе научиться быть эгоисткой, - говорит мама, не отводя глаз от Жана. Он приближается к нам, и она отвечает на его улыбку. - Ах! Этот дом, - говорит она, указывая на фасад, - как мы его любим! - Вы никогда сюда не приезжаете, - упрекает Жан. - В день, когда я больше не буду сенатором, вы увидите! - В день, когда вы больше не будете сенатором, - он целует ей руку - вы будете президентом республики! Все восхищенно смеются, Сенатор говорит, что это очень возможно, Адмирал говорит, что страна сможет только похвалить себя за это, а дети уже видят себя за столом в личной столовой в Елисейском дворце. - Я немного пройдусь, - говорит мама Равье, - вы нас подберете после служб. Но я не могу вот так дать ей уйти! Я же многое должна ей сказать! Тибер болен, арендатор ворует у нас, чердак протекает, шторы в голубой комнате сожжены временем, оливковые деревья… но она останавливает меня жестом красивой ухоженной руки: - Все что ты делаешь, сделано хорошо! Если Фонкод еще живет, то только потому что ты заставляешь его жить. Так что спасибо, карт бланш! Хорошо. Она удаляется с Жаном и детьми. Адмирал удерживает меня за руку и смотрит вокруг, как будто боится, что его услышат: - Это поразительно - как Альбин похож на деда! Мне только что показалось, что я вижу Теодора. Твоя мать должно быть была потрясена, но она такая мужественная! однако…(он еще понижает голос)… она кажется мне усталой, это больно видеть… Мы мелкими шагами идем к службам. Равье устроился за рулем своего лимузина и ждет нашего исчезновения, чтобы завести мотор. Адмирал опирался на мою руку, и по весу его руки я чувствовала, что он очень старый и усталый. Тяжело представить его карабкающимся на деревья, бегущим по кустарникам, атакующим почву лопатой со своим товарищем по играм… Он говорит: “Какая красота”! “Какая красота!”, приветствуя пейзаж и отказываясь видеть башни Зону Урбанизации. Их здесь нет, говорит он с достоинством. Часто люди смеялись над ним. Он был такой ухоженный, что казалось он носит с собой чистые перчатки и гетры. Так изысканно вежлив, что это оскорбляло нашу естественную грубость. Так скромен, что было невозможно предположить, что он был первым в выпуске Морской школы в 1925. Можно было подумать, что он никогда не плавал! Несколько лет назад, после ужина у друзей, некий господин, немножко чересчур выпив, спросил у меня, сквозь свой малиновый бокал перед лицом десятка гостей, был ли адмирал любовником моей матери. Это был единственный раз в моей жизни, когда Жан при мне дал пощечину, да таким красивым движением, что все чуть не заапплодировали. Можно было подумать, что это взмах к началу Пятой симфонии. Жест былв великолепен и не испортил вечера. - Я прошу вас меня извинить, - сказал господин и поклонился. На следующий день он послал мне три дюжины великолепных роз, которые я отдала консьержке. Поль бегом возвращался к нам. Адмирал смотрел, как он приближается и когда он был совсем близко, начал отрывок из Лукреция так будто речь шла об обычной беседе: Si nunc primum mortalibus adsint Ex improviso , ceu sint objecta repente… Я с удивлением услышала, как мой сын продолжает: Nil magis his rebus poterat mirabile dici Aut minus ante quod auderet fore credere gentes. - Хорошо- сказал Адмирал. А потом вздохнул. - У них есть достоинства, у этих детей. Больше, чем было у нас в их возрасте. Мы только и делали, что слушались. Они выбирают! - Жалко, что вы не остаетесь с нами на день рождения мамы, Адмирал! Она нам сделает курицу и раков. Крестный взял мою шероховатую руку и задержал ее в своей: - Людовика, маленькая пчелка, ты отдаешь всю себя, твои ногти сломаны! Будь осторожна… Поль слушал нас навострив уши, с уверенным инстинктом детей, постигающих проблемы взрослых. Но мы уже присоединились к маме, медленно подьехали машины, пришел момент расставания. Мама склонилась к дверце лимузина и доверительно сказала мне: - Я пришлю тебе питательный крем для глаз….Фантастический! Ты увидишь, результаты огромны! - Спасибо, мама. Кто-то спросил: - А Игнасио? И правда, было от чего беспокоиться! Его не видели c полудня. А ведь всем известно, что нежданный ребенок часто делает глупости. Кроватка была смята, но в комнате его не было. Мы начали сходить с ума. Крики “Игнасио! Игнасио!” становились все беспокойнее, я уже думала об организации облавы, когда из ванной послышался слегка раздраженный голос: - Ну что? Игнасио нашелся! Он как раз увлеченно засорял слив туалета содержимым пакета с тальком, сыпал его в воду. - Я делаю молоко, - сказал он с широкой улыбкой. Он не понял, за что его шлепнули по попе. - Почему ты это делаешь? - спросил он с болезненной гордостью. Я бесилась, а вокруг все смеялись. Ну ладно, если так, тем хуже для них: я не буду сегодня готовить ужин! К моему огромному удивлению никто не протестовал. Они даже сказали, что это хорошая идея. Что все просто пойдут на бал и на праздник. И будут есть полосатую карамель и арахис. Не нужно ужина. - А ты? - спросила я Жана. Он тоже пойдет на праздник. Все пойдут на праздник, даже маленькая Вивет, даже паршивец Игнасио, засоритель клозетов. Даже я. Хорошая идея! Мы все втиснулись в машину Жана и приехали на большую поляну, где раскинула свои шатры ярмарка. Закон вечера: никто ни в чем себе не отказывает. Общесемейнай кутеж. Каждый вытащил билет гороскопа из железного крашенного ящика гадалки. Полю было обьявлено, что у него скоро будет приключение с женщиной, брюнеткой с огненным темпераментом, а я узнала, что меня скоро призовут в армию. Все это в аромате вафель, блинов, в шуме карабинов, направляющих яйцо в струю воды и в хрусте поп-корна в челюстях детей. Усатый гигант скручивал карамельную массу в зелено-розовые клубочки. Картофель жарился в огромном тазу, а под платаном нас ждал подарок: африканские острые сосиски, жаренные на открытом огне и засунутые в хлеб, который они щедро поливали хариссой *(_острая североафриканская приправа на базе перца и масла_), гарантируя едокам ожог внутренностей. Мы выиграли килограмм сахара - радость! бутылку шипучего вина - фиеста! Все кругом орало, корчило рожи, было усыпано блестками, извращено и наивно. Нам было хорошо. Вивет удивленно хлопала глазами на чудеса ночи и сосала краешек вафли. Я беспокоилась, глядя на ее маленькое личико, но Жан увлек меня танцевать на площадку утоптанной земли, опоясанную лампочками и трехцветными гирляндами. Вивиан и Томас уже танцевали, приклеенные один к другому. Дети покупали конфетти. Разноцветный ласковый дождь. Дождь на волосах, дождь на шее, дождь во рту… иногда эти маленькие мерзавцы собирают конфетти на земле. Я это знаю. Я сама так делала. Оркестр “Тони Дьяволо и его бойз” стучал, как бригада плотников, тряс маракасами, как трясут яблоню…Я уже несколько мгновений не видела Игнасио. - Расслабься! - говорит Жан раздраженно. Да, мне надо бы расслабиться. Почему не могу расслабиться? Все хорошо. Никакого мытья посуды сегодня вечером, завтра большой праздник. Все хорошо. _“Класс! Бабуля беременна!”_ Оркестр поет последний хит, который все, кажется, знают наизусть. Пары, которые танцуют вокруг нас подпевают парням Тони Дьяволо: “ у нас будет маленький дядюшка он будет настоящий лапушка” И когда подходит припев, под лампами наступает исступление. _“Класс! Бабуля беременна!”_ Отдыхающие поют и скачут, словно радуются беременности бабули. Жан смотрит на меня с легкой шутливой улыбкой в глазах. - Как тебе такая перспектива? - спрашивает он. Да он смерти моей хочет, этот тип! А потом, интересно, как это бабуля могла бы забеременеть? С начала отпуска нас преследуют неудачи, разве что в меня снизойдет Святой Дух, но это, Слава Богу, не часто происходит. С края площадки на нас смотрят дети. Альбин держит Вивет на руках, а Поль взял Игнасио на колени. - Ты не любишь детей? -дразняще говорит Жан. - Посмотри-ка на это! Это прекрасно, как хлеб, совершенно, как солнце, непреложно, как соль, прямо, как стрела! Это очень просто, если бы у меня были средства, я бы имел ферму. - Ферму? - Целую ферму детей! Ведь так прекрасно слышать как они жужжат, копошатся, резвятся в доме. У меня должно быть задумчивый вид, он целует мои волосы и шепчет: - Я знаю, что тебя все достало, мы уедем с тобой вдвоем, как последние эгоисты… Я думаю об этом столько же сколько и ты. …может быть больше…мы уедем вдвоем… и я сделаю тебе двойню! - Негодяй! - говорю я нежно точно в тот момент, когда музыка заканчивается. Тони и его бойз вытирают лбы. Перерыв, пары расстаются, мы еще ненадолго остаемся в объятиях друг друга… - Поехали домой, - шепчет Жан. Возвращаемся пешком, мы оставили машину Томасу и Вивиан. Игнасио мужественно идет сам, мы передаем друг другу Вивет. Взрывы криков доносятся до нас с ярмарки, мы слышим маленькие машинки, которые сталкиваются в снопах искр: “ Вперед, господа, стоп на красный свет! Ногу на тормоз!” приказывает женский голос в громкоговорителе. Потом понемногу все это теряется , растворяется в просторе природы. - Жалко, что там не было кузин! - Ничего не жалко, - отвечает мне Альбин, - ты слышала оркертр? Жуткая дрянь! - А потом они дебилки, - говорит Поль, и похоже, он по ним ужасно скучает. - Им всего-то надо было не уезжать! - Как по заказу в лЭгуале дожди! - продолжает Альбин. - Они там отморозили себе задницы, пока ходили смотреть на восходящее солнце! - А оно не взошло! - Кстати, вы видели Мадам Леблез? - Нет. Она была на балу? - Она не покидала вас взглядом! Мы-то быстро спрятались! С тех пор, как мы знаем, что она пристает к мужикам, мы начеку! Правда, Игнасио? - Я - начеку, - говорит Игнасио, зевая. Короткая тень галопом приближается к нам, Октав. Наши шаги отдаются на дороге Фонкода. Вивет спит на руках у Жана. - Ферму! -повторяет он. Я смеюсь и чувствую, что этот смех рождает добро вокруг меня. Альбин берет свою уснувшую племянницу, и Жан ласково обнимает меня за плечи. Игнасио идет с закрытыми глазами, его маленькая рука цепляется за мою, у меня не будет никаких сложностей с тем, чтобы уложить его в постель. Ни его, ни Вивет. Мою ферму. Когда я вошла в нашу комнату, Жан уже лег. Он насвистывает мотив Пере и смотрит на меня. Я медленно снимаю кольца… эротический момент. Жан потягивается и говорит мне: - Если ты идешь на кухню… Восхитительная формулировка, если хочешь получить то, что ты вроде бы не просил. Он желает стакан халодной воды. Я слышу, как он кричит, когда я выхожу из комнаты: - Быстрей возвращайся! Я лечу! К сожалению, включив свет на кухне, я еле душу крик ужаса. Раки на потолке, раки на стенах, раки в раковине, процессия раков на каменном полу… Я должно быть плохо закрыла таз и несчастные югославы выбрали свободу. Я их собираю, ловлю, отлепляю, сгребаю вместе, считаю. Посмотрим, пять дюжин - это получается шестьдесят раков. Напрасно я считаю и пересчитываю, я нахожу только пятьдесят девять. Я ищу шестидесятого в самых темных углах, на дне шкафов, под раковиной… я не нахожу его! Зато остальные пятьдесят девять тут-же готовят новый побег. Есть только один выход: варить сию-же минуту. Я приношу стакан холодной воды Жану, который напрасно протягивает ко мне руки. Кажется, он сердится, видя что я снова ухожу. Он ревнует к ракам, и я иду быстро-быстро, чтобы не огорчать его и вернуться как можно скорее. Я режусь, разрезая морковь, колюсь гвоздикой, я плачу от лука, я чихаю от перца. А потом вода закипает и немного грустно видеть как эти живые существа становятся красными и неподвижными. Мой праздник начинается с огромной жестокости. Я наклоняюсь над этим кипящим убийством. Оно хорошо пахнет. Это будет обьедение. Настоящая обьедаловка, как в доме Людоеда. Пахнет свежей плотью. Я могу спокойно идти в постель. Раки больше не движутся. Добрый Боженька очень быстро наказал меня за убийство: Жан уснул. Глава 5 Утро праздника, как ты прекрасно! Каждый в доме просыпается зная, что этот день избран, чтобы что-то отпразновать вместе. Праздник. Все сегодня будет непривычно, неповторимо, сопережито. Будут разбиты хрупкие вещи, будут сьедены вкусные вещи, будут сказаны праздничные слова. Все уже знают, что после этой радости будет немного грусти. Но кто отважится отказаться от праздника, даже зная, что тот мимолетен? Они все мне помогали так хорошо, что можно было подумать, что Консепсьон здесь. Эта… Уж я ей скажу пару слов, по ее возвращении… К счастью, она обожает своего сына, и я знаю, что и при самой безумной любви она нуждается в Игнасио, в том, чтобы его видеть, обнимать, шлепать - короче, доказывать ему свою привязанность. Все делали уборку. Альбин пел “Это мамаша Леблез подарила мне своих котят! Она целует, целует, целует и целует всех подряд!” и смеялся от радости. Полю поручили разложить столовое серебро. (Надо же получить пользу от сеанса чистки). Выбрали кружевную скатерть и разложили на ней приборы, при виде которых великий князь Старой России пускал бы слюни от зависти. Три разрозненных стаканчика для яиц всмятку, вилки для пирога с перламутровыми ручками, подставки под блюда с вензелем des Bains de Fauncaude, забитые солонки из синего стекла… все разрозненные и бесполезные вещи, которые, однако, имели право быть здесь, ничтожные крошки, затканные нашими воспоминаниями и нашими надеждами. Даже Октава помыли шампунем Виветет, и он пах хорошо ухоженным ребенком. Октав. Он тоже знал, что сегодня праздник. Щенок, заброшенный случаем в нашу семью, он все в ней принял с естественной для собак безоговорочностью. Годы преданной службы. Какое терпение, какая любовь! Я хотела сказать: какое смирение, - но собаки не смиренны, поскольку счастливы. Рождение наших детей, визиты наших близких, взрывы нашего смеха, наши крики радости, наша беготня в лесах, это не только наша жизнь. Собаки делают из них свою. И когда у нас нет больше сил переносить вес этой жизни, они приходят положить свою морду на наши колени, и груз чудесным образом становится легче. Конец мира наступит в тот день, когда собаки потребуют независимости. Томас и Вивиан исчезли сразу после полудня. Альбин смотрел за Вивет. Поль и Игнасио помогали мне делать торт дураков. Вкуснятина. И хорошо названная, потому что требует очень средних умственных способностей. Я приготовила первый накануне моего пятилетия и готовлю каждое 14 июля всегда удачный, сложенный из печенья, смоченного кофе и скрепленного кремами, патокой и различными вареньями. - Это будет вкусно! - говорил Поль с видом сластены, делавшим из него совсем маленького мальчика. А Игнасио отвечал ему серьезно: - Сегодня Праздник! Только пока делался красивым дом, взбивалось желе из смородины, сыры раскладывались на листья винограда, разложенные на деревянном подносе, прошло время, час Праздника приближался, а моя внешность все еще не была на высоте декораций. Я поспешила в ванную, быстро помыла голову, накрутила на бигуди несколько прядей, чтобы они сохли во время последних приготовлений, и оделась. Не совсем так, как мне бы хотелось. В последний момент оказалось , что нигде нет моего белого платья… я, должно быть, забыла его в Париже… и флакон духов тоже… тем хуже, духи запрещены поварам и портят соусы. Итак, я оделась и на латье накинула блузу Консепсьон. - Ну вот, девочка моя, - протянул Жан, завязывая перед зеркалом галстук. - Мы рассердились? И начали надевать что-то под блузу? А служба? Я глупо смеялась, как смеешься, когда очень счастлив. Я слышала, как машина Томаса остановилась под нашими окнами. Все здесь. Больше не надо волноваться, мы можем празновать. - Угадай, что мы тебе привезли! - кричала Вивиан, тряся пакетом от кондитера. Я поняла, прочтя на коробке «Пезена». Пирожки Мольера. - Мы попали в пробку, это было ужасно! Но пирожки Мольера это не просто пирожки, это пища духа! В этом вся моя дочь. Человек искусства. Она не сумеет сварить вам яйцо, но преодолеет пробку 14 июля, чтобы привезти пирожки, не будет есть сама, но привезет вам из Вены знаменитый торт отеля Саше. Я покормила Вивет, пока ее родители наводили красоту, я уложила ее, потом одну за другой воткнула свечи в торт. Боже мой, как их много!.. 42, 43, 44, 45. - Это все? - спросил Игнасио. - Думаешь я еще не слишком старая? - Что значит - старая? Альбин обьяснил: - Мадам Леблез старая. - Мадам Леблез “штучка”! - заявил Игнасио со сведущим видом. Видя общую радость, он повторил: “Мадам Леблез - это “штучка”!”, что обещало нам чудный сеанс чистки серебра, в случае если она вернется. Наш смех привлек Жана и молодую пару: - Что происходит? Не смейтесь без нас! Жан пытался тащить меня, но я хотела снять блузу и причесаться. - Проходи же, бери свой бокал шампанского! Действительно, почему бы нет? Бутылка ждала нас на террасе с видом на заходящее солнце, падавшее за холм и оставлявшее на небе красную роспись. Льдинки звенели в ведре, давно оно не отбрасывало столько огня. - Праздник начался? - спросил Игнасио, не в силах больше ждать. Тогда пробка вылетела очень далеко в высокие ветви акации. Начался Игнасио хрипит. Он считает, что ему мало налили. Надо следить за ним. Он легко пьянеет. Жан протягивает свой бокал к моему, и это производит легчайший шум, хорошо подходящий к часу и освещению, которое изменяется от пурпурного к синему. Необыкновенная тишина царит над виноградниками. Вдруг Поль испустил крик. Странный крик. Восхищенный крик. Слегка испуганный. - Папа! -прохрипел он. - Смотри - Венера Виноградников! Мы окаменели, как те семьи Помпеи, которые небесный огонь на века оставил неподвижными под пеплом, а позже разрушил свежий воздух . К нам идет чудо. Богиня проснулась. Своим бессмертным шагом она пересекает виноградники и направляется к дому. Она далеко, но мы уже знаем, что она красива. Складки ее длинного платья плещутся в вечернем воздухе. Она разрубает борозды поля, как волна. И вдруг она видит нашу окаменевшую группу и поднимает идеальную руку над витыми шнурами своей шевелюры. Она испускает мелодичный крик радости. Крик, который возвращает нам способность двигаться. Богиня живая, и Жан потрясенно шепчет: - Это не Венера Виноградников, это Ла Сангрия! Ла Сангрия! Самая великая певица века в нашем саду! Серафина-Козетта Сангрия, та, которую журналисты всего мира зовут “Недостижимая Донна”, ”Inaccessible Dona”! Она поднимается по ступенькам террасы, такая легкая, несмотря на габариты. Она подходит к Жану, как Орлеанская Дева подошла к Королю Франции. Она целует его руку. - Я целую музыку, - говорит она Жану, а тот растерянно отбивается. Этот голос! Созданный, чтобы оплакать горе и воспеть радость. Такой огромный, что он одновременно и скала и источник, и небо, и птица. Этот голос такой знаменитый, что слыша его, невольно думаешь, заплатил ли ты за место… - Если бы ты знал, что мы сделаем вместе, - сказала она моему мужу. Ошеломленная семья все еще неподвижна. Ла Сангрия поворачиватся к нам и смотрит на нас, такая веселая, такая радостная, что кажется, будто ей на двадцать лет меньше. Кстати, сколько ей лет? Сорок, сто тридцать, двадцать пять? Я знаю все, говорит она. Все! Она идет к Вивиан и Томасу, она их обнимает: - Я знаю, что ты поешь, о diletta! Я знаю, что он отдал свою единственную дочь музыке и музыканту! Я плакала, когда узнала! (Она поворачивается к мальчикам) Я знаю так же, что есть двое малышей…O peccato! сколько будет несчастных девушек! - восклицает она. Они будут оплакивать эти красивые глаза! Потом она заканчивает свою инспекцию мной и открывает обьятия: - А это, это La Mamma! Безнадежность затопляет меня. - Достойная работница, La buona Mamma, - настаивает она голосом Малибран (_Мария Малибран, колоратурное меццо-сопрано, одна из выдающихся певиц 19 века_), детально рассматривая меня, как под микроскопом. Боже мой! мои бигуди, моя блуза… У меня шикарно выходит в выгодном свете представляться фанатикам моего мужа. - Buona, buona…ты все отдаешь…Родная, дорогуша, у тебя едят сердце… Потом она застенчиво спросила: - Я могу остаться? - О! Мадам! - стонет Жан и целует ей руку. - Мадам? Ты ведь не будешь звать меня Мадам? Говори мне “ты” и “Серафина”! Серафина? Вот они уже где! Жан сопротивляется, красный от смущения. В мире, наверное, существует человек десять, которые зовут Ла Сангрию по имени. - Ты привыкнешь! - решительно заявляет она, просовывая свою руку под его. - Если бы ты знал! Я была в ванне, я слушала Шуберта… Превосходно! Тогда я сказала: “Почему я не знаю его? Он создан для меня!” Затем я завтракаю у Пуана. Мадо, она от тебя без ума, рассказывает мне, что ты проезжал, и где ты живешь! И о твоей семье! Обо всех! И вот я приехала! Это не прекрасно, а! - Это чудестно, - говорит Жан. - Что я вижу? Вы еще ничего не пили! - Это правда, и я хочу пить! Она разразилась вагнеровским смехом и опустошила бокал шампанского с умопомрачительной скоростью. - Хорошее! - одобрила она. - Оно хорошее, дай мне еще. Я ускользнула на кухню, лихорадочно сорвала бигуди и блузу и попыталась причесаться перед зеркалом над раковиной. Поль последовал за мной: - Она забавная! Сколько ей лет? Это заставило меня вспомнить о свечах в пироге идиотов и я поспешила бросить их в мусор. - О! - сказал Поль. - Это было так красиво! - Я не знаю ее возраста, - обьяснила я ему, - и нет никаких причин , чтобы она знала мой! Иди скорее добавь тарелку! Пирожки были теплые и я отнесла их на террасу. - А это кто такая? - спросила ла Сангрия, увидев меня. - La Mamma, - ответила я ей, протягивая пирожки. Снова она разразилась смехом и подмигнула мне, как старой приятельнице. Потом, с полным ртом, прожевала вязкую от теста фразу: - Фто йа эм? Вивиан поспешила: - Это пирожки с вареньем и с мясом, которые делают только в Пезене, мадам, пирожки… - …Мольера? - закричала уже проглотившая ла Сангрия. - Пирожки Мольера! Но это же надо есть на коленях, несчастные! На колени! Она взяла по пирожку в каждую руку и, к нашему изумлению, действительно упала на колени. Ибо это женщина, которая никогда не выдумывает и которая живет точно так, как она говорит. Если она говорит “Погода такая хорошая, что хоть в обморок падай», она падает на землю без чувств. Если она восклицает: “Это Грустно до слез!”, слезы текут. Если она заявляет: “Я без ума от счастья!”, она выдирает себе волосы с истерическим смехом. Жан подскочил, поднял ее, и мелодичный голос снова потребовал шампанского. Жан сделал незаметный знак своему зятю, чтобы тот поставил в холод несколько бутылок из резерва. Я полетела заниматься трюфелями, а мальчики, наступали мне на пятки. - Легендарная! Невероятная! Великолепная! - воскликнул Томас, и исчез в погребе. - Она очень известная? - спросил Альбин. - ОЧЕНЬ, - ответила я. - Она очень хорошо поет? - спросил Поль. - ОЧЕНЬ. - Это честь для папы, что она пришла? - Очень большая честь! - Так ты довольна? Конечно, я довольна! Эти дети все время задают смешные вопросы ! Конечно, я довольна… Хорошо, мы смогли пойти за стол. Свечи в канделябрах зажжены, свежий и жареный хлеб лежит в маленьких корзиночках, Сант-Круа-дю-Монт раскупорен… Я позвала Игнасио и сказала ему кое-что на ухо. Он пересек террасу, где Ла Сангрия вытянулась теперь на качалке, обнимая мою дочь и моего мужа. Эти трое были так красивы, что хотелось, чтобы они запели. Вивиан пила певицу взглядом. А Жан… мне казалось, что я его не видела месяцы, годы. Он светился. В нем пульсировала жизнь. Я с порога дома наблюдала, как Игнасио остановился перед богиней и сказал: - Стол накрыт, Мадам. - Amore! Amore mio! - закричала она поднимая его на руки и покрывая поцелуями, на остаток вечера измазав его губной помадой. Она взяла его руку, чтобы добраться до столовой, и испустила долгий вопль, увидев стол: - И все вечера cosi?! - Это праздник Ики, - объяснил Игнасио. - Дорогой! “Праздник Ики!” 14 июля! "Республики"! ДА ЗДРАВСТВУЕТ РЕСПУБЛИКА! - Она приняла наше изумление за скромность и повторила: - Давайте, кричите! кричите! Не смущайтесь из-за иностранки! Франция - родина моего сердца! Давайте, ДА ЗДРАВСТВУЕТ РЕСПУБЛИКА! - Да здравствует Республика! Наше “да здравствует” было скорее вялым, но ее это не беспокоило. Она уселась и, обозревая приборы Великого Князя Старой России, в буквальном смысле слова облизнулась. - Я не знаю, понравится ли вам это, - сказала я, поставив перед ней салат из трюфелей. - Что это? - Ломтики горячих трюфелей в ореховом масле с приправами. Она попробовала, закрыла глаза, сделала красноречивый жест рукой и положила себе еще. - Вам нравится? - спросил Жан. - Мне все здесь нравится, - просто сказала она. Потом она потребовала тишины, и до последней крошки трюфелей слышно было, как муха пролетит. - Их всегда мало, - заметил Поль сокрушенно. Ла Сангрия повернулась к нему: - Когда ты приедешь ко мне в Рим, я угощу тебя белыми трюфелями. Поль широко открыл глаза: “Когда ты приедешь ко мне в Рим…” Он больше не маленький мальчик на каникулах с семьей, он мужчина, которого одна из самых известных женщин мира только что пригласила к себе на ужин… в Рим… Он был красив. Он походил на своего отца. Он тоже существовал для нее. Он был весь к ее услугам. Что до Альбина, я поймала во взгляде, который он устремил на брата, убийственный свет, должно быть горевший во взгляде Каина, когда тот оценивал разницу между дымом своей жертвы и жертвы Авеля. Но волшебница чувствовала такие вещи в тысячу раз лучше меня, в три улыбки она прицепила Альбина к своей колеснице. Она знала, как заставить себя любить. Она нуждалась в фимиаме вокруг себя так же, как нуждалась в плотной еде в своей тарелке. Она облизнулась на курицу с раками и наклонилась к Жану: - Я как колибри! Я в день четырнадцать раз съедаю собственный вес! Я редко видела, чтобы кто-нибудь более грязно обращался с раками. Локти на столе, крем на щеках, обсасывая пальцы, сплевывая панцыри… богиня стала богиней обжорства. Даже Игнасио удивился. - Я могу все время есть, - разглагольствовала она. - Все время! И даже перед тем, как петь! Ах! Это рагу с бобами в Тулузе! Кислая капуста в Байрете! Однажды Дитрих сказал мне в Зальцбурге: Серафина (Смотри-ка, один из 10!) Серафина, ты не сможешь петь после всего этого пива! Если бы ты знал, Жан! Это ему тогда стало плохо! Я? Люди плакали! Превосходно! Она рыгнула тоже превосходно, благовоспитанно произнесла “Scusate” и продолжила есть. - Я еще люблю салат из чечевицы, - доверительно сообщила она Жану. - Надо же! - сказал он с увлечением, будто она только что сообщила ему, что каждый вечер перечитывает Гете. - Альбин! - позвала она, между двух жевков. Какой талант! Она не была здесь и часа, а уже знала все имена. И когда она говорила “Альбин!”, она смотрела на Альбина, а не на Поля. - Альбин! Он уже стоял по стойке смирно. - Ты возьмешь тарелку, сердце мое, ты кинешь на нее кусок курицы, краюху хлеба, стакан вина, ты пойдешь до границы владения, ты найдешь роллс… - Роллс? - спросил потрясенный Альбин. - Да, Роллс. Мой Роллс. Ты дашь поднос шоферу и скажешь ему, чтобы он ждал. Я вмешалась в то что меня не касалось: - Да нет же, что вы! Надо, его позвать, мы… - Что? - покраснела она. - Я плачу ему, как бригадному генералу, этому бездельнику! И потом, кстати, я не стесняюсь: это мой брат. - Я тоже пойду? - спросил Поль, растерянно поднимаясь. - Нечего! - отрезал Альбин, у которого до сих пор поперек горла стояли белые трюфеля. - Роллс мой! - Спасибо, дорогой, - проворковала Серафина так, будто мой сын был одним из ее самых интимных приятелей. Не переставая жевать она взяла руку моего мужа в свои: - Ах! мне здесь хорошо! Потом совсем тихим голосом она сказала нам: - Вы будете моей семьей! Я буду La Mamma Сангрии… Глухой шум: Игнасио рухнул на стол. Слишком поглощенная нашей блистательной гостьей, я забыла проследить за ним и теперь он храпел в стельку пьяный. - Боже мой, Игнасио слишком много выпил! Я была в панике. - Это хорошо для детей, - уверила ла Сангрия. - Он будет видеть хорошие сны. Я подняла его на руки, тяжелого, как винная бочка, и попросила нашу гостью меня извинить. Оказавшись наверху, я воспользовалась случаем, чтобы дать бутылочку Вивет и переодеть ее. Я торопилась вернуться в столовую. Я слышала, как они смеялись, и мне казалось, что я пропускаю что-то важное. Никто не обратил внимания на мой приход. До конца моих дней я не узнаю, о чем они говорили и что их так забавляло. Поль в полголоса пытался вытянуть разьяснения у Альбина, который вернулся из своего задания от Роллса. Альбин садистски молчал. Апетит Сангрии совершенно не притуплялся в ходе трапезы. И жажда тоже. Она три раза положила себе пирог, потом резко встала. Я сказала себе: “готово, ей нехорошо!”, но дело было не в этом. - Где пианино? - спросила она. Каждый предложил свои услуги чтобы ее проводить. А я пошла делать кофе. Оно не было предусмотрено, но так было прилично. Не прошло и нескольких минут, как музыка завладела домом. На цыпочках, чтобы не мешать, я внесла поднос. - Я предпочел бы травяной чай, - сказал Жан, поднимая голову над клавишами. - Травяной чай? - вскричала ла Сангрия. - Обожаю! Послушная, тихо поддерживаемая дружественным Шопеном, я снова отбыла на кухню. Тимьян, свежий тимьян - вот, что я им заварю. Они не сменили позы во время моего краткого отсутствия. Ла Сангрия лежала на Рекамье (кушетка со специфической, S-образной формой спинки и подлокотников) , Вивиан у ее ног на подушке, Томас облокотился на пианино, а Жан играл. Мальчики очень тихо сидели каждый в своем кресле, как меломаны в Ноанте* ( _дом Жорж Санд недалеко от Парижа_) Я налила тимьян в чашки. Ла Сангрия смотрела на меня. Я приблизилась к ней с напитком… - Сначала ему, - приказала она, указывая на Жана. Несмотря на наши протесты, надо было смириться. Она растроганно смотрела, как он пьет. Она взяла мою руку в свои, и от нежности ее кожи у меня по спине пробежали мурашки. - Артист - хрупкое существо - сказала она. - Хрупкий, как жизнь… посмотри на него… полный сомнений, полный надежд… но ты здесь, ты все снесешь, все поймешь… La Mamma здесь и бдит! Buona! Она медленно выпила, Шопен замолчал. Мы были очень спокойны, очень молчаливы. Она поставила чашку на круглый столик и закрыла глаза. Ее грудь поднялась, как волна, и вдруг, не двигаясь, она набросилась на жалобы Леоноры из конца La Forza del destino. Fatalitа! fatalitа! un delitto Disguiunti n’ha quaggiщ… Alvaro, io t’amo… Через стеклянные двери, открытые в небо Септимании к миллиарду чистых звезд, улетал уникальный голос. Сквозь ветви дерева Иисуса, над уснувшими тенями, на волнах розовых крыш как в первые времена Нима Римского. Улетал уникальный голос, который стоил миллиарды и который она отдвал нам в этот особый, в этот мимолетный и неожиданный момент. Лицо Серафины-Козетты разгладилось, ее глаза стали огромными, и скоро две слезы потекли по ее щекам. Она сдерживала голос, а между тем ее должны были слышать до самого края наших владений. Я уже знала, что позже мы не будем смеяться, вспоминая эту сцену. Это не было демонстрацией. Это был дар, пакт. Страшный союз, который тянул за собой новое будущее. Когда она остановилась, мы были измучены. Никто не отважился апплодировать. Это было бы так же вульгаро, как бросать ей монетки. Кстати, для нее нас больше не существовало. Ее глаза были погружены в горящие глаза Жана. - Я впервые пела для тебя, - сказала она нежно. Потом невинно добавила: -Я хорошо пела. Это вернуло нам дар речи. Она принимала наши комплименты так, будто никогда в жизни их раньше не получала, у нее был вид маленькой счастливой девочки. И снова она повернулась к Жану: - Ты знаешь, почему меня зовут “Недостижимая Донна”? Потому что я очень добра. Если я не буду недостижима, я пропала… - Потом она испустила рев, который заставил всех подскочить: - Вот! У вас цветок сошел с ковра и идет ко мне! - Нет! - закричал Поль, - это не цветок, это удравший от мамы рак! Прыжком она вскочила и поспешила к несчастному маленькому созданию, характерным шагом пересекавшему комнату. После того, что я видела за столом, я подумала, что она сейчас проглотит его живьем, но она удовлетворилась тем, что деликатно схватила рака за талию, пока невезучий югослав потерянно болтал клешнями, нежно проворковала: - Ты избежал смерти, малыш, и ты слышал, как я пела? Ты хорошо сделал, что пришел, я тебя защищу. Рак, брат мой, мы пойдем, вернем тебя в реку! Гуськом мы пришли к источнику, чтобы погрузить туда спасшегося. У нас горячий источник, я очень беспокоилась. Рак рисковал свариться на медленном огне. Однако в воде он показался совершенно удовлетворенным и побежал прятаться во мху. - Добро, которое ты сделал миру, мир возвращает тебе! - сентенциозно обьявила наша гостья. Боги выразили согласие в форме ужасного грома и дождя зеленых и розовых звезд. Октав залаял. Начался фейрверк. - О! Да вы с вашей Республикой принимаете меня, как королеву! - закричала ла Сангрия, подняв руки к небу, разрываемому раскатами, снопами, и сверкающими цветами. Я побежала к дому, думая о детях, которых должен был разбудить шум. Игнасио ведь так боится грозы, он должен выть от ужаса. Но Игнасио спал, как пьяный матрос, красный и счастливый в своей маленькой кровати. Вивет тоже спала. Я завела большой кухонный будильник, чтобы уж точно не пропустить время следующего кормления, и снова отправилась к источнику. Каждый небесный цветок в особенном свете открывал мне пейзаж и группу, к которой я шла, и каждому цветку отвечал крик радости и апплодисменты. Финальный букет зажег все небо и упал в источник, как рак. - Спасибо! - закричала ла Сангрия, подняла лицо к лохматящимся над нами серным тучам и без предупреждения запела Марсельезу. - Пойте! Пойте! - приказала нам она, и мы хором пели “длявасденьславынастает”, пока ночь снова не стала ночью. - Я хочу пить, - заявила она, и у меня заболели ноги при мысли, что надо идти за шампанским в дом. Но она уже приникла ртом к пенному рту бронзового льва и жадно пила. - Вы знаете, - придупредил Жан. - Вы знаете, наша вода немного горячая… - Это хорошо для голосовых связок, - и она продолжила глоток. - Можно было бы состояние заработать с этим источником, - сказала она, стирая капельки с подбородка. - Мы пытались, - ответил Жан, - но не пошло. - Если бы у меня было время, все бы пошло! Она подкрепила свое утверждение решительным жестом и вдруг плюхнулась в воду. Мы все заорали, Жан с большой элегантностью вошел в водоем, подскользнулся на мху, попытался удержаться за львиную бороду, потерял равновесие и плюхнулся в обьятия Серафины. - Разве здесь плохо? - спросила она у него. - Напротив! На берегу остались только я и Октав, скулящий, видя своего хозяина в воде. Все остальные бегом побежали в дом искать банные полотенца. - Если ты скажешь: “Ла Сангрия каждую ночь голая купается в источнике Фонкода”, вы заработаете состояние, разве нет? - А здесь и вправду хорошо, - плескаясь, заявил Жан. Они все-таки согласились выйти, когда прибыли банные полотенца. Их вытерли. Но Серафина отказалась снять платье. Наоборот, она принялась раздевать Жана, не обращая внимания на его протесты. Скоро он был переодет в длинный белый махровый пеньюар. - А вы, мадам? - восклицала Вивиан, указывая на мокрые складки, лепившиеся к телу певицы. - Я крепкая! А потом, ваша вода - не та вода, от которой делается плохо, эта вода лечит! - Это правда, - сказал Поль. - Может быть, если бы выкупать Тибера в источнике, он бы выздоровел. - Тибер? Кто такой Тибер? - Старый конь на ферме… он розовый и скоро умрет… - Веди меня, - сказала она серьезно, взяв ребенка за руку. И вот мы снова гуськом отправились в путь. Октав скакал впереди, а я замыкала строй с огромным будильником в руке, как с лампой. Тибер спал. Стоя, как все лошади. Вычищенный. Он вздрогнул, слыша, как мы подходим, и его глаза с трудом открылись под резкой лампой, освещавшей его владения. Она подошла совсем близко к животному и взяла большую грустную голову в руки. Очень нежно она пробежалась по нему пальцами, потом она говорила ему на ухо по-итальянски. Тибер потерся об нее. Они мгновение оставались неподвижными, потом она принялась проверять, смотреть его глаза, его уши, его зубы. Она поцеловала его в уголок ноздри, туда, где нежно бархатится кожа, потом шлепнула его по крупу. - Он пообещал мне чувствовать себя лучше, - сказала она. Мы покидали конюшню, она задержала нас на пороге. - У меня был такой конь, когда я была маленькой, в Омбрии… brava, brava…”Коммендаторе”, так его звали. Он меня любил, я его любила… Он меня прогуливал по окрестностям, с его спины я училась познавать землю, птиц, небо… а потом… - А потом? - спросил Поль обеспокоенно. - А потом он умер. - О! Как? - Убит фашистами! Она разразилась всхлипами и рухнула на тумбу, закрыв голову руками. Война вернулась к нам со слезами этой маленькой девочки, у которой убили лошадь. Мы были ошеломлены. Жан чихнул. Ла Сангрия мгновенно вскочила на ноги: - Нечего стоять! Ты простудишься, если не будешь ходить! А если ты заболеешь, я умру! Ну-ка, пошли! Она взяла его руку, повернулась к нам, закричала: “Avanti!” и пошла шагом охотника, как берсальер*(итальянский стрелок). Октав вздохнул и пошатываясь последовал за ней. Ему это начинало надоедать. Мы покинули тень служб и больших деревьев и оказались в винограднике, где небо казалось светлее. - Как это красиво! Как красиво!- говорил чудный голос. - Мы идем в Моцарте! Потом она отпустила руку Жана и обьявила: - Я сейчас пописаю! Каждый засуетился, чтобы проводить ее в дом, но она хотела, чтобы это произошло здесь. Это было общее облегчение. Наш унитаз может сколько угодно гордиться голубым цветком в фарфоровой глубине. Это место не самая элегантная комната в Фонкоде. И вот мы в религиозном и благодарном молчании ждали, чтобы Casta Diva вернулась из-за зеленого дуба. Измученный Октав уснул на земле. - Это было чудестно! - сказала она, возвращаясь. А потом запела: “ Ночь, дивная ночь”… - Тут же прервала себя и взяла мальчиков за руки. Может быть я докучаю вам, мальчики? - Вы так хорошо поете! - сказал Поль и заработал поцелуй. - С вами все иначе! - сказал Альбин, и его тоже поцеловали. - А что вы любите? - О! - Сказал Альбин стыдливо, - мы любим группу, которая называется Dirty Cor… - Dirty Corpses? Господи! Но они великолепны! И голосом Апокалипсиса она запела обратную сторону диска.. - Мадам! - умоляла в ужасе Вивиан, - мадам! не пойте во влажном ночном воздухе, у вас платье еще мокрое… - Figlia mia, ла Сангрия никогда не болеет. У Ла Сангрии никогда ничего не болит, уж во всяком случае не горло. Ты никогда не увидишь меня с теплым платком или с шарфом, как этих певиц, искалеченнных полосканием горла. Я никогда не слышала собственного кашля! Постой-ка, один раз на Шпицбергене, я пела на ветру, стоя босиком на айсберге! Люди щелкали зубами, дрожали под своими мехами, но ла Сангрия - стоя - пела! Жан чихнул. Обезумевшая, неистовая, она потащила его прижимая к себе: - Танцуй! Это согреет тебя! Мой будильник избрал именно этот момент, чтобы зазвонить. Она рассмеялась, не прекращая танцевать: - Это чтобы выставить меня за дверь? - О! Нет, - сказала я со стыдом, - просто время кормить малышку. - Я скоро уйду… Она посмотрела на небо и нежно пропела: “Ce n’est pas l’alouette, c’est le gai rossignol!” *(“_Это не ласточка, это веселый жаворонок”!_) Потом она приблизилась ко мне, обняла, посмотрела на меня долгим взглядом и накрыла мои губы своими, что показалось мне поразительным и чрезвычайно приятным одновременно. Я пробормотала: - Спасибо, мадам, - и застыла. - Arrivederci, mio cuore! - сказала ла Сангрия, обнимая семью изящным жестом. Ее взгляд на мгновение остановился на Жане. - Я вас провожу, - вызвался он Глава 6 Никогда семье не удается собраться за столом для завтрака. Но утром 15 июля, несмотря на бессонную трехцветную ночь, все оказались в детской столовой. Можно подумать, что нас накануне посетила Святая Дева. Мальчики были восхищены больше всех. Их рты источали фимиам и, так как божество отсутствовало, фимиам поднимался к их отцу и его мешкам под глазами. В котором часу он лег? Я отключилась после кормления и не слышала, как он пришел. - А потом, чувствуется, что она может стать подружкой, - говорил Альбин. - Она звезда, но не дура. Эй, мама, масла не хватает! Я передала ему масло. - А Lovely Horror, - поддержал Поль, - она поет его лучше, чем Dirty Corpses! Правда, Альбин? - Спрашиваешь! Даже Моцарта она сделала сносным! Варенье please! Я передала ему варенье. - Пап, ты доволен, что она пришла? Да, он был доволен. Да, она красива. Да, она хорошо поет. Да, она забавная. Да, она милая. Да, она приняла Фонкод тут же… - А потом у нее нежная кожа, - сказал Поль, и все с блаженным видом согласились: «Правда! правда!». - Сколько ей лет? - спросила я. Вокруг стола возникло бурление. Что за важность ее возраст? Что за идея об этом думать? Даже если бы ей было сто лет, она была бы сама молодость. - В любом случае, - сказал Томас, - ей нет сорока, это видно по рукам. После сорока лет руки предают женщин. Я потихоньку посмотрела на свои, предательницы, и спрятала их за спиной. - Хлеба нет, - сказал кто-то. Я ставлю тартинки перед детьми. Они их берут. Я говорю: - Спасибо. - Спасибо, - повторяют они рассеянно. Я говорю: - Спасибо, жопа моя. - Спасибо жопа моя, - повторяют они. Я взрываюсь. Неожиданное пробуждение всего стола. - Мама, да не сердись ты! Извини нас, мама, мы шутили! - Что произошло? - спрашивает Жан, рухнув со звезды Серафины. Мальчики встали, они стоят за мной, ласковые, милые. Я на грани слез. - Ты не будешь плакать? - кипятится Альбин. - Не стоит, мама! Ты такая милая, не плачь! - Они правда милые в таком возрасте! - говорит ему его брат. - Им бы только живости побольше! - Ей не хватает только дара речи! - И улыбки! Он ласково целует меня и обьясняет: ты знаешь, мы сказали “Жопа моя” просто так! - Они сказали “Жопа моя”? Жан мечется. Ко мне вернулась улыбка. Я лучше себя чувствую. Включенной. Снова включенной в семью. Что если мы поговорим о чем-нибудь другом? Нет, это начинается снова! - У нее глаза! - Пальцы! - Руки! - Ступни! - говорю я. - ОГРОМНЫЕ! Я встречаю взгляд Поля. Взгляд чистый, раненый, шокированный. - Да ты ревнуешь, мама! - говорит он. О! мой сын! В неожиданной тишине, я чувствую, что все сейчас или исправится, или окончательно испортится. Пожалуйста, пусть исправится! Помогите мне, ведь это серьезно…я устала…надо чтобы кто-нибудь что-нибудь сделал… Альбин рыгнул. Громкий внушительный безмятежный звук, который мы воспринимаем с изумлением. Потом, я не знаю, что сделали другие. Смеялись, возможно? А я удрала. Все окончательно испортилось. Жан бегом поднялся за мной по лестнице. Я успела захлопнуть дверь перед его носом и запереться на два оборота. - Ну открой! - просил он. - Ну что на тебя нашло? Ты с ума сошла? Я не отвечала. - Дорогая? Теперь «дорогая»! - Дети очень сожалеют! Ну что с тобой? Что со мной? Да он тупой, этот парень? Со мной то, что я не могу их больше видеть с их кормлениями, их жизнерадостностью, их безразличием, их грубостью, их рыганием… - Альбин потрясен… дорогая! Ты ведь не будешь сердиться из-за такой ерунды?.. со всеми такое случалось в этом возрасте! Потом тон неожиданно изменился и стал грубым: - Если ты не откроешь, я полезу через окно! Вы видите меня завершающей это лето с Жаном в гипсе? Я открыла. - Я пришел пригласить тебя поужинать со мной сегодня вечером, - сказал Жан с очаровательной улыбкой. Все знали, куда Жан ведет меня ужинать. Кроме меня. Даже Игнасио это знал, но мальчики пригрозили заклеить ему рот пластырем, если он проболтается, а он уважал закон куидов* (_воинский начальник в арабских странах_). Все выглядели счастливыми, видя, как мы уезжаем. Успокоенными, может быть? - Ты должна надеть свое белое платье, - сказала Вивиан. - Да, но я забыла его в Париже… - Да нет, оно у меня в комнате! Я только хотела его померить, чтобы Томас увидел меня с таким типом декольте. Потом она добавила тоном ласкового упрека: - Ты должна была мне сказать, что ищешь его! Ты хотя бы духи свои не искала? - Искала. - Я взяла их, чтобы Томас сказал мне, нравится ли ему на мне такой запах. Ему не нравится, я их тебе возвращаю. А сегодня я твоя маленькая рабыня, я помогаю тебе принять ванну, я тру тебе спину, я тебя причесываю, крашу, массирую, мажу мирром, одеваю и ставлю подпись. - Ты права, -подтвердил Поль, - она может неплохо выглядеть, если захочет. - О матери не говорят “она”! - заметила я проходя. - “Он” будет неплохо выглядеть, если “он” захочет, - повторил Поль послушно. - Ты должна больше заниматься собой, - говорит Вивиан. Да, я бы очень хотела… Я поплыла по течению. Это было хорошо. Я закрыла глаза. - Неплохо, - говорил Поль. Духи, румяна, мази… тайна гаремов, на которые упали тяжелые вышитые шторы. Искушенные кухни красоты. Шепот женщин. Сообщничество пола. Нет чужих. Нет шпионов. Только маленький мальчик, еще не покинувший детства, еще не вышедший в открытую и свободную жизнь совершеннолетних. - Неплохо… Резко врывается Альбин, свистит и ржет: - Полегче с глазами, Виви, не так резво. Она все-таки не собирается петь Таис (_Таис Афинская - легендарная греческая гетера_)! Я возвращаюсь к реальности, стираю немного теней, рисую рот, одеваюсь. Пшшик! Пшшик! Пшшик! облачко духов…Поль, трогательный, подает мне зеркало. Боже мой, какой милый мальчик! - Ты не смотришь на себя, мама? Я смотрю на него. Он мое зеркало. Какая я в нем красивая! - Посмотри на себя, ты ужасно красивая! Можно идти за папой? Нас представляют друг другу, как будто хотят поженить. Они провожают нас до машины Жана, сажают нас и только что не кидают рис, когда мы трогаемся. Мы трогаемся? Да, мы тронулись. Помахали на прощание рукой. Выкинули из сознания хроническое беспокойство. Пожар. Несчастные случаи. Нападения. Иголку, которую проглотит Вивет. Муравьев, которые сожрут дом своими огромными жвалами… Мы свернули шею угрызениям совести. Мы медленно ехали вдоль платановой аллеи. Пересекли ворота. _Ч сная со ственность…_ Мы ничего не говорили, но, когда мы выехали на прямую, Жан положил свою руку на мою. - Угадай, куда я тебя везу? Я не знаю. Никаких идей. Счастливое неведение. - Не угадываешь? Я мотаю головой. Мы едем по Лангедокской трассе, к востоку. Есть столько возможностей! Камарг? Арль? Тараскон? Бокэр? Авиньон? Пон дю Гар? Но мы проезжаем развязку Ремулин. - Ты все еще не догадываешься? Мы пересекаем Рону! И вдруг я угадываю. Это место вне времени, эта скала, сад тиары (_головной убор Папы Римского)_. Большая деревня среди вимноградников. Шатенеф-дю-Пап! Круглые булыжники, галька ледникового периода, свидетели иной эры, крохотная армия, неисчислимая, окаменевшая, несет стражу вокруг втноградных лоз. Страна на отшибе, между Королевством и Империей, сосед принца Оранского, вассал Викария, но так же антивассал во времена, когда Папа спал в Авиньоне. Святость с привкусом серы и свободы, твое вино не просто хорошо. Оно прекрасно. - Как большие партитуры - сказал мне Жан, указывая на виноградники. С самого вьезда в деревню вас приглашают попробовать домашнего вина. Большие виноделы, маленькие, малюсенькие. Как если бы у каждого во дворе бил винный источник. Мы оставляем машину на площади перед фонтаном между огромных платанов. Я ставлю легкую ногу на землю. Я смотрю на своего спутника. Как он молод! Он берет меня за руку и ведет до входа в «Матушку Жермену». Большой шкаф с резными колосьями все еще здесь, апельсиновые деревья в кадках, медный пресс… мы в Шатонеф-дю-Пап и больше нигде в мире. - Ну конечно, месье Мартель, два прибора, мы вас ждем… столик в саду… Фиговое дерево машет нам в окно, крыши скользят по пологому склону к ночи. Скатерть бела. Маленький букет. Свеча. И вот уже тапенад* ( _блюдо южной Франции: черные маслины, каперсы, и анчоусы в оливковом масле со специями_) и жареный хлеб… Большие карты меню, внимательное чтение… здесь все серьезно. Мы одновременно поднимаем головы и смотрим друг на друга. Мы смотрим друг на друга. Так редко случается смотреть друг на друга, когда живешь рядом. На это больше нет времени. Об этом больше не думаешь. Больше не знаешь. Вот они мы, вместе навсегда. И значит, больше не смотрим друг на друга. Но этим вечером все изменилось. Мы смотрим друг на друга, мы видим друг друга. - Я люблю тебя, - говорит Жан. Мои губы складываются в поцелуй. Патрон деликатно покашливает: - Позвольте предложить вам маленький аперитив? Это очень мило, но мы будем пить только Шатонеф. С благоговением. Патрон одобряет. Он помогает нам сделать выбор. Он обьясняет, что “фрикандо Жермен” - это фаршированный молодой кролик, с глазированным соусом. Как это, должно быть, долго готовить! Постой-ка, только за это я хочу его заказать. Но есть столько других вещей… - Мы рады вас видеть! Давно вы у нас не были. - Три года? Четыре? - спрашивает Жан. - Семь лет, - отвечает патрон. - Я смотрел по Золотой книге, вы ее подписывали в последний раз. Семь лет! Как летит время… Вино полилось в наши стаканы. Замечательный запах! - За тебя, - сказал Жан. - За тебя. Я медленно выпила. - Добрый вечер, - вежливо сказал Жан. - Почему ты говоришь мне добрый вечер? - спросила я с беспокойством. - Я говорю добрый вечер не тебе, а даме за твоей спиной, она помахала мне рукой. - Она, может быть, придет целовать тебе руку? - Я не очень этого хочу, и если бы ты видела ее усы, ты бы меня поняла. Я разразилась смехом, который заставил меня подумать о ржании Альбина. Я обьяснила: - Я шумная, потому что довольная! - Я люблю, когда ты довольна! Ты иногда так недоступна… у меня такое впечатление, что ты в распоряжении всего мира… кроме меня. Я ревную к детям, к ракам, к водопроводчику, к супу… У меня от этого перехватило дыхание. - Но это же все для тебя! Я люблю тебя, и поэтому занимаюсь детьми, раками, водопроводчиками, супом! - Сегодня вечером оставь все это. Я хочу тебя для себя. Для себя одного. Хорошо? Я взяла его руку, посмотрела на нее, и поцеловала. - Знаешь, это очень приятно, - сказал Жан. - О чем ты думаешь? Я думала о Мариэт де Ступ… о том единственном вечере, когда я ее видела… Я , кажется, была первой, кто пришел в ее гримерную. Я была ослеплена. Дверь была открыта, костюмерша набросила шарф на ее голые плечи. Стоя в своем длинном синем бархатном платье, с диадемой на покрытом испариной лбу, Мариэт держала руки Жана, и они дрожали от одной лихорадки…. Она повернула ко мне свои огромные глаза, накрашенные для сцены, для другого измерения, для других приключений… - Дайте нам белого Нали, - сказал Жан. Мы уже прикончили бутылку? Честное слово, я чрезвычайно удивлена. - Итак, - сказал Жан… - Итак что? - О чем ты думаешь? - Я думаю о Мариэт дэ Ступ… - Бедная Мариэт, - сказал он медленно. Вдруг она оказалась здесь, живая. Достаточно было протянуть руку, чтобы потрогать ее синее платье… Я сказала: - Она - часть нашей жизни, нашей любви… даже если бы я и ненавидела ее. - Ты ненавидела ее? - Честно говоря, нет. - Ну и правильно. Я отпиваю немного вина - это идиотизм, но вино придает мне смелости! - и признаюсь: - Знаешь, мне вообще трудно ненавидеть людей. - Я знаю, - говорит Жан. - Но это не мешает мне иногда… - Быть несчастной? О! Нет, я не несчастна! И уж точно не сейчас, когда передо мной режут рыбу, покрывают филе соусом, когда мне подают запеканку из тыквы, которую не я чистила, мыла, бланшировала, солила, перчила, закрывала крышкой и оставляла кипеть на слабом огне! Я говорю: - Я даже счастливая женщина. - Ну и? - Ну и счастье полно стиркой. Жан опустил голову. - Мне бы не понравилось быть женщиной, - сказал он. - Мне бы тоже не понравилось, чтобы ты был женщиной! А потом, ты знаешь - еще немного вина, чтобы осмелиться все сказать - у меня есть комплексы! - У тебя? - Да . Мой большой комплекс это музыка. Вивиан, Томас и ты, когда вы о ней говорите, вы словно в магическом круге. Я же, что касается кругов, знаю только круг кастрюль. - Это замечательно, - говорит Жан. - Что замечательно? - Состариться вместе! Вот ты мне рассказываешь, сколько всего произошло, а я тебе не верю! Ты так похожа на ту девушку, которую я встретил в воскресенье после полудня на концерте… - Это ты не меня встретил: ты встретил адмирала! Ты должен был жениться на адмирале! - Вам нравится? Вы довольны? (Вернулся патрон) - Очень довольны, - говорит Жан. - У вас есть комната? - О! Какая жалость, - говорит патрон. - Я отдал последнюю пять минут назад! - Жаль, - пробормотал Жан, лаская мою ладонь, потом руку, как у себя дома. Патрон отошел, покраснев. - Ты его смущаешь! И потом, на тебя смотрят люди! Жан, не надо, остановись! Я тебя прошу! - Скажите пожалуйста, ты будешь напоминать мне о приличиях, как будто ты моя мать! - Я твоя Mamma! - Сейчас увидишь, что я сделаю с этой Mammа на скатерти прямо перед всеми! Какие мы непристойные! Никто не отваживется на нас смотреть, никто не осмеливается приблизиться к нам. Мы создали пустоту. - Это сила эротизма, - сказал Жан. Мой мозг, озаренный Шатонефом, пересек вопрос: - До какого?… - До какого чего? - До какого возраста, ты думаешь, можно заниматься любовью? Жан глубоко задумался, прежде чем ответить: - Посмотри, очень, очень одаренные личности… до двадцати пяти… двадцати шести лет, может быть. Я заржала от радости: Ты думаешь, мы доживем до такой старости? - Постучим по дереву! - сказал он. И обратился к патрону: Еще бутылку Шатонеф! - Еще одну бутылку? - (Патрон был растерян) - Полбутылки, вы хотели сказать? - Не знаю никаких полбутылки! - Жан был великолепен. - Поставьте нам Шато-Фортия 1973 - Но это уже третья, месье! - Я знаю: моя жена пьет как сапожник! Это наверное, правда, потому что все остальное теряется в изысканом тумане. Боже мой, если бы я была папой, я думаю, что часто надевала бы тиару задом наперед! Я знаю, что мы танцевали на террассе перед фиговым деревом, Жан кусал мне ухо, говорил мне ужасные вещи, и только патрон и персонал еще смотрели на нас ошеломленным взглядом, который вызывал у меня бешеный смех. Был чудестный десерт. Но что? Невозможно вспомнить. Я вспоминаю только фразу патрона, когда мы уходили: - Смотрите на желтую линию (_ линия на дороге, разделяет встречные полосы_) В машине, возвращаясь на шоссе, я сказала Жану: - Ты обращаешь внимание на желтую линию? - Спрашиваешь! Но я не помню, где мы должны ехать, справа или слева от нее. Я еду прямо по ней! Я обвилась вокруг него и скользнула рукой под его рубашку. Они все были правы: у него нет живота! Я издала легкий вздох. - Что-то не так? О! Нет! Все было хорошо! И даже очень хорошо! - Как глупо, что он отдал свою последнюю комнату! Но я буду спешить! Закрой глаза, дорогая, и ты проснешься уже в своей постели. - В ТВОЕЙ постели, - уточнила я. Мы приехали. - Я оставлю машину достаточно далеко от дома, чтобы не перебудить всех, - сообщил мне Жан приглушенным голосом. Ночь была свежая, отрезвляющая, чистая. Луна стекала на крыши служб, аромат травы плыл в воздухе. Я споткнулась на камне и очутилась в обьятиях Жана. Он одарил меня сокрушительным поцелуем. Коллекционным просто. Моя шаль соскользнула с плеч. Я перевела дыхание. - Я потеряла шаль… - Оставь, ты скоро потеряешь много других вещей, - сказал Жан, расстегивая мой пояс. - Ты будешь раздевать меня прямо в саду? - Я не осмелюсь! - протянул он, отправляя пояс на крышу бывшего курятника. Расстегнутая юбка соскользнула к ногам. - О! Мой корсаж треснул. У меня должно быть был вид пастушки, насилуемой солдафоном. Давно уже я не переживала таких очаровательных моментов. Подобрав юбку одной рукой, сжимая сумку другой, я бегом бросилась к дому, достаточно легкая и быстрая, несмотря на высокие каблуки. Мгновение удивленный моей живостью, Жан поспешил в погоню. Я оставила ему свою юбку в тот момент, когда он почти меня схватил, я потеряла туфлю, вскарабкалась по ступенькам подьезда и оказалась в его руках, прижатая к двери. - Цыц! - сказал он тихо, открывая ее. Все было темно и тихо. Он закрыл ее за нами с теми же предосторожностями. Я больше не видела его. Наощупь он нашел меня и поднял на руки, как молодую жену. Моя сумка упала, и я услышала, как множество маленьких предметов покатилось по полу. Жан атаковал лестничный пролет. - Не слишком тяжело? - Не занимайся… - Если дети… - Дети согласны! Они подписали мне бумагу. Ты хочешь посмотреть? В свою очередь, я поцеловала его и почувствовала, как он покачнулся между двух ступенек. Я думала, что мы сейчас разобьемся на лестничной клетке, и, пожалуй, это будет достаточно красивая смерть, но он сделал глубокий вдох и закончил подьем шагом охотника. Мы вошли в комнату. Он положил меня на кровать. Зачем зажигать свет? Я слышала, как на пол скользят вещи, я уже благодарила Господа и почувствовала его благословение: вес мужчины на груди. Но в храме моего блаженства неожиданно зажегся красный огонек, и начал вибрировать сигнал тревоги. Происходило что-то ненормальное, и я испуганно пробормотала: - В постели кто-то есть! - Не бойся, - прошептал Жан, - это я! - Нет, - сказала я, - есть кто-то другой… Он все же встревожился. - Ты уверена? - прошептал он. - Уверена! - Ты не пьяна немножко? - Да! Но все-таки, кто-то есть! Да. Кто-то был. Игнасио. - Ку-ку! - весело сказал ужасный ребенок. - Я тебе покажу “куку”! - покраснел Жан. - И, во-первых, что ты здесь делаешь? - Я боюсь, - спокойно сказал он. - Боишься? Боишься чего? - У меня в комнате большой мерзкий лис. Я почуствовала, что сейчас свихнусь. Последний лис Фонкода был убит моим прадедом в 1872! - Что это за комедия? Ты сейчас же пойдешь ляжешь спать! - Нет, - сказал он ласково, - хочу спать с Икой и папой! Жан скрипнул зубами у меня за спиной: - Я сейчас взорвусь! Это было совсем не вовремя. Я собрала свое мужество и попыталась быть нежной: - Я провожу тебя в твою комнату, а, мой милый? Ты согласен? - Нет, - сказал он весело и воспользовался моим оцепенением, чтобы проскользнуть между Жаном и мной. Да этого не может быть! Мы разделены маленьким дрыгающимся существом, который потчует нас ударами ног и сосет большой палец. - Да этого не может быть! - повторяет Жан и вдруг в ярости хватает Игнасио за руку: - Что? Не хочешь идти в свою комнату? Ну хорошо, тогда я потащу тебя! Живо в кровать! Бегом! …АААХ! Он орет от боли - Он укусил меня! укусил! - стонет Жан, протягивая мне руку. - У меня кровь идет! Я грежу! Если бы в моих руках была Консепсьон, я заковала бы ее в железо, бросила в подземелье, я бы отдала ее крысам-людоедам, я бы избила ее… - Злой папа! Довольно. Как чета Тенардье (злодеи из романа «Отверженные» Виктора Гюго.), мы одновременно замахиваемся на Игнасио, но плохо рассчитываем удар и бьем друг друга. - Ты с ума сошла! - Ты сделал мне больно! Что на тебя нашло? Мне кажется, я слышу смех мальчишки, на этот раз я не промахиваюсь. Смех переходит во всхлипы. Ему тут же отвечает Вивет. Эту девицу не будят ни гром, ни выстрелы, но она мгновенно просыпается от слез Игнасио. - Цыц! - умоляем мы. - Тогда я остаюсь, - сопит Игнасио, и в момент успокаивается. Я вздыхаю: - В нашем теперешнем состоянии … - Что значит “в нашем теперешнем состоянии”, - спрашивает Жан сварливо. - Что надо, то и значит! - Я бы попросил тебя выражаться чуточку яснее! - Ладно, хорошо, это значит, что я больше не хочу! Зачем я это сказала? Во-первых, это неправда, и потом это обижает Жана. Что на меня нашло? - Мило, - цедит он. - Ну что же, доброй ночи! Он поворачивается ко мне спиной, точнее, он поворачивается спиной к Игнасио, и гасит свет. Это притворство. Мы не разойдемся вот так. Он придет ко мне, возьмет мою руку над этим громоздким мечом короля Марка, который уже снова заснул между нами. …Но нет. Он не движется. Он ничего не говорит. Отчаянье заполняет меня, ярость и гнев тоже. Я бормочу: - Это конечно, моя вина? Это ты имеешь в виду, когда говоришь, что я нахожусь в распоряжении детей, супа, водопроводчиков, но не тебя! Игнасио стонет. Я ему мешаю. - Спи, - отвечает Жан. Спи? Я ищу что бы ему ответить, но не успеваю. Он смеется. Он засмеялся? Какой ужас! Как больно!!! Он смеется! Есть вечера, когда хотелось бы не рождаться. Чудовище пыталось одновременно удушить меня и загнать в овраг. …Я изнемогала… В отчаянном прыжке мне удалось зацепиться за скальный выступ… и я проснулась. Нога Игнасио давила мне на шею, и я держалась за ночной столик как за спасательный круг. Еще секунда, и я бы упала на коврик у кровати. Игнасио и Жан спокойно спали. Игнасио занял всю ширину кровати и спихнул меня. С Жаном ему было сложнее. Я посмотрела на часы и увидела, что уже много позднее, чем я ожидала. Это было приятно. Теплое убежище нашей постели пошло на пользу сну нашего палача. Я бесшумно встала и дошла до ванной. У меня была абсолютно пустая голова. Погода была хороша, как никогда, и я слышала, как очень далеко радостно орал осел. Я спряталась в успокоительной паутине привычек. Автоматические жесты: почистить зубы, причесать волосы, принять душ, одеться, обуться… но что потом? Что я буду делать? Я дрожала от ужаса. Блестящая идея: покупки в супермаркете. Вот. Я спускаюсь выпить чашечку кофе в кухню. Там на консоли у входа стоит корзинка, некое хранилище для всего, полное причудливых обьектов. Я приблизилась и взяла большой конверт, пришпиленный сверху. “Бюро находок”, извещал конверт. Я открыла и прочла: “Дирекция рада видеть, что вы провели хороший вечер, и приветствует вас». Это был подчерк Альбина, а в корзинке я нашла все, что слетело с меня в саду и в доме несколько часов тому назад, когда я верила, что у меня еще есть молодость и любовь. Вперед, вон отсюда! быстро в супермаркет, покупки пойдут мне на пользу. Я устроилась за рулем Заячьей губы и почуствовала себя лучше. Я включила радио, но тут же его выключила, потому что гремела “Бабуля беременна!”. У меня может быть какое угодно чувство юмора, но сегодня утром с меня не нужно многого требовать. Я уехала делать грандиозные, отличные, прелестные покупки. Я остановила Заячью губу на стоянке супермаркета. Ужас! Усач из Карусель-Рудуду вернулся! Он приклеил одну несчастную к своей паутине, я видела, как она борется, но знала, что это безнадежно. Существа, похожие на женщин, входили, выходили, суетились, толкали повозки, шлепали детей, теряли пакеты, поднимали неподъемные ящики, загружали переполненные картонки в багажники машин, утирали влажные лбы, подскальзывались на банановой кожуре, падали в очистки, карабкались по асфальту в испарине… “ОСТАВЬ НАДЕЖДУ, ВСЯК СЮДА ВХОДЯЩИЙ!” Несчастные проклятые, ежедевно, как Данаиды, обязанные наполнять бездонные желудки наших семей, за какое преступление мы платим? Данаиды, они, как минимум, убили своих мужей, они знали, за что наказаны. Но мы обожаем своих, в чем же наша ошибка? Я глядела на них с ужасом. Дикие, растрепанные, обезображенные страхом: не успеть. Не успеть куда? К чему? Просто все их время посчитано, у них молоко на плите, стиральная машина переполнена, жаркое подгорает! А потом надо отвезти Жака к зубному, потому что у него зубы веером, а Мими в мэрию, потому что она хочет участвовать в параде и репетирует в хоровом обществе, надо мчаться за нагоняем к директору школы, потому что Рири пустил по всему лицею иллюстрированный порножурнал, а потом не пропустить скидку дня, не проворонить распродажу! И не забыть наипрактичнейшие бумажные полотенца, средства для чистки плит, туалетную бумагу, стопочки салфеточек, плиточки мыла, тортики безе, готовый рис, вакуумные упаковки и одноразовые мусорные пакеты, превращающие жизнь женщины в непрерывную череду наслаждений. К черту! Не пойду. Глава 7 Какое-то время я просто ехала вперед. Не зная, куда. Андуз, двадцать два километра… Андуз… Почему бы и нет? Берега Гаронны, каменный фонтан с разноцветной черепичной крышей, средневековые улочки, мощенные круглым камнем, сосиски… Нет, я не буду покупать сосиски! Я разворачиваюсь. Я еду к Ниму. Вдоль дороги гроздья автостопщиков. Они знаками внушают мне остановиться. Они также внушают мне страх. У них жуткие бороды и волосы, которые не влезут в мою машину… Ох! Вот этот с ожерельем из тигриных зубов - он ужасен! Вы спрашиваете, остановлюсь ли я?! Ты останавливаешься - и оказываешься в кювете, изнасилованная, разрубленная пополам, с полным гравия брюхом, а потом читаешь в газете, что это была драма непонятой нежности, и чудесные доверчивые люди бросаются покупать плюшевую зверюшку несчастному, неспособному привыкнуть к тюрьме. Смотри-ка, вот другой голосующий. У него маленький чистый швейцарский флажок на сумке… он даже не поворачивается. Он прав. Я проезжаю мимо. Чао! И останавливаюсь. Полетело колесо. Но голосующий ничего об этом не знает. Он подбегает: - Большое спасибо, мадам, что вы остановились! Невежливо я говорю ему, что не остановилась, а поломалась. Я еще не договорила, а он уже на коленях в пыли, находит домкрат, запасное колесо, отвинчивает, демонтирует, крутит, разбирает, собирает. Я ему не мешаю. Пусть поработает, я загнана в угол. Теперь я не смогу оставить его на обочине дороги… в конце концов, у него нет бороды, его волосы разумной длинны, и до смены колеса он казался чистым. Он тщательно убирает инструменты, срывает пучок зеленой травы, чтобы вытереть руки, отряхивается и, улыбаясь, поворачивается ко мне. Я дурею. Он так красив, что впору звать на помощь. Выйди он из рук Микеланджело, то не удался бы лучше, и если бы два больших розовых крыла бились у него за спиной, это никого бы не удивило. - Починено, - сказало небесное создание, и швейцарский акцент сделал его более земным. Он, наверное, идиот. Нельзя быть таким красивым да еще и умным, это было бы несправедливо. Зато у него вежливый вид. Даже невинный. Без сомнения, кретин. Я благодарю его и, конечно, предлагаю сесть в машину. Когда мы закрываем передние двери, задние дружно распахиваются. Такой уж характер у Заячьей губы. Машина, которая делает то, что в голову взбредет. - Разрешите, - говорит прекрасный Гельвет. (_Гельвеция - латинское название северо-западной части современной Швейцарии_) В мгновение ока он закрывает двери, снова садится в машину, хлопает… двери не двигаются. - Починено, - говорит он. Он человек физического труда. Я молча еду некоторое время, потом понимаю, что не спросила, куда он едет. - Это не важно, - говорит он. - Вы высадите меня там, куда едете сами. Там, куда еду я? Но я не знаю, куда еду! Я никуда не еду! - Ним прекрасно подойдет, потому что потом я пойду в Гро-дю-Руа. В Гро-дю-Руа? В Гро-дю-Руа, куда моя бабуля возила меня каждое лето! В Гро-дю-Руа! Какая чудесная идея! - Вы направляетесь в Гро-дю-Руа? - Да, мадам. - Я тоже. И это уже совсем не ложь, потому что я действительно туда еду. - Видите, какое совпадение, - говорит он со своим акцентом. Ну я же говорила, что он идиот! Из вежливости я спрашиваю, швейцарец ли он. Он говорит, что да. Из Санкт-Галлен, округ Аппензель. Мы едем в молчании. О чем мне говорить с этим недоразвитым?! Через некоторое время он прочищает горло: - Я студент-филолог, - говорит он. - В основном семантика средних веков и поэзия Дворов Любви* ( _Особое течение в поэзии, существовавшее на юге Франции, в Аквитании и Лангедоке на протяжении немногим более двухсот лет (XI-XIII вв) Поэты «дворов любви», трубадуры, воспевали романтическую куртуазную любовь, ее власть над мужчиной, подчинение и поклонение женщине_) в сравнении с провансальской литературой от Ренессанса периода Мистраля* (_провансальский поэт, 1830-1914_) до наших дней. Я готовлю работу о д’Арбо* (_Жозеф д’Арбо, провансальский писатель, 1874-1950_), вот почему я иду в Камарг. Мне стыдно… Я тупо спрашиваю: - Вы пришли из Санкт-Гален пешком? - О нет, мадам, это слишком далеко! Только от Роны. Мне важно было понять, почему ее называют “Королева Рек”. А! Хорошо сказано! - Вы шли из Андуза, когда я вас подобрала? - Из-за Клары! - Клары? - Клары д’Андуз! Трубадурши двенадцатого века. Я ходил поклониться ей. Я хотела бы, чтобы Альбин и Поль сидели в глубине машины. Какой пример для них этот поучительный молодой человек! Какой урок! Теперь молчала от почтения. Он, проезжая, узнавал все, что до этого видел только в книгах. Приближение д`Эгю-Морт* (_четырехугольная средневековая крепость. Бывший морской порт. Людовик Святой отплывал оттуда в Египет и Тунис (1270))_ его потрясло. Я замедлила ход и остановилась почти у стен, которые видели короля Людовика Святого. Он долго смотрел на башню Констанс своими голубыми, как прозрачный ледник, глазами и пробормотал: - Бедные женщины…* (_В 18 веке в башне Констанс была тюрьма, где находились в заточении протестантские женщины. Самая известная из них, Мари Дюран, провела в башне 38 лет_) Я спросила у него, католик он или протестант. - Оба, мадам, - просто сказал он. - Брат моей матери епископ, а мой отец - лютеранин. Бледный тростник канала слегка дрожал. Небо было чистое. Мы проехали горы морской соли и пески, где растет виноград. Мы приближались к Гро. На меня нахлынули воспоминания. Моя бабуля. Всегда в черном, вяжущая на пляже, под тенью зонта, избегающая солнца, игнорирующая море, не оголяющая рук, кроме как - да и то чуть-чуть! - в середине августа, она была просто счастлива видеть меня золотистой и соленой, как хлебный человечек. Ангел покинул меня перед аренами _(цирк, построенный во времена римлян)_. Он с благодарностью сдавил мне руку, представился и улетел. Его звали Вертер. (Вертер - имя романтического героя, персонажа романа в письмах «Страдания юного Вертера», Гете) Гро-дю-Руа… Он все такой же. Я знала, в каком месяце года, в каком году века мы находимся, и все же снова оказалась в Гро моего детства. Я вновь вижу тебя, веселый канал, ощетинившийся барками, окаймленный террасами кафе, пестрыми фасадами, напоенный сахарным запахом ванильного мороженного, который смешивается с соленым ароматом волны. Крики темноволосых красавиц, торгующих моллюсками и улитками из залива, приветствуют мужчин, которые возвращаются с рыбалки, блестящие от чешуи, жесткобородые. …полуголая толпа, солнечные удары, маяки-близнецы, сторожа моря, вы единственная дверь, которую Франция открывает на восток, потому что вы уже восток. Кровь Сарацин, жестокая кровь насилия и абордажа, нежная кровь запретных наслаждений в тени зубцов и башен, кровь Ислама смешивается здесь с кровью христианства и порождает расу бронзовую, как крестовый поход. Слишком много людей, слишком много шума. Каникуляры, завоеватели, первобытные охотники, варвары. Все отели обьявляют “МЕСТ НЕТ”. Люди толкаются, спешат, собираются на террасах, пахнущих чесноком и рыбой. Пронзительные мелодии текут в окна, как pastis* _( алк. напиток с запахом аниса, разбавляется водой)_ в стаканы… Мне хорошо. Я в Гро-дю-Руа. Я снова села в машину - я бросила ее на минутку, чтобы пройтись по набережной. Я еду к морю и останавливаюсь на первом же свободном месте. Прямо перед отелем «Пляж». “МЕСТ НЕТ”, говорит табличка. Конечно. Но, может быть, мне захотят подать завтрак? Под оранжевым светом навесов люди на террасе, кажется, чем-то лакомятся. Я вхожу. - Конечно, мадам! - говорит мне быстрый гарсон, явно приезжий. - Месье поехал ставить машину? - Нет, я одна. А! Он остановился. Он не может посадить меня сюда - это столик на двоих. Но пусть это меня не беспокоит, есть замечательный столик в углу! «Замечательный столик» на самом деле шатающийся стол на одной ножке под кустом бересклета. - Вы увидите, вам будет хорошо! - обещает гарсон, буквально втискивая меня в бересклет, и блокирует ножку столика старыми счетами. Влезть-то я влезла, но вынимать меня отсюда придется лебедкой. На другом конце террасы другая одинокая узница составляет мне пару. Она смотрит на меня большими красивыми фиалковыми глазами, и мы застенчиво улыбаемся друг другу. Как я хочу есть! Без двадцати два. Я устрою маленький праздник: подарю себе маленькую праздничную трапезу… Без двадцати два. На меня нападают угрызения совести. Я позвоню Жану, чтобы он не беспокоился… - Я бы хотела позвонить. Гарсон поднимает руки к небу: - Неполадки на линиях! Опять! Хорошо, уж если на линиях неполадки, ничего с этим не сделаешь, нельзя, чтобы это портило аппетит… небольшой буйабес? Я поднимаю бокал за здоровье моей краткой свободы. Моллюски падают в мою тарелку с жемчужным звуком. Воспользуемся нашими однодневными каникулами! Бог знает, что нас ждет сегодня вечером дома… И вдруг мне становится так хорошо, что мне больно оттого, что их всех нет вокруг меня. …Как бы я хотела, чтобы мы были все вместе за большим веселым столом! Слышать, как они смеются. Видеть, как они поглощают непривычную еду. Бежать с ними к волне… Серафина права, я la Mamma, я больше ничего не умею, только высиживать мои яйца. Я пью, чтобы забыть. Чтобы их забыть. Я смотрю вокруг. Но только чтобы рассказать им этот кусочек жизни, мне кажется, что я его у них украла. Узница с сиреневыми глазами медленно болтает маленькой ложечкой в своем кофе. У нее грустный вид. А ведь она должна иметь бешеный успех. Как бы я хотела быть такой же фатальной! Дедушка, увидев ее, сказал бы: - Что вы хотите, у нее внешность романтической героини! Это не ее вина. Из-за таких женщин разыгрываются драмы… Как бы подтверждая слова моего деда, мужчина, сидевший ко мне спиной, поднимается и направляется к столику «героини». Он наклоняется и, похоже, предлагает ей прогулку или развлечение, потому что она улыбается и отклоняет приглашение очаровательным движением головы. Мужчина недоволен. Он выпрямляется и уходит весь из себя уязвленный. Куртка яхтсмена, клубный галстук. Это тип-соблазнитель. Мне с моего места не видно, но я уверена, что у него белые замшевые ботинки. Он пухлый, розовый и удовлетворенный, несмотря на полученный от ворот поворот. Взгляд самца еле пробегает по мне, но автоматически пускает стрелу. Я плаваю в своем буйябесе, слушая, смотря, вдыхая… Мне пришлось снова надеть солнечные очки. Люди не прекращают проходить перед террасой. Они крутятся в своих каникулах, как белка в колесе. Многочисленная семья встает в грохоте стульев. Отец подавлен и сутул. Кричит старшая дочь, на грани слез и половой зрелости. Мать, бледная, изнуренная, растрепанная, награждает младшего подзатыльником. Мальчишка, мстя за себя, проходя показывает мне язык, тяжелый от шоколада. Мальчик мой, тебе повезло, что я не остаюсь - я бы скорчила тебе такую рожу, от которой ты не спал бы всю ночь! Как я люблю их, этих людей, проходящих по моей жизни, пока я завтракаю у моря, и исчезающих навсегда! Эти две старые дамы так воспитанно доедают сент-оноре*_( пирожное из слоеного теста с кремом)_, у них такой милый вид. Капелька синих чернил капнула с ручки этих учительниц на пенсии и окрасила их мягкие белые кудряшки. А вот тип-соблазнитель, стоит на горячем тротуаре и зажигает сигарету. Как я и предполагала, он носит ботинки из белой замши. Он ждет молодую женщину с фиалковыми глазами, она поднимается, покидает свой стол, но скрывается в тени отеля. Он с разочарованно бросает спичку. Несколько монстров в шортах крутятся перед отелем, щедро предлагая взору окружающих свои варикозные ноги, превосходную накожную растительность и спины - облезлые и красные как зады обезьян. В зале осталась лишь молодая пара, которая - руки под столом - давно думает, что вокруг никого нет, и девочка в очках. Она сидит на третьей ступеньке у входа и делает вид, что читает Тинтина * _(комиксы)_, но она наблюдает, от нее ничего не укрывается. Я уже смотрела в ее возрасте? Я когда-нибудь умела смотреть? Я вспоминаю, что бегала с опущенной головой. Какая жалость! Мир и его обитатели всегда так прекрасны, как сегодня? Я неторопливо тяну свой кофе. Потом придется заплатить и уйти. Я поеду по Камаргу… Постой-ка, я ведь просто должна заехать в Бразинвер. Я не уверена, что смогу найти дорогу. “Гранатовое дерево всегда покажет тебе путь”, - говорил дедушка. Семья принимала участие в охоте ближе к концу прошлого века. Не прошло и девяноста девяти лет. Будет чудесно увидеть берег и лес, куда пристала лодка Святых… Замечательно, но все это мне не говорит, что я буду готовить на ужин сегодня вечером. Я-то насытилась, но они не ели моего буйябеса… Ну, хорошо, вот - рыбу! Я привезу прекрасную рыбину и литторинов _(моллюски)_ из залива! Других моллюсков тоже, и все, что нужно, чтобы сделать хороший крепкий руй* _(соус. Провансальский майонез, с чесноком и оливковым маслом - на базе красного перца, сопровождающий рыбный суп и буйабес)_. Решив это, я допиваю кофе, плачу и ухожу. Но что случилось? Что со мной произошло? Я не вернулась! Я сижу на кровати, покрытой ярким кретоном, через открытую дверь я вижу блестящую голубую ванную комнату. Я уже ходила туда и трогала маленькие кусочки мыла, любезно предоставленные дирекцией, пакетик пены для ванн… Да что со мной такое? Я, кажется, не спала одна в незнакомой комнате с рождения Поля… Этим вечером я не буду спать ни с Жаном, ни с Игнасио. Я покинула семейный очаг. Мне должно быть стыдно. Я должна была, как минимум, попросить разрешения. Во всяком случае, предупредить. Нет. Я уехала за покупками, встретила Данаид, спаслась бегством, сломалась, ангел поменял мне колесо, я сьела буйябес в переполненной гостинице, и она оказалась не так уж переполнена, раз я сейчас сижу на этой кровати, покрытой ярким кретоном. Какая авантюра! Я попросила счет, я собиралась встать, я сказала: - Грустно уезжать… - Так значит, надо остаться, - ответил гарсон, - девушкам полезен морской воздух! Я засмеялась, потому что решила, что он шутит. Мне показалось, что Люсьен - гарсона звали Люсьен - очень старался рассмешить террасу. Но он не шутил. - Мадам Пакэн! - закричал он, подталкивая меня к входу, - мадам Пакэн! Регистрация, пожалуйста! Из-за занавески вышла изможденная молодая женщина, бледная под своим макияжем. Из тех, что никогда не потеют. Тонкая, безупречная, хорошо причесанная, наманикюренная. Персиковая блузка, абрикосовые брюки. - Как она вам, в двенадцатый номер? - спросил ее Люсьен, указывая на меня. Она просверлила меня глазами, детально рассмотрела меня, скорее беспокойная, чем нескромная. - Мадам завтракала на террасе, - сказал Люсьен, - скромно держится, прекрасные манеры за столом… - Люсьен! Мадам Пакэн сконфужена. Она просит меня извинить Люсьена: - Не слушайте его, он шутит! - говорит она. - Да ничего подобного! - спорит оскорбленный Люсьен. - Я умею оценивать посетителей! - Это именно то, чего вы не должны делать! - Реакционерка! Я тихонько кашляю. Тут же мадам Пакэн снова становится коммерсанткой и спрашивает меня с улыбкой: - На сколько времени вам понадобится номер? Да о чем мы говорим?! - Вы не ищите комнату? - Но у вас же их нет! - У нас их не было, - уточняет мадам Пакэн. - С полудня мы располагаем двенадцатым номером. - А плакат “Мест нет”? - Лишняя предосторожность никогда не помешает! Кстати, у вас нет детей? - Нет, не со мной, - и она вздыхает свободно. Вот почему она пишет “мест нет”. Она хочет иметь возможность выбирать. - Мы вынуждены быть очень осторожными, - говорит она, понижая голос. - “Они” вырвали в кабине телефон, “они” покрасили в сиреневый цвет собаку мадам Клержуа, “они” наполнили уксусом все початые бутылки вина! Не говоря о телевизоре, который “они” разбили в самом начале каникул… таким образом, вы понимаете, мы предпочитаем одиноких людей! Я соглашаюсь, побежденная. Она приветливо продолжает: - Конечно, я буду вынуждена повысить вам цену пансиона. Это нормально, это наша самая лучшая комната. Первый этаж, терасса смотрит на море, вентилляция, dressing-room , телефон, встроенное радио, большая ванная комната. Это будет… - и она стыдливо протягивает мне визитку гостиницы с цифрой. Принимая во внимание все достоинства, это недорого. С кровати, покрытой ярким кретоном, я вижу маленький парусник, который вот-вот войдет в канал. Есть! Теперь видны только верхушки парусов, укороченный треугольник, который скользит за молом, как мишень на ярмарке… А я в Гро-дю-Руа, недостойная мать, супруга в бегах, дезертировавшая хозяйка дома. В Гро-дю руа. В Гро-дю-Руа… Меня разбудил телефонный звонок. - Телефонная сеть починена, - сказал голос. - Вы все еще хотите ваш номер? Я не понимала, где я, кто я. С тяжелой головой я смотрела на комнату, залитую красным вечерним светом, на смятую кровать, на которой я заснула, как сурок… а потом память вернулась ко мне. Что Жан со мной сделает? Я явно перегнула палку… дезертирство в военное время, вот как называется мой проступок. Хорошо, но у меня есть оправдания. Я больше не могу. Он меня смешит, этот Жан! Он не понимает! Он как все мужчины. Они считают, что мы железные. Хотела бы я посмотреть на них на нашем месте! Я боюсь. Я боюсь мужчины. Отца. Господина. Мужа. Самца. Хозяина. Мачо. Фюрера. Жана. Я боюсь. Я сижу перед телефоном и сильно опасаюсь колотушек. Как он будет кричать! Он закричал. - Любимая! Ох! Как я люблю мужчин! Всех мужчин, а этого в особенности! Любимая! Вот как он закричал! Они прекрасны! Ты думаешь, что все о них знаешь, ты говоришь, что они эгоисты, рассеянные, равнодушные, и это правда. Но ты забываешь, что они любят нас и что иногда эта любовь вырывается из них, как струя - обжигающая, ревущая - из локомотива. Ах! вы всегда нас будете удивлять, вы знаете? Ни слова упрека. Ни допроса. Ни суда. Потому что все хорошо… Потому что у нас все хорошо. Я больше не боялась. Но я захотела вернуться. Я сказала ему об этом. Он оскорбил меня. Это было чудесно. - Тогда сам приезжай! Он рассмеялся: - Я не могу. У меня молоко на огне. Я удивилась: - Но ты же не любишь молоко? - Зато Вивет любит. Как, он готовит бутылочку для Вивет? Но где же остальные? - Они все в бассейне. Они вернутся только вечером. Я сделаю им отличный салат, копченый окорок и макароны. Я просто онемела. - Эй! Алло? - позвал Жан на том конце провода. - Ты еще здесь? Я билась в конвульсиях, как змея, вылезающая из кожи, прозрачной и мертвой. - Клади трубку, - сказал Жан мягко. - Но я вам нужна! - Вот именно. Да, конечно… Он прав. Он принял мое бегство лучше, чем я сама. Он сделал больше: он преподнес мне его своей рукой. О! Жан, любишь меня, ты возвращаешь мне жизнь, ты знаешь лучше меня. Как ты понял? Вдруг все так просто. Я слушала его и чувствовала, как мягко отплываю от берегов Фонкода по реке забвения. Я больше не удивлялась, что у меня нет угрызений совести. В конце разговора он спросил, надо кидать макароны в горячую или в холодную воду. Я закричала “В кипящую!” и добавила “ Я люблю тебя!”. Он повторил “Кипящую!”, повторил “я люблю тебя!”, и я положила трубку. Без грусти. И вот я пансионерка. Вечером, за ужином, ко мне относятся не как к одноразовой клиентке, как в полдень. Я чувствую себя под покровительством Люсьена. Он сердечно ведет меня к одноногому столику, и мне кажется, что он впихивает меня немного нежнее. Девочка находится на своем посту между входной дверью и олеандром, сидит на третьей ступеньке с Тинтином-алиби в руке. Но она наблюдает. Кто эта маленькая одинокая девочка, которая, кажется, никогда не ест? Я пытаюсь привлечь ее внимание приветствием, но она старательно игнорирует меня, делая вид, что читает. - Сегодня вечером у нас есть мидии с кремом и суп из угря, - обьявляет Люсьен, протягивая мне меню. Потом он наклоняется, и шепчет: - Осторожно с мидиями, они хреновые! - Хреновые? - Хреновые! Да хреновастые же! Я тупо смотрю на него, и он мягчеет: - Вы мало бываете на людях, а? Давайте не будем сомневаться: суп, а потом жаркое со специями по Провански, как в Трепоре! Он восхищает меня, этот мальчик! Я повторяю: - Хреновые? Что это значит? С хреном? - Если бы я дал вам их понюхать, вы бы больше не спрашивали! Я смеюсь, снова встречая прекрасный сиреневый взгляд напротив меня. Фатальное существо тоже пользуется защитой Люсьена. Она имеет право на суп из угря. Постой-ка, интересно посмотреть, кому он втюхал мидий… У типа-соблазнителя их огромная тарелка. У многочисленной семьи их настоящий таз… Я подозреваю, что Люсьен хочет избавиться от части клиентуры. Маленький мальчик, показавший мне в полдень язык, строит мне страшную рожу. Меня обуревает азарт соревнования, будто мне столько же лет, сколько ему. Я пускаю три маленьких сухарика плавать в супе, как ни в чем не бывало. Я жду момента, когда никто меня не увидит… вторая рожа мальчишки… бедный малыш! дилетант! Готово, никто не обращает на меня внимания, и я возвращаю любезность несчастному наглецу. На мгновение он окаменевает. Потом разражается всхлипами и протягивает ко мне руку: - Тетенька! тетенька! - блеет он, стуча зубами. Родители сперва удивлены, потом сердятся. - «Тетенька», «тетенька»? Что “тетенька”? Что это за манера плакать на ровном месте? На ровном месте? Скажете тоже. Я удивляюсь, что он в обморок не хлопнулся. Девочка посылает мне благодарный взгляд. Люсьен кудахчет от хохота. - Вы получите две порции пирожного, - говорит он мне. - Этот грязный сосунок… Это он испортил телефон, он пописал из окна на старых англичанок. К счастью, они глухие! Я не вижу связи? - “Raining in the sun, my dear Susan!” (_«Грибной дождик, дорогая Сьюзен!» англ._) Но знаете, с вашим талантом вы и мартышку заставите родить! Должна сказать, я вполне горда собой. За большим столом дело дошло до скандала. Немножко чересчур, на мой вкус. Мне хочется пойти защитить моего любителя гримас. - Чем меньше вы будете с ними связываться, тем лучше вы будете себя чувствовать. У них все время так. Они орут. Они кричат. Они плачут. Они лупят друг друга. Вам повезло, что ваши комнаты не под ними. Всегда закрывайте дверь на ключ, когда уходите. Молодожены нашли рыбу в своей постели первой ночью. Слышали бы вы эти крики! Семейный очаг чуть не разбился в самом зародыше. Ага! Вот они, мои милые! O my darling! o my darling!… (_О мои дорогие, англ_) Нет нужды в пояснениях: это две старые Англичанки. У них оттенок кожи, как у майора, вернувшегося из Индии, редкие взбитые волосы, мужская походка, восторженная улыбка паломника, который наконец достиг своего рая. Они носят жуткие корсажи с люрексом, суперувешенные колье и шейными платками. Правь, Британия! Сперва они приветствуют невидимое и жуткое существо, которое прячется за стулом старой мадам Клержуа. Это ее собака. Она цвета фуксии. Потом они приветствуют саму мадам Клержуа. Потом Люсьена. Потом всех остальных. Они говорят громко. Люсьен еще громче. Должно быть порядка 70 децибелл. - Did you enjoy with horses? _(Вам понравились лошади?)_ - Oh! Lovely, georgeous, marvellous! _(Прелестно, великолепно, чудесно! Англ.)_ Силой авторитета Люсьен налил им слабо разбавленного абсента и поставил бутылку розового на холод. Свежий воздух не единственная причина их розовых щечек. Они потягивают абсент… - Delicious! _(Вкусно! Англ.)_ Завтра на рассвете они уходят в море с рыбаками. - Wonderful holidays! _(Изумительные каникулы! англ.)_ Они счастливы. Я тоже. Wonderful holidays! Со времен моего детства ночной ритуал в Гро не изменился. Тот же тропизм _(жажда движения в определенном направлении) _овладевает каникуляром, как только он окончил десерт, будь то мороженное с меренгой, красный персик или крем-карамель. Достичь порта, канала, набережной, куда запрещен проезд на машинах и где происходит что-то важное. Что? Так вот именно это и надо выяснить! И группы, пары, семьи торопятся через маленькие, плохо освещенные улочки, почти бегут. И я, одинокая, нахожу дорогу и знаю, что надо достичь разводного моста, чтобы неожиданно началась церемония. Здесь бег прекращается и каждый приспосабливается к ритму толпы. Размахивая руками, люди смотрят друг на друга, на витрины, на корабли, на террасы, где пьют, едят, курят, смеются. Стоят в очереди у разносчиков, толкаются перед «Веселой устрицей»… Редко странники идут против течения. Это ошибка, происшествие, на это косо смотрят и если вы это проделали один раз, вы не захотите повторить. “Опиум! В Сайгонском порту…” Скрежещущий диск привлекает меня в Восточную Лавку… “…есть китайская джонка таинственная лодчонка ее имя неизвестно никому…” Запах ладана, ракушки в промышленном количестве, загадочные травы, горящие в бронзовых вазах, мятые платья, подвешенные, как жены Синей Бороды…. “Опиум!..” Я покупаю сверхкороткую ночную рубашку, японскую зубную щетку, несколько предметов туалета и парфюмерии и бросаю все это в сумку из рафии, пахнущую шафраном. Людской прилив снова захватывает меня, мягко толкает. Если бы вся эта толпа пела псалом, никто бы не удивился. Ночь издает дикий шум, кричащий, как неон и огни. Ребенок слушает раковину: - Я его слышу! - говорит он, более очарованный пойманным морем, чем тем, что плещется у наших ног. Молодожен надевает зеленое, как волна, кольцо на палец своей жены, которую так напугала рыба. - Ща ты у меня услышишь, как жопа звенит! Я оскорбленно поворачиваюсь. Но это всего лишь милый отец семейства в плохо сидящей рубашечке и шортах пытается дать хорошее воспитание своему трудному подростку. Вдруг, двигаясь против течения, волну паломников разбивают три оглушительно хохочущие девушки. Они носят со знанием дела разлохмаченные джинсы, утыканные стеклянными изумрудами и топазами. У них голубые или зеленые ногти. Они пахнут огнем, мускусом и свободой, а у той, что толкает меня, тело горячее, будто она собрала весь жар ушедшего дня. - Скажи-ка! Ну и девицы! - цедит меж сжатых губ жена раболепно кивающему мужу. Да, они очень дурного тона девицы. Мне бы хотелось увидеть их еще раз. - Алисочка! Дай мне руку, ты упадешь! Бабушки всегда были секретом Гро. Они и сейчас здесь, в черном с ног до головы, как во времена моего детства. Алисочке лет восемь-девять, это ужасное существо, увешенное дурацкими украшениями, она носит больше медалей, чем ветеран, и серьги, как у кассирши. Вот она торгуется с бабушкой, ее рука за фисташковое мороженное. Бабушка сдается. - Двойное! - сурово уточняет Алисочка! Процессия останавливается перед киноафишей. На этой неделе: КОШКА НА РАСКАЛЕННОЙ ГРЫЖЕ. Вскоре на экране: ЗАПИПИСКИ ПИККВИКСКОГО КЛУБА. - Скажи, бабуля, - спрашивает Алисочка, - мы пойдем в кино? - Если ты будешь хорошо себя вести, - отвечает бабуля. Думаю, я угощу себя оршадом на террасе Кафе де Пари, восстановлю силы. Колонны, водянисто-белого цвета железный вьюнок, граненые стекла, круглые мраморные столики с покореженными ножками, вы еще помните те времена, когда от абсента таял в ажурной ложечке сахар? На эстраде веселая старушка, одетая в испанскую шаль с шелковой бахромой, стучит на рояле. “Если ты будешь хорошо себя вести…” Что это значит, “хорошо себя вести”? Когда я была маленькая и задавала вопросы о дяде Сабине, мне отвечали: “Он дурно себя вел” И, естественно, Добрый Боженька его наказал. Добрый Боженька очень рано забрал его к себе. Принимая во внимание рассеянность Доброго Боженьки, я тогда решила, дяде просто не повезло. Боженька мог бы устроить проверку в другой день. Нет, надо было, чтобы он попал именно на глупости дяди. Какая жалость! Он был так красив… Бедный Сабин. Бедный дядюшка. Слушай, знаешь, что мы сделаем, дядюшка? Сегодня мы вместе выйдем в свет. Извини, нюанс: я тебя выведу! Я, твоя правнучатая племянница Людовика. Я родилась через пятьдесят пять лет после твоей смерти. И вот, сегодня вечером я вывожу тебя в общество. Я купила тебе пакет-сюрприз, и ты найдешь там дозу неизвестного тогда лекарства, которое изменило бы твою жизнь. Вот так, маленький укольчик, он даже не сделает тебе больно. Оса оставляет больше следов. Ты выздоровел. Ты красив, Сабин. Ты в расцвете лет, мир будет принадлежать тебе, лошади бьют копытами во дворе, запряженные в зеленые кареты с золотыми буквами на кузове: Fons Calda Чудесные источники Фонкода Общество Бань Кампердон и Братья Лошади бьют копытами, а потом поскачут на совсем новый вокзал за прелестными пациентками, которые прибывают со всего мира с чемоданами, полными кокетства. Они, конечно, приезжают ради воды - маленький хрустальный мерный стаканчик в чехле из тростника или тисненой кожи - но они приезжают так же ради тебя, Сабин Кампердон, прекрасный холостяк из Септимании. Под тенями торжествующего Фонкода ты обнимешь самых прекрасных за их тонкие талии, медленные шаги в аллеях, качание кринолинов в горошек, шелковые зонтики, жилеты с бахромой, сладострастное комкание тафты, тепло руки под митенкой… Ты сделаешь нас богатыми! Ты отправляешь свою воду по всей Европе! И даже в Америку! Миссис Фергюссон, эта обворожительная оригиналка, больше не может без нее обходиться! Твое фото в Галлуазе. “Признанный источник, общественный интерес” - сказал президент Республики. Поговаривают о визите итальянской королевы! Победа, дядюшка! Продолжай, это богатство и слава. Мы ведем большое стадо, и наши лошади гордятся нами. Увы, это мечты. Ты тоже много мечтал. И ты дорого заплатил за отравленный поцелуй. Ты умер в расцвете лет, в боли и гнили, о тебе вспоминали только шепотом. Но я скажу тебе кое-что хорошее: есть предписание, брат мой. Этим вечером я беру тебя за руку и вывожу из семейного чулана. Если бы ты знал, как мораль изменилась с развитием науки! Теперь любовь… - Могу я позволить себе предложить вам рюмочку? Что за дурацкий голос? Невозможно, чтобы он принадлежал дяде! Тип-соблазнитель, очень солидный в своих ботинках из белой замши, стоит передо мной. Какое пробуждение! Я составляю свой отказ по образу и подобию отказа молодой женщины с фиалковыми глазами. Вежливо, но твердо. Он уходит с обычным своим довольным видом, должно быть, он сохраняет его и в самых ужасных поражениях. Он мне испортил оршад! А все-таки, как хорошо на этой террасе. Пианистка весело гробит Болеро Равеля, потом резко перескакивает на Фуникули-Фуникула. Музыка киоска и города на водах. Четыре местных старожила рубятся в карты рядом со мной на салфетке, жирной от воспоминаний. Они говорят на провансальском, и волшебный язык защищает их, отрезает от вульгарности и шума. Тридцать лет назад, когда я приезжала сюда с бабушкой, были такие же сеньоры из Гро… Тридцать лет назад? Что я такое говорю? Сорок лет назад! - Сорок лет назад! Я почти закричала. Старые игроки смотрят на меня, перемигиваются - каких только сумасшедших здесь не увидишь! Тот, который сидит ко мне спиной, срезает карты. - Parlo souletto! - говорит он, и все смеются. Но их смех заглушен другим смехом. Соблазнитель пригласил девушек в джинсах, и они только что с большим шумом устроились рядом с моим столиком. Старожилы замолкают. Грек с нежной загорелой кожей уселся на террасе. Они осуждают, но оценивают. Партия в карты переживает из-за этого тяжелый удар. Девушка, что недавно меня толкнула, рыжая с мелко вьющейся лохматой шевелюрой. Она ложится в ивовое кресло. Ее пупок - великолепная звезда на равном расстоянии от инкрустированных джинсов и корсажа, приоткрывающего золотистую грудь. Все трое как на коньках. Занятно, должно быть, наблюдать, как они слезают со своей обуви! Они очень молоды, их глаза загораются, когда официант ставит перед ними банана-сплит* _(коктейль с мороженым) _тридцатисантиметровой высоты. Они весело бросаются в атаку и радостно смеются под усами из крема Шантильи. Рояль смолк. “Класс, бабуля беременна!” Поет Пьер Перрэ, и, как на ярмарке в Пайяде, толпа подхватывает хором куплеты и припев. Девушки поют с полным ртом. Соблазнитель разглагольствует об ошеломительной жизни на Коста Брава, где он был в прошлом году. Но они не слушают ни слова из того, что он говорит, слишком занятые своими сладостями. Я тем более не слушаю, слишком занятая тем, чтобы смотреть на то, как они лакомятся, играют ложкой и соломинкой, следя за потоком паломников. - Ох! Отпадный тип! - кричит вдруг самая маленькая, брюнетка с голубыми и сиреневыми тенями. Ложкой она указывает на кого-то в толпе за моей спиной своим моментально взбудораженным подружкам. - Отпадный! - вторит рыжая, страстно сося свою соломинку. Третья ограничивается тихим рычанием. - А не прогуляться ли нам в казино Гранд Мотт? - предлагает несчастный рыцарь-слуга. - А? Это будет занятно! - добавляет он с напускной веселостью. Никто ему не отвечает. Он опускает голову. Я бы очень хотела увидеть объект их восторга. В данный момент я удовлетворяюсь тем, что слежу за его продвижением по их лицам. На соблазнителя больно смотреть. Он уставился на ботинки. С открытыми ртами, с бьющимися накладными ресницами, три девицы бьются в совершенном экстазе. Объект приближается, они на грани обморока… Ох! Я хочу его увидеть! Я резко поворачиваюсь. - Ну вот! - говорит Вертер. - Я думал, вы никогда не посмотрите в мою сторону! Я уже давно подаю вам знаки! Добрый вечер, мадам. Скажем правду, бабуля была горда этой неожиданной развязкой. Я спросила у Вертера, что он будет пить. - Молоко, - ответил он посреди общего внимания. Он был доволен. Он нашел группу студентов и стоял с ними лагерем за маяком де л`Еспигет. А потом, завтра, он поедет в Сант-Мари. - Я встретил парня из Кристчерч* _(христианская церковь),_ он тоже филолог. Он перевел д’Арбо на английский. Для меня это хорошая встреча. Девушки бесстыдно слушали, изумленные, не сводя с него глаз. - Сложно увидеть настоящий Камарг со всеми этими туристами, но я думаю, что мне это удастся. Мистраль сказал, что Камарг может сопротивляться всем варварствам и даже цивилизациям… Вкусное молоко! - добавил он с милой улыбкой. - Вертер! - закричали гортанные голоса. В центре группы молодежи высоченная блондинка подняла руку, достойную Золота Рейна. - Ich komme! _(я иду, нем)_ Он допил свой стакан молока и извинился за то, что слишком быстро откланивается. - Вы еще не уедете, мадам, когда я вернусь послезавтра? Потому что мне необходимо рассказать вам о своей встрече с Чудовищем из Ваккаре* _(самый большой пруд Камарга, зоологический заповедник. "Чудовище из Ваккаре" - сказочный персонаж, герой одноименного произведения)!_ Он протянул мне широкую, как у лесоруба, ладонь и убежал к своим товарищам. Банана-сплит растаял в посеребренных бокалах в форме тюльпанов. Три девицы смотрели на меня с завистью, а их несчастный провожатый мрачным взором излучал счет. Я оставила приличные чаевые и встала, рассеянно улыбаясь. Я пересекала закоулки порта, темные улочки, притоки сверкающих набережных. Кошки-воровки дрались за рыбьи кости вокруг перевернутых мусорных баков. Сильные запахи, убывающий шум праздника… - Завтра еще будет хорошая погода, - говорит голос в тени. Ребенок закричал “Мама!”, и я проснулась, подскочив посреди ночи. Кто меня звал? Кто болен? Кому страшно? Кому я нужна? Потом ко мне вернулось сознание. Я никому не нужна. Я одна. Ни души на моем попечении. Только моя собственная… Я заснула счастливая. Свобода. Дорогая свобода. Могут ли дорожить тобой, о свобода, те, кто никогда не знал принуждения? Если я праздную тебя сегодня с такой радостью, не потому ли это, что я вновь обрела тебя? Я знаю, что ни один голос не будет искать меня на песке моего детства, который я никогда не хотела покидать. Никакой приказ не настигнет меня в этой теплой воде, из которой я никогда не хотела выходить. Никакой звонок не возвестит конца моей переменки. Быстро иди сюда! Не беги! Ко мне! Мы уходим! Поторопись! Не пей так быстро! Накройся! Отвечай! Не кричи! Я с тобой говорю! Заткнись! Эти слова возмущали меня в детстве… пришел день, и они стали моими собственными словами. Эти слова порабощают того, кто их произносит, не меньше, чем того, к кому обращены. Эти слова, которые еще кричат на этом пляже бабули, мамочки, мамаши, тетушки, тетеньки… “Господь накажет тебя!” Смотри-ка! Как дядю Сабина, который плохо себя вел! Нет, ну во что я вмешиваюсь? Я-то сегодня свободна. Я приняла ванну с пахучей пеной. Добрый завтрак в постели, которую мне не придется убирать. Прекрасный день без похода в магазин, без кухни, без мытья посуды, без уборки, я с наслаждением качаюсь на твоих волнах! Я зашла по пляжу очень далеко, надеясь обрести одиночество. Но дикие пляжи исчезли с берега, изгибающегося от Гро до Пор-Камарг. Придется приноровиться к этой толпе. К этим паломникам на берегах Ганга. Вдалеке белые пирамиды Гранд-Мотт, кажется, наблюдают за нами. Атлантида, поднявшаяся из вод и из времени, неясный мираж в дрожащем воздухе. Игрушечные паруса пересекают маленькую морскую ширь. Вода омывает колени медленно бредущих паломников. Это прихожая глубокого моря, где можно плавать, нырять, исчезнуть. В полдень дрожь пробегает по семьям, все кричат, бегут, собирают детей. Все спешат набить животы. Алисочка не хочет выходить из воды. Рири плачет, Ноно топает ногами. Но никто не сможет уклониться от жаркого, которое заставит их храпеть до 4-х часов, от супа, которым их вывернет во время урока плавания. Пляж очищается от детей и толстых дам. Датчане вгрызаются в сочные огурцы, немцы пьют из горлышка розовое, высокие девушки, тонкие и загорелые, спускаются с дюн и бегут к морю, на них надеты веревочки и почтовые марки. Это и есть Мэрри-Лук* (веселый вид)? Морисет попыталась мне продать один такой сегодня утром. Морисет - это вчерашняя кудрявая рыжуха из Кафе де Пари. Она содержит лавку со всякой всячиной рядом с отелем, на берегу моря. - Смотри-ка, ты! - воскликнула она, когда я вошла сегодня утром в ее магазин. Я хотела купальник. - Возьмите Мерри-Лук, - посоветовала она мне. - Они отпадные! А то! В таком живо окажешься в жандармерии! Я хотела цельный купальник. Она была возмущена. Цельный купальник? Придется поехать, как минимум, в Ним или в Монпелье, чтобы найти подобную штуку! Хорошо, раз уж я не хочу Мерри-Лук, (в чем я сильно ошибаюсь!) она пойдет посмотрит, что у нее осталось из раздельных с прошлого года. Вот почему мои груди и бедра покрыты оранжевыми утками. Я выбрала его не потому, что мне понравился рисунок, а потому, что ткань была немного менее прозрачная, чем в других моделях. Он вас уродует, - сурово сказала Морисет. - Мерри-Лук табачного или тыквенного цвета с красивенькой цепочкой на талии - вы были бы отпадной! Ансамбли из утыканных стекляшками джинсов - точно как у нее - свисали с арок. Она проследила за моим взглядом. - Мы скоро получим новые… Они отпадные, а! Что, если вы наденете такие? Я не назвала ей суммы, за которую согласилась бы влезть в эти лохмотья. Я оставила себе уток и объяснила, что мне надо пойти купить книги. - Тогда идите к моей подружке Магали, - сказала Морисет, - это прямо за кафе Барк. Магали продавала в основном голубой и зеленый лак для ногтей, крем для загара и солнечные очки, притворяющиеся маргаритками. Но у нее были также прилавки с детективами, кровавыми и не очень, где существа с огромными грудями целились в читателя сразу из нескольких орудий тяжелой артиллерии. Кроме этого, я увидела только “Клуб пяти”, “Выращивание домашних кроликов”, “Хорошие манеры” (которые бывший префект только что дописал в тюрьме) и популистское издание “Доступный всем секс”. Магали была в отчаянье. Вчера она продала последнего Бувара: “Рак в паштете”. “Я пустая”, - говорила она. Потом она вспомнила, что у нее осталось какое-то старье в ящике. Куда она засунула этот ящик? А, да, под навес во дворике. Она принесла большую, пахнувшую плесенью коробку, и оставила меня искать, потому что бельгийская девушка как раз хотела одну из тех знаменитых золоченых цепочек на талию. Я испытала шок, когда нашла в коробке помятое, но полное издание “Мучеников” Франсуа Рене де Шатобриана! - На нем нет цены, - сказала Магали в затруднении. Но это старая книга, я продам вам его по цене Сан Антонио*(детективы с каламбурами). Он здесь на песке, рядом со мной. Я не пойду завтракать. Я так решила. Я взрослая. Я сама командую. Я не пойду завтракать. Я хочу перечитать Мучеников. “Это была одна из тех ночей, когда прозрачные тени, кажется, боятся спрятать прекрасное небо Греции…” Я оставляю книгу. И продолжаю с закрытыми глазами: “…это была вовсе не темнота, это было просто отсутствие дня. Воздух был сладок, как молоко и мед, и при вдыхании его чувствовалась неизъяснимая прелесть” Неизъяснимая прелесть. Вот, что я испытываю, вдыхая воздух этого пляжа. Я думаю о времени, когда учила Шатобриана наизусть. Я хотела всю жизнь заниматься греческим. Но что значит “заниматься греческим” в наши дни? Иметь крохотный класс молодых фанатиков? Переводить отцов Церкви? Кавафи? Афинские журналы? Заниматься греческим… Разве это еще профессия? Моей профессией стал Жан. Моей профессией и моей жизнью. Я была унесена рекой, у меня не было времени раздумывать. Тем хуже для греческого. Тем хуже для меня. На что еще можно надеяться в сорок пять лет, когда ты женщина? - Надеяться не на что! - говорит женщина рядом со мной. - Уф! - отвечает ее спутница.- Почему ты так говоришь? - Ну что ему надо?! Я читаю Ле Монд каждый вечер! Я глотаю по четыре книжки в месяц! Хорошо! Я уродина? У меня плохо пахнет изо рта? Нет! Так ты мне можешь сказать, почему он меня не целует? - Не ищи. Они все сволочи. Я немного смущена. Мои соседки вовсе нет. Та, у которой проблемы, бросает взгляд на Мучеников и шепчет в ухо другой что-то, от чего обе смеются. Раздосадованная, я иду плавать и в теплой воде вновь обретаю радость и веселье. Я уплываю далеко-далеко. Маленький кораблик проходит в нескольких метрах от меня. Мне кричат с палубы. - Хотите подняться? Нет. Но я нахожу в вашем предложении неизъяснимую прелесть… Я плыву на спине. - Алисочка! Выходи, пока я сама за тобой не пришла! Я плыву под водой. Я толкаю маленького мальчика, он выныривает рядом со мной, плюясь как кит концом своей ныряльной трубки. - Не больно? - Не больно! - Наперегонки? - Наперегонки! Он побеждает, и мы оба в восторге. Я даже не знаю его имени. Я никогда его больше не видела. Это и есть жизнь. Как сорок лет назад, проходит продавец с тяжелой коробкой на боку, наполненной оладьями в сахарной пудре, а вскоре, с помощью легкого ветра, и в песке. Это вкусно. Воспоминание хрустит на зубах, соленое, как слеза. Я пьяна от выпитого солнца, от пахучего масла, от воды «Камарго», от морской волны, от слов, криков, Шатобриана, Мерри-Лука… У меня болит голова. Я плохо себя вела. Я слишком долго забавлялась. Я буду немного больна. Если бы я слушалась свою бабулю… так тебе и надо, Людовикочка! Но мне наплевать. Я встретила Надежду! - Боже мой! Солнечный удар! - закричал Люсьен, видя, как я, словно сомнамбула, поднимаюсь по трем ступенькам входа. За олеандром я заметила девочку с косичками и в очках, она поднялась мне навстречу. Люсьен последовал за мной до регистратуры, где мадам Пакэн умоляла кого-то по телефону: - Я прошу вас! Не покидайте меня! - сказала она, кладя трубку. У нее был измученный вид. Потом она увидела меня и закричала: - Боже мой! Солнечный удар! Я пробормотала: - Я не буду ужинать, - и была захвачена приступом дрожи и зевоты. - Ну что, мой маленький крабик, мы слишком задержались в бульоне? - Люсьен! Вы фамильярны! - упрекнула мадам Пакэн. - Я не фамильярен, я нежен! - сердито поправил он, опуская заказ в раздаточное окошко. Мадам Пакэн вздохнула: - Тяжело одинокой женщине содержать такой дом, как этот! Командовать мужчинами, какой крест! А потом в наши дни тяжело найти квалифицированный персонал! Я не говорю о Люсьене. Он знает свое дело. Но он странный… Она понизила голос, посмотрела, что никто не может нас подслушать и прошептала мне на ухо: - Иногда я спрашиваю себя, не пишет ли он книгу! Но я говорю, говорю, а вы здесь вся в лихорадке. У вас есть аспирин? Нет. Я скажу, чтобы его вам принесли с большой чашкой вербены. Ах! Я так замотана! Угадайте, кому я только что звонила? Водопроводчику! У нас открутили все краны в туалетах… и я знаю, кто! Но я ничего не могу сказать! Клиент всегда прав, и особенно ребенок клиента! А водопроводчик говорит мне, что такой модели больше не найдешь! Прошлогодняя модель! Но я докучаю вам! Ложитесь, спите подольше, вам это пойдет на пользу, и, если завтра вам не станет лучше, я попрошу у доктора Фавара прийти осмотреть вас с утра. Это друг, он перегружен, но для меня… Мадам Пакэн. Красивая девушка тридцати восьми с половиной лет. Усталая. Озабоченная. Тонкая. Слишком тонкая. У нее-то нет солнечного удара. Никакой опасности, что она его получит хоть раз за лето. Она бледная от бессонных ночей, когда переписывает счета, чеки, квитанции, зарплатные листы сезонного персонала. Каждый день она в новой блузке. Безупречной. Новые брюки. Веселые. Прекрасно сшитые. Я никогда не видела ее непричесанной. Ее лак для ногтей сверкает, как китайская эмаль. Вот это и есть героизм. Я надеюсь от всего сердца, что доктор Фавар, несмотря на занятость, находит время иногда ее проведать. Мадам Пакэн, я хотела бы, чтобы мужчина заключил вас в свои обьятия… я знаю, что ничего не могу для вас сделать, и вздыхаю. Люсьен, проходящий мимо с блюдом даров моря обьявляет: - Если вы не будете лежать в постели через пять минут, я отнесу вас туда и подоткну вам одеяло! - Вы видите! - восклицает мадам Пакэн. Горничная с этажа принесла мне аспирин и вербену. Когда я выпила и легла, молоточки мигрени в голове поутихли. Кто-то очень тихо постучал в дверь. Удивленная, я не ответила. Легкий шорох в прихожей… Я спрашиваю: - Кто там? - Это я. Маленькая девочка стояла у изножия моей постели. Она, должно быть, сама испугалась своей дерзости, потому что спросила у меня: - Вы не сердитесь? - Сержусь? Почему? - Что я пришла вам докучать? - Но ты мне не докучаешь! - Просто тетушка все время говорит: “Не докучай клиентам!” - Тетушка? - Тетушка Кристина. Хозяйка отеля. Она взяла меня из-за мамы. Она подошла поближе. Она уже казалась менее опасливой. - Хотите, я налью вам чашечку? - Если ты хочешь. - Это вкусно? - Нет, но это помогает. - Вы были очень красная… Вы это пьете чтобы быть менее красной? - Да. Я опустошила чашку. - Я заберу у вас поднос? - Очень мило с твоей стороны. - У вас есть дети? - спросила она, сев на мою кровать. - Да. И даже одна внучка. - Вы бабушка? - Да. Она рассмеялась. - Никогда не видела такой красной бабушки! Я тоже рассмеялась. Она была обворожительна . - Сколько тебе лет? - Девять с половиной. - А как тебя зовут? Она в смущении опустила голову. - Я ждала этого вопроса. - Ты не хочешь называть свое имя? - Оно дурацкое! Я никогда не встречала никого с таким дурацким именем, как мое! Меня зовут Селеста. Я протянула ей горящую руку: - Хорошо же, Селеста, сегодня твой день, ты нашла: меня зовут Людовика. Она разразилась смехом, потом резко остановилась: - Вы придумали это только чтобы доставить мне удовольствие? - Хочешь посмотреть мои документы? - Я вам верю, - сказала она серьезно. Я умирала от желания уснуть. Аспирин и вербена вызвали оцепенение. Я подавила зевок. - Я могу лечь с вами? - спросила Селеста. - Конечно! Она вытянулась рядом со мной, положив голову мне на плечо. Я обвила ее руками, несколько ошеломленная этим, свалившимся на меня с неба материнством. - Моя мама очень больна, - сказала она, не глядя на меня. - И это из-за нас… - “Нас”? - Меня и моих братьев… Со мной не всегда просто, но можно ладить. Но не с моими братьями. Кошмар… Кстати, тетушка сказала папе: “ты можешь послать мне малышку, но мальчишек я не хочу!” Когда у тебя дело… Конечно, она не может заниматься мной, а я не осмеливаюсь одна пойти купаться… но все-таки мне повезло! Я не хотела идти в приют! - А твой папа? - Он мужчина, - сказала она обреченно. - Вы знаете, что это такое. Хотите погасить свет? И, не ожидая моего ответа, она погрузила нас в темноту. Потом она выскользнула из моих рук и исчезла в ночи. - А! Это я! - провозгласил торжествующий голос. Это Люсьен принес завтрак! Ну не баловство ли? Он ставит поднос на стол, раздвигает шторы, открывает окно в сверкающий день. Он поворачивается и смотрит на меня. - Да, больной будет жить, знаете ли! У нас веселый взгляд! Мы не шелушимся! Он дает мне поднос, на котором лежит цветок и Миди Либр (газета, выходящая на юге Франции). - Это создает ощущение дорогого отеля, - говорит он. - Это рекламирует меня и восхищает Мадам! Хотя… - он садится на мою кровать, как все, кто входит в мою комнату - хотя в действительно хорошем заведении ни за что бы не дали одинокому мужчине нести завтрак одинокой женщине… - Что, нет? - Нет! Вы можете мне поверить, я прошел три посольства! Просто малютка мамаша Пакэн слегка огорошена событиями. Он с материнской заботой кладет сахар в мой чай, мешает ложечкой, мажет маслом тартинку, открывает горшочек варенья, разворачивает салфетку… Очень приятно, когда вами кто-то занимается! - Это правда, что вы пишете книгу? Он поднимает руки к небу и убеждает меня, что, Слава Богу, он до этого еще не дошел. - Писать книгу! Болезнь века! “Я был педикюрщиком Фара Дибы" _(Вдовы иранского хана)_ и шмяк! 858 страниц! 59,25 франков, плюс налог. Какое убожество! В конце концов, каждая эпоха пишет свою литературу сама. Мы имеем то, чего достойны. Он смотрит, как я ем и умиляется. - О! Вкусное валеньице! ням! ням! ням! для кокетки обьеденьице! Кокетка не ужинала! Была вся красная, знаете ли. Я смеюсь с полным ртом. - Люсьен, я хотела бы привезти вас к себе домой! - Мадам об этом не пожалеет! Я один из редких служащих. Еще той эпохи, когда умели заниматься столовым серебром. - Но я не собираюсь везти вас, как служащего! У меня нет на это средств! Я хотела бы пригласить вас к себе домой, как друга! Он целует мне руку, потом спрашивает: - Мадам говорит серьезно? - Очень! - Но знайте, я приеду! - Очень надеюсь! - У меня есть три дня в начале сентября, прямо перед круизом. - Круизом? - Да, каждый год я позволяю себе маленький круиз. В прошлом году это был Шпицбург. В этом году - греческие острова. Он разражается смехом: - Я очень требователен к персоналу! - Конечно! - И я не терплю фамильярности! - Этого еще не хватало! - Ах! Вы мне сразу понравились, - сказал он, разглаживая отворот моего одеяла. - Я очень люблю женщин… Когда я вижу, как они приезжают, - и особенно, когда они одиноки - я говорюб себе: “Люсьен, в чем проблема? Что ты можешь сделать?” Но я не могу сделать всего! Женщины очень несчастны, знаете ли. Посмотрите на бедную мадам Пакэн! А Роковая Красотка? Фиалковые глаза напротив вас. Они все одиноки в мире… - А я? - Вы? - В чем проблема? - Вам необходимо хорошенько выспаться! - сказал он, поднимаясь. Потом он с видом знатока провел пальцем по столику у изголовья, заметил, что уборку делали свиньи и ушел, отправив мне воздушный поцелуй. Какой он был бодряший! Ах! Я прекрасно себя чуствовала! Я посмеялась. Я выспалась, мой солнечный удар прошел. Была хорошая погода, клубничное варенье было вкуснющее, и мне хотелось петь. Смотри-ка, мама! На первой странице «Миди Либр» ее большая фотография. Изысканная. “Сенатор Кампердон у источников Фонкода. Наша статья на странице 3.” Я открываю газету и застываю с чашкой чая в воздухе. Эта несчастная илотка _(илоты - раса рабов в древней Спарте)_, пойманная обьективом на пороге Фонкода, ведро в одной руке, метла в другой, с носовым платком на голове, это должно быть я, поскольку подпись гласит: “Дочь сенатора, крестница адмирала, жена дирижера, она - сама простота”. Это я? Но это невозможно! Надо же что-то делать! Мне хочется удушиться между двух матрацев, утопиться в раковине и изьять весь выпуск газеты. Этот человеческий мусор - я? Достойная труженница! Buona, buona…La Mamma! Если я буду продолжать в том же духе, я скоро буду напоминать тех старух, которыми кишит Гомер и которые, иногда, встречая юную богиню со свежей грудью, целуют ей колени, почтительно шамкая беззубым ртом: - Добрый день, красавица! Я в последний раз смотрю на себя на этой ужасной фотографии. Решение принято. Мне надо пойти повидать мою подружку Морисет Глава 8 Ровно с 12:59, с берега моря курсом ост-зюйд-ост, я вошла на террасу и направилась к своему столику. Люсьен жестом остановил меня: - Это место занято, мадмуазель. - Мадмуазель? Люсьен, друг мой, о чем вы? Обалдевший, возвращенный к реальности звуком моего голоса, Люсьен остался передо мной нем и недвижим. Надо сказать, было от чего удивляться. Морисет взяла меня в свои руки. На меня смотрели все. Изящно покачивая бедрами, я пошла к своему столику посреди ошеломленного молчания. Я прекрасно себя чувствовала в своих утыканных рубинами джинсах. Я не уставала созерцать золотистую кожу своего живота. И потом я стала на шестнадцать сантиметров выше. Я уже дважды упала, но, к счастью, ничего себе не повредила. Я повернулась и села лицом к публике. Я запустила руку с ультрамариновыми ногтями в белые кудри своей сумасшедшей растрепанной шевелюры и заказала у Люьсена бокал Шампанского. Я была совершенно счастлива, хотя и немного неуверена в накладных ресницах, которые заставляли меня все время моргать. «Миди Либр» лежала на многих столиках. Я была спокойна. Никакой опасности, что кто-то узнает добродетельного муравья в скандальной стрекозе, которой я стала. Уф! Самое время. Когда впереди осталось мало молодости, это не лучший момент, чтобы разбазаривать ее. - Скажи-ка! Мерси Аспро! - произнес Люсьен, ставя передо мной искрящийся бокал. Я взяла его за запястье и принудила наклониться ко мне. - Я действительно вульгарна? - О-ля-ля! - сказал он уважительно. - А почему вы мне все время подмигиваете? - Накладные ресницы, - обьяснила я. - С непривычки. - Жаль. Я стал бы делать вам непристойные придложения! Это было очень трогательно. От входа, в клубничной блузке и малиновых брюках, на меня смотрела мадам Пакэн. Соблазнитель развернул свой стул на четверть оборота и не покидал меня глазами. Впервые Селеста оставила своего Тинтина-алиби. За столом многочисленной семьи дети прекратили есть. Немного встревоженные прекрасные фиалковые глаза улыбались мне. Мадам Пакэн исчезла и за лаврами я заметила току Шеф-повара. Они еще ничего не видели! Подождите, пока я вытащу Мерри-Лук, золотую цепочку, жуткие шейные платочки и шорты с бахромой! Потом, надо признать, с безразличием, свойственным толпам, каждый вернулся к своей тарелке. Все казалось мне восхитительно вкусным! Я все время улыбалась, мне захотелось спеть за десертом. И меня ужасно огорчало, что за столом многочисленного семейства дела шли все хуже. В этот раз конфликт столкнул не поколения, а отца и мать. Сколько ей могло быть? Старшей дочери где-то около пятнадцати. Четверо остальных - между двенадцатью и тремя годами. Этой женщине было, наверное, лет тридцать шесть, но она была опухшая от усталости, белая от отчаяния. Ситуация становилась все серьезнее, тон повышался. Дети считали словесные удары, наносимые друг другу родителями. Соседние столики затихли. Вдруг женщина закричала: “Я больше не могу! Ты что, не видишь что я больше не могу!”, разрыдалась и бегом бросилась ко входу в отель, прижимая столовую салфетку к залитому слезами лицу. - Жозет! - заорал ее муж, бросаясь вдогонку. Я была счастлива, что здесь нет англичанок, сцена была непристойная. И эти несчастные малыши остались одни… Шлеп! Хлебная корка шмякнулась о мою щеку. Чайная ложка полетела за пределы террасы, упала на шоссе и была тут же расплющена проходящей машиной. Кубик льда вторгся в бокал соблазнителя, и его белая фланелевая куртка жадно впитала выплеснувшееся красное вино. Мой враг, юный корчитель рож, взял ситуацию в свои руки, и младшие братья доблестно вторили ему, бомбя пансионеров всеми снарядами, которые попадались им под руку. Большая девочка попыталась воспротивиться этой вакханалии и получила лужицу пюре прямо в лицо. Это было слишком! Одним движением руки я оттолкнула столик. Забыв о шестнадцати с половиной сантиметрах каблуков я без единого неверного шага прошла до большого стола и села на место матери, блокировав на лету полную соуса тарелку. - Ты не моя мама! - закричал мой враг. - Какое счастье! - закричала я еще громче. - Убирайся! - заорал он. Я ответила оплеухой справа, поймав его, когда он сам замахивался на меня, и вырвав у него самурайский крик. - Ты плохая! - пробормотал он в страхе. - Очень плохая! - согласилась я, надеясь, что не искалечила его и засунула ложку пюре в рот самого маленького. - Я сострою тебе рожу, - пригрозил мой противник. Я презрительно рассмеялась и просто завернула губы. - Нет! - заорал несчастный, закрывая лицо, чтобы больше меня не видеть. - Еще! - сказал детский голос. - Еще пюре! - Мне тоже, мне тоже! - вторили дети вокруг стола. Только старшая девочка ничего не говорила. Она плакала под своей влажной маской. - А у меня нет пюре, - засопел побежденный. - Иди ешь то, что на твоей сестре. Оно, может быть, будет немного соленое, но лучшего ты не заслужил. Кстати… (Я наклонилась к его уху) Что ты сделал с кранами? В ужасе, он даже не пытался отрицать. - В мусорных ящиках в гараже, - признался он. - Хорошо. Ты пойдешь за ними, ты дашь их мне, я их верну… Видишь, какая я добрая, тебя даже ругать не будут, но… Ложка пюре. - Но если ты продолжишь всем досаждать… Ложка пюре. - Я займусь тобой лично. Понятно? - Да, мадам, - сказал он, опуская голову. Ну и ну! - Вам дальше подавать на этот столик? - спросил Люсьен. - Нет-нет! - быстро сказала я. - Я сейчас вернусь на свое место! Самый маленький расплакался, и Люсьен, у которого был след от кетчупа на рубашке, воспользовался этим, чтобы добавить: - Это не ради меня, сделайте это для Кристины. У нее только что была истерика, пришлось позвать доктора Фавара, вы - наша последняя надежда. Ваше присутствие успокаивает клиентов. Ну что ты будешь делать? Самый маленький скользнул ко мне на колени и ел из моей тарелки. Большая девочка вымыла лицо и, всхлипывая, смотрела на меня. Остальные улыбались мне между глотками. Мой враг налил фруктового “Эвиана” в грязный стакан и протянул мне: - Меня зовут Бернар, - сказал он. Мы выпили. Мир был подписан. - Что за история! - неожиданно раздался голос. Отец детей с озабоченным видом сел передо мной. - Я уже ухожу, - сказала я. - О! Я прошу вас, останьтесь еще немного! - стал умолять он. Дети с беспокойством смотрели на меня. Я осталась. - Ваша жена устала, - сказала я, чтобы поддержать беседу. - Хуже - она беременна! - Ох! Зачем? Я не смогла удержаться и выкрикнула свою мысль. - Вы правы, - сказал он. - Пятеро детей это уже вполне достаточно! Я не знаю, чтобы такое могла произойти. А я вот очень хорошо знала. Дети закончили и хотели пойти на пляж. - Но сначала, Люсет, пойди поцелуй маму и скажи ей, чтобы она за меня не волновалась, что я с дамой. - Могу я предложить вам ликерчик? - спросил он, когда мы остались одни. - Я предпочла бы красное вино… - Самое печальное, - продолжил он, - что моя жена не любит детей. - Чем больше вы ей будете их делать, тем меньше она будет их любить! - Но что делать? - спросил он, глядя мне в глаза, как будто я могла все устроить. - А противозачаточная таблетка?! - У моей жены непереносимость. - Значит надо ее поменять - Жену? - Да нет же, таблетку! Какой тупица! - Она пробовала мини?* _(минипилюля - новое тогда средство контрацепции с микроскопическим содержанием эстрогена)_? - Она все пробовала! - Но мини? - Я думаю, да. Это не помогает. - Так пользуйтесь сами… - Женой? - Да нет же, контрацептивами! Ох, как меня раздражает этот тип! - Меня не тянет, - сказал он капризно. Вопли, донесшиеся с верхних этажей, положили конец этой беседе. Он встал, посомневался и потом сказал мне с оттенком надежды, от которого делалось больно: - Я не предлагаю вам провести с нами вечер, …нет? - Нет! нет! я уже приглашена! - вскричала я с ужасом. Он убежал, а я налила себе большой бокал красного вина. Он был мне необходим. Бедная женщина, непереносимость к таблеткам… - Как вы хорошо одеты! Селеста с почтением смотрела на меня. Я поцеловала ее. Это был первый поцелуй, с Фонкода. Какой чудный обычай - поцелуи! Я запечатлела еще один у нее в волосах. - Селеста! не докучай даме! - воскликнула мадам Пакэн. К ней вернулось спокойствие, но еще было видно, что она плакала. Она села напротив меня и провела рукой по лбу. - Ты слышышь, что я сказала, Селеста? Я прижала к себе маленькое тело. - Она не докучает мне. Я даже хотела бы, чтобы вы мне ее уступили сегодня после полудня. Я хочу повеселиться, и мне нужна подружка. Я могу повести ее на пляж? Но мадам Пакэн больше не видела меня, больше не слышала. Она встала с дрожащей на губах улыбкой, протянула руки… - Доктор… - сказала она, как могла бы сказать: "милый"… Доктор Фавар был великолепен. У него был вид человека, наслаждающегося отменным здоровьем. Он, должно быть, мог удовлетворить много пациенток за раз. Тоном нежного укора он сказал: - Ну, хорошо, малыш мой, что произошло? Мадам Пакэн вздохнула на грани слез, он взял ее за запястье и подтолкнул к входу, как мужчина, который знает, что он должен делать. - Мы сейчас посмотрим, - сказал он. Звучало очень успокаивающе. Мы играли, как ненормальные. Для начала, я купила мяч, ведерко, два совочка. Мы рыли, ломали, строили, бегали, кричали, смеялись, плавали, орошали, разрушали, реконструировали, мостили ракушками двор замка… - Вы выглядите, как принцесса, - говорила Селеста, указывая на золотую цепочку, которая прикрывала меня едва ли меньше, чем мой Мерри-Лук. Когда я вырасту, я буду одеваться, как вы. Я сняла веломобиль, купила воду «Камарго», сладкие рожки, арахис. - Не тратьте все ваши деньги на меня, жизнь такая дорогая! - говорила Селеста. И я отвечала: - Оставь! Я поливала ее белым муссом, который делел кожу мягкой и пах солнцем. “Мне!” говорила она, и ее маленькая ручка пробегала по моей голой спине. Косматый очень мокрый пес пришел и сел перед нами, и мы предложили ему арахиса. Мы ему понравились, и он отряхнулся, оросив нас миллиардом капелек, от чего мы закричали и побежали к морю. Пес в восторге побежал вместе с нами, потом в последний момент передуал и ушел искать свою семью. Две старые англичанки, возвращаясь с группой с прогулки на лошадях, проехали мимо и поприветствовали нас, когда мы выходили из воды. - Мне нельзя возвращаться очень поздно, - сказала Селеста. - Я должна поужинать с персоналом до того, как начнут накрывать ужин. Мы собрали лопатки мячик, ведерко. - Все-таки жаль, что ваших детей здесь нет! Маленький укол в сердце. Конечно… - О ком вы думаете, мадам? Ни о чем, моя маленькая ни о чем! Но Селеста слышит музыку чуств: - Я тоже иногда очень грущу, когда думаю о моей маме… Я беру ее руку, я тащу ее, я ей улыбаюсь, я заставляю ее бежать. Перед тем, как прийти в гостиницу, она останавливается, заставляет меня к ней наклониться. - Я кое-что хочу вам сказать…- и, на ухо, она сообщает мне: - Вы теперь моя лучшая подруга! В новой шелковой блузке цвета лютика Кристина радует глаз. (Какой чудесный доктор, этот доктор Фавар! Он не только лечит своих пациенток, но и делает их красивее) - Извините меня, - говорит она, заметив нас. - Я была в таком состоянии, что даже не поблагодарила вас! - Поблагодарила? - Без вас эти ужасные дети разнесли бы пансион! Вы знаете, с тех пор, как они здесь, я каждый день пишу в страховую компанию? У меня уже, кстати, начинаются сложности с этой стороны. Тут пара очков, там зеркало, куртка Месье Кинета у красильщика… - Месье Кинет? - Месье, который ест в одиночестве и у которого как нарочно сегодня днем была белая куртка. И еще водопроводчик говорит, что теперь надо менять все краны! - Не беспокойтесь за краны. Сегодня вечером они будут у вас. - Правда? Да вы фея! Селеста, ты хорошо поблагодарила мадам? Она вам хоть не докучала? Вы уверены? Давай, пойдем, моя дорогая, поспешим на ужин, чтобы не задерживать подачу на стол. Она уходит, легкая, веселая, держа племянницу за плечи, полная отваги, жизненной силы… воскрешение! - Шокотерапия! - говорит голос за моей спиной. Это Люсьен, который тоже идет ужинать с персоналом. Свежий душ, поправка макияжа и я ухожу, туго обтянутая моими сверкающими от рубинов джинсами, прогуляться по набережной перед ужином. Я оставила в регистратуре неряшливый пакет из газетной бумаги, который обнаружила перед своей дверью. У Кристины на десерт будут краны. Набережная превосходна от поглощенного за день солнца, плавящего жара, резких запахов. Это момент, когда день переходит в ночь. Садишься на террасу спиной к светлому небу, а когда встанешь, будут сверкать звезды. Красные скатерти, белые скатерти, бумажные скатерти, мраморные и железные столики ждали толпу, влекомую голодом и жаждой. - Скажи-ка! Ну и девица! - цедит меж сжатых губ женщина своему раболепно кивающему мужу. Речь идет обо мне? О! Спасибо! Если бы я осмелилась, я бы их расцеловала! Я вижу Месье Кинета, он штурмует прекрасные фиалковые глаза. С каким изяществом она всегда избавляется от надоеды! Бедный месье Кинет, его белая куртка у красильщика, и он снова надел кутрку яхтсмена. - Могу я позволить себе предложить вам стаканчик? Он не теряет времени! Едва его обломала одна, он отправляется на штурм другой. Новый провал. На этот раз у него недовольный вид. Он колеблется, смотрит на меня так, будто сейчас что-то скажет, пожимает плечами и уходит. Без сомнения, я теперь, по его мнению, не настолько “прилична”, чтобы иметь право отказываться от стаканчика? Погоди-ка, я позволю себе один. У одинокой молодой женщины возникла та же идея, что у меня. Она на террасе Кафе де Пари перед мятным ликером. Если бы я осмелилась, я бы заговорила с ней. …но я не осмеливаюсь. Она посылает мне легкую застенчивую улыбку. Я смущенно улыбаюсь в ответ. Я сажусь за соседний столик. Приближается официант. - Дайте мне мятный ликер. Как глупо быть такой застенчивоой! Я играю с кошельком, у меня выскальзывает монетка, катится под стол. Я спешу к ней, молодая женщина тоже, мы оказываемся на четвереньках лицом к лицу. Она протягивает мне мою монетку. 20 сантимов. Ее глаза как фиалки. Вблизи она еще красивее. - Могу я позволить себе предложить вам стаканчик? - говорю я церемонно, и мы обе прыскаем со смеху. Мой мятный ликер поставлен рядом с ее, мой круглый столик опустел, мы еще не очень хорошо знаем, о чем будем говорить, но мы довольны, что у нас достало смелости познакомиться. - Вы не слишком скучаете совсем одна? - спрашивает она. Она удивлена, когда я ей говорю, что нет. Она смертельно скучает! Она такая застенчивая, она ни с кем не осмеливается заговорить! Если бы не упала моя монетка… - Это ужасно! Я ненавижу июль! Я ненавижу отпуск! Я ненавижу море! Я ненавижу слонце! Я ненавижу Юг! Каждое лето - это кошмар! И это длится уже семь лет! Я удивлена, что она с упорством приезжает в место, которое не любит. - У меня в жизни есть мужчина, - говорит она. Тем лучше, это хорошая новость - Да, но женатый мужчина… Ах! жалко, это плохая новость. - Женатый мужчина с детьми, с семьей, с женой! с чувством долга! …Он никогда не покинет свою жену! НИКОГДА! Он всегда говорит мне: “ Мы должны думать о ней!” Он замечательный! Я его уже ненавижу. - Я тем более одинока, что поссорилась со всеми своими подругами. Все мне говорили: “Брось его! Брось! Он разрушит твою жизнь!” Они не могут понять! Когда он говорит мне: "Жена - это жена…" - Он ее любит? - Он ее уважает! Какой ужас! - Так вот, каждый год в это время я приезжаю в Гро-дю-Руа и я надеюсь… Но я не докучаю вам своими историями? Вы не подумаете обо мне плохо, потому что я вам все это рассказываю? Мне так надо выговориться… Бедная. Я успокоила ее. - Спасибо, мне приносит такое облегчение рассказать вам все. Вы знаете, я приезжаю сюда, потому что у нее семейное владение между Нимом и Монпелье, так вот иногда он может вырваться… О! Редко! Ненадолго! Но это хорошо. Я говорю ему: «Жан, дорогой мой!..» - Жан? - Да, Жан. Вы не любите это имя? Нет же! Я люблю это имя! Настолько, что я вдруг заледенела, моторы остановились, я объята ужасом… Жан. Есть другие Жаны! Но у его жены фамильное владение между Нимом и Монпелье… Уже семь лет, фиалковые глаза ждут в летнем зное… иногда он может вырваться… и это хорошо… - Часто я говорила ему… (она продолжает говорить, она ничего не заметила, мне надо знать…), я говорила ему: “Жан, мой дорогой, я исчезну!” Вы знаете, что он мне отвечал? Он мне отвечал: “Командовать буду я!” и это правда! Это Жан командует! О! Я бы хотела, чтобы вы его узнали! Он бы вам понравился, я уверена! А потом, я горжусь им. Он…дирижер, мой Жан! Я уже спрашивала себя, скоро ли в полиции подумают об убийстве из ревности, когда она продолжила с дрожанием гордости в голосе: - То есть, как дирижер…Он управляет отделом нарушений системы налогообложения в сельском хозяйстве в министерстве Финансов, как дирижер оркестром! Милый Жан! Я вдруг стала веселой, счастливой! Я бы с удовольствием его поцеловала! Чего он ждет, этот ненормальный налоговый инспектор, когда ему надо разрушить семейный очаг, бросить свою семью, бежать в ее обьятия? Ах! мужчины, воистину они меня всегда удивляют! Люсьен прав, женщины действительно несчастны! Слишком беременная, недостаточно беременная, любимая или осмеянная, уважаемая или обманываемая, брошенная или переутомленная вниманием, обожаемая или преданная, женщина может выбирать только между пустотой или переизбытком. Счастливы ли они, будут ли они счастливы, эти две кариатиды, на которых с любопытством оборачивается толпа? Мускулистые, атлетические, спокойные, они, должно быть, добрались из своей родной Дании вплавь, без малейшего учащения пульса. Они невозмутимые, проходят перед нами, и я обнаруживаю сопровождающую их группу, которую они прятали своими телами. - Вертер! Я его за ними не видела. - Вертер! Эй! Эй! Вертер! Это мой маленький швейцарец, - говорю я молодой женщине. Я встаю и иду к нему. Я думаю, он узнал меня по голосу. Он засмеялся. - Вы выросли, мадам! Я увлекаю его к столику и знакомлю их. То есть я говорю: “Вертер! …Подруга!” Я прошу его сесть. Но возможно, он хочет, чтобы я так же пригласила его спутников? - Нет, нет, - говорит он. - Я свободен. Он все такой же красивый, но у него менее сияющий вид. Я спрашиваю, что он видел в Камарге. - Я видел швейцарцев, - отвечает он смущенно. Я обьясняю сиреневым глазам, что этот молодой человек ученый, что он изучает провансальскую литературу. - А! Неужели? - говорит она. Она трогательна. Маленькая девочка, только что обретшая приятелей. - Я уеду очень грустным, - говорит Вертер, с белой капелькой молока над губой. - Везде туристы! О! Я знаю, где он скрывается, истинный Камарг. В Рьежском лесу и в Бразинвере. Но они закрыты на ключ. - У меня есть ключ. - Ключ? - спрашивает моя новая подруга, без сомнения ожидая увидеть, как я выну его из сумки. - Ключ? - спрашивает Вертер, с новой надеждой. Я рассказываю им об охотничьем заповеднике, о дедушке, о гранате… Я не уверена, что найду дорогу, я не могу обещать, что нас не прогонят, но ведь можно попытать счастья. - Бразинвер, - повторяет Вертер, молитвенно складывая руки. - Итак, 8:30, завтра, перед гостиницей “Пляж”. Вы с нами? - спрашиваю я у молодой женщины. - С удовольствием! - говорит она с энтузиазмом. - Я сделаю фотографии, чтобы показать их Жану! - Вы знаете, это будет моя первая экскурсия за все семь лет? Как мило с вашей стороны! О! слушайте, я еду, но с одним условием: сегодня вечером в гостинице я приглашаю вас на ужин! Я тут же согласилась, и она обрадовалась, как ребенок. Мы встали, чтобы вернуться в гостиницу, легкие, веселые, как две школьницы. В конце набережной она осмелилась взять меня за руку, а когда мы подходили к гостинице, я держала ее за талию. - Тетушка! - закричала Селеста, из-за олеандра. - Девушка пришла! Я почувствовала, что она дрожит, и крепче обняла ее. Кристина шла нам навстречу. - А! Мадмуазель, вас ждут! - Боже мой, - сказала она одними губами. - Я думаю, месье в баре… Но месье уже шел сюда, разгневанный, одетый так, как они обычно одеты в министерстве Финансов, с блестящими от негодования очками, с усами, дрожащими от праведного гнева. - Жан! Этот взволнованный крик заставил прохожих обернуться, но месьене было наплевать. - Ты видела, сколько времени? Нет, ты видела, сколько времени?! - пыхтел он, стуча по наручным часам. - Это ты ночью возвращаешься с пляжа? Я убрала руку, пока его взгляд не расплавил ее. Молодая женщина пошатнулась, и это умножило его гнев: - Я вот торчу здесь, как идиот, жду тебя! А ведь ты знаешь, что для меня значит вырваться! Ты это знаешь, а?! И в это время… что ты делала? Ты купалась? С прожектором? - Но Жан, я не могла знать, - сказала она потерянно. Вдруг он стал еще омерзительнее: он улыбнулся. - Ладно, пошли, забыто, - великодушно сказал он. Он решительно увлек ее за собой, но у меня было время расслышать: - Что это за крыса, ты к ней прилипла, как банный лист к заднице? Ты знаешь, я не очень люблю, чтобы ты общалась с подобными… - Казанова - не фонтан, - сказал Люсьен мне в ухо. Я направилась к своему столику. У пансионеров были довольные мины. Мое превращение, поражение корчителя рож, а теперь эта семейная сцена… великолепный день… Старые англичанки поприветствовали меня над своим абсентом. А соблазнитель решительно повернулся ко мне спиной. - А где большое семейство? - В маленькой столовой. Ее придется перекрашивать после сезона. Мадам Пакен взяла дело в свои руки и сказала, «или это, или выселение». Кстати: спасибо за краны. - Я извиняюсь за ужин… Запыхавшаяся, задыхающаяся, передо мной стояла молодая женщина. - Ничего страшного! - Правда, ничего? - спросила она, начиная отход. - Да нет же! - В другой раз? - произнесла она облегченно. Я пообещала, и она исчезла, как джин из волшебной лампы. Все это прибавило мне радости и аппетита. - Я голодна! - сообщила я, разворачивая салфетку. - Ах, ах! Сейчас неплохо поорудуем вилкой, а, моя рыбка ротанчик? Нам на пользу морской воздух? - Мне все на пользу, Люсьен! Я хочу айоли, вина, жареного хлеба, масла, соуса из анчоусов, маслин и галету! Люсьен записал заказ с самым серьезным видом, выразил сомнения в возможности доставить весь товар, но пообещал, что котелочек у меня будет хорошо наполнен. Он удалялся к кухням, и тут раздался громкий женский крик. Люсьен резко обернулся и спросил меня: - Что с вами? - Что “Что со мной”? - Это не вы кричали? - Да нет же! Другой крик. Мы посмотрели друг на друга. Это с верхних этажей… мелодичные стоны, обрываемые пронзительными жалобами. Все подняли головы, кроме двух англичанок, они уже ничего не слышат, кроме звона Биг Бена …. - ЖААААН! Первым взрывается смехом Люсьен. Я кусаю губы, потом прекращаю бороться. Люди неистовствуют. Наша веселость покрывает звуки шумной страсти фиалковых глаз и мытаря. Мои накладные ресницы отклеиваются, я кладу их на край тарелки, щеки у меня черные от туши. Англичанки доверчиво смеются, счастливые, что участвуют в неком забавном старинном французском обычае. Соблазнитель поворачивается ко мне и пытается поймать мой затуманенный слезами взгляд. Мадам Пакен приходит из регистратуры, удивленная, но довольная что все так веселятся: - Люсьен! Через минуту - шампанское и лангуста в пятую комнату! Она не может понять, почему люди находят этот заказ таким смешным и бьются головами о столы. Тогда Люсьен кланяется величественно, как в Комеди Франсез и провозглашает: - Мы с вами посреди постыдного дебоша! И под изумленным взглядом своей хозяйки и гром апплодисментов выходит через заднюю дверь. - …гранатовое дерево всегда покажет тебе путь… …но где он, этот гранат, о котором я в детстве думала, что это “она” - граната - взрывное устройство на берегу Камарга? Я была уверена, что никогда не найду дороги. Цивилизация смешала все пути. Столько домов, стен, асфальта, камней, поставленных там, где раньше рос чертополох и дикие лилии… Какой ужас, если я сделаю круг и снова окажусь с Вертером перед бассейном ресторана-ранчо, полного гнедых лошадей! Бедный Вертер, он пришел на место свидания в 8 часов утра. - Вас нетерпеливо дожидается молодой человек! - сказала мне Кристина. Не знаю, какая муха ее укусила, эту Кристину, но она не захотела отпустить со мной Селесту. У малышки глаза были полны слез… - Нет! Я сказала - нет! Значит - нет! Сжатая, официальная, нудная. - Ты уже достаточно докучала даме вчера! Докучала даме? Что позволяет ей… Черт! я не найду дороги! И вдруг я увидела его. Зажатый между уродливой каменной кладкой и металлической оградой, но все еще стоящий. Гранат. Живой межевой столб показывал мне дорогу своими плодами, еще близкими к цветам. Потом нужно было только ехать вдоль мертвого рукава зеленоватого канала и чьих-то красивых владений, где деревья скрывали дома. Поля спаржи. Виноградник. Сосны. С розовой, завуалированной акацией крыши на нас смотрят два павлина. Самцы взлетают, оскорбленные и великолепные. Это было только начало настоящей красоты. Нам предстояло вернуться на века назад. - Вы поехали по дороге со встречным движением! - вдруг встревожился Вертер. - Это значит, что я на правильном пути. Дорога из соли и глины. Земля уступила место песку, воде. Машина ехала по тонкой дамбе, поднятой между квадратными лужами, старинными солончаками, где птицы поднимались, шумя розовыми и серыми крыльями. Пухлая нутрия пересекла дорогу перед колесами и нырнула в рыжую воду. В этих плоских землях все кажется миражом. Размеры и обьемы - иллюзия. Этот лес вдали - быть может, это только пучок травы? Море исчезло, но, может быть, оно притаилось, ворча, с пеной на губах, за этой легкой дюной? И вдруг - вот он, лес, прилепившийся к земле, как огромный мох, причесываемый ветром с рождения первого дерева, весь склоненный к востоку, будто кляняясь началу дня. Надо остановиться, потому что здесь закрыто - невинный барьер, его даже коровы смогут открыть. Мы въехали, закрыли за собой. Снова забрались в машину. Это был другой мир. Земля, покрасневшая от сосновых иголок, освеженная тенью, с углублениями, зелеными, как край источника. Вертер молчал. Мы были далеко от лесов-храмов германской Священной Римской Империи. Здесь Аполлон своей рукой посадил мирты и розмарин, осветил их своими лучами и заставил асфодели пробиться из тины. Человек хорошо знает, что его только терпят в этом святилище. Он входит на цыпочках, чтобы не потревожить тайны. Нимфы и дриады спокойно живут в этом своем последнем прибежище. Трава, растущая здесь, священна: убор и пища бога. Бога, явившегося нам за поворотом дороги. Огромный, черный, спокойный. Бык смотрит на нас, потом без спешки поворачивается. Чего ему бояться? За что он мог бы держать на нас обиду? Он не знал несчастий. Лес становится светлее, его прорезают широкие поляны: иногда зеркала воды, иногда земля, потрескавшаяся от зноя. Варианты Начала, моменты генезиса, слияние четырех элементов. Мы находимся в самой старой части Камарга. Совсем близко отсюда лежит берег, где высадились изможденные женщины, принесшие нам Кровь и Слово Христово (_В провинции Камарг, есть небольшое, но очень старинное место - Сан-Мари-де-ля-Мэр. По легенде туда в 40 году нашей эры была выброшена на берег лодка без весел и паруса с беженцами из Иерусалима. В лодке находились Мария (сестра Богородицы), Мария Саломея, мать апостолов, Мария Магдалина и Лазарь (тот самый, которого воскресил Христос). Две Марии остались в Сен-Мари, Лазарь позже стал первым Епископом Марселя, а Мария Магдалина ушла в горы, в Сент-Бом, где и прожила в пещере около 30 лет, до самой своей смерти.)_ Именно здесь, в этих соленых песках Дельты, в этом подарке ветра, в этой победе над морем Крест укоренился и расцвел над Европой. Вертер все молчал. Я остановила машину в расщелине, под тенью дикого тамариска. Мы ехали с открытыми окнами, но только мы вышли из машины, нас обхватил аромат времени. Такое качество танцующего воздуха, такая почти музыкальная вибрация атмосферы, такой туман радости, я думаю, можно встретить только в Камарге. Вертер посмотрел вокруг и начал со своим швейцавским акцентом: Amo de longo renadivo Amo jouiouoso e fiero e vivo T’apelo, incarno te din mi vers prouvencau! Мне было стыдно, что я не могу продолжить поэму Мистраля. Чтобы не остаться в долгу, я подарила море. Оно было здесь, совсем близко за горкой. Ни корабля, ни паруса. И на белом песке - никаких других следов, кроме птичьих. Начало мира. Вдруг воздух заворчал: дикие лошади выскочили из леса и миновали нас не глядя, гривы по ветру, сопя, они ускакали вдоль моря в бахроме пены, орошающей их шкуры. - Я чрезвычайно голоден! - сказал Вертер с той же убежденностью, что Поль, когда обещает, что вот-вот грохнется в обморок. Я обнаружила, что тоже голодна. Можжевельник предоставил нам более серьезную тень, чем тамариск. Кристина надавала нам в дорогу деликатесов. Без сомнения, в благодарность за вызволение кранов. Мы мало говорили. Я чувствовала, что Вертер хочет впитать в себя все, что учил наизусть под сводами библиотеки Санкт Галлена. Я ничего не могла ему рассказать. Я только открыла ему дверь святилища. Он знал, что Грааль был пронесен здесь, а потом затерялся в тумане Севера. Он знал, что Марта укротила Тараска своей лентой (Легенда о драконе, который был укрощён Святой Мартой, стала распространяться в Провансе в XII веке и была связана с появлением здесь в 1187 году священных реликвий, связанных со Св. Мартой. Дракон был поражен прекрасным пением святой и уснул у ее ног, а она надела на него ошейник из ленты) Он знал, что Мистраль подарил хуторской девчонке бессмертие. Если бы он мог пересечь Рону, добраться до Ваккарэ, если бы он мог встретить Чудище (Чудище из Ваккаре - персонаж, напоминающий Пана, рогатый человечек с козлиными ножками, по легенде живущий в пруду Ваккаре), он бы протянул ему дружескую руку, чтобы вытащить его из тины и вернуть его радости, музыке цикад и полету розовых фламинго - этих летающих цветов Маркиза. - Я такой везучий, что ваш дедушка охотится здесь! Ох! Я больше совсем не могу говорить по французски! - сказал он, обеспокоенный строением фразы. - Он с наслаждением ел айвовый мармелад. - Айвовый мармелад? Что это за фрукт? - Он похож на яблоко, на грушу, и его нельзя есть сырым. - Айвовый мармелад… это вкусно!(потом он спросил меня Вы пойдете плавать, мадам? Мадам! Есть чем рассмешить лесных божеств! На мой вкус он был немного церемонным, но я предпочитала это слишком свободной манере некоторых молодых, вы знаете: пикировки, тыканье, “ну, толстушка моя” - и хрясь! - хороший шлепок по спине. Я сказала ему, что полежу на солнце, что поплаваю попозже, и что не надо звать меня мадам, что меня зовут Людовика, что это античное имя, что это римское имя и оно полностью соответствует обстоятельствам. - Это потому, что я не много вас знаю, поэтому я не осмеливаюсь, - сказал он серьезно, снимая штаны. Под штанами ничего было, и я окаменела перед его абсолютной наготой. Он старательно сложил вчетверо свои джинсы и положил их на песок. - Слишком много плохо воспитанной молодежи, - заключил он. - Вы не находите? Я тупо кивнула головой. Он улыбнулся мне: - Вы действительно не идете? - Сию минуту, - булькнула я. Он убежал к горке, вскарабкался на нее одним скачком, повернулся, дружески махнул мне рукой и резко исчез. Он был настоящим блондином. Он был также настоящим швейцарцем. Я сказала себе: - Жан умрет от смеха, когда я расскажу ему эту историю! …но я не была в этом так уж уверена. И, однако, я находила поведение Вертера трогательным. Как поведение доверчиво отдающейся девушки. Невинность. Вертер меж деревьев райского Сада совсем не прятал лица перед Вечным Богом. Ни лица, ни всего остального. Если бы у меня было побольше шика, я бы тоже обнажилась. Но воспитанием, корнями и принципами, в которых я мариновалась, я принадлежала к XIX веку. И довольствовалась Мери-Луком, что уже было прекрасной победой над предрассудками. Я со спокойной душой заснула на солнышке. Пробуждение было ужасно! Кричала женщина, и я подумала, что произошло несчастье. “Nix possible! Forbidden! эээ…Private!” Ослепленная светом, я не очень различала черты лица скачущего передо мной разбушевавшегося создания. - Да кто разрешил вам войти? Что вы здесь делаете? Эй! Вы! Я вам говорю! Вы меня слышите? Конечно, она не француженка! Грязная иностранка! Этот неприятный голос что-то мне напомнил… но что? но кого? Что-то далекое… Вдруг я закричала: - Жинет! Женщину это ошеломило, а я приблизилась к ней, теперь уверенная, что не ошибаюсь: - Жинет! Ты меня не узнаешь? Людовика Кампердон! Предвыпускной класс нимского лицея! - Людовика Кампердон? (Жинет никак не могла оправиться) Ни за что не узнала бы тебя в этом парике! Парик? Мои прекрасные светлые волосы! - Ах! Если бы я знала, что это ты, я бы меньше нервничала! Людовика Кампердон… Боже мой, мы не становимся моложе! Людовика Кампердон! Я, видишь ли, совершаю обход! Я шериф Бразинвера! Я бьюсь против всех этих чужаков, заполоняющих и загрязняющих наш лес! Все они мерзавцы, наркоманы, грязные и вообще! Подожгут мне сосновую рощу и даже не заметят! Но я на джипе врезаюсь в толпу! Они не пугают меня, можешь мне поверить! Я верила. Она сама могла напугать кого хочешь. - Ах, Людовика, какая встреча! Ох! Как я тебя поздравляю! Ты вышла замуж за знаменитость. У меня судьба менее шумная, но мне тоже не на что жаловаться. Я вышла замуж за Гастона Субейрана. Нотариуса. Старшего из пяти братьев. Тебе это что-нибудь говорит? Я вежливо помычала, но ее не удалось провести. - Нет? Он славный малый… У него большое….большая практика…Кстати, а твой? (она посмотрела вокруг, неожиданно обретя хорошее настроение) Он здесь с тобой? - Нет, нет, нет, я одна! Как только я выговорила эту ложь, раздались радостные крики: - У!У!У!У! Прекрасный, как Люцифер, наивный, как Бернадетта Собейру _(1844-1879. Святая Бернадетта Лурдская, крестьянка, которой в юности 18 раз являлась Святая Дева)_ , Вертер появился на вершине горки. По лицу Жинет можно было проследить за сменой обуревающих ее чувств. Она стала пурпурной, раздулась, задрожала и окаменела с открытым ртом. Я знала, что у меня нет никаких шансов выйти из этой ситуации, получить понимание и снисхождение жюри. На ее лице явно читалось с трудом сдерживаемое вожделение. Вертер прыгал и кричал с варварским энтузиазмом. Она смотрела на его приближение, как на внезапный прилив. - Да у нас гости! - сказал он, приближаясь, обаятельный и светский, и поклонился с истинно германской корректностью. Я с усилием произнесла: - Жинет, я представляю тебе Вертера, юного швейцарского филолога. …Мадам Субейран… Вертер протянул ей руку с такой убедительностью, что у нее не хватило энергии отказать ему в своей. - Очень приятно, - пробормотала она. Но Вертер не отпускал ее руку. Что-то его, кажется, беспокоило: - Субейран, - повторил он… - Субейран? Вы жена пастора Субейрана? - Его невестка, - ответила Жинет. - Она никак не могла вырвать руку и тянула изо всех сил. - Да это замечательно! - закричал Вертер, радостно тряся ее кисть. - Пастор Субейран - самый крупный специалист по Бернару де Вентадуру! Я три раза писал ему из Санкт Галлена и всегда он мне отвечает такими вежливыми письмами, такими простыми! О! Какой хороший он человек! И это муж брата? Это действительно очень хороший день для меня, сегодня! Вы ему скажете, мадам! - Я в прохладных отношениях с братом моего мужа, - проскрипела Жинет и наконец вернула себе руку и самообладание. - Мы не общаемся. - Я очень сожалею, - сказал в замешательстве Вертер. Воцарилось ужасное молчание. Я протянула руку к термосу: - Чашку чая, Жинет? - Нет, спасибо, - ответила она с неприятным смешком. Кивок мне, кивок Вертеру, она приблизилась к своему джипу и села за руль. Она завела машину, сдала назад, поравнялась со мной и мило улыбнулась: - Все мои пожелания твоему мужу! - крикнула она, проезжая на первой скорости. - Хотя он в них не нуждается, он в полосе удач! Я смотрела, как джип исчез в облаках пыли и неожиданно нашла остроумные и хлесткие ответы… - О! - сказал Вертер. - Вы плачете! Уже полные глаза, и я чувствовала все те слезы, что скоро поднимутся, взорвутся, задушат меня… - Это из-за меня? Я кивнула головой. - Это потому, что я снял брюки? Слезы потекли. - Мне очень жаль, - сказал Вертер. - Ерунда! Она корова! - всхлипывала я. - Она была стервой еще в лицее! Стервой из стерв! - Что я могу сделать? - Надеть брюки, - икнула я. Он бросился к своим джинсам, встряхнул их, чтобы убрать песок, натянул и сказал, застегиваясь: - Не нужно терять присутствие духа, мадам. - Все хорошо! Все очень хорошо! - уверяла я, безудержно плача. Я наощупь нашла в машине коробку Клинекса. Я плакала, как старшеклассница, обвиненная в том, что списывала на экзамене. Я плакала, как ученица младших классов, которую только что дернули за волосы. Я плакала, потому что мне было стыдно, и я сердилась на то, что мне стыдно. Это было несправедливо. Я так яростно высморкалась, что толстая птица с сердитым криком поднялась с ближайшего куста. Сама природа призывала меня к порядку. Я тут же снова стала хозяйкой дома Бразинвер и повернулась ко все еще неподвижному юному, полному сострадания варвару. - Молоко или лимон? - спросила я. - Просто чай, - ответил Вертер. Чай - это ритуал, и, как все ритуалы, позволяет выйти из затруднительных ситуаций. К концу первого обжигающего стаканчика я уже чувствовала себя лучше. Как же так? Я родила детей, успешно вела дом, помогла мужчине найти его место в жизни… и все еще завишу от милости Жинет? Я что, такая дура? Змея проскользнула по моему саду, большое дело! Змея, она тоже божья тварь. Я выпила еще один стаканчик, и чай, магический напиток, выполнил свою умиротворяющую функцию. Я пешком довела Вертера до поста Катр Мари*( Пост Четырех Марий, легендарное место высадки иерусалимских беженцев, см. Выше.), разрушенной лачуги, работавшей одновременно таможней и местом для отдыха. Я собрала большой букет пахучего розмарина. Вдалеке, повернув головы, на нас смотрели быки, пасущиеся вперемешку с дикими лошадьми. Солнце уже спускалось на запад, и лошади вытягивали шею, вдыхая закат расширенными ноздрями. Пора было возвращаться. - Какой прекрасный день! - сказал Вертер. Не надо было на него за это обижаться. Ему двадцать лет. Что ему сведение счетов двух пожилых девчонок из нимского лицея? Мы выехали на дорогу в обратном направлении. Я устала. Дорога казалась мне длинной. Сваренной от солнца. Обжигающей. Блестящей, как медь. Первый дом показался мне оскорблением красоты творения. Я спросила Вертера, где его высадить. Он ответил, что возвращается в Гро. Благотворное действие чая испарялось, как действие наркотика, он уже не мог спасти меня от боли. Я знала, что мне будет больно. Скоро. Очень скоро. Сейчас. Пожалуйста. Мне больно. - Моя немецкая бабушка, - сказал Вертер… Отлично! Теперь еще и немецкая бабушка! Только этого не хватало! - Моя немецкая бабушка говорила нам поговорку, очень красивую: “So Gluklich wie Gott in Frankreich!” и, видя, что я не понимаю, он перевел: - Cчастливый, как Бог во Франции! - Конечно! Немцы всегда очень тепло говорят о Франции. К сожалению, французы не отвечают им взаимностью. Моему отцу совершенно не понравилось в депоротации. Вертер потерял свою улыбку. - Простите, - грустно сказал он. Почему я это сказала? Какой ужас! У меня был голос Жинет! До канала мы хранили молчание. Перед тем, как сойти, он вежливо сказал мне: - Мадам, нужно развеяться. Я пыталась его успокоить, но он не дал себя провести - Я прекрасно вижу, что ваш дух нехорош, - заявил он. - Но сегодня вечером все удачно складывается, есть маленькая встреча… молодежь у Пепе Сардинки, с другой стороны моста… там будут петь, танцевать… это будет хорошо для вашей головы! Пойти танцевать! Идея ребенка, который верит, что утолит сердечную боль, дав вам карамелек. Я поблагодарила, помотав головой. Теперь мне не терпелось его покинуть. - Я уверен, что вы придете, сказал он. Он стоял на шоссе, и я смотрела на него в последний раз. Он был действительно красив и чист, и мне было приятно знать, что он существует. - Прощайте, - сказала я. - До скорого, - ответил он. До скорого? Какая наивность! Скоро я буду спать. Я буду спать прямо сейчас. Я не пойду ужинать. Я пойду ложиться. Спать. Никого не видеть… Нет, я никого не хочу видеть! Ни улыбку Селесты, ни Люсьена, который с антильским акцентом обьявляет, когда я прохожу мимо, что “В этот том сапрещено входить светным!” Как этот тип меня раздражает! Вечно ему надо всех смешить! Мне не смешно, совсем не смешно. Спиной я угадываю его удивление. Действительно, до сих пор я всегда была готова расхохотаться, как только он откроет рот. Так вот, сегодня ничего не выйдет! И пусть не вздумает приносить мне вербену в утешение! Кстати, я закроюсь и не буду отвечать! Пойти танцевать! Только этого не хватало! Кретинка! Старуха! Только подумать обо всех тех глупостях, что я накупила у Морисет! Их невозможно носить! Даже Вивиан не осмелится их надеть! А ведь у нее как раз _тот _возраст. А у меня возраст Жинет. Мой возраст, чего уж там. И похоже, эта стерва еще на год моложе меня! Она ужасна. Нашел панацею! Пойти танцевать! Женщина в возрасте Жинет! Вы грезите, юный Вертер! Я лягу, накроюсь с головой одеялом и попытаюсь ничего вокруг не видеть. И в первую очередь себя… Раскудрявилась! И еще, я не буду ужинать! Мне ничего не хочется. Мне ничего не хочется. Ничего. Ничего. Ичего. Го. И еще, я не позвоню домой! Как мне все надоело! И еще, я голодна! Но я не буду есть. Так мне и надо. Так мне и надо? А надо ли мне это? Кому это надо? Случалось мне принимать решения и поумнее…. Пахнет руем и рыбным супом, а рыбный суп здесь - коронное блюдо шеф-повара. Я умираю с голоду. Я в агонии…. Давай, спи! Кто спит, тот ужинает. Глупости, которым вас учат в детстве остаются с вами всю жизнь! Кто спит, тот ужинает! Жан, я хочу домой! Твое имя освобождает меня, и я взрываюсь, как летняя гроза, я обрушиваюсь, я обваливаюсь, я рыдаю на сто лет вперед. Мне сделали больно, через меня обидели тебя, а тебя не было, ты не смог защитить меня, потому что я тебя бросила. Но с этим покончено, я возвращаюсь, завтра я еду домой. Да, это решено в момент. Я выздоровела. Мне снова хочется рубить лук, понимаешь, подметать кухню и жарить блины… Нет, мне хочется тебя. И я клянусь тебе, что на этот раз полог может сколько угодно падать нам на головы… что я говорю “полог”? Небо! Само небо может обвалиться на нас, я не двинусь. Я хочу умереть, прижавшись к тебе. О, женщина, запрограммированная, как планета, с твоими циклами, лунами и приливами слез, с сияющим лицом, или с темным, ты вращаешься вокруг него круг за кругом. Ты говоришь о свободе, не зная, что для женщины свобода - это могила или одиночество. Ты расправляешь крылья, а потом возвращаешься… Конечно, я говорю вам о любви. Те, которые не любят, которые не любят любить, у которых нет необходимости любить, они, возможно сильнее меня? А я люблю Жана. И Жан любит меня. Несчастный, варивший макароны в холодной воде, потому что его оставила жена… Я переключаю радио в изголовье пальцами ноги. Сложно, но забавно. Надо сказать, мне уже лучше. Готово, заработало! И еще раз, «бабуля беременна»… Да я прекрасно справляюсь ногами!.. Я нашла Испанию… я пролетаю над Алжиром… я возвращаюсь во Францию… “…рвом ряду особенно блестящего сегодня зала оказалась великая певица Серафина Козетта Сангрия…” Погоди-ка! “…в сопровождении дирижера Жана Мартеля…” Что?! “И нам посчастливилось встретить их позднее в Дон Жуане, где, перед тем, как продегустировать перепелку с паштетом, они поделились с нами своими проектами…” Ох! “Так вот, для начала, этой зимой будет La Forza del Destino ”… Голос Сангрии в моей комнате! “…потому что я обожаю Верди и потом потому, что я обожаю этого!” “Этот” - уточняет журналист, - это Жан Мартель!” Я догадалась. “А кто же еще?” - сказали мы обе хором. Я от этого онемела, а она продолжала: “Я думаю, что скоро он станет самым великим. Поэтому я его не оставлю! Я не хочу, чтобы другая дива забрала его у меня!” Жан засмеялся, совсем рядом со мной. Опустошительно. “…счастливым человеком, Жан Мартель?” “Очень счастливым, - говорит Жан. - Вы знаете, исполняется мечта моей юности… Верди… Опера!…” Опера! Жан будет дирижировать в Опере! Мне хочется подпрыгнуть в воздух, упасть на колени! Опера! Я больше ничего не слушаю, однако я все слышу. Радио предсказывает мою жизнь. Еще до того, как мы сделаем новое вино, будут настроены скрипки и невидимые работницы вышьют платье Леоноры….o diletta! О, мадам, а какое место вы отводите мне? Я немного беспокоюсь. Мне нужно будет считаться с вами, но не обманывайтесь: вам придется считаться со мной. Вы, может быть, будете немножко спать с ним, но вам придется смириться с мыслью, что со мной он будет спать гораздо больше. И если мы будем страдать, это будет живым доказательством, что у нас есть не только воспоминания, но и будущее. Evviva la guerra, evviva! _(Да здравствует война. Итал)_ Программа закончена, какой-то месье поет какие-то ирландские мотивы, мне на них наплевать, я сворачиваю ему шею и поднимаю телефонную трубку.. .А! вот так? неполадки на линиях… какие-то мы в этой стране недоразвитые! Неважно, у нас прекрасная Опера! А я что буду делать? Не думаете же вы, что я смогу сейчас уснуть! Мне необходимо говорить, петь, танцевать! Танцевать? Я не знала, что можно одеться, причесаться и накраситься так быстро! А ведь я не экономила краски! Но вперед! Я иду хоронить холостую жизнь! Я бегом спустилась по лестнице. - Видимо дела идут получше, - незлобливо свистнул Люсьен. Как я могла быть неприветлива с ним? Я целую его. Я целую Селесту. Англичанки машут мне руками с зелеными ногтями на одной и с голубыми на другой. Они хотят увидеть меня вблизи. Боже мой! они в утыканных камнями джинсах! Какая жалость! И по крику, который они испускают, видя мой макияж, я угадываю, что завтра вечером, они станут похожи на двух берлинских травести. - Вы не ужинаете? - спрашивает Кристин. - Нет, она идет приставать к мужикам! - отвечает Люсьен. Да, да, да! Я лечу вдоль улиц, я уже танцую, я пересекаю разводной мост. Пепе Сардинка с другой стороны канала, в незнакомом мне районе. Это дискотека, куда каждый вечер сбивается местная молодежь. Сверкающая вывеска, слегка напоминающая рыбу… это должно быть здесь. Я вхожу и пугаюсь. Звук сумасшедший. Dirty Corpses - исполнители пасторалей из восемнадцатого века рядом с быками, которые вопят в этом притоне. Прожектора всех цветов крутятся в абсолютной темноте, высвечивая молодых, молодых, молодых, и все они исступленно танцуют. Я получаю мощный удар по ягодицам: - Привет, Морисет! - визжит мальчишка, и только потом видит, что обознался. (Но он вежливый, он выдает мне еще один шлепок). - Все равно привет! Вот я брошена в толпу мальчиков и девочек, танцующих со всеми и ни с кем. Это развратно, но не сладострастно. Ко мне приклеивается веселый африканец. Он разражается смехом и целует меня в кончик носа: - Кнопочка, ты мне нравишься! Ты мне нравишься! Ты мне нравишься! Я в ужасе отодвигаюсь насколько возможно. Он думает, что я не поняла и его добрая воля не знает более границ: - Не говорить по-французски? Speak English? Sprehen Sie Deutsch? Ах! Ах! ты мне нравишься! К счастью в оранжевой вспышке я увидела Вертера и бросилась на него. Мы укрылись в несколько более тихом углу, в баре, где немой длинноволосый и длиннобородый тип подавал безалкогольные напитки. Я выпила Колы из горлышка. Мы не слишком могли говорить, но все-таки надо было поставить Вертера в известность, сказать ему до-свидания, рассказать ему историю об Опере… - Я пришла, чтобы сказать тебе, что… Я говорю Вертеру “ты”! Как приятелю. Я вне себя! По всей видимости, его это не смутило. Он, улыбаясь, смотрел на меня и, вдруг спросил: - У тебя новости о муже? Вот так-то! Ну и Вертер! Он угадал! - Но откуда ты знаешь? - У тебя счастливый вид, - сказал он. Глава 9 Я еду прямо вперед. Я знаю, куда я еду. Я возвращаюсь! Машина пахнет свежей рыбой… Я не смогла удержаться, я сделала покупки! Видели бы вы мою рыбу! Чудо! Десять минут готовки, белое масло, мякоть лимона. “Они пальчики оближут!” - сказала продавщица. Тем более что они меня не ждут! Они ничего не знают! Еще сегодня утром были неполадки на линиях! Это будет большой сюрприз! Я запихала в чемодан мое платье трехдневной давности, платье тех времен, когда я была старухой, вперемешку со всеми маленькими чудесами от Морисет. Когда я заводила мотор, Морисет как раз открывала. Прощай, Морисет, спасибо за все! Прощай, мадам Пакэн, такая счастливая сегодня утром в своей сливовой блузке и персиковых брюках. - Доктор Фавар всегда предсказывал мне, что моя сестра выздоровеет быстрее, чем мы думаем, - говорит она, и щеки ее цветут. Одной рукой она прижимала к себе Селесту, другой рукой держала письмо, обьявляющее им, что больная возвращается домой. Больше не больная. Выздоровевшая. - Моя мама выздоровела! - говорит Селеста. Мама Селесты выздоровела! Выздоровела! Я выздоровела, ты выздоровела, она выздоровела, мы выздоровели! Как это прекрасно. - Папа Селесты купил ей билет на самолет, - говорит Кристин,- гладя маленькую хорошо причесанную голову. - Совсем одна на самолете, как большая! Вы понимаете? - Я первый раз лечу на самолете, - добавляет Селеста, - мне везет! - И это еще не все, - говорю я, доставая из своей сумки знаменитую золотую цепочку. - Держи… Ее взгляд загорается, но она опускает глаза. Она хорошо воспитана. Она колеблется. Она прижимается к тете, а та говорит: - Не следует… Я успокаиваю их, цепочка не золотая. - А потом, Селеста, ты же не будешь огорчать свою лучшую подругу? Тогда она надела цепочку себе на шею и улыбнулась, настоящая женщина, настоящая красавица. Прощай Селеста! Прощай Люсьен! А Люсьена я натурально сделала, когда садилась в машину. Он уложил багаж, рыбу и ящики с персиками в Заячью губу. Он увидел, что я что-то ищу в своей сумке и жестом остановил меня: - Я прошу вас! Вы меня обижаете! Я выдержала паузу, а потом сделала изумленные глаза: - Вы не хотите, чтобы я дала вам адрес? Но как вы тогда сможете приехать к нам перед греческими островами? Я думала, он разрыдается. А ведь он черствый, Люсьен. Потешный. Ты видишь, Жан, это все я везу тебе вместе с рыбой, Мерри Луком, розмарином из Бразинвера. Все, что заставляло биться мое сердце вдали от тебя. Для тебя. Как святое причастие для тех, кто не свят, но все равно приглашен к столу. Впрочем, я их немало наприглашала. Честно говоря, я пригласила их всех. Что вы хотите, себя не переделаешь! Тот африканец вчера вечером тоже был симпатичный, он заставил меня танцевать невероятные вещи, я потеряла туфли. Он звал меня “Кнопочка” и обязательно хотел знать, что я рассчитываю делать дальше, когда вырасту. Я заставила его повторить. Было слишком прекрасно слышать: - А ты, Кнопочка, чем ты хочешь заняться позже, когда вырастешь? Я засмеялась! Но он был очень серьезен: - Ты учишься или уже работаешь? Я сказала: - Я бабушка! Но он мне не поверил, и прижал меня к своему эбеновому телу, пообещав: - Сегодня будет твой праздник, бабушка! Что привело меня в ужас и заставило преждевременно покинуть дискотеку около 3 часов утра с обувью в руке, не повидав еще раз Вертера. Но это не страшно. Вертер приедет. У него есть адрес. Он сказал: - Я очень весел узнать мужа. Светлые камыши канала слегка дрожат. Небо чисто. Я проехала пески, где растет вино, я проехала горы морского песка. Я приближаюсь к старому городу короля Людовика Святого. Заячья губа неистовствует, я еду на шестидесяти, это опьяняет! “Вы, у которых жирные волосы” - мило говорит мне только что совершенно самостоятельно включившееся машинное радио, - “вы, у которых жирные волосы, не отчаивайтесь, мы здесь.” Нужно нечто большее, чем волосы, чтобы повергнуть в отчаянье бабушку, у которой вчера вечером спросили, чем она хочет заняться, когда вырастет! Я хорошо знаю, что у Пепе Сардинки было очень темно, но все-таки, это бодрит кровь! Ч стная со ственность оход запр Длинная аллея извивается посреди виноградников со дна времен, службы пусты, аркой изгибается вход и там, перед домом, цветет терраса. Я еду медленно, я хотела бы прийти пешком, как адмирал, с поэмой на устах, с веткой лавра в руке… Я знаю, что если я посигналю, они все выйдут из дома, подбегут, обнимут меня… но я предпочитаю остановить Заячью губу пораньше и застать пустые декорации. Никто меня не видел… Нет, Тибер. Он очень громко сопит, приветствуя меня. Он, кажется, лучше себя чувствует… он обещал, не так ли? Этот старый дом… Я смотрю на него, как если бы видела его в первый раз. Но может быть это действительно первый раз, когда я правильно смотрю на свое царство. Хрупкое царство, оно, похоже, разрушается, и, может быть, разрушится? Ничтожные богатства: старый дом, вино, которое мы не можем больше продавать, мраморная Венера, которой не существует… вазы Андуза держатся только благодаря своим железным обручам, старые ванны ржавеют под зеленой краской, маленькая Диана в беседке рассыпается, а розовая пыль, по которой я иду, это еще одна черепица, покинувшая крышу… Однако, мне не грустно. Я угадываю, что во всем этом есть смысл, что, может быть, он будет мне открыт. Я не знаю, почему я прячусь. Просто чувствую, что момент выйти на сцену еще не пришел. О! Вивет! Я ее не видела. Она щебечет в манеже. Она играет с линялыми деревянными шариками. Как когда-то Вивиан. Потом мальчики. И Игнасио. И очень давно я, Людовика. - Как дела, малышка? Вивиан, не видя меня, высунулась в окно своей комнаты, причесывая длинные волосы, как Мелисанда*( Героиня пьесы Жерара де Нерваля “Пелеас и Мелисанда”), которую она однажды споет. Потом она исчезает в комнате, говоря с кем-то, должно быть с Томасом. С грохотом открывается дверь, я немного лучше прячусь и вижу Консепсьон (Вернулась! Осанна! Амнистия!) Она выходит с обоими мальчиками. Мне кажется, или они ластятся к ней больше, чем до ее отьезда? Но это доказывает, что они нормальные. Ну же, я не буду стервой в день возвращения. Они взрослые, мы все взрослые. Даже я. Кстати, Консепсьон твердой рукой посылает их к источнику наполнить керамические кувшины. Она хватает вылетевшего из-за угла Игнасио, целует его и тащит на кухню. - Я тебе покажу! Снова на пустой сцене нет никого, кроме Вивет. Мне страшно. Жан, ты где? Все тихо, а там где ты, всегда есть музыка. Все тихо. Почему ты не играешь для ящератории? Почему? Может быть, тебя здесь нет? Ты, может быть, совершил отличный от моего путь? Я покинула тебя, не предупредив. Я возвращаюсь, не предупредив. С чего бы тебе меня ждать? Это женщины ждут, не мужчины, это известно со времен глубокой Античности. Может быть, я была неправа, что уехала? Может быть, я нарушила порядок? Мне страшно. - Агу! Вивет увидела меня и здоровается. Она радуется, выпрямляется, опирается на стойки манежа. Ее улыбка растет по мере моего приближения. - Флехххх! - говорит она, явно заинтересованная моей одеждой. Она хватает меня за палец, пытается проглотить ультрамариновый ноготь, отступает и теряется в созерцании рубинов на моих джинсах… Вивет, капелька моей крови, ты, которой в 2000 году будет двадцатьпять лет, мне надо рассказать тебе секрет: Я влюблена И я боюсь. Ты понимаешь меня, потому что ты женщина. Я принадлежу прошлому. Ты принадлежишь будущему, но у нас общий знаменатель - Мужчина. Ты будешь смеяться, думая о старушках без лифчиков, мечтавших освободить женщину.Ты будешь перемещаться в прозрачных пузырях, чтобы попасть из одной точки в другую, одетая в белое, обтянутая синтетической кожей. Ты будешь жить в доме из металла. Фонкод будет старым воспоминанием, и ты будешь рассказывать своим детям: - Я знала необычайный дом. Дом старинных времен… Ты будешь так же вспоминать о женщинах старинных времен: твоей матери, твоей бабушке, твоей прабабушке. Ты тихо скажешь: - Они любили своих мужей… И я надеюсь, что детский голос продолжит: - Как ты, мама. Потому что я очень хочу, чтобы мир менялся, при условии, что младенцы останутся чистыми и нежными, а мужья всегда любимыми. Я готова существовать пережитком среди мутантов, если буду уверена, что мужчины никогда не забудут, что они изобрели любовь и музыку. Музыка. Еще до того, как раздались первые ноты, я почувствовала, как задрожали ящерицы в виноградных лозах. Сердце Фонкода билось, и мое билось вместе с ним, счастливое, успокоенное. Я оставила девочку в ее манеже и очень медленно ушла к музыке. К Жану. Жан. Я люблю смотреть на тебя, когда ты об этом не знаешь. Я не понимаю, как я могла тебя покинуть. Ты такой серьезный. Ты так хочешь делать хорошо! Ты склоняешься над нотами, как школьник. Ты поднимаешь голову. Ты размышляешь. Ты улыбаешься. Ты записываешь что-то и продолжаешь свое исследование. Ты играешь увертюру к La Forza del Destino. Ты играешь мгновения нашей жизни. Я не смогла долго выдержать. Я подошла, обвила руками твою шею и - как вечером твоего приезда - ты целовал кожу, которая проходила у твоих губ. Потом ты понял. Пианино замолчало. Ты не сразу посмотрел на меня. Ты сначала закрыл глаза, как будто говорил ”Наконец-то!”. Когда ты их открыл, ты увидел меня. Ты испустил громкий крик, потом рассмеялся и бросился на меня. Слава Богу, ты ничего не имеешь против блондинок! Я перевела дыхание и обнаружила Альбина и Поля, окаменевших на пороге гостиной. Бедные малыши, они думали, что их отец предается разврату под самой сенью семейного очага! Облегчение Поля, закричавшего: “черт, это мама!” растопило мне сердце. После была коррида, они все пришли, и я решила уезжать почаще, потому что меня никогда до такой степени не любили, я никогда не получала столько поцелуев, ласк, комплиментов. Прыгал, лаял и плакал Октав. Хороший сторожевой пес, смотри-ка, он даже не услышал, как я пришла! Я переходила из рук в руки, меня находили обалденной, великолепной, отпадной! Вдруг я сказала: - У меня рыба в машине! Ура! Все началось с начала, я снова подпоясаю фартук, буду резать лук… но Жан удержал меня за руку, пока остальные бежали к Заячьей губе. - Нет, - сказал он. И я осталась. Мы долго смотрели друг на друга. Потом он меня обнял. Мне было хорошо. Слышно было, как дети смеются в саду. В воздухе что-то витало, как аромат сдержанного обещания, и я поняла, какой цемент скрепляет наши камни. Ты прижал меня к себе еще сильнее и сказал: - Ты увидишь… …Как молодой человек из прошлого. Молодой человек, которого я встретила давным давно на концерте. Молодой человек, которого крестный когда-то пригласил выпить чаю у Коломбина. Молодой человек, у которого было два места в Оперу. Одно для тебя, одно для меня. Два места в Оперу. Два места на всю жизнь. Внимание! Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения. После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий. Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам. Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org