Автор : Литовкин Сергей Георгиевич Название книги: Рассказы Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/litovkin-sergei-georgievich/17658-rasskazy Сергей Литовкин Рассказы _Родился в 1951 году в Калининграде (бывшая Восточная Пруссия) в семье советского офицера. Говорить по-русски научился в Каунасе, а читать и писать — в Риге. Школу закончил в Ленинграде и начал казенную службу, поступив в военно-морское училище в Петродворце. Близко познакомился с кораблями ВМФ в Средиземном море и Атлантике, а также с испытательными подразделениями на всей территории СССР и за его пределами. Завершил военную карьеру в Генштабе ВС России капразом (полковником). Есть масса печатных научных трудов и десяток изобретений в специальных изданиях для ограниченного круга узких специалистов. Первая литературная публикация — стихи «Автобиография избирателя» в газете «Известия» в 2000 году. В редакции предложили попробовать написать что-либо в прозе, что и делает до сих пор. Рассказы и стихи появлялись в газетах, ежемесячниках, а также сборниках: «Антология русско-немецкого стиха 2001», «Новая Стихия», «Другой мир» и «В море, на суше и выше...». Есть персональный, изредка обновляемый сайт и электронные публикации в библиотеках и клубах Интернета. Прописан в Москве, но живет в подмосковном поселке и старается делать это с удовольствием._ ДИССЕРТАЦИЯ — Читайте мои труды, — услышал я уже в пятый, наверно, раз от своего прямого и совершенно непосредственного начальника, подполковника Мишина. Если четыре предыдущих команды относились ко всему военно-научному коллективу подразделения, то в данном случае фраза могла предназначаться только мне, ибо разговор шел с глазу на глаз. Впрочем, разговором это назвать можно было только условно. Начальник возбужденно ерзал задом по сиденью стула, пребывая за своим командным столом, а я, вытянувшись по стойке «смирно», отслеживал взглядом интенсивную жестикуляцию, производимую его верхними конечностями. Недовольство руководителя было вызвано тем, что, выходя из комнаты на перекур, я оставил на столе какой-то секретный отчет по НИР, а не запер его в один из многочисленных железных ящиков. Попытка оправдаться малым сроком моего пребывания в этом достойном военном НИИ и незнанием местных обрядов, правил и обычаев вызвала еще большее возмущение. Когда же я сослался на то, что в комнате оставался сторожем целый майор ПВО, это было воспринято как вызов. — Вы на своем корабле, наверно, не позволили бы себе такое безобразие. Вот! Где, где Вы хранили там режимные документы? — с лукавым, но грозным подвохом спросил подполковник. — Под матрасом в каюте, — честно ответил я и осекся, глядя, как багровеет его лицо, — но не такие уж и секретные были документы, — попытался я исправиться, — так, барахло разное... — Вы, Вы, Вы...!!! Та-а-а-рищ старший лейтенант! Прекратите!! Не смейте! Идите! — Есть! — ответил я и, щелкнув каблуками, двинулся к выходу из кабинета. Тогда и услышал я брошенную мне вслед фразу о чтении его трудов. — Есть! — повторил я и, произведя очередные круговые развороты, направился выполнять последнее приказание. Во всяком случае, я это воспринял именно как приказание. * * * Я еще только осваивался с ролью младшего научного сотрудника, но уже знал местонахождение библиотечного фонда НИИ, где за железными запорами под грозными грифами хранились зафиксированные на бумаге научные мысли, озарения, отчеты и справки. Отыскав по каталогу диссертацию Мишина Григория Семеновича, я написал на бумажке ее инвентарный номер и сунул эту записку в зарешеченное окошечко, где ее приняла строгая хранительница всех тайн и архивов. В ответ я получил три разноцветных линованных листочка и разъяснение, что труды моего начальника носят очень высокий статус секретности. Для допуска к ним надо собрать штук шесть автографов должностных лиц на полученных бланках. В том числе, нужна и подпись самого автора, — Мишина. Когда я, в очередной раз постукав каблуками, попросил начальника подписать мне допуск к его недавно защищенной, кандидатской диссертации, он несколько замялся. Мне почудилось даже, что — смутился. Бумажки он подписал, но при этом все время прятал глаза и что-то бубнил, словно оправдываясь. Как выяснилось из его дальнейших путаных заявлений, диссертация еще не представляет завершенного результата и будет основой для новых исследований. Впереди еще много уточнений и детальных разработок при написании докторской монографии. А некоторые существенные вопросы нельзя было раскрывать подробно по причине возможной утечки секретов во вражеский стан. Пока он обкручивал свой ученый труд различными цепочками слов, я начал кое-что понимать и, в конце концов, — до меня дошла простая истина. Оказывается, фраза — «Читайте мои труды!» — несла в себе скрытый оскорбительный смысл, показывая ничтожество подчиненного, его лень и бездарность. Достаточно близким аналогом можно было считать любимый вопль нашего старпома с эсминца «Г-вый»: — Кретины! Сволочи! Всем — неделя без берега! Марш по боевым постам дерьмо вылизывать! Для меня все сразу стало на свои места и на душе полегчало. Вот она, — специфика военной науки. Было чуток стыдно за свою непонятливость, но я решил идти до победного конца и, быстро собрав остальные подписи, приступил к изучению «изысканий начальника» * * * Впервые в жизни я держал в руках индивидуальный труд известного мне человека, заслужившего право именоваться кандидатом наук. Некоторые злопыхатели, правда, успели посеять сомнения в душе, обзывая кандидатские диссертации развернутыми челобитными о повышении должностного оклада, но мое преклонение перед учеными было еще непоколебимо. То, что я прочитал, в вольном изложении представляло собой следующее. «Когда Земля была еще теплой и по ней ползали ящеры и бегали мамонты, никто понятия не имел о всяких радиоустройствах и их излучениях. Но даже если бы кому-то захотелось разобраться в этом, то ничего бы не получилось. Причина очевидна: не было еще марксизма-ленинизма, без которого ничего путного и истинно научного никто сделать не мог. Естественно, что ящеры и мамонты вымерли, оставив в науке следы малозначительные. В современную эпоху кое-кто, вооружившись самым передовым философским учением, кое-что наворотил в теории, практике и технике. Неплохо, но, правда, Мишина и современную армию такой вариант не очень удовлетворяет, ибо допускает ошибки во всяких расчетах, что снижает точность попадания наших снарядов в противника. Это не удивительно, так как вся теория разрабатывалась задолго до последнего партийного съезда, мартовского пленума ЦК и указаний министра Обороны на прошлогоднем совещании руксостава. Опираясь на правильное мировоззрение и его интенсивное развитие в последних партдокументах, Григорий Семенович позволил себе заподозрить, что некая лямбда (какая-то величина) при неопределенных условиях может свихнуться и подчиняться не обычной, а вычурной зависимости от неких произвольных параметров (восемь листов формул). Затем мой начальник запихивает эту лямбду во все ему известные радиоустройства военного назначения, схемы и формулы (тридцать девять листов математических значков), утверждая, что подозрения могут оправдываться без нарушения общей картины мироздания. В последнем разделе вопрос неадекватного поведения лямбды уже считается доказанным ранее. Теперь автор приводит фотографии и графики, полученные не без его участия из окружающей среды. Иллюстрации показывают, как совершенствуется мировая гармония путем введения дополнительной подпорки под нее в виде шальной лямбды. Благодаря всему этому Мишин надеется повысить эффективность всего излучающего, отражающего и стреляющего по врагу на величину от нуля до трех процентов. Это в среднем соответствует годовой экономии для народного хозяйства двух эшелонов зерна или небольшого склада боеприпасов. Для реального достижения результатов надо, конечно, провести еще пару НИР и ОКР, но это — дело третье. Все вышеизложенное проиграно на ЭВМ и имеет положительные заключения уважаемых, в определенных кругах, специалистов» Пока я изучал диссертацию, подполковник несколько раз невзначай заходил в помещение и искоса посматривал на заметки в моей тетради, которые я делал в процессе чтения. Наконец он не выдержал и повелел прибыть к нему со всеми имеющимися секретными документами для проверки их наличия. После того, как с основной массой бумаг было покончено, а потери не обнаружились, он раскрыл мою рабочую тетрадь. — Что это за выписки Вы там делали из диссертации? — Да вот, — начал я искать по тексту, листая труд начальника, — интеграл тут... — Не занимайтесь ерундой и не умничайте, — перебил меня подполковник, — у Вас по плану что? Лабораторные испытания. Вот и испытывайте, да не забудьте отчитаться своевременно. А диссертацию — сдайте в библиотеку. Нечего лишние документы в сейфе плодить. Напишите свою собственную и читайте, сколько заблагорассудится. * * * Вернувшись на рабочее место, я обнаружил, что сидящий за соседним столом майор обложился кучей толстых журналов и передирает что-то из них в свою тетрадь. — Слышь, Руслан, — обратился я к нему, — Мишик приказал сдать свой дисер в кладовую и не лапать больше его ученых трудов всуе. — Поздравляю, — ответил тот, — нет еще и двух недель, как ты к нам прибыл, а уже успел задеть начальника за живое. Теперь, небось, вместо своего дисера начнет всем в морду тыкать приказами по секретному делопроизводству. Может, еще и Дисциплинарный устав вспомнит. Что ему еще остается? Я взглянул на обложку одного из журналов, прочитал его название и рассмеялся. — Тебе не кажется, что в словосочетании «Военная мысль» есть что-то противоестественное? — Есть. И еще какое. Но военным об этом думать не положено. Хватит с нас злопыхательства разных шпаков и прочих штафирок, — ответил мудрый майор, вышедший уже в старшие научные сотрудники, — наше дело — военная наука. И мы ее — сделаем! * * * Собственную диссертацию я так и не написал. Несколько раз брался с упорством за это дело, но неизбежно отступал, чувствуя в произведенных текстах знакомые мотивы. А вдруг кто-нибудь возьмет и пролистает? — думалось мне. «Читайте мои труды...» ДИВЕРСАНТ Тарас приехал на свадьбу друга детства почти без опоздания. Прямо в самый главный ресторан областного центра сухопутнейшего из отечественных регионов. На обряд советского бракосочетания он не успел, но там и без него хватало народа, бестолково кучкующегося по углам с шуршащими букетами и страдальческими лицами, отражающими мучения от неразношенной тесной обуви. Тарас Фомичев вошел в ресторанный зал после первого тоста, но еще до сигнала «Горько!», и сразу привлек к себе всеобщее внимание. Старший лейтенант Военно-Морского Флота в белой с золотом форме, при кортике и с обилием блестящих нашивок представлял здесь весьма колоритное зрелище. Если и появлялись раньше моряки в городе, то какие-то неказистые, подвыпившие или непроспавшиеся. Матросы или старшины. Да и те в большинстве своем — проездом. А тут — на тебе! Молодой симпатичный офицер при параде, трезвый и без женского конвоя. Усадили дорогого гостя рядом с невестой, потеснив и уплотнив вкушающие ряды. Свадьба катилась по испытанной многократно программе под управлением средних лет тамады с восторженным пионерским голосом и манерами рыночной торговки. Тарас пил, закусывал, обнимал жениха и невесту, вспоминал детство босоногое, хвастался какими-то значками и даже произнес витиеватый тост, начав речь с необходимости постоянной обороны морских рубежей и закончив ее пожеланием новобрачным отковать не менее трех потенциальных защитников Родины. Все время за его спиной появлялись и исчезали девицы, прислушивающиеся к разговорам. Он все рассказывал да рассказывал. Фотокарточки показывал. Вот корабль, вот друзья, вот жена, вот сын в коляске, вот памятник затонувшим кораблям... «Женат», — поняло оцепление и заметно поредело. Эх, — сказал Фомичев, выпив очередную коньячную порцию, — пойти потанцевать, что ли? И пошел. Танцы, однако, не задались. Кого Тарас ни приглашал потоптаться в обнимку, все задавали один вопрос, — Так Вы женаты? — Тьфу, — убедительно отвечал он, — вовсе нет. С чего Вы взяли? — А фотографии? — интересовалась партнерша. — Вот они, — доставал он карточки, — смотрите: вот корабль, вот друзья, вот жена друга, вот сын его, вот памятник затонувшим кораблям... — Да-а-а? — недоверчиво говорила девушка и уклонялась от горячих объятий. Тарас вернулся на свое место за столом и начал пытать жениха об особенностях взаимоотношения полов в этой, морем забытой сухопутной местности. Он уже было утратил прежний задор и настроение, но что-то вспомнил и радостно начал выманивать молодоженов с гостями на крыльцо ресторана. — Пошли скорей на улицу, — звал всех Фомичев, — у меня там подарочек еще один к свадьбе приготовлен. Так ему удалось вытащить на ресторанное крылечко молодых супругов и еще человек десять нетрезвой свиты. — Видите, дождь уже кончился. Какая чудная ночь! — произнес Тарас, подняв взгляд к черному беззвездному небу. После этих слов он, словно фокусник, вытащил из-под тужурки пару сигнальных ракет и сделал резкий рывок за связанные между собой пусковые шнурки. — Салют!! — выкрикнул он при этом, но здорово ошибся. Во всяком случае, позже это называли совсем по-другому. Две красных и три зеленых звезды, вылетевшие с резким хлопком из картонных трубок с намерением уйти в небо, неожиданно натолкнулись на бетонный козырек площадью в несколько десятков квадратных метров, призванный спасать от осадков посетителей ресторана, вышедших перекурить на крылечко. Угол звездного падения, как, впрочем, и угол отражения, можно было признать почти прямым. Вследствие этого пять ярких звездочек начали с сумасшедшей скоростью метаться вверх-вниз, отражаясь от крыльца — снизу и от козырька — сверху, ослепляя ярким светом, обжигая жаром и оглушая шипением всех ошарашенных и окаменевших зрителей. — А-а-а! — раздался чей-то истошный крик, сработавший как сигнал к действию, и крыльцо мгновенно опустело, выбросив по сторонам то ли тела, то ли тени, слетевшие в кусты мокрой сирени. Звезды же продолжали свой хаотический красно-зеленый танец, ужасающий своей непредсказуемостью. Вверх — вниз, вниз — вверх. Вжик — бах, чик — трах. Одна из зеленых звезд вырвалась все-таки на оперативный простор, но не суждено ей было испытать свободу полета. Звездочка влетела в сооруженную на балконе соседнего дома бельевую сушилку типа «гарлем», частично заполненную свежевыстиранными носками и платками. Прихватив кусок веревки с этими вещичками, отяжелевшее светило кометой с диким присвистом понеслось вдоль улицы, вращая бельевым хвостом. Выбежавшая на шум собака взвизгнула от ужаса и сиганула в те же кусты сирени, где искала спасения свадебная компания. Послышались ругань, возня, вой и стон. Еще секунда, и погасшие звезды исчезли в окружающем крыльцо дожде и мраке. — Надо загадать желание, — громко сказал Тарас заранее заготовленную фразу четким механическим голосом инопланетного робота и ... икнул. Он был единственным, остававшимся на крыльце, из всей компании. Когда мокрые и грязные молодожены в сопровождении таких же замызганных гостей выползли из сирени на крыльцо и проследовали в ресторан, то путь их лежал мимо старшего лейтенанта Военно-Морского Флота Фомичева, задумчиво вглядывавшегося в глубины вселенной сквозь бетонный монолит козырька. Его парадная белая с золотом форма была в полном порядке. С иголочки. ХОЛОД СОБАЧИЙ Старший лейтенант Саня Хорин служил в ближнем Подмосковье. Он это делал не один, а вместе с изрядным количеством офицеров, мичманов и матросов, объединенных зоной военного городка и территорией воинской части. Такое количество моряков в сухопутнейшем из приближенных к Москве районов выглядело странновато, но оправдывалось наличием каких-то громадных антенн на территории объекта, косвенно указывающих на принадлежность мореходов к системе связи и боевого управления. Маленький гарнизончик обладал всеми необходимыми атрибутами, включающими караул, КПП, патрули и даже патрульный автомобиль УАЗ— 469. Последний, правда, передвигался с большим трудом по причине утраты компрессии во всех цилиндрах двигателя и трагического износа большинства трущихся поверхностей. Приблизительно в таком же состоянии находился и Сашкин мотоцикл «Урал» с коляской. Это очень Хорина волновало и обижало. В мечтах он представлял себя лихим байкером, стремительно рассекающим пространство и воспаряющим над дорожной и бездорожной поверхностью на мощно поющем аппарате. Вместо этого приходилось подолгу реанимировать чихающего колесного друга даже для краткого путешествия в пределах внутренней ограды городка. Требовались большие финансовые вложения для восстановления его двигательной активности. Средств, однако, после перенесенных перестроек и инфляции не оставалось даже на скромное существование. Денежное довольствие выглядело все более и более формальным, теряя свой исходный терминологический смысл. — Надо быть активным и изобретательным, — говорил себе Хорин и предпринимал новые меры для поиска денег, не приводившие, как правило, к обогащению, но отнимавшие немало времени, сил и средств. В результате его последних изысканий по сетевому маркетингу вся квартира оказалась завалена коробками с чудодейственным травяным сбором для продления жизни, а некоторые домашние вещи, включая телевизор, пришлось продать для частичного погашения долгов. Жена поехала смотреть телепередачу к своей матери и уже второй месяц не возвращалась назад. Никому и никак невозможно было впарить этот волшебный товар, а сослуживцы сразу заявили, что и задаром не станут продлевать себе такую-растакую жизнь. — Есть идея, Шурик, — сообщил сосед по лестничной площадке во время совместного употребления спиртосодержащей жидкости, отвратительной по цвету, запаху, вкусу и вероятным отдаленным последствиям, — помнишь мичмана Пряхина? Он в гаражах наладил скорняжное производство. Шапки шьет из шкур бродячих собак. Так он, знаешь, сколько за пойманную собачку платит? Твой месячный оклад! Во!! — Тьфу, какая гнусь, — отвечал Хорин, — Бедные песики. Сука этот Пряхин. Падла бессовестная. — Ты бы лучше не выпендривался. Забыл, сколько мне должен? Отдавать собираешься? Где твои заработки? — Возьми «Долголайфом». Хочешь, аж десять коробок бери. Товарищи чуть было не поссорились после встречных рекомендаций соседа о наилучших, по его мнению, способах применения и утилизации волшебного снадобья. — Сам туда полезай, — обижено заявил Саня и недобро помянул родню соседа. В результате недолгих, но бурных препирательств Хорин дал себя уговорить на пробный отлов бомжующего зверя. При этом были учтены уверения соседа о совершенно безболезненном предстоящем усыплении животного специалистом Пряхиным путем специальной инъекции. Серьезным аргументом послужили также сведения о планируемом отлове и отстреле собак в районе. Об этом, якобы, уже были оповещены некоторые служители местной администрации и их приближенные владельцы животных. — Им, бродягам, все равно не жить, — уверенно сказал сосед, — а так хоть деньжонок срубим зачуток. Мы только к Пряхину собаку притащим, а там уж — его дело. Грех на нем. Отлов зверя спланировали произвести в тот же пятничный вечер. Когда на улице стало совсем темно, Саня с соседом вышли из подъезда, держа в руках мешок из-под картошки и пару мотков веревки. Стараясь быть незаметными и не узнанными, звероловы сразу свернули на безлюдную дорожку. — Надо было потеплей одеться, — поежился сосед, — холод-то прям собачий. Стоял ноябрь, и со дня на день ожидалось выпадение первого снега. Ледяной ветер бил в лицо и шуровал за пазухой. Напарники поежились, закурили и направились к дальнему мусоросборнику, куда частенько, на радость котам, крысам и собакам, сбрасывал невостребованные пищевые отходы местный пищеблок. На охотничьем участке, однако, собак не наблюдалось. — Видать, не сезон, — запахнул поплотнее куртку Хорин, — пошли отсюда, а? — Подождем. Давай-ка за кустиками схоронимся. Вчера, говорят, здесь один сундук здорового барбоса отловил, — отвечал сосед, пристраиваясь на пеньке. Прошел час. Холод добрался до костей. Саня несколько раз обошел площадку с контейнерами для мусора и стукнул себя по лбу, — Болваны мы с тобой. Завтра какая-то комиссия ожидается по проверке порядка в городке. Вот и ПХЗ устроили. А мусор, вишь ты, вывезли и площадку вычистили. Тут и таракану не поужинать, не говоря уже о прочих. Пошли домой. — Погоди. Я сбегаю за приманкой. Жене по дешевке колбаски подкинули. Есть ее никто не может. Вонючая. Даже кот лапой трясет и отворачивается, зараза. А собачки, не иначе, на запах прибегут, — сосед сорвался с места и исчез. — Принеси чего-нибудь согреться, — крикнул Саня в холодную темноту, растирая онемевшие руки. Кроме колбасы, в оперативную зону для согрева была доставлена четвертинка какой-то настойки медицинского назначения. Нашлась она в кладовке с вылинявшей напрочь наклейкой. Для растирания суставов — предположили охотники после употребления внутрь. — Нельзя это пить, — поежился Хорин, закусывая выпивку ароматной колбасой. — Ну, выпили же. — И есть это нельзя. — Капризен ты не по доходам, — ответил жестко сосед, отнимая изрядно уменьшившийся кусок колбасы, — прекрати жрать. Это не закуска, а для зверя званый ужин. Собачья радость. Последняя. На газетке, разложенной на пеньке, партнеры аккуратно нарезали колбасу тонкими кусочками и разложили их по тропинке, идущей от мусоросборника к ближайшим кустам. Пристроившись здесь же, они закурили и, преодолевая холод, приготовились к длительному ожиданию. В окружающем морозном воздухе повис запах протухшего столярного клея, издаваемый приманкой. Через несколько минут в районе мусорных баков что-то зашевелилось и с хрюканьем и чавканьем понеслось по тропинке. В темноте местоположение объекта можно было определить только на слух. Пользуясь своей индивидуальной звуколокацией, Саня с упреждением прыгнул навстречу зверю, распахнув мешок. Однако в мешке тут же оказалась нога соседа. Собака, правда, тоже попала между тел, но быстро вывернулась и начала метаться вокруг мусорной площадки, оглашая лаем окрестности. Убегать подальше она не стала, опасаясь, как думается, что эти два эквилибриста могут съесть ее колбасу. Когда удалось выпутаться из мешков и веревок, партнеры разделились и начали преследовать зверя, загоняя его в тупик за домами. Перескочив через заборчик и быстро сокращая расстояние до псины, Саня нос к носу столкнулся с начальником штаба капитаном второго ранга Песковым, но сделал вид, что не узнал его в темноте и шустро помчался дальше. — Хорин! Перестаньте носиться как угорелый, — крикнул тот ему вслед, — Вы завтра за парко-хозяйственный день отвечаете. Набегаетесь еще. — Узнал, гад, — расстроился Саня, — еще и про ПХЗ напомнил. Теперь не отвертеться. Объект охоты изредка проявлялся в темноте размытой тенью или давал о себе знать лаем и ворчанием. Прошла пара часов в бестолковой беготне. Движение, как ни странно, не согревало, а только утомляло замерзших охотников. — Гони на меня! — кричал сосед, размахивая изъятым у партнера мешком. — Гоню, — отвечал Саня, описывая круги вокруг помойки. Охота, тем не менее, приблизилась к логическому концу. Загнав пса в угол, оба набросились на него, прикрывая телами пути отступления, и, после долгой возни, засунули таки его в мешок, который перевязали бечевкой во всех направлениях. Итог составил три укуса, два ушиба, порванные брюки и разбитые часы. Чувство победы и накал борьбы несколько притупили ощущение холода. — Что теперь? — спросил Саня. — Теперь потащим собаку к Пряхину в гараж. Он как раз там по ночам над шапками и трудится. Днем-то — на службе отсыпается, а ночью — самая работа. Нас с добычей ждет. Тащить скулящий мешок было тяжело, а путь предстоял неблизкий. До новых гаражей было не менее полутора километров. Для облегчения задачи Саня выкатил из сарайчика, что притулился в соседнем дворе, свой мотоцикл, в коляску которого и погрузили добычу. Не прошло и часа, как удалось раскочегарить заиндевевший движок, после чего механическое транспортное средство неторопливо двинулось в путь. Скорость старались не набирать из-за того, что уже при двадцати километрах в час мотор начинал чихать, стучать и выкидывать дымные клочья, производя шум, более схожий с ревом пикирующего штурмовика, нежели со звуками мирного трехколесника. Похоже, однако, что не менее трети жителей городка было разбужено в этот ранний час. Седоки радостно отметили, что цветочный горшок, посланный им со второго этажа, цели не достиг. Когда соратники постучались в гаражные ворота мичмана Пряхина, было уже часов семь утра и поблизости начали появляться первые прохожие. — Давай скорее, пока нас не опознали, — засуетился Саня, пролезая с визгливым мешком в узкую щель приоткрывшихся ворот. — Здрасьте вам, — пробурчал хозяин помещения, — ишь ты, какие стеснительные. Ну, показывайте свой улов. После распутывания веревок и резкого отступления на расстояние тройного прыжка взорам мореплавателей предстал обиженный светлый бульдожек, пару раз тявкнувший в их сторону и забившийся в угол за верстаком. — Тащите назад, — махнул рукой скорняк, — какой мех с бульдога? С него и варежек не получится. А я зазря собаку мочить не стану. Тем более, породистую. — С чего ты взял, что породистая? — поинтересовался Саня. — Вон, видишь, уши купированы, хвост обрублен. Надо еще клеймо поискать. Наверняка найдется. — Может, пригодится? — жалобно промямлил сосед, — жалко же. Всю ночь за ним, паразитом, бегали. — Нет уж. Я, думаете, изверг какой-нибудь? Мне самому собачек жалко. Я бы никогда в такое дело не полез. Все она, Зойка. Уйду, говорит, ежели не будешь зарабатывать по-человечески, — Пряхин поморщился и начал шарить на полке за дверью. Вскоре он вытащил оттуда солдатскую фляжку и пару раз полноценно хлебнул из нее, — Хочешь, — обратился он к Сане, протягивая флягу. Тот радостно закивал и тут же присосался к горловине. В рот полилась терпкая сладкая жидкость приличной крепости. — Что это? Вкуснятина какая! — Ликер из старых запасов. Ширтрест, что ли, называется. Прихватил когда-то в период антиалкогольной компании. Кум со склада Военторга по блату устроил. Никак не кончается. Пейте. У меня еще несколько ящиков зашхерено. Хотел продать было, да жалко стало. Привык уже этой штукой похмеляться. Фляжку пустили по кругу, и она быстро опустела. — Закусить не найдется? — спросил Пряхин. Саня вытащил из кармана остатки колбасы. — Это есть нельзя, — мичман с отвращением бросил кусок в угол, где его с причмокиванием слопал бульдог, уже немного успокоившийся. — Вот что, — сказал Пряхин после некоторых размышлений, — тащите-ка вы кобелька на Птичку. Ну, на Птичий рынок. А там — сдайте Леше Кривому. Его все торговцы знают. Пристроит он собачку. Много навару не обещаю, но что-то заработаете. Собачка-то точно породистая. Разомлевших в тепле товарищей улица встретила пронзительным холодным ветром и снежной крупой. — Погодите-ка, — сказал подобревший Пряхин, — вы так замерзнете на своем «Урале» и песика заморозите. Холод-то нешуточный. Пряхин помог Сане упаковаться в старую железнодорожную шинель, неизвестно как попавшую в гараж. На голову его были последовательно надеты две вязаные шапочки и потрепанный меховой треух (собачью шапку Саня надевать отказался категорически). Сверху голову увенчала бронзовая с зеленью пожарная каска. Размер каски был невелик, и она потешно возвышалась над «бутербродом» из головных уборов. Бульдог был обряжен в мичманский китель со знаками различия и воротником-стоечкой и зафиксирован в коляске несколькими ремнями, ошейником и, постоянно сползающим, намордником. В процессе привязывания пес все время пытался лизнуть Хорина в нос, чем сильно его смущал и вгонял в краску. Сосед, который сначала испытывал желание тоже ехать на Птичку, неожиданно исчез и был обнаружен сладко спящим в теплом пряхинском гараже. Решили, что будить его не стоит, и «Урал» стартовал в сторону автомагистрали, ведущей к столице. Мотоцикл, постепенно прогревая движок, набрал известную крейсерскую скорость и уже приближался к КПП со шлагбаумом, когда там появилась группа крупнозвездных офицеров в аэродромно-попугайских фуражках. Среди них выделялся ростом и статью начштаба Песков, рисующий руками в воздухе какие-то фигуры и линии. — Проверяющие из штаба, — понял Хорин и прильнул к рулю, сливаясь с железным другом. Вся группа была сильно увлечена наблюдением за пассами Пескова, и никто не обращал внимания на дорогу, включая дежурного, поедающего глазами начальство. Имелась реальная возможность проскочить. Шлагбаум был открыт и мотоцикл уже почти выполз с режимной территории, когда высунувшийся из коляски бульдог обратил внимание на жестикуляцию начштаба. Похоже, что рубящие воздух движения рук вызвали раздражение пса и он звонко обгавкал начальство. Вся компания совершила поворот кругом и замерла в оцепенении. Мимо них медленно, как во сне, с легким тарахтением проплывал ржавый мотоцикл, управляемый пожарным в темной шинели с железнодорожными эмблемами, а из мотоциклетной коляски высовывался мичман с бульдожьей мордой, периодически издававший звуки, весьма напоминающие рычание, чавканье и лай. В этот момент Саня автоматически сделал то, что потом ему постоянно ставилось в вину, хотя ничего противоестественного не случилось. Он просто отдал честь руководству. Поднес правую руку к пожарной каске, подняв локоть на уровень плеча. Все как положено. Этот жест совершенно вывел из себя бульдога, и он залился абсолютно непристойной серией звонкого лая. Руководящая группа офицеров отреагировала совершенно адекватно. — Стой! Назад! Ко мне! Стоять! Смирно!.. — раздались громкие команды оптом и в розницу, выполнять которые вовсе не хотелось. К мотоциклу кто-то побежал, размахивая руками, что еще добавило задору бульдожке, зашедшемуся в самоотверженном гаве. Саня замер и дал газ. Двигатель обалдел от переполнившей его топливной смеси, заверещал, его заколотило мелкой и крупной дрожью, а потом он выбросил в сторону начальства серию вонючих дымных сгустков. Аппарат подпрыгнул и, сделав несколько последовательных скачков, уходя от преследователей, снова перешел на вялый неторопливый ход. — Догнать! Вернуть! Дежурную машину на выезд! Караул, в ружье!!! — неслось сзади и наталкивало на грустные мысли. Бульдожек отвернулся от преследователей и попытался лизнуть Саню в нос, но, не достав, обиделся и опять облаял врагов. Гонка с преследованием по автомагистрали напоминала замедленную съемку. Неторопливый трехколесный «Урал», ползущий и изредка подпрыгивающий в крайней правой полосе никак не догонялся патрульным УАЗом, у которого двигатель глох каждый раз при сближении с мотоциклом на расстояние в десять-пятнадцать метров. При этом шофер-матрос открывал капот, что-то тряс и продувал, после чего машина срывалась с места и, почти догнав мотоцикл — теряла ход. Все это сопровождалось бодрым лаем из коляски пса, переодетого мичманом. Один из водителей микроавтобуса, засмотревшийся на эту картину, съехал в кювет и вынужден был мобилизовать пассажиров на выталкивание машины. Шансы уйти от преследования были довольно велики, но судьба поставила на пути мотоцикла пост ГАИ. Тормознуть таких ездюков, как Саня в пожарном шлеме и мичман в бульдожьем обличье, было делом чести гаишников. После того, как повелители полосатых жезлов выяснили, что имеют дело с нищим старлеем ВМФ с легкими следами алкогольных воспоминаний и дело пошло уже к тому, чтобы пожелать Хорину счастливого пути, к посту прибыл все-таки военный патруль из городка, плавно затормозив около мотоцикла. — Игра проиграна, — сказал Саня бульдогу и снял шлем. Пес скорчил рожу и беззвучно пошевелил губами, словно повторяя Санину фразу. * * * Узнав о Сашиных злоключениях, с телепросмотра вернулась к нему жена. Тесть передал им во временное пользование свою старенькую «Волгу», на которой Саня периодически «бомбит» по московским проспектам, добывая средства на хлеб насущный и возвращая старые долги. Бульдожек, получив кличку «Бизнес», живет у них на кухне и часто сопровождает хозяина в небезопасных поездках на заработки. Жена Пряхина Зоя покинула его, предпочтя ему деятеля, специализирующегося в области нетрадиционной медицины. Поговаривали о каком-то исцелении или, что вероятнее, изгнании из нее недоброго духа. По слухам, она уехала на север, что формально соответствовало действительности, поскольку военный городок находится южнее столицы километров на десять с гаком. Короче, перебралась она к своему экстрасенсу в Москву. Мичман Пряхин вступил в брак вторично, женившись на приезжей учительнице младших классов. Во время совместных прогулок по городку новая жена часто удивляется поведению собак, панически исчезающих при их с Пряхиным приближении. Что-то они чуют. Хотя мичман с прежним ремеслом давно порвал. Он теперь без отрыва от службы торгует женской косметикой и галантереей, тщательно скрывая свое скорняжное прошлое. Называет себя коммерсантом. Недавно Хорин расспрашивал его как эксперта-кинолога об особенностях бульдожьего отношения к маленьким детям. Видать, в семье ожидается прибавление. Строгий выговор с Сани сняли уже через полгода... АРБАТСКИЙ ВОЕННЫЙ ОКРУГ (Штрихи перестроечного куража) Вторая половина восьмидесятых. В нашем руководящем военном главке — политучеба. Этажи пусты. Только я, дежурный по управлению, оставлен без идеологического пайка. Да, еще начальник — генерал-лейтенант уклонился от приема оного, что, естественно, не нашего ума дело. Сидит в кабинете, смотрит телевизор. Синхронно с началом движения командирской двери в мой служебный «предбанник» вскакиваю со стула и столбенею, сопровождая взглядом выходящего генерала. Стойка «смирно» и еще чуть-чуть смирнее. Так надо для соблюдения принятого этикета. Игнорирование этого правила, наряду с другими нарушениями, периодически выталкивает офицеров в места, не только отдаленные, но и — скуднооплачиваемые. — Пройдусь по управлению, — говорит начальник мягким, приветливым голосом, дирижерским движением руки предоставляя мне право сделать выдох или, что маловероятно, но внешне похоже, отпуская мои грехи. Выхожу вслед за ним в коридор и наблюдаю, не теряя из вида многочисленные телефоны в дежурке, за неторопливым его перемещением по нашему длинному коридору, ненамного уступающему по протяженности крейсерской палубе. Из бокового коридорного ответвления встречным курсом неожиданно появляется один из наших авиационных полковников с папкой под мышкой. Скорость и направление его движения не оставляют иллюзий. Он, несомненно, прибыл извне и спешит в туалет. И туда ему надо уже давно и срочно. Думается, что он был бы готов и пробежаться, но свято соблюдает завет: — «Бегущий полковник в мирное время вызывает недоумение, а в военное — панику». Зная нашего «летуна», могу предположить, что только высокие государственные интересы воспрепятствовали ему спокойно поглощать политжвачку, ежечасно прерываясь на перекур с оправлением естественных и прочих надобностей. При виде генерала он вытормаживает и выполняет соответствующую стойку, пропуская начальство мимо себя, несколько, однако, переминаясь с ноги на ногу, что можно оправдать только изнурительным долготерпением. Наверное, все знают, как это тяжко бывает переносить. Он уже собирается сделать последний рывок, благо до цели остается не более десятка метров, но не тут-то было. Генерал, не ограничившись кивком, приближается к нему и удостаивает рукопожатия. Этого ему мало. Взяв полковника под локоть, он начинает прогуливаться с ним туда-обратно по коридору, ведя неторопливую беседу. Когда эта парочка приближается в очередной раз к дежурке, я слышу, что ответы на командирские вопросы становятся все глуше и замедленнее. Прислушиваясь к шагам через приоткрытую дверь, я все более проникаюсь сочувствием к сослуживцу. — Хоть бы кто-нибудь позвонил, — думаю я, надеясь, что приглашением генерала к телефону смогу освободить товарища от принудительной прогулки. Однако никто не проявляется — все хором перестраиваются. Снова выглядываю из двери и встречаюсь взглядом с полковником. Тот напоминает волка, попавшего в капкан и отгрызающего себе лапу. Страдание и воля — вот излучение его глаз. В течение последующих десяти минут этой прогулки в его голосе начинают прорезаться трагические нотки на фоне все возрастающей неравномерности семенящей походки. — Попроси добро удалиться!! — посылаю я телепатический сигнал, но — нет, моцион продолжается и кажется бесконечным. Я бы так, наверно, не смог. Кто там в желтой прессе злопыхал о паркетных офицерах? Его бы на такой выгул по ковролину. Раздается звонок. Я с надеждой хватаю трубку городского телефона. Жена одного из наших интересуется: когда будет выплата денежного довольствия. Я отвечаю, что не знаю. Это — чистая правда. Прогулка продолжается. На первый взгляд смотрится прелестно. Генерал, не чураясь, более получаса дружески беседует с подчиненным, вникая в его заботы. Перестройка в действии. А на деле — все не так, как кажется. Наконец, командир, после заключительного рукопожатия, оставив свою жертву в наиболее удаленной от туалета точке маршрута, возвращается восвояси. Проходя мимо меня, выполняющего стойку, он бодро хмыкает и снова отпускает мне грехи. Только секунд через двадцать в коридоре слышится топот. Я гляжу вслед бегущему. Проходы пусты, никого. Все перестраиваются. Недоумевать некому, ну и для паники — пока еще не время. *** Через пару дней, а потом и еще неоднократно, я видел генерала, прогуливавшегося по нашему управленческому коридору с кем-либо из офицеров. Своих собеседников он обычно крепко держал за локоть. Кажется, я знаю, где он их вылавливал. ДОБРО НА СХОД Этот военный госпиталь — один из лучших. Двухместные палаты со всеми удобствами. Отличный спортзал с тренажерами. Всякие чудесные аппараты для физиотерапии. Мечта. Нет только телефонов в номерах, они водятся в генеральских люксах. Строго говоря, госпиталь — не совсем госпиталь, а реабилитационный центр. Поэтому условия — получше, а психологов и психиатров — побольше. Занесло меня сюда в девяносто шестом, когда я написал рапорт с просьбой об увольнении со службы по болезни. Прослужив к тому времени почти тридцать лет, я давно готовил себя к этому шагу, но оттягивал окончательное решение. Уже изрядно подзабылась бурная флотская молодость, а моей последней деятельностью было руководство небольшой группой офицеров центрального аппарата, осуществлявших координацию научных работ в одной неширокой, но плодотворной полосе оборонных исследований. Конечно, здорово донимал радикулит и периодически вылезали всякие болячки, но если бы не полное отсутствие всяческих перспектив, я бы еще потерпел и не спешил. Последнее самое решительное решение мне удалось принять после окончания работы над формулировкой особенностей текущего момента. Вот она: — Любая дальнейшая деятельность на моем посту если не бессмысленна, то — преступна. Помог мне это понять мой товарищ — руководитель одной научной организации, профессор, доктор и все такое. Заглянул он тогда ко мне в кабинет с вопросом о вариантах дальнейшего финансирования исследований, которые вела его контора по заказам нашей. — Скажи честно, — спросил он, — сколько лимонов нам выкатится в этом квартале? — Ну, точно не знаю, — пожал я плечами, — грозятся увеличить перечисления процентов на пятнадцать. — При исходном мизере и невменяемой инфляции — просто царский подарок. Давай готовить постановление о прекращении работ. Сам я давно живу на импортные гранты, но орлы мои от нищеты уже разлетелись, — профессор вздохнул и криво улыбнулся, — помнишь доклад Петру о строительстве Флота? — Дал Сенат нам сто рублев на постройку кораблев, это, что ли? — ответил я. — Ага. Девяносто три рубли — прогуляли, пропили. И осталось семь рублев на постройку кораблев, — продолжил он. — Но и на эти семь рублев — мы настроим кораблев! — закончил, было, я бодро, но осекся. Мой собеседник показал мне кукиш. — Не та, нынче элементная база да и Петра на горизонте не видно, чтобы взять казнокрадов за цугундер. Прощай, товарищ. Помнишь, как меня в это грязное дело заманил? Золотые горы обещал. Теперь на внешний рынок не вылезешь — замаран связью с оборонкой. А так, торговали бы мы своими разработками и поделками на площади Тяньаньмынь. Я бы на твоем месте застрелился, — продолжил он, но вдруг замолк и внимательно проследил за движением моей руки. Копаясь в ящике стола в поисках сигарет, я подмигнул ему и успокоил. — Не строй диких иллюзий — не застрелюсь. Как в девяносто третьем пистолеты изъяли, подозревая всех в нелояльности, так еще и не вернули. Мне, во всяком случае. Телефоны, правда, включили, — я гордо погладил глянцевые бока аппаратов. — Мой лучший ученик вчера в Германию умотал. — Профессор закурил предложенную сигарету, — С одним осциллоскопом и пассатижами их годовой план натурных экспериментов выполняет. Такие кадры только Россия дает. А я, пожалуй, поеду в Штаты, лекции почитаю. Все лучше, чем шоколадками торговать. Надеюсь, кончится когда-нибудь этот бардак. А свои семь рублев пропей лучше сам, а то — другие прокутят. Пропадут неправедно. На дело — мало, а на глупости — как раз. В тот день и созрело у меня ключевое решение о завершении службы. Уйти оказалось не так просто. Дебаты о том, что делать с Вооруженными Силами, шли на каждом углу, но разумных решений не было. Видимо, надеялись, что голодные войска сами разбегутся. Но те издавна отличались стойкостью. Получалось, что досрочно уволиться можно только с позором, разорвав контракт, или достойно, но по болезни. Я выбрал последнее. Состояние здоровья действительно оказалось довольно хреновым, что подтвердили объективные обследования в госпитале, где я вылеживался вторую неделю. С появлением каждого нового диагноза я начинал чувствовать себя все хуже и хуже. Дело в том, что в тумбочке лежала пара медицинских справочников, исправно перечитываемых на сон грядущий. Информация по выявленным заболеваниям в их совокупности давала неутешительный прогноз — здоровяком-долгожителем мне уже никогда не быть. К сожалению, финансовое изобилие тоже не грозило — к доктору не ходи. Классическая формулировка о преимуществах здоровья и богатства перед болезненной бедностью не оставляла иллюзий. Мой вариант был не из лучших. Досадно и обидно. Одна радость — с таким комплектом дефектов, очевидно, никто не станет удерживать меня на казенной службе. Моим соседом по палате оказался полковник моего возраста с очень знакомой физиономией. Он признался, что от меня у него такое же впечатление. Мы начали искать точки пересечения наших судеб и вскоре установили, что этих точек — тьма тьмущая. Короче, если он становился в очередь за сигаретами (портвейном, апельсинами), то я оказывался за ним или он — за мной. Сосед Алексей тоже начинал службу на Флоте, но лет десять назад сменил форму на общевойсковую по настоятельной рекомендации руководства. Он возглавлял какой-то учебный центр и, работая с молодежью, верил в светлое завтра. В госпиталь его привела необходимость подлечить язву и отдохнуть от тещи. Недомогание носило комплексный характер. Как правило, в вечернее время, прогуливаясь по дорожкам около корпусов, мы вспоминали отдаленные и близкие по времени события, делились впечатлениями, уточняли детали. Однажды часа три проспорили из-за фамилии одного из комбригов. Чуть не разругались. Хотя, казалось бы, какая разница — Козлов он был или Баранов. Ведь расхождений относительно его деловых и морально-нравственных качеств у нас не иметься в наличии. Прислушался я к беседам других наших согоспитальников и обнаружил поразительное сходство с нашими диалогами. До полного маразма — подать рукой. Требовалось сменить тематику бесед и обсуждений. — Мы будем искать тебе работу, — сказал Алексей, — не сидеть же тебе на диване в ожидании очередного сериала по ящику. Судя по твоим отметкам в медицинском табеле, скоро, брат, ждет тебя долгожданная пенсия. — Куда спешить? — отвечал я, — дай хоть немного отдохнуть. Я вон кучу книг насобирал в надежде все это прочитать, когда удастся выбраться в запас. — Ты сумму своего пенсиона считал? Надеешься на гордую, но быструю голодную смерть? — Может, и поднимут. — Только после полного вымирания поколения рабочее-крестьянского офицерства. Кто кого защищает — тот с того и имеет. После недолгого препирательства я согласился выйти на поиски объекта приложения своих будущих трудовых усилий за умеренное вознаграждение. Следует отметить, что отношение к пенсии и ее денежному наполнению у офицеров носит традиционно мистический характер. Еще будучи курсантом военного училища, юноша, проникаясь высокими стремлениями и порывами по обеспечению обороноспособности Отечества, рассчитывает на ответную заботу о себе по завершении службы. Частенько в узких и расширенных кругах шли разговоры об оставшихся годах, месяцах и процентах, сулящих в перспективе скромные земные радости, невозможные в период службы. Было принято, что жесткие ограничения на всякую свободу мыслей и деяний, убогий быт, риск здоровью офицеров несколько компенсировались довольно ранней пенсией приличного размера. Для гражданского же мужского населения проблема пенсионного обеспечения казалась, со всей очевидностью, — неактуальной. Ибо средняя продолжительность жизни ну никак не дотягивалась до возраста великой халявы. Бывают, конечно, и крепкие мужички-долгожители, но их, к сожалению, — немного. Поэтому представляется весьма обидным и позорным, когда полковничья пенсия рухнула ниже донышка мизерно-минимальной потребительской корзины. А о майорских и капитанских достатках лучше и не вспоминать. Они сами только матерятся по этому поводу. Но, вернемся к нашим баранам. Или — к папахам. Когда я перечислил все свои требования к будущему месту работы, мой соратник однозначно заявил, что таких мест не бывает и быть не может. Более того, если такое возникнет, то подлежит уничтожению как зона паразитизма и моральной деградации. Возможно, я немного переборщил со своими запросами. — Будем искать с широким охватом рынка рабсилы, — сказал он и назначил одного из своих офицеров, посетивших его в лечебнице, моим полномочным представителем, — вот, Сергей, помотайся-ка ты по работодателям за нашего капраза. Глядишь, и самому пригодиться. Доклад ежедневно в одиннадцать ноль-ноль. Итак, я почувствовал, что добро на сход уже почти получено и пора готовиться к гражданской жизни по правилам постперестроечного дурдома. Делу поисков работы очень помогла установка в нашей палате городского телефона. Оказалось, что поступивший недавно в учебный центр Алексея боец является близким родственником одного из видных хозработников госпиталя. Пришлось приложить немало усилий, чтобы прервать поток благодеяний, посыпавшихся на нашу палату как из прохудившегося мешка с крупой. Поиски начались с приобретения толстой пачки печатной продукции, предназначенной для облегчения свиданий трудящихся с работодателями. Таких изданий, содержащих многие сотни и тысячи вариантов, оказалось около десятка. Есть выбор. Определив разумный диапазон искомой зарплаты, мы, сменяя друг друга, начали обзванивать фирмы и частных лиц. Моя попытка повысить верхнюю планку доходов была грубовато отвергнута заявлением сокамерника: — Приличному мужику — больше не заплатят. Сергею было поручено съездить по нескольким адресам и осмотреться на месте. Практически во всех случаях предлагалось явиться лично на собеседование. После некоторого количества заведомо провальных переговоров мы отработали занудно-тактичный вариант ведения беседы, обеспечивающий получение по телефону максимального объема сведений. Где-то в моих бумагах до сих пор валяется листок-вопросник. К концу третьего дня стало ясно, что в пределах Садового имеется от пяти до семи мест сбора жаждущих приличных заработков. Эти места располагались в залах дворцов культуры или им подобных заведений и через каждые десять-пятнадцать дней (как проговорилась одна дама) передислоцировались. Квалификация, навыки, возраст и прочие параметры соискателя, судя по разговорам, никого особенно не интересовали. Самое главное, что нам хотели вдолбить с той стороны телефонного канала, — это фамилия того, кто посылает безработного на сборный пункт. — Смотрите, не перепутайте, — четыре раза повторила мне в течение разговора одна из собеседниц, — Сарафанова, запишите, не забудьте и сообщите регистратору, что вы от Сарафановой. С огромной неохотой, с разными паузами и туманными словоблудиями работообещатели проговаривались, что для занятия ответственной и перспективной должности потребуется внести некоторую незначительную сумму, баксов пятьдесят-семьдесят. Необходимость затрат оправдывалась оплатой обучения или залогом, подтверждающим серьезность намерений соискателя рабочего места. В некоторых случаях на эту сумму обещали по оптовой цене отвалить товар с невиданными, чудесными свойствами для распространения в широких слоях населения с огромной выгодой для распространителей. На вопрос о программе обучения, которую необходимо оплатить для повышения квалификации, одна из собеседниц не без затруднений произнесла: — Ну, как же. Этот. Минимент же с макретином. Этот ответ был одним из самых исчерпывающих. Другие, видимо более подготовленные, господа, ссылаясь на конкуренцию и коммерческую тайну, отказывались сообщать подробности по телефону. Сергей, побывавший на одной из подобных тусовок по «сетевому маркетингу», коротко охарактеризовал результаты наших изысканий: — Лохотрон! С этого мероприятия его выставила охрана за то, что задавал неправильные вопросы, интересовался критериями отбора и пытался немного поэкзаменовать руководителя «международного синдиката» по азам экономики. Через одну свою шуструю знакомую Сергей записал меня на собеседование в очень закрытую организацию, членом которой можно стать только по специальной рекомендации. Знакомая, по его словам, не бедствовала, а даже — сорила деньгами. В назначенное время, в субботу, сбежав из госпиталя в самоволку, я прибыл в некий НИИ, где в фойе меня встретили, проверили документы и проводили в небольшой зал, где уже находилось человек тридцать-сорок. Пока я осматривался, на трибуне появился мужчина среднего возраста благообразной наружности и начал неторопливо рассказывать о достижениях ассоциации. Все, по его словам, было здорово. Организация вложила средства в перспективные научно-практические изыскания и получает хорошие доходы. Все участники программы живут единой большой и дружной семьей. Их объединяют общие интересы, они вместе отдыхают и развлекаются. — Хреновина какая-то, — подумал я и окинул взглядом зал. К моему удивлению, все с огромным вниманием вслушивались в каждое слово выступающего. Ни единого шевеления и постороннего шороха. Ни шепота, ни ропота, ни ухмылки. Лица слушателей, с полуоткрытыми ртами, производили впечатление абсолютно дебильных. Я попытался повнимательнее вникнуть в смысл речи и вскоре понял, что ошибался. Выступающий и все присутствующие были необыкновенно привлекательными и добрыми людьми. Их одухотворенные лица просились на холст или доску художника — иконописца. Речь еще продолжалась, но меня пригласили проследовать за обаятельным юношей. Мы зашли в небольшую комнатку, в которой находилось еще несколько человек, приятных и доброжелательных. Поговорили о возможности моего участия в ассоциации. Требовалось оплатить вступительный взнос в размере полутора тысяч долларов или навсегда покинуть моих новых друзей. Я с ужасом подумал о том, что придется снова стать одиноким в этом жестоком мире и решил внести свою лепту в общую кассу. Единственная загвоздка состояла в отсутствии требуемой суммы в наличии. Средства можно было получить, продав квартиру или дачу, на что я охотно готов был пойти за счастье стать членом ассоциации (названия, увы, не помню ). Присутствующие любезно согласились одолжить мне деньги на несколько дней под расписку, которую мог заверить оказавшийся здесь же нотариус. Пока оформляли бумагу, мне потребовалось срочно посетить места общего пользования, ибо внутри разбушевался литр пива, выпитого не без удовольствия за час до этого. Тот же юноша, посочувствовав, вызвался меня проводить. Вскоре, с облегчением вздохнув, я стоял перед зеркалом у умывальника, ополаскивая руки. Из зеркала на меня смотрела совершенно дебильная улыбающаяся рожа, а за моей спиной, почесывая пузо попыхивал цигаркой мой провожатый — рыжий уголовник. Несколько болезненных щипков за нос и за щеку картину не изменили. — Вот ты какой, оказывается, товарищ Зомби! — с удивлением прошептал я, стараясь не менять выражения лица, ранее мне принадлежавшего, — пора перевоплощаться назад. Похоже, что помещение умывальника выпало из зоны действия психотронных дурилок или сработали какие-то другие факторы, пиво, например. Оставаясь в образе, удалось уговорить конвоира сходить в зал за якобы оставленной там сумкой с документами. С целью минимизации риска встречи с новыми знакомыми я рванул через двор и заборный пролом. Повезло. Ушел без потерь. Даже психика почти не пострадала, как сказал знакомый спец по глюкам. — Нет, мужики, шли бы вы куда подальше с вашей работой, — погрозил я кулаком Сергею и Алексею, когда мы собрались на очередной «разбор полетов», — слишком рискованное это дело. Обойдусь, пожалуй, без шальных денег. — Я никогда не сижу без денег, без денег — я бегаю, — заявил Сергей с металлом в голосе. — Ладно, — сказал Алексей, — поищем через отставников. Работают же они где-то. А ты, Сережа, повтори еще раз свою фразу. Запишу для истории. Оказалось, что довольно много наших-бывших служит в различных охранных лавочках, сберегая от праведного народного гнева приватизированную соцсобственность и новоявленные активы и пассивы. Подобные варианты я отверг с возмущением, как несовместимые с моим, как говорится, менталитетом. Никто, правда, и не настаивал. В большинстве фирм зарплата не впечатляла, но наши люди, работавшие там, намекали на наличие неафишируемых способов повышения личного благосостояния. Какое-то коллективное мошенничество или новый вариант традиционной русской забавы — воровства. Единственное место, насыщенное отставниками, где мне пообещали приличный заработок, оказалось буферной конторой, существующей между военными заказчиками и промышленностью. Типичная кормушка. — Тьфу, — что еще мог я сказать. Поиски продолжались девять дней и прекратились, наконец, с моей выпиской. Заключение медкомиссии гласило: — «Ограниченно годен». Прекрасная формулировка. Добро на сход! Почти так же я радовался более четверти века назад, будучи принятым в высшее военно-морское училище. Через несколько месяцев случайно подвернулась самостоятельная работа в неожиданной для меня области. Это, правда, уже совсем другая история. Единственное, что необходимо обязательно отметить, — следующее. Когда в очередной раз, поиздержавшись, я обращаюсь мысленно к небесным силам с мольбой о предоставлении средств к существованию, то подозреваю, что вскоре на меня вывалится значительный объем работы. Обычно, слава Богу, — прилично оплачиваемой. Я, конечно, предпочел бы получить все сразу деньгами, без этой трудовой экспансии. Однако сведущие люди пояснили, что еще со времен известных манипуляций с тридцатью серебряниками все платежные средства — прерогатива противной Господу стороны. Так оно, наверно, и есть. МЕЧТА Детей часто спрашивают: «кем ты мечтаешь стать, когда вырастешь?» Наверное, взрослые этим вопросом, отрицающим самодостаточность нынешнего существования ребенка, прикрывают свою беспомощность в понимании реальных детских проблем. Обычно, малыши отделываются заявлениями типа: «хочу стать космонавтом (летчиком, моряком, и т.п.)». Такие ответы удовлетворяют, как правило, всех. Этого только и ждут. В своем раннем возрасте, на какое-то время, я был оторван от общества сверстников, где формировались необходимые стереотипы. Взрослые были заняты своими проблемами, им было не до меня. Однако, внимательно прислушиваясь к их диалогам, я что-то варил в голове. И определял для себя приоритеты, которые имели место быть в мире солидных граждан и гражданок СССР середины пятидесятых годов прошлого века. В коммуналке тех лет можно было услышать многое. В один из майских вечеров собрались у нас гости отметить праздник и поговорить о жизни. Подвыпивший отцовский сослуживец, устав препираться с законной супругой, случайно встретился со мной взглядом и автоматически выпалил стандартный вопрос, не очень-то отдавая себе отчет в собственных действиях. Я, как помнится, был доволен проявленным ко мне вниманием и гордо преподнес плоды своих размышлений: «Хочу быть Главным Начальником!» Судя по реакции собеседника, ответ застал его врасплох. Он осоловело уставился на меня, продублировал два раза громким шепотом мои слова и, с грустью во взоре, опрокинул в себя полстакана водки. Похоже, он сам хотел именно этого, но боялся признаться. Гость молча отвернулся в сторону и, кажется, уронил скупую слезу, прикрывая лицо клетчатым платком. К нам он больше никогда не заходил. Я хорошо запомнил этот случай и в дальнейшем отвечал всем великовозрастным приставалам, что собираюсь стать моряком. Они были рады правильному ответу. Поддерживая эту легенду, я поступил даже в военно-морское училище, много лет отдал Флоту, бороздил моря и дослужился до звания капитана первого ранга. Одним словом — стал начальником, но, слава Богу, — не главным. Иногда вспоминаю свой самый первый ответ на сакраментальный вопрос и думаю, что правильно было бы тогда сказать: «Хочу быть моряком». Сам я такие вопросы никогда детям не задаю, но могу поболтать с ними о море. Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org