Автор : Таунсенд Сьюзан "Сью"
Название книги: Королева Камилла
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/taunsend-syuzan-syu/koroleva-kamilla

Сью Таунсенд

Королева Камилла

Колину Бродуэю с любовью.

А также

Брайану Холлу с Парламент – сквер

Нет никаких научных доказательств того, что собаки могут понимать человеческую речь, равно как и того, что они умеют разговаривать друг с другом.

Если кто‑то утверждает, будто собака «понимает каждое мое слово», он заблуждается.

Впрочем, один старый ирландский сеттер сообщил мне недавно, что собаки преотлично понимают наш язык и почти все, что мы им говорим, находят банальным, нудным и высокомерным.

(Камилла – Чарльзу)

– Дорогой, как ты думаешь, собака знает, что она собака?

– Смотря что ты понимаешь под словом «знает».

Фредди гавкнул:

– Ага, блин, не знаю! Ем из миски на полу и нужду справляю на улице…

Если живых лягушек бросить в кастрюлю с кипятком, они не задумываясь выпрыгнут и спасутся. Если же их посадить в кастрюлю с холодной водой и потихоньку нагревать, пока не закипит, лягушки так и будут сидеть там и сварятся заживо.

_Шами Чакрабарти, группа Liberty_
От автора

«Королева Камилла» – литературное произведение. Все имена, персонажи, места и события либо выдуманы автором, либо используются как элементы художественного повествования.

Благодарности

Эта книга никогда бы не появилась на свет без любящей поддержки и практической помощи Колина Бродуэя.

Мой редактор Луиза Мур верила в меня больше, чем я сама – спасибо ей.

Еще я благодарю издательства «Майкл Джозеф» и «Пингвин», которые я чуть не подвела под монастырь – и не в первый раз.

И спасибо за неоценимую помощь Шен Морли Джонс – она вычитала мою книгу и спасла меня от нескольких позорных ляпов.

1

Камилла, герцогиня Корнуэльская, стояла на заднем крыльце дома номер шестнадцать по переулку Адеборо с дешевой сигаретой в зубах. На табличке с названием переулка пять металлических букв давно отвалились, и теперь можно было прочесть: «Переулок АД». Был прохладный вечер, конец лета. Она то и дело поглядывала на мужа, Чарльза, принца Уэльского, который бренчал посудой в красном тазу, под влиянием минуты купленном утром в магазине «Все за фунт». Дома Чарльз гордо предъявил таз Камилле, словно драгоценную реликвию, вывезенную из разоренного города.

Глядя, как Чарльз драит доултоновский соусник, Камилла подумала: как мало ему нужно для счастья.

– Ты счастлив, дорогой? – спросила Камилла.

Сиплый от многолетнего курения голос Камиллы звучал совсем уж хрипло после полуночных посиделок с соседями по дому, Беверли и Тони Тредголд.

Тони, пятидесятипятилетний мужик, смахивающий на Элвиса, развлекал Камиллу и Чарльза веселыми байками про Вормвуд– Скрабз [1]. Чарльз заметил:

– В тюрьме, похоже, вполне терпимо по сравнению с Гордонстоунской школой, где мне нередко доводилось просыпаться в дортуаре среди ночи и наблюдать, как мою узкую железную кровать и грубое одеяло заметает снегом из открытых окон.

– Да вам, блин, еще повезло, что одеяльце‑то имелось, – сказала Беверли, широкая в кости женщина с желтыми и жесткими, как солома, волосами. – Я вот вообще под отцовой шинелькой спала.

У Чарльза сделалось такое жалкое лицо, что веселье мигом угасло, и Камилла поспешно проговорила:

– Не вешай нос, дорогой, и налей нам еще по стаканчику твоего чудного репяного вина.

После нескольких стаканчиков Чарльз приободрился и перешел к своему коронному номеру: принялся усиленно валять дурака, изображая Фреда, а Камилле отведя роль Глэдис [2]. Тредголды с каменными лицами взирали на это импровизированное шоу и с облегчением вздохнули, когда августейшие соседи, пошатываясь, убрели на боковую.

– Дорогой, как тазик, удобный? – спросила Камилла.

– Тазик абсолютно великолепный, – ответил Чарльз.

– Ты такой умник, что приметил его.

– Там на тротуаре стояла целая стопка. Все яркие, просто в глазах рябило.

– Чудесный выбор, милый. Красный – дико веселый цвет.

– Да, и я так подумал. А поначалу примерялся к зеленому.

– М – м, зеленый тоже хорошо, но он дико почтенный и уж очень напоминает Джонатана Порритта [3]. так и представляешь его зеленый тазик для посуды, купленный в каком– нибудь кошмарном магазине от Общества охраны памятников где‑нибудь в Котсволде.

Смех Камиллы быстро перешел в кашель.

Будь на ее месте кто‑то другой, Чарльз наверняка кинулся бы на защиту старого товарища Джонатана Порритта, Общества охраны памятников и Котсволда, но Камилла имела право говорить все, что думает.

Кашель ее никак не унимался, и Чарльз обеспокоенно оглянулся:

– Дорогая, что с тобой?

Та помотала головой.

Чарльзу казалось важным, что он выбрал именно красный тазик. Может, он наконец обрел связь со своим «внутренним язычником», как некогда велел ему Лоренс Ван дер Пост? [4] Как‑то они путешествовали с ныне покойным гуру по Калахари и вечерами, сидя у костра под бескрайним небом, нашпигованным звездами, вели беседы о том, что нужно человеку, дабы ощутить себя цельным. И пришли к выводу, что для цельности потребна страсть. Чарльз запомнил, как солнце пунцовым шаром опускалось за барханы. Возможно, это метафизическое переживание и обусловило выбор красного таза.

– Сколько отдал за этот милый тазик? – поинтересовалась Камилла.

– Дорогая, я же _сказал_: купил его в магазине «Все за фунт». – Чарльз не сумел скрыть досады.

Он покраснел, припомнив, как задал хозяину магазина, мистеру Анвару, страдающему ожирением, этот же вопрос. А мистер Анвар, раздраженный после нагоняя от жены, которая обнаружила под его кроватью фантики от шоколадок, в ответ щегольнул произношением выпускника элитной школы:

– Скажите мне, сэр, как называется мой магазин?

Чарльз шагнул назад и вслух прочел название, написанное полуторафутовыми буквами. «Все за фунт».

– Не нужно быть доктором семиотики, чтобы истолковать эту вывеску, мистер Сакс-Кобургата [5]. – сказал мистер Анвар. – Любой товар в моем магазине стоит точно, ровно, _безусловно_ фунт. То есть, как вы, надеюсь, способны понять, _один_ фунт.

Уязвленный как сарказмом, так и напоминанием о его германском родовом имени, Чарльз сунул мистеру Анвару фунтовую монету и поспешил прочь из лавки.

Чарльзов кобель Лео – чудище Франкенштейна, в сотворении которого поучаствовало с десяток собачьих пород, – выполз из‑под кухонного стола и подошел к раковине. Поскуливая, он затряс огромной волчьей башкой. Псина растет не по дням, а по часам, подумал Чарльз, собачке всего четырнадцать недель, а она ему уже до колен достает. А ведь «собаковод» Спигги, муж принцессы Анны, уверял его, что Лео – «из этих мелких кусак, что ловко душат крыс».

– Есть хочу, – проскулил Лео.

– Я знаю, что ты готов отобедать, Лео, – откликнулся Чарльз, – но неужели не видишь, что я занят.

В дверь позвонили. Не вынимая рук из воды, Чарльз крикнул:

– Дорогая, открой, а?

– Я курю, дорогой, – отозвалась Камилла.

Чарльз с застывшей улыбкой проговорил:

– Мне прекрасно известно, что ты _куришь_, дорогая, поскольку дым тянется на кухню и проникает, между прочим, мне в легкие.

Он тихонько кашлянул и мыльной рукой отмахнулся от савана табачного дыма.

Камилла возразила, перекрикивая настойчивые звонки:

– В Англии входить в здание с зажженной сигаретой запрещено законом, в том числе и в свой дом, так что, может, ты откроешь? – И, отвернувшись, добавила: «Дорогой».

Чарльз утопил маленький споудовский молочник в мыльной пене и процедил сквозь зубы:

– У меня своя _система_ мытья посуды, и мне нельзя _отвлекаться._ Почему бы тебе не _растоптать_ эту пакость, к которой ты присосалась, и не открыть дверь? Дорогая.

В дверь опять зазвонили.

Камилла сказала, уже со слезой в голосе:

– Чарли, моя сига – это дико важно. Перед свадьбой ты согласился, что я стану выкуривать пять штук в день и в эти моменты никто не будет меня отрывать.

Яростно натирая идеально чистый молочник, Чарльз отчеканил:

– А еще мы договорились вместе делать домашнюю работу, но ты наплевала на этот уговор с высокой колокольни.

На лице Камиллы мелькнула гримаса обиды, и Чарльз закончил примирительным тоном:

– Ты у меня такая ленивица, дорогая.

Булыжной дорожкой Камилла прошла в дальний конец узенького, старательно вылизанного садика – к клетке с курами. Остановившись возле сетки, она принялась наблюдать, как Экклз и Мориарти клюют друг дружку с небрежной жестокостью деток, запихнутых на заднее сиденье семейного авто.

Кур она недолюбливала. Ей не нравились их кожистые шеи и дурацкие клички, пустые глаза, острые клювы и цепкие когти. И жаль было времени и денег, которые Чарльз тратил на них. Неблагодарные ублюдки в перьях, вот кем считала Камилла кур. Ей осточертело каждое утро бороться с горечью поражения, накатывавшей на Чарльза после традиционного визита к куриной клетке и столь же традиционного возвращения с пустой корзинкой.

Собаки Камиллы, Фредди и Тоска, счастливые родители двух пометов, выскочили из дому на кривеньких джек – рассел – терьеровых ножках. У клетки они присоединились к хозяйке.

– Вы неблагодарные свиньи, – сообщила Камилла курам. – Он с вами так возится, а вы ему несчастное яичко снести не можете.

Это дико несправедливо, мы ведь бедны как церковные мыши.

Камилла в последний раз затянулась и рассеянно пропихнула горящий окурок в сетку. Мигом подскочившая Экклз подхватила окурок и, взметнув облако перьев, вспорхнула на крышу куриного домика. Камилла рассмеялась: со свисающей сигаретой Экклз смахивала на Лорен Бэколл.

Чарльз на кухне услыхал ее смех и облегченно улыбнулся. Камилла не умела обижаться – не в пример его первой жене, которая дулась на него… _ну, годами._ Он зашагал по дорожке, на ходу вытирая руки посудным полотенцем. Все‑таки он был слишком жесток с женой: еще совсем недавно она во всем полагалась на слуг, тогда как он сам обслуживает себя вот уже тринадцать лет изгнания.

Пока Чарльз не обнаружил (через несколько секунд), что его драгоценная клуша наслаждается после обеда китайской подделкой под сверхлегкий «Силк кат», Камилла успела подумать, что когда‑нибудь будет до истерики смеяться, вспоминая этот случай, но вот сейчас ей придется туго. Чарльз собрался было обнять жену и остолбенел: Экклз явно курила сигарету, а за грядкой поздней капусты сидела лиса, уставившись на принца без намека на смущение.

Фредди и Тоска припали к земле у ног хозяйки; Камилла никогда не видела лису так близко, живую – уж точно. Мертвых лис.

порванных в клочки, она перевидала море. Какой дико прекрасный зверь, подумала Камилла. Лиса поднялась, криво усмехнулась, развернулась, потрусила в угол сада и исчезла.

На парадном крыльце, быстро теряя терпение, дожидалась королева. Ее мучила зубная боль; она пришла узнать, не осталось ли в гомеопатической аптечке Чарльза немного гвоздичного масла. Королеву сопровождали два ее коркса (помесь корги и таксы): Сьюзен, которую королева унаследовала от матери, и Гаррис, сын Гарриса Первого, того, что тринадцать лет назад вместе с королевой в мебельном фургоне прибыл в переулок Ад.

– Просто бесит, – сказала королева Гаррису. – Почему они не подходят к дверям? Мы же уверены, что они там, правда, мальчик? Мы слышим, как они бранятся, да?

Гаррис проворчал себе под нос:

– Я знал, что они долго не протянут.

– Все женатые пары ссорятся. Мы с тобой ссоримся! – протявкала Сьюзен.

– Мы ссоримся, потому что ты меня достала, – отрезал Гаррис.

– Ты злюка. – Сьюзен заскулила и прижалась к королеве в поисках утешения.

Королева погладила собаку:

– Что такое, девочка? Что случилось?

Из соседнего окна высунулась Беверли Тредголд, все еще в ночнушке, хотя часы показывали два пополудни.

– Они в саду, Лиз. У них там конкретная ругань насчет курева. Хотите, я скажу, что вы пришли?

Беверли любила драмы, пусть и маленькие. Она умела превратить драму в скандал, а скандал – в инцидент с вызовом полиции, однажды даже – полицейского вертолета.

– Нет, не беспокойтесь, пожалуйста, – сказала королева.

И поспешила прочь.

Беверли закричала ей в спину:

– Вчера вечером мы все надрались Чарльзовым турнепсовым винишком. А Чарли рассказывал про свое несчастное детство. Как ему в школе снег в постель насыпался.

Королева обратилась к Гаррису и Сьюзен:

– Пора бы уже Чарльзу перестать плакаться всем и каждому, поминая свое несчастное детство. Ему скоро шестьдесят.

Когда она проходила мимо крыльца Тредголдов, к калитке выбежал Кинг, немецкая овчарка – полукровка, и яростно залаял на собак королевы. Кинг любил скандалы не меньше своей хозяйки.

В юности Елизавету научили не замечать неприятностей, так что, шагая по переулку Ад, она не видела матерных каракулей на стенах, не чувствовала вони от пакетов с мусором на тротуаре. Вопли и домашние скандалы не достигали ее ушей. У нее недоставало духу признать, в каких чудовищных условиях она живет.

Когда Елизавета была крошкой – принцессой, ее обожаемая няня Крофи учила, что в трудной ситуации надо насвистывать про себя веселые мелодии.

Дойдя до дома номер двенадцать, королева услышала усиленный динамиками крик. Вроде бы рэпер, но выкрикивал он не стихи, а угрозы и призывы чинить насилие. Нет, не понять ей увлечение принца Гарри «гангстерским рэпом», как он это называл. Его царственные предки в свое время тоже были гангстерами, это правда. Может, дело в генах? Остановившись, королева почувствовала, как ритм отдается в ногах. Шторы в доме были опущены, а окна, судя по их виду, недавно обстреляны – яйцами.

– Я говорила Чарльзу, – королева обращалась к Гаррису, – что неразумно позволять мальчикам жить без всякого присмотра. Только погляди на это, вылитая нью – йоркская трущоба.

Входная дверь распахнулась, выплеснув волну музыки, и с крыльца сбежала заплаканная девушка, Шанель Тоби, пятнадцати лет, грудастая, голосистая, с выбеленными и искусственно выпрямленными волосами. Следом за ней из дома выскочил Карлинг, собака принца Гарри, рыжая дворняжка с тощими ножками и маленькой головой. Шанель порскнула мимо королевы, в дом номер десять, к своей бабке. Карлинг же запрыгал вокруг королевы. Это был совершенно безвредный дурачок, так что Сьюзен и Гаррис не обратили на него никакого внимания.

Гаррис лишь пробурчал:

– Будь здесь деревня, Карлинг был бы местный придурок.

Королева ухватила Карлинга за шкирку, протащила по дорожке и втолкнула в открытую дверь. В доме было темно, и разглядеть удалось лишь несколько фигур в капюшонах, окутанных плотным и вонючим табачным облаком. Королева захлопнула дверь. День явно складывался бездарно.

Уже поднявшись на свое крылечко, королева увидела, как в переулок вырулил белый пикап с надписью на борту: «Артур Грайс. Строительные леса» – то был принц Уильям. Из открытых окон пикапа лились звуки «Полета валькирий». Уильям просигналил и затормозил.

– Как дела? – спросила королева.

Уильям получил разрешение покидать поселок и работать по контракту на установке лесов вокруг норманнской церкви в Суиндоне, которую скоро переделают в казино.

– Отлично, – ответил Уильям. – Мы остановились в «Тревелодже» [6], и все ребята были ужасно добры. Поначалу, вообще‑то, подтрунивали, потому что руки у меня слишком нежные.

– Наверное, тяжелая работа? – спросила королева.

– Да, ужас какая тяжелая, – подтвердил Уильям.

И вытянул руки, показывая ладони. Они были в мозолях и порезах, которыми Уильям явно гордился.

Королева тоже гордилась внуком. Большую часть жизни он провел в поселке Цветов, в окружении всякого сброда, но все же ухитрился остаться порядочным и невероятно обаятельным парнем.

2

Невеселые дни настали в Англии. Люди всего боялись и думали, что жизнь состоит из опасностей и всевозможных неизвестных и непознаваемых угроз. Старики не выходили из дому после наступления темноты, детей не пускали на улицу даже днем, и встревоженные взрослые сопровождали их повсюду. Чтобы развеяться, люди тратили деньги на то, что отвлекает и веселит. Каждый придумывал, что ему нужно заиметь, чтобы стать счастливым. Но, купив предмет мечтаний, человек, к своему глубокому разочарованию, обнаруживал, что ни радости, ни счастья покупка ему не принесла, скорее – раскаяние и горечь разбившихся иллюзий.

Чтобы облегчить пенсионный кризис, правительство смягчило закон об эвтаназии; стариков, подумывающих о самоубийстве, ободряли листовками с призывом «Дай дорогу молодым».

В отчаянной попытке продемонстрировать свою работу. Департамент градостроения запустил смелую программу превращения спальных районов в зоны изоляции – заселяя их уголовниками, антиобщественными элементами, безумцами, инвалидами, революционерами, разжалованными врачами и юристами, дураками, наркоманами и страдающими от ожирения.

Королевская семья – те, кто не бежал из страны, – оказалась в зоне изоляции поселок Цветов (в округе сокращенно именуемой Зипц), в ста девятнадцати милях от Букингемского дворца, в Ист – Мидлендс. Поселком, бывшим районом муниципальной застройки, владел и управлял Артур Грайс, мультимиллионер и король строительных лесов; он считал Зипц своим личным феодом. Королевская семья разместилась в переулке Ад, где стояли шестнадцать утлых коттеджей на двух хозяев, раньше принадлежавших муниципалитету. Перед каждым домом был небольшой садик, окруженный изгородью по пояс высотой. Лишь немногие из садиков не выглядели заброшенными. Принц Чарльз регулярно выигрывал Приз Грайса за самый ухоженный палисадник, а вот у его соседей Тредголдов сад превратился в свалку старых матрасов и пакетов с гниющим мусором, между которыми торчали жухлые колючие кусты.

Когда Чарльз предложил соседям помощь в расчистке и возрождении изничтоженного палисадника. Тони Тредголд сказал:

– Никто не отберет у меня _мою землю._ Сейчас не Средневековье, и ваши королевские привилегии закончились.

А Беверли Тредголд заорала:

– По – любому, в старых матрасах полевые мыши живут, у них там гнезда. Я думала, вы _за природу_!

Высоченная, в двадцать футов, стальная изгородь с колючей проволокой и камерами наблюдения поверху служила границей между задворками переулка Ад и внешним миром. У единственных ворот в Зипц, на треугольнике истоптанной земли, теснились приземистые вагончики Службы безопасности. Всем обитателям зоны предписывалось носить на щиколотке металлический жетон и всегда иметь при себе удостоверение личности. Все их перемещения отслеживались на панели видеомониторов, установленной в одном из полицейских вагончиков.

Когда сразу после свадьбы Камиллу заковали в жетон, она сказала со свойственными ей бодростью и оптимизмом:

– Думаю, он чудесно украсит мою лодыжку.

Принцессу Анну, напротив, пришлось повалить на пол усилиями двух полисменов, и лишь тогда третий сумел все‑таки нацепить на нее жетон.

На обитателей зоны налагалось множество запретов и ограничений. Действовал строгий комендантский час: запрещалось покидать дома с 22.00 до 7.00 по выходным и с 21.30 до 700 по будням. Выезжать из поселка запрещалось. Вся корреспонденция, как входящая, так и исходящая, прочитывалась и при необходимости цензурировалась. Телефонная сеть обрывалась у стены. По телевизору свободно ловились только две программы – «Рекламный канал», где время от времени случались какие‑то жалкие передачи, и канал правительственных новостей. Все новости, понятное дело, подавались под нужным правительству соусом.

Зона кишела собаками. Они были повсюду: трусили по улицам, собирались компаниями на тротуарах, грызлись на редких островках чахлой травы и патрулировали свою унылую территорию. Ни днем ни ночью собачий лай не затихал ни на минуту. Двуногие обитатели зоны скоро привыкали и переставали замечать этот звук, он становился таким же естественным, как звук собственного дыхания. Каким образом некоторые жители поселка приобрели своих породистых собак, иных – ценой в сотни фунтов, при том, что все в зоне получали одинаковое пособие в 71 фунт 32 пенса в неделю, оставалось неразрешимой загадкой.

Джек Баркер, лидер Кромвелианской партии, премьер – министр и творец зон изоляции, никак не мог выбраться из постели. Половина одиннадцатого утра, и Джек пропустил уже три встречи. Он лежал под пуховым одеялом в своей спальне на Даунинг – стрит, 10, слушая, как Биг – Бен отзванивает улетевшие минуты и часы его жизни.

Джек устал. Он жил в непрерывном состоянии дежа – вю. Казалось, все, что он говорит, он уже говорил раньше; все, что он делает, он уже когда‑то сделал. Большая часть доверенных товарищей, тех, что избрались вместе с ним тринадцать лет назад, вознесенные пьянящей волной идеализма и законности, умерли или ушли из политики. Жена Пат, с которой они прожили 24 года, детская любовь и политическая соратница, однажды вечером взбунтовалась и обвинила Джека в братании с дьяволом за то, что он весело провел время, отобедав с сэром Николасом Сомсом [7] в клубе для джентльменов в Сент – Джеймс. Пат кричала:

– Господи, Джек, ты же лидер Республиканской партии! У тебя даже сраного кота зовут Том Пейн! [8]

Вскоре после второй победы на выборах Республиканская партия сменила название. Команда экспертов по ребрендингу за плату приблизительно в три миллиона фунтов несколько месяцев совещалась, стоит ли партии называться по – новому. Команда породила доклад на 402 страницах, который вряд ли кто– то прочел целиком, не перепрыгнув сразу на выводы, где говорилось, что новое имя желательно, поскольку британских республиканцев вечно путают с американскими. Это стало всем очевидно, когда Джонатан Росс [9] в своем пятничном ток – шоу обратился к премьер – министру со словами «мистер президент». Тогда наняли новую команду нечеловечески мозговитых консультантов придумать для партии новое название и логотип. Эта команда заперлась в деревенском пансионате, где пять суток кряду шел мозговой штурм, породивший «Кромвелианскую партию».

Теперь Джек был женат на Каролине, изящной даме, дочери баронета, но новую жену политика «утомляла», а в последнее время она завела обычай критиковать Джекову манеру держать вилку. Джек немного побаивался жены: ее аристократичный выговор наводил оторопь, а постельные беседы были до жути интеллектуальны. Накануне вечером она отшвырнула вольтеровский _Dictionnaire Philosophique_ в дальний угол спальни, воскликнув: «Мелкотня!»

Джек оторвался от отчета о прослушивании телефонов (161 член парламента имеет на данный момент внебрачные связи) и спросил:

– Кто мелкотня? Я?

– Да нет, мля, Вольтер! – крикнула Каролина. – Просвещение, мать его!

Джек посозерцал ее милый профиль и сердито вздымающуюся грудь, и в нем затрепетало было желание, но в последний раз, когда они после секса отлепились друг от друга, Каролина заметила:

– Джек, ты делаешь это, как лабораторная крыса: тело твое здесь, но ум где‑то там!

Если у Каролины и имелась слабость, так сводилась она к неспособности пройти мимо магазина с сумочками. Вот сейчас она записана в лист ожидания на итальянскую черную сумочку ценой в две тысячи фунтов. Когда Джек стал ворчать, что у нее уже есть одиннадцать черных сумочек, Кэз раскричалась:

– Мне нельзя появляться с сумкой прошлого сезона. Я жена премьер – министра!

Мать Джека ходила с одной темно – синей сумочкой сорок лет. Когда ручки обтрепались, она отнесла сумку сапожнику, который заменил их, взяв за работу один фунт и шесть пенсов. Джек рассказал об этом Каролине, и та ответила:

– Видела я твою мамочку на фотографии. Рядом с ней огородное пугало смотрится щеголевато!

Каролина обладала неброской красотой, от которой млели бильд – редакторы английских газет. Она практически ежедневно появлялась на первых страницах, часто под самым надуманным предлогом. «Кэз сломала ноготок!» – гласил один недавний заголовок.

Биг – Бен прозвонил одиннадцать раз. Журналистам сообщили, что премьер – министру «нездоровится». Курс фунта к доллару упал.

Правительство Баркера порой обвиняли в тоталитаризме, и это смешило Джека. Он был далеко не Сталин и не Мао; не его вина, что в стране не нашлось жизнеспособной оппозиции. Да, кое – кого из потенциальных противников пришлось арестовать, но только лишь потому, что они взялись мутить воду Ведь нельзя рисковать безопасностью государства, правда? И вряд ли Джек виноват в том, что Англию, словно туман, окутало равнодушие к политике, ведь так?

Кучка провокаторов, республиканских пуристов, распоясалась настолько, что устроила незаконный митинг у стен Вестминстерского дворца, обвиняя правительство в ревизионизме. С ними разобрались, но все равно Джека не оставляло чувство, что вот – вот начнется прилив и смоет его в море. Пожалуй, не стоило сажать под домашний арест Стивена Фрая. Толку в этом не было никакого: из своего Норфолка Фрай продолжает осмеивать правительство через Интернет. Следовало выслать его в Турцию, чтобы кто‑нибудь из ломовых маникюристов тамошней службы безопасности поухаживал за его кутикулами. Мигом бы пропала улыбочка с его глумливой рожи. Джек хохотнул под одеялом, но тут же вернулся к своим мрачным мыслям.

Бремя государственных забот не ослабевает, не дает вздохнуть. С недавних пор Джек начал мечтать, как однажды выйдет из кабинета, чтобы больше никогда не вернуться. Пусть другой бедолага принимает решения, проводит совещания, возится с пройдохами и дураками, которые тут всюду его окружают. Неужели никто не догадался, что Джек Баркер мало– помалу съезжает с катушек? Никто не в курсе, что у него развился тик на правом веке? Что он забывает элементарные слова? Неужто никто не замечает, что премьер нередко плачет на публике? А иначе чего он вытирал глаза?

Джек не умел сачковать, и он не мог взять и бросить службу Мать перед смертью прошептала: «Джек, отделайся с монархией». Впрочем, родственники, собравшиеся у ее смертного одра, считали, что последними словами ее были «Джек, отдай Люси мои нарды». Точно понять не позволила кислородная маска.

Джек знал, что на его место зарится министр финансов. И пусть бы Флетчер уже сделал свой ход и, образно говоря, вонзил в спину кинжал, Джек только порадовался бы, ведь сам себе кинжал в спину не вонзишь. А Джек не мог обмануть маму. Он накрылся одеялом с головой и стал вспоминать свои последние тринадцать лет. Независимость от Америки завоевать не удалось, миллиарды уходят на бесконечную асимметричную войну на Ближнем Востоке; шоссе и дороги практически замерли; британских фермеров всё субсидируют за нихеранеделание; богатые стали намного богаче, а бедные, похоже, построили свою отдельную ненормальную субкультуру. Единственное, чем он может гордиться, так это тем, что выжег из жизни Британии институт наследственных титулов. Одним росчерком пера он навеки уничтожил монархию.

3

Инспектор Клайв Лэнсер, старший офицер частной полиции Артура Грайса, вводил в курс дел в Зипце новичка по имени Дуэйн Локхарт. Дуэйну было неловко: новая полицейская форма оказалась долговязому парню тесновата, но, главное, он лично знал большинство обитателей Зипца, а теперь предстояло строить их и по любому поводу на них доносить. Мужчины шагали практически безлюдными улицами, а над ними кружил маленький самолетик.

– Воздушный разведчик, – сказал инспектор Лэнсер, запрокидывая большую голову. – Аэрофотосъемка, ищет незаконные сараи.

– А что, иметь сарай теперь запрещено законом? – удивился Дуэйн.

– Если нет разрешения на постройку и хозяева уклоняются от муниципального налога. Сарай считается перепланировкой, – пояснил инспектор. Уловив неодобрение собеседника, он продолжил: – Нельзя давать спуску этим подонкам, парень. Протяни им палец, они, сволочи, всю руку откусят.

Дуэйн подумал: «Вчера я тоже был» подонком» а вся разница между» тогда» и»теперь» только в том, что я получил эту работу и законно снял жетон. Теперь я могу пойти куда захочу».

Дуэйну не терпелось побывать в городской библиотеке. Он слышал, что там на полках стоят тысячи книг.

Дуэйн и Лэнсер свернули в переулок Колокольчиков, прозванный у местных переулком Шлюх, – население там по большей части состояло из юных матерей – одиночек.

– Сейчас мы на территории шлюх, – сообщил инспектор Лэнсер. – Некоторые из них могут окрутить до потери разума. Ты, парень, заступил у нас на место Таффи Джонса, которого заманила, это образно, на рифы шлюшка по имени Шьянна Граббетт. Таффи на дисциплинарной комиссии сказал, что он как увидал ее в белой олимпийке, на высоких каблуках и в сережках – кольцах, так о службе и думать забыл. А когда она расстегнула олимпийку и он узрел ее буфера, а они просто вываливались из микроскопического топика, тут, он сказал, с ним было кончено. Так что будь начеку, парень. Мессалины вечно охочи до свежего мяса.

Дуэйн был весьма начитан, но, как это часто бывает, почти не имел опыта в общении с девушками. Он несколько раз щупался в школе с девочкой постарше, но в строгом смысле оставался девственником.

Инспектор Лэнсер скомандовал:

– Встанем здесь и дождемся какой – нибудь шлюхи. Хочу продемонстрировать тебе порядок личного досмотра.

Они привалились к стене, испещренной непристойными и, вероятно, клеветническими граффити о некоей Джоди и ее отношениях с псом. Вскоре показалась миловидная девчушка, толкавшая коляску с пухлым младенцем.

Лэнсер сделал стойку.

– Так, показываю личный досмотр женщины.

Он вскинул руку, и девица со вздохом остановилась.

Лэнсер распорядился:

– Во – первых, установи имя и регистрационный номер жетона подозреваемого.

Девушка заученно пробубнила:

– Пэрис Баттеруорт, Би 9176593.

И вынула удостоверение.

Показав на младенца, который жевал угол нераспакованного пакетика «Чудо – Чавков», девушка продолжила:

– Это Полтинник Баттеруорт. Жетона у него еще нету, ему лет мало.

– Спроси удостоверение на ребенка, – приказал Лэнсер. – Нельзя верить этим шлюхам на слово.

Дуэйн обратился к Пэрис:

– Не возражаете, если я взгляну на Полтинниково удостоверение, мисс Баттеруорт?

Девушка расстегнула курточку на ребенке, залезла под фуфайку и вынула удостоверение, прицепленное на синей ленточке. Дуэйн увидел, что два угла удостоверения изжеваны.

Лэнсер внимательно осмотрел карточку и сказал:

– Отметь порчу удостоверения. – Потом обратился к девушке: – Порча государственного имущества. За это я могу взять штраф на месте.

Пэрис возмутилась:

– У него зубки режутся, он все жует, все в рот тянет.

– Ладно, мисс Баттеруорт, на этот раз я закрою глаза, – смилостивился Лэнсер и тут же продолжил натаскивать Дуэйна: – Так, установили личность подозреваемого, переходим к личному досмотру. При отсутствии констебля женского пола мы должны все делать осторожно. В общем, Локхарт, бегло ощупай ее, избегая явных эрогенных зон.

Дуэйн и Пэрис переглянулись. У нее красивые глаза, отметил Дуэйн.

– Ты ищешь наркотики, краденые товары, спрятанное оружие или материалы для производства взрывных устройств, – пояснил Лэнсер.

Пэрис фыркнула:

– Ага, типа! Да я эти материалы не отличу, даже если они мне на башку свалятся.

– Были случаи, шлюхи работали на Аль– Каиду, – продолжал Лэнсер. – Смотри, Локхарт, мы не имеем права рисковать. – Кончиком дубинки он указал поочередно на разные части худенького тела Пэрис и приказал:

– Давай, щупай.

Дуэйн несмело провел руками по талии и плечам Пэрис, вниз по спине и по голеням. Он почувствовал, что девушка дрожит, и бормотнул:

– Прошу прощения.

Лэнсер продолжал:

– Дальше, раз убедился, что подозреваемая ничего на себе не прячет, переходишь к обыску ребенка.

Дуэйн наклонился к коляске:

– Привет, Полтинник! Пощекочу тебе пузико, а?

Полтинник настороженно таращился на Дуэйна. От мужчин он был не в восторге. Они всегда кричали, и мать плакала. Наскоро ощупав рыхлое тельце неулыбчивого младенца, Дуэйн не нашел ничего кроме пожеванного пластикового жирафа, который завалился ребенку в майку. Дуэйн протянул игрушку Пэрис.

– Мы от жирафиков без ума, – сказала девушка.

Инспектор Лэнсер тем временем обыскал сумку, подвешенную на ручке коляски, вытянул из нее письмо, адресованное Мохаммеду Юсафу в тюрьму Уэйкфилд, и подал письмо Дуэйну со словами:

– Почему я должен конфисковать это письмо, а, Локхарт?

Дуэйн напрягся, вспоминая те полчаса из своей недельной подготовки, что были посвящены корреспонденции.

– Жителям зон изоляции запрещено переписываться с осужденными, отбывающими срок.

Лэнсер бросил:

– Мерзавка.

Пэрис сморщилась, захлюпала носом. К такой ситуации Дуэйна совсем не готовили. Он растерянно стоял, не понимая, что предпринять.

Пэрис всхлипнула:

– У Мохаммеда на будущей неделе день рожденья.

– Что ж, будь уверена, мы все желаем ему самого доброго, – сказал Лэнсер. – Ступай.

Дуэйн хотел извиниться перед Пэрис. Он посмотрел ей в лицо, надеясь, что девушка поймет по глазам, что сам он не отобрал бы письма. Дуэйн гадал, сколько сможет протянуть на этой работе, если все и дальше пойдет как сегодня. Пэрис застегнула на ребенке курточку, сунула ему жирафа и удалилась в направлении магазинов.

Когда Лэнсер с Дуэйном пересекали лоскуток травы перед торговым центром, им встретилась Камилла, за которой трусили Фредди, Тоска и Лео.

– Инспектор, не скажете ли, который час? У меня часы остановились, – обратилась Камилла к Лэнсеру.

– Прежде чем я скажу вам, который час, мадам, – холодно ответил Лэнсер, – я должен вас предупредить, что эта услуга теперь платная.

– Неслыханно! – возмутилась Камилла. – Все, чего я прошу, – это взглянуть на часы и сообщить время.

Дуэйн украдкой поглядел на свои часы. Было 11.14 утра.

Лэнсер сказал:

– Мы – частно – государственное партнерство, мадам, и, если хотим удержаться на рынке, должны брать плату за услуги.

– И какую же цену вы думаете взять за то, что скажете мне, который час?

– Сейчас у нас стандартный тариф: один фунт за справку, – ответил Лэнсер.

– Фунт! – воскликнула Камилла. – Это возмутительно.

– Значит, вы больше не хотите узнать, который час? – осведомился Лэнсер.

– Нет, – сказала Камилла. – По положению солнца понятно, что сейчас почти полдень.

Дуэйн поддернул манжет на правой руке, выставляя часы. Потом поднес ладонь к лицу, сделав вид, будто прикрывается от сияния тусклого светила.

– А, я вижу, сейчас одиннадцать пятнадцать, – сказала Камилла. – Благодарю вас, констебль.

К Дуэйну подвалил Лео и, разжав зубы, уронил к ногам новоиспеченного полицейского палку. Дуэйн подобрал обмусоленную деревяшку и что есть мочи зашвырнул вдаль. Три собаки рванули за палкой, плюхнувшейся в грязь.

– Надеюсь, вы не возьмете платы за то, что бросили палку, – сказала Камилла.

– Нет, – отозвался Дуэйн, – это бесплатная услуга.

Когда Лео принес палку и вновь положил ее к ногам Дуэйна, инспектор Лэнсер приказал:

– Оставь палку в покое, парень. Мы с тобой на службе.

Они тронулись дальше и вскоре вышли к району, отгороженному от остального поселка высоким забором.

– Здесь, – сказал, поворачивая ключ в замке калитки, инспектор, – заперты от греха подальше, те, кто баловали с детишками.

Лэнсер отворил калитку, и они с Дуэйном прошли за ограду. Дуэйн ожидал, что по улицам будут шнырять похотливые типы в засаленных фуфайках, но, к его удивлению, люди за забором с виду ничем не отличались от остальных жителей поселка.

Когда он поделился своим наблюдением с Лэнсером, тот удивил его еще больше, сказав:

– Большинство этих несчастных педиков невинны как молочные ягнята.

– Но тогда что они здесь делают, сэр? – спросил Дуэйн.

– На бедняг наклепали зловредные спиногрызы. Мелкие вреднюги завлекли их, слопали конфетки и побежали плакаться в «Детскую линию» [10].

Дуэйн промолчал, хотя ему и хотелось заступиться за оскорбленных детишек. Тренер по плаванию часто запускал руку Дуэйну в плавки, якобы проверял, нет ли у мальчика каких‑нибудь отклонений.

Потом они наскоро обошли квартал, заселенный врачами и юристами, у которых отняли лицензии (здесь Лэнсера и Дуэйна оскорбил адвокат – правозащитник, завопивший: «Марионетки полицейского режима!»), и вернулись на контрольный пункт. Инспектор Лэнсер отсканировал письмо Пэрис Баттеруорт, чтобы ознакомить Дуэйна с процедурой.

_Привет, Мохаммед,_

_Не смейся, я написала тебе на день рождения стихи. Написала их вчера вечером, пока Полтинник спал. Долго сочиняла и пришлось постоянно проверять слова по словарю, который я стащила из школы._

_Ты спрашиваешь, как тебя люблю я?_
_Всей глубиной души, всей высотой,_
_Когда над повседневной суетой…_ [11]
Со второй строчки Дуэйн понял, что Пэрис приписала себе авторство знаменитого стихотворения Элизабет Браунинг. Это его горько разочаровало.

Лэнсер сказал:

– А неплохие стишки. Интересно, в какой школе она училась?

Он набрал имя и регистрационный номер Пэрис, и на экране высветилась вся история ее жизни.

Имя: Пэрис Баттеруорт (19).

Отец: Ли Баттеруорт (47), рецидивист, выписан метадон [12], безработный.

Мать: Лорна Баттеруорт (51), работает гардеробщицей в дискотеке Грайса, многочисленные судимости за мелкие кражи.

Сестра: Челси Баттеруорт (19), стриптизерша.

Сестра: Тропе Баттеруорт (12), ученица Академии Артура Грайса.

Брат: Даллас Баттеруорт (4), детский сад для детей с замедленным развитием.

Пэрис Баттеруорт: рост 5 футов 1 дюйм, вес 8 стоунов 3 фунта. Состояние здоровья: бронхит каждую зиму, в остальном здорова. Менструальный цикл: первая неделя месяца, жалобы на сильные боли.

Биография: тревожность в детском саду, все время звала маму. В четыре года не умела пользоваться столовыми приборами. Словарь оч. бедный, не могла назвать корову на картинке. Низкая личная гигиена, часто носила грязную одежду и легкую обувь в плохую погоду. Включена в список неблагополучных: мать не смогла дать удовлетворительного объяснения множественным синякам на ягодицах и нижней части спины.

Одиннадцать лет: не выдержала государственные нормативы по чтению и письму. Способности: выказывала склонность к математике и искусствам. В Академии Артура Грайса: догнала сверстников, хорошо занималась с учителем английского языка. Зачет по английской литературе: эссе о Флаше, собаке Элизабет Баррет Браунинг. По четырем другим предметам экзамены завалены, отчислена из Академии на седьмом месяце беременности. На данный момент: живет одна с десятимесячным ребенком мужского пола. Имя ребенка: Полтинник Ли Баттеруорт. Отец ребенка: неизвестен.

Нынешний партнер: Мохаммед Юсаф. Отбывает бессрочное лишение свободы [13] в отделении строгого режима тюрьмы Уэйкфилд за потенциально террористическую деятельность – необычно много удобрения обнаружено в сарае в доме его родителей. Отец Юсафа утверждал, что удобрение предназначено для помидоров. Участковый инспектор докладывал, что у них в теплице растет много помидоров. Мохаммед арестован, потому что имел подозрительный вид, носил бороду и словесно оскорблял власть. При аресте оказал сопротивление, для задержания потребовалось привлечение анти-террористического подразделения.

Источники дохода: стандартное пособие матери– одиночки, 84 фунта 50 пенсов в неделю. Проводит время, ухаживая за ребенком и просматривая телепередачи о ремонте и благоустройстве. Не курит. Сексуальная ориентация: гетеросексуальна. С момента рождения ребенка не живет половой жизнью.

Дуэйну было приятно узнать, что Пэрис хранит чистоту столь долгий срок. Он прокрутил экран вниз и с удивлением обнаружил, что в деле записаны даже все ее покупки. Оказалось, что Пэрис покупает несметное количество чипсов «Чудо – Чавк».

Когда Дуэйн вслух удивился, зачем собирать эти никчемные сведения, Лэнсер сказал:

– «Вулкан» знает про нас все, так‑то, парень. Он как мягкое пуховое одеяло в морозную ночь.

– Вулкан – бог огня и металлургии, – заметил Дуэйн. Он еще не понял, что такого рода познания не помогут ему снискать расположение старших по званию.

– «Вулкан» – лучший друг полицейского, – рявкнул Лэнсер.

– А мы не… ну… не вторгаемся? – спросил Дуэйн.

– Я тебе скажу, кто вторгается, Локхарт. Треханые террористы со своими бомбами! – зарычал Лэнсер. – Ты должен зарубить себе на носу, парень, что мы живем в завтрашнем мире уже сегодня. Мы из научной фантастики. У янки есть спутники, которые могут продеть нитку, на хрен, в иголку!

Дуэйн бросил взгляд за окно, на серые тучи, нависшие над Зипцем.

Другой новичок, Питер Пенни, спросил с тревогой:

– Сэр, а может ли спутник увидеть сквозь шторы?

Он вспомнил унижение прошлой ночи, когда убедил жену, с которой они прожили уже три года, попробовать новую смелую позу.

– Шторы? – презрительно фыркнул инспектор Лэнсер.

– Да, – кивнул Питер Пенни, – толстые бархатные шторы с подкладкой.

Инспектор покачал головой. Он что, идиот, этот салабон?

– Да ё – мое, новые спутники могут видеть, что внутри горы! Они улавливают шепот. Они нас слушают сейчас.

– А кто? – спросил Дуэйн.

Лэнсер включил камеру, установленную в дальнем конце сада Чарльза и Камиллы, и понаблюдал, как принц умоляет кур снести ему наконец хоть одно яичко.

– Янки, – сказал он. – Китайцы. Русские. Французы. Арабы. Весь мир.

– А мы их?

– Само собой.

Дуэйн не мог этого принять.

– Выходит, все всё про всех знают? – спросил он.

Лэнсер посмотрел, как расстроенный принц топает по дорожке через сад к себе на кухню, и ответил:

– Да, парень, мы должны исходить из такой установки.

– Но тогда в чем смысл?

– А вот этого я не могу тебе сказать, Локхарт. Как сотрудник частно – государственного партнерства, я обязан хранить коммерческую тайну.

Выбившийся в люди Дуэйн Локхарт был парень местный. Не умея читать в одиннадцать лет, он поступил в Академию Грайса, где азам грамоты его обучил мистер Наттинг, взбалмошный и чудаковатый словесник, вечно смешивший школяров и умевший навести на них трепет одним движением брови. К глубокому огорчению Дуэйна, мистера Наттинга уволили за «несоблюдение учебной программы». Уходя, он завещал своим ученикам, что они должны прочитывать по крайней мере по книге в неделю.

– Книги должны быть для вас так же важны, как еда, вода и кислород, – сказал он. И раздал листки со списком книг, которые советовал прочесть.

Дуэйн до сих пор носил этот список в бумажнике. Он прочел все книги из него, но хранил листок, потому что мистер Наттинг приписал в конце: «Никто не выбирает семью и родителей. Мои оба были алкоголики. Дуэйн, ты умный парень. Не загуби свою жизнь. Твой Саймон Наттинг».

Дуэйн никому не рассказал, что родители мистера Наттинга были алкашами, как и то.

что учитель письменно признал его умным, но перечитывал эти слова, когда его собственные предки, напившись, буянили на улице или когда обзывали его дребаным умником и педиком за тягу к книжкам.

Дуэйн и Питер Пенни остались одни перед стеной мониторов видеонаблюдения, и Питер спросил:

– А что мы высматриваем?

Вспомнив короткую лекцию инспектора Лэнсера о видеослежке, Дуэйн ответил:

– Необычное и подозрительное поведение.

– Но тут все ведут себя подозрительно, – заметил Питер.

Дуэйну пришлось согласиться: перед ним на экране светилась гостиная Чарльза и Камиллы, Чарльз писал за маленьким столом, а Камилла разговаривала с собаками – одной высокой и двумя мелкими, – будто это были люди, способные здраво судить. «Значит, ты считаешь, мне нужно подкраситься отдельными прядями, а, Лео?» – спросила она.

Дуэйн не мог побороть искушения приблизить страницу дневника принца Чарльза.

_25 сентября._

_Яиц все нет. Ума не приложу, что еще пред? принять? Я обеспечил им приличный рацион и роскошный курятник. Я окружил их заботой и вниманием, но взамен ничего – они едва замечают мое существование. Я совершенно убит столь вопиющей неблагодарностью._

_Недавно мы с Камиллой весьма болезненно поссорились. У меня потом дрожали руки, и я чуть не расплакался. Бог свидетель, я самый терпимый из людей, но ее неспособность бросить курить меня буквально бесит. А глядя на Экклз, эту невинную божью птаху, с сигаретой, свисающей из клюва, я испытал невыносимую боль._

_Сейчас мы с Камиллой помирились, хотя я и отметил, что о целесообразности мелирования волос она советовалась не со мной, а с Лео – не самым подходящим советчиком по части куафюра. Его собственная шерсть вечно грязная и свалявшаяся, сколько бы я ни чесал его._

Дуэйн подумал, а вдруг кто‑то наблюдал, как он пишет стихи, уединившись в спальне, или играет на воображаемой гитаре перед зеркалом платяного шкафа. И покраснел, представив, за какими еще занятиями его могли застукать.

4

Вайолет Тоби, соседка, лучшая подруга и советчица королевы, заскочила пожаловаться, что принц Гарри обозвал ее внучку Шанель вонючей итальяшкой и пригрозил, что если он когда‑нибудь станет королем, то засадит ее в Тауэр и прикажет «отрубить ее вонючую башку».

– Ну, это вряд ли возможно, Вайолет, – постаралась успокоить подругу королева, – ведь мы живем в республике. И в любом случае Гарри станет королем только через мой труп.

Вайолет водрузила распухшие лодыжки на обитую тканью скамеечку и расправила на бедрах синее платье в белый горошек. Королева отметила, что рыжие волосы подруги у корней предательски белеют.

– Через твой труп королем будет Чарльз, – уточнила дотошная Вайолет. – А если он попадет под автобус?

– Тогда, разумеется, королем станет Уильям.

– А если Уильям сверзится с лесов, – упорствовала Вайолет, – сломает шею и помрет?

– При таких маловероятных обстоятельствах королем будет Гарри, – вяло ответила королева. – Если, конечно, Уильям не успеет жениться и родить детей.

– Жениться? С какой радости? У него еще и подружки‑то нет.

Королева глубоко вздохнула, представив, как Гарри и его приятели в балахонах дуют пиво из жестянок на балконе Букингемского дворца и салютуют толпе «козой».

– Нужно найти Уильяму жену, – сказала она.

Разговор перекинулся на больные зубы королевы и на зубы вообще.

– Мне подарили вставные челюсти на день рождения, когда стукнуло двадцать один, – похвасталась Вайолет. – Мама с папой купили верхнюю чавку, а остальная родня скинулась на нижнюю.

Она скрежетнула на подругу фарфоровыми зубами.

– Врач‑то не хотел зубы мне рвать. Сказал, они идеальные, но папа ему в ответ: «Нет. Ей надо вырвать все зубы и поставить вставные челюсти. Потом она горя не будет знать с ними».

– Учинить такое зверство! – ужаснулась королева.

– Да папа был прав, – вскинулась Вайолет. – Мне в жизни тугонько пришлось, из– за денег, из‑за мужиков, из‑за нашего Барри, но я ни одного рабочего дня не потеряла и ни одной ночи не промучилась через зубы.

Королева на миг даже позавидовала Вайолет и ее искусственным челюстям. Последняя ночь выдалась гнусной, она промаялась до самого утра, мечтая о том, чтобы мистер Барвелл, королевским указом дантист ее величества, был по – прежнему под рукой. В какой бы точке мира ни находилась королева, при малейшей боли мистер Барвелл вылетал к ней королевским самолетом. А теперь, думала с горечью королева, у нее вообще нет никакого дантиста. Государственный зубник, мистер Пейтел, недавно сбежал из поселка Цветов, а замену ему не нашли.

– Я знаю женщину, которая вырвала сама себе зуб плоскогубцами, – сообщила Вайолет. – Хочешь, перемолвлюсь с ней словечком?

– О боже, нет, это ведь так опасно.

– Да и вовсе не опасно, она сперва кипятит плоскогубцы в кастрюльке.

Дамы сидели в маленькой гостиной королевы, придвинув кресла в стиле Людовика XVI к газовому камину и ожидая, когда по телевизору начнется «Эммердейл». Нынче должны были показать две серии подряд. Всю неделю показывали по две. Население деревни Эммердейл в полном составе отправилось на автобусе на сельскохозяйственную выставку в некое вымышленное графство. В анонсах герои весело распевали песни, а в следующем кадре автобус резко тормозил, чтобы не задавить выскочившую на дорогу овчарку. Потом крупным планом актеры/крестьяне громко вопили, а автобус сползал по откосу прямо на железнодорожные пути. Королеве с Вайолет не терпелось узнать, кто из любимых героев выживет в аварии.

Гаррис и Сьюзен тоже ждали, им было любопытно, что случилось с овчаркой. Собаку Вайолет, мордатого рыжего дворнягу Микки с хвостом – бубликом, к королеве не пускали: чересчур эмоциональный Микки был подвержен внезапным вспышкам необъяснимой агрессии. Так что он сидел на крылечке, терпеливо дожидаясь, когда выйдет хозяйка.

Чтобы закрыть тему зубов, королева спросила, как дела у Барри. Сыну Вайолет уже стукнуло сорок пять, но он как был, так и оставался бездельником.

Вайолет вздохнула:

– К нему ходит социальный работник, психиаторша. Так она мне заявила, это я виновата во всех его бедах. Мол, я запирала его мальцом в шкафу под лестницей, вот с тех пор он и не признает никакой власти, как бы синдром у него от этого случился.

– А Чарльз винит нас с отцом в большинстве своих жизненных неприятностей, – сказала королева. – Утверждает, будто мы о нем мало заботились, но это так несправедливо. Если я находилась в Англии, мы с ним виделись каждый день, да и няня его обожала.

– Наверное, Барри надо где‑нибудь запереть, – сказала Вайолет. – Опять приходится прятать от него спички и зажигалки.

Королева сочувственно кивнула. С Чарльзом не все ладно, но он, насколько ей известно, все же не пироман. Многие свои наблюдения и выводы относительно окружающих королева уточняла словами «насколько мне известно». Ведь даже в ее семье, думала королева, у каждого тьма секретов. У нее и самой есть парочка.

Тут по комнате прокатилась волна эффектной, тревожной музыки, и внимание подруг немедленно переключилось на телевизор. Бегущей строкой внизу экрана поехали жирные красные буквы: «Срочно! Новости!»

– Ну что там еще? – проворчала Вайолет.

Она терпеть не могла, когда в телепередачи вклинивалась реальность. И никогда не смотрела новости по доброй воле. Кому охота знать про войны и катастрофы? Остановить их она никак не может, верно? Тогда зачем травить себя, она уже и так пьет по три таблетки от давления в день.

Лидер Консервативной партии, седой мужчина в сером костюме, ушел в отставку, чтобы посвятить себя своей новой семье, а его место занял другой – моложавый, с ясным лицом и пышной гривой черных волос. Его звали Сынок Инглиш.

– Святые небеса! – воскликнула королева. – Это же Сынок. Его отец держал конный завод в Ньюмаркете, а бабушка была у меня во фрейлинах.

Сынок давал интервью ведущему политическому корреспонденту Би – би – си.

– И что главное в вашей программе, мистер Инглиш? – спросил очкастый репортер.

– Я намерен реставрировать монархию, – объявил Сынок. – Я хочу вновь увидеть Ее Величество королеву Елизавету на троне, я хочу увидеть, как Джека Баркера и кромвелианцев отправят на свалку истории.

Королева молчала, и тогда заговорила Вайолет:

– Ну, я не собираюсь за него голосовать. Я скорее свою собственную руку потушу с овощами, чем еще хоть раз проголосую за тори. И к тому же, Лиз, мне неохота с тобой расставаться.

Через полчаса курьерский поезд летел на жителей Эммердейла, запертых в разбитом автобусе. Но королева все думала про верноподданническое заявление Сынка. И даже мелодраматическая гибель деревенского дурачка, которого играл актер, никогда не нравившийся королеве, не смогла ее отвлечь.

В дальнем уголке сада Камилла ворошила длинным прутом прелые листья в костре. Она всегда любила осень. Ей нравилось убирать летнюю одежду и залезать в мешковатый свитер, джинсы и резиновые сапоги. В былые времена, когда ее роман с Чарльзом еще оставался тайной для всех, Камилла жила только ради лисьей охоты. В дни охоты, проснувшись ни свет ни заря, она начинала ритуал облачения: рейтузы в обтяжку, белая блузка под горло, традиционный красный жакет с медными пуговицами. И наконец, самое приятное – узкие черные сапоги до колена.

Она знала, что хорошо смотрится в седле и что товарищи по охоте считают ее бесстрашной наездницей. Шагая к конюшне с хлыстом в руке, выдыхая в морозный воздух облачка пара, Камилла чувствовала в себе вдохновение и силу, а если не лукавить, то и смутный зуд сексуального возбуждения. С конем между ног, в широком поле и в окружении друзей, которым могла доверить собственную жизнь, она переживала некий экстаз; а как чудесно было вернуться, когда уже смеркалось, в тепло дома, полежать в горячей ванне со стаканчиком и сигареткой, а то и с Чарльзом.

Заслышав неясный звук, Камилла подняла голову и встретила взгляд черно – золотистых глаз, уставившихся прямо на нее. Вот тебе и лиса. Камилла махнула обугленным концом прута и крикнула: «Пшла вон!» И тут заметила, что лиса не одна.

С заднего крыльца соседей донесся хриплый голос Беверли Тредголд:

– Эй, Камилла, мы тут уже все легкие, блин, выкашляли!

Лисы развернулись и растворились в сумраке.

Затушив костер, Камилла вернулась в дом и увидела, что Чарльз сидит в гостиной за маленьким бюро и сочиняет какое‑то письмо. В мусорную корзину рядом со столом уже отправилось несколько черновиков.

Камилла решила не рассказывать про лис – Чарльз и так явно был чем‑то встревожен.

– Кому пишешь, дорогой? – спросила она.

– Молочнику, – ответил Чарльз. – Уже сколько листов извел, переписываю в который раз, не знаю, как закончить проклятую записку.

Камилла взяла листок и прочла:

_Уважаемый молочник,_

_Ужасно неловко Вас затруднять, но нет ли какой-нибудь возможности изменить наш заказ на сегодня (четверг) и получить две бутылки полу-обезжиренного молока вместо обычной одной?_

_Если это дополнение к нашему обычному заказу ставит Вас в ужасное положение и заставляет перенапрягаться в смысле Ваших возможностей поставки, тогда, пожалуйста, не затрудняйтесь._

_Я буду просто в отчаянии, если моя просьба обеспокоит Вас хоть на миг или доставит Вам самое малейшее неудобство._

_Позвольте добавить, что Ваш задорный свист поутру и в любую погоду на свой лад выражает для меня самую суть непокорного британского характера._

Когда Камилла прочла, Чарльз спросил:

– Как подписать? «Искренне Ваш», «С наилучшими пожеланиями» или «С уважением, Чарльз», потому что я его уважаю, или как?

Камилла оторвала у листка нижний край и быстро нацарапала на обрывке: «Плюс одну пинту, пожалуйста». Потом свернула бумажку в трубочку, сунула в горлышко пустой молочной бутылки и выставила бутылку на крыльцо.

Зазвонил телефон. Это был Уильям – сообщил отцу что вернулся из Суиндона.

– Мальчик мой, наверное, очень неприятно связывать всякие там леса? – посочувствовал Чарльз.

– Нет, скорее даже классно, – ответил Уильям. – Как там Лео?

– Он просто заплыл жиром, – ответил Чарльз.

Посмотрев на собак, валявшихся у ног, он ощутил легкий укол недовольства. Уильям спросил о собаке, но не вспомнил про Камиллу. Чарльз шевельнул бровью: о чем это может свидетельствовать?

Уильям продолжал:

– Па, что ты думаешь насчет того, что тори обещают вернуть нас, если выиграют выборы?

Для Чарльза это был сюрприз. Когда передавали новости, он в саду подправлял забор, да и нет у них «ящика для идиотов», как он называл телевизор, полагая, что телевидение без малого на сто процентов виновато в моральной деградации нации.

Уильям объяснил, что Сынок Инглиш, новый лидер Консервативной партии, – убежденный монархист и что он обещал, если его выберут, восстановить в правах королевскую семью.

– Только подумай, па, – толковал Уильям, – на Рождество можно будет поехать в Сэндрингем.

Настороживший уши Фредди гавкнул Тоске:

– Ты слышала, Liebling? Рождество в Сэндрингеме!

Тоска перекатилась на спину, так, чтобы Лео увидел ее прелести, и рыкнула:

– Лео, тебе понравится там сосновый бор и большой дровяной камин.

Фредди тут же тявкнул:

– Твой беспородный амбал с нами не поедет, он останется тут с другими пролами.

– Тихо вы, зверюги, я говорю по телефону! – прикрикнул Чарльз. И пробормотал в трубку: – Уиллс, похоже, Лео с Фредди вряд ли станут лучшими друзьями.

– Еще бы, – взлаял Фредди, – с этим куском параши.

– Чего я кусок? – проскулил Лео, глядя на Тоску.

– Буквальный перевод: фекалий, – гавкнула Тоска.

Лео решил не уточнять, что такое фекалии, но звучало это не особо приятно.

5

Премьер – министр и его заместитель Билл Брейзьер сошлись потолковать перед заседанием правительства в гостиной у Джека на Даунинг – стрит, 10. О встрече попросил Брейзьер, он дал знать секретарю Джека, что ему срочно необходимо видеть премьер – министра. Брейзьер был мужчина дородный, на днях портной уведомил его, что придется скорректировать цену на костюмы «из‑за лишнего метража ткани». Билл сидел на диване, отдуваясь после лестницы, а премьер – министр ходил по комнате, трогая и переставляя предметы.

– Что там такого срочного? – спросил Джек, погладив золотую раму на портрете Кромвеля над камином.

– Сынок Инглиш, – ответил Брейзьер.

– Ничего почти о нем не знаю, – сказал Джек.

– Это потому, что тебя в последнее время вообще ни хрена не интересует.

– Я устал, – сказал Джек. – Тринадцать лет – это долгий срок.

Брейзьер нахмурился.

– Что ж, если ты, черт побери, не почешешься, Сынок Инглиш водрузит свою изящную задницу на этот диван еще до Рождества.

– Что о нем известно? – спросил Джек.

– Он пижон. Итон, Оксфорд, отец владеет половиной Девоншира, и жена у него знает, с какой стороны откусывать артишок.

– Ну и что тут пижонистого?

– Может, и ничего. Но и у него, и у его мадамы проколоты пупы, а еще они сражаются в дартс в своем местном пабе.

– Как он насчет лисьей охоты?

– Не замечен.

– Министерство здравоохранения?

– Три месяца работал санитаром, зарплату пожертвовал драной «Международной амнистии»!

Джек вздохнул.

– И при этом тори?

– Со вчерашнего дня, – сказал Брейзьер, – лидер новых консерваторов. Говорит, надо усечь государство, считает, надо разрешить людям гробить себя табаком, если они этого хотят. Говорит, в долгой перспективе это сбережет деньги министерству здравоохранения. Хочет выкинуть на помойку «Акт о правах человека».

– Что он насчет монархии?

– Намерен ее вернуть.

– Что, всех? Принцев и прочих?

– Членов семьи. Королеву, герцога, детей, Чарльза, Камиллу, Уильяма, Гарри.

– Он в пролете, Билл. Народ ни за что не поддержит. Это все равно что голосовать за возврат трубочистов или подушного налога, это из другой эпохи.

– А вот моя жена будет в восторге, если королевская семья вернется, – заметил Брейзьер. – Она обожает всякие церемонии и помпезность.

– Тебе надо почаще выводить ее в свет, – посоветовал Джек и спросил: – Как там дела с биллем о стремянках?

Билл Брейзьер с немалым удовольствием ответил:

– Плохо, Джек, я сомневаюсь, что он пройдет дальше обсуждения в комиссиях. Народ любит стремянки, никто не хочет вызывать специалиста всякий раз, как надо покрасить потолок или сменить сраную лампочку.

– Да, – сказал Джек огорченно, – они хотят грохаться со своих сраных стремянок, ломать сраные руки, ноги и ключицы, получать сотрясение мозга, а потом требовать «скорую помощь» и сраную койку в больнице, оплаченный бюллетень и физиотерапию.

Билл Брейзьер сказал:

– Нельзя написать законы на все случаи жизни, Джек. Людям надо разрешить падать со стремянок. Будь твоя воля, ты бы и смерть запретил законом…

– Запретил бы, – согласился Джек, который с мальчишеских лет боялся небытия, черной бездны смерти. Считается, что мужчины каждые десять секунд думают о сексе, верно? Ну а Джек думал о смерти.

– Так ты считаешь, Билл, что этот Сынок Инглиш серьезный соперник?

– Полагаю, да, – ответил Брейзьер.

– Он недавно согласился выложить пятнадцать тысяч, чтобы ему сделали зубы, и, как говорит моя жена, – а она в таких вещах спец – у него красивые волосы и добрые глаза, и еще он, чтобы расслабиться, _гладит перед телевизором._

– Гладит?

Джек не сразу понял, о чем речь. Какая– нибудь средневековая забава?

– Гладит! – подтвердил Билл. – Утюгом одежду.

– Ах, _гла – адит_, – протянул Джек. – Жалкий клоун.

Его собственная голова лысела с пугающей скоростью, а глаза были вечно красные от недосыпа.

– Посмотрим, каким красавчиком он станет, поработав в этой должности годиков несколько.

– Ты так говоришь, будто он нас уже уделал, – сказал Билл.

– На него что‑нибудь есть? – поинтересовался Джек.

– Почти ничего, – ответил Билл. – В Оксфорде предупреждение за смятый дорожный конус, а в 1987–м его штрафовали за превышение скорости на трассе Ml.

– Сколько ехал? – спросил Джек.

– Семьдесят пять миль.

– Семьдесят пять, – мечтательно повторил Джек. – Золотой век был… Сейчас и пятьдесят за счастье, скоро на этот чертов север быстрей будет пешком.

– Да уж. Отвратительно, правда? Я считаю, это вина правительства.

Джек вроде бы даже посмеялся вместе с Биллом, точнее, он растянул губы в подобии ухмылки и издал фырканье. Но с тем же успехом он мог и разрыдаться.

– Я скажу, чтобы порыли поглубже, да? – спросил Билл.

Он подался к дверям, но Джек удержал его вопросом:

– Билл, ты хочешь, чтобы мы выиграли эти выборы? А то, может, было бы славно посидеть в оппозиции? Отдохнуть несколько лет на скамейке запасных?

Билл ответил:

– И позволить этим новым тори похерить все, чего мы добились?

– Проверка на вшивость, – успокоил Джек.

Следующий час ему предстояло изучать доклады и справки и совещаться по телефону с главой палаты лордов на предмет утверждения даты переговоров по поводу утверждения даты переговоров о мире, но вместо этого он отодвинул бумаги, отключил телефон и врубил телевизор. Анна и король Сиама танцевали польку в бальном зале в Сиаме. И, наплевав на все увещевания секретаря и на то, что правительство ждет в полном сборе, Джек не двинулся с места, пока Анна не пропела грустное прощальное слово Юлу и по экрану не побежали титры [14].

6

Мистер Анвар, узнав из теленовостей, что фигурные шлепанцы скоро запретят, выждал, пока цены на них упадут, а потом заказал целый автопоезд. Его лавка была забита связками шлепанцев. Там были львы, тигры, жирафы, кошки и собаки, слоны и какие‑то другие, не столь легко опознаваемые зверушки. Были тапочки, скроенные по подобию человека, – знаменитые политики и кинозвезды. Имелась и транспортная тематика: машины, самолеты, грузовички, кораблики, паровозик Томас [15] и космический корабль «Аполлон».

К десяти утра на улице выстроилась беспокойная очередь ожидающих открытия магазина. Внутри мельтешили мистер и миссис Анвар, лихорадочно вспарывали картонные коробки, вытягивали шлепанцы из пластиковых пакетов и перекидывали их своим пышкам – дочерям, которые разбрасывали товар по полкам – по размерам, не особо учитывая фасон или половую принадлежность.

– Божьи создания все здесь, – сказал мистер Анвар жене.

Она ответила, вынимая пару шлепанцев с физиономией Джорджа Буша:

– И дьяволовы тоже.

Когда первые несколько покупателей вышли с гигантскими тапками и сообщили, что мистер Анвар продает их по фунту за штуку, то есть по два фунта пара, очередь заволновалась. Справедливым это показалось только Ферузе Амиз, соседке принца Эндрю, потерявшей ногу в Курдистане при загадочных обстоятельствах. Чарльз и Камилла опоздали и оказались в хвосте очереди, самые популярные модели уже раскупили. Симпсоны, телепузики, собачки с носами – пищалками и усатые кошки мгновенно закончились. Чарльза прельстили тапки – слоны – вздыбленными поролоновыми хоботами и резиновыми бивнями. Обувшись, он зашаркал через магазин к Камилле, которая в этот момент выбирала между Сталиным или Кинг – Конгом, только они и остались ее размера.

– Как тебе такие, дорогая? – спросил Чарльз. – Не слишком позорные?

Камилла ответила вполголоса:

– А эти хоботы, они не чересчур, ну, фаллические?

Чарльз залился румянцем и поспешно стащил тапки.

К ним подошел мистер Анвар.

– У меня есть кое‑что как раз для вас, мистер Сакс – Кобургата, и для вашей леди– супруги тоже.

Он пошарил в коробке и добавил:

– Я вам продам по закупочной цене, пятьдесят пенсов за пару, чтобы освободить полку для более популярных моделей.

Непопулярные тапки оказались грубой карикатурой на Чарльза и Камиллу. Торчащие уши принца были выкрашены в пунцовый цвет, а брови угрюмо сдвинуты. Столь же нелестным был и портрет Камиллы.

– Такие забавные, может, я и себе оставлю одну пару, – сказал мистер Анвар.

Чарльз рассердился.

– Я скуплю у вас весь запас, я не потерплю, чтобы лицо моей жены топтал какой– нибудь мерзкий дуболом.

Несколько мерзких дуболомов тут же обернулись на крик; поучаствовать в споре пришлепал в поролоновых Фред – Флинстоунах [16] Маддо Кларк.

Мистер Анвар воскликнул:

– Вы же не против, чтобы благословенное лицо леди Ди было на полотенцах для вытирания посуды!

– Я не могу влиять на продажу товаров, в том числе посудных полотенец, – возразил Чарльз.

Мистер Анвар разволновался.

– Я каждый день думаю о ней, прекрасной принцессе наших сердец. Если бы она сейчас была с нами, был бы мир во всем мире.

– И нигде во всем мире детишки не ложились бы спать голодные, – добавил Маддо Кларк. – Нигде, если бы Ди была жива.

Маддо, сосед принца по переулку Ад, хотя и разменял уже пятый десяток, все еще не мог расстаться с образом своего кумира, Сида Вишеза.

Мистер Анвар обратился к собравшейся в магазине толпе:

– Вспомните, с кем вместе она погибла? Кто он был, христианин? Католик? Еврей? Нет, он был мусульманин! Вот за это ее и убили!

– Ее уничтожили! – крикнул кто‑то из толпы.

Со всем достоинством, которое только способен найти в себе человек, обутый в Кинг– Конгов, Камилла сказала:

– Идем, Чарльз, не будем мешать людям делать покупки.

– Вы никогда не будете королевой Камиллой! – закричал мистер Анвар им вслед. – Народу вы не нужны!

Камилла отвязала собак от перил, приговаривая:

– Вы ведь нас любите, правда, сладкие?

По дороге домой собаки вели себя необычайно послушно, понимая, что хозяева пережили унижение и теперь страдают.

Тоска проскулила:

– Вот в такие моменты я жалею, что не могу им что‑нибудь сказать.

– Не горюй о них уж так, – проворчал Фредди. – Не забывай, мы, собаки, всю жизнь под игом, а они нами помыкают.

А Лео лизнул хозяину руку. Он хотел утешить и приободрить его, но Чарльз только буркнул:

– Ради бога, Лео! Держи свои гадкие слюни при себе.

7

Антикризисное совещание правительства длилось уже больше шести часов. Подкрепляясь только минералкой и печеньем, министры в который раз обсуждали платежный баланс. Они правили уже долгих тринадцать лет, трижды выиграли выборы, последние – с мизернейшим перевесом. Учреждение зон изоляции обеспечило правительству недолгую популярность, однако нормирование воды, закрытие больниц и монументальные провалы «Вулкана» – например, 13 ООО педиатров, по ошибке занесенных в реестр педофилов, – привели к тому, что английский фунт стал шататься и падать, как новичок на катке.

Министр финансов взывал к изнуренным, а местами – чуть не плачущим товарищам:

– Я предупреждал, что освобождение сигарет от пошлины проделает в бюджете огромную брешь. Нам нужен другой источник дохода.

Джек Баркер, который полночи не мог уснуть из‑за собаки министра финансов, без остановки тявкавшей за стеной, сказал:

– Да деньги просто валяются под ногами. Если налогоплательщикам есть на что покупать чертовы свечи для ароматерапии и мужскую косметику, им и налоги заплатить есть чем. Я полагаю, стоит вернуть налог на собак.

Собрание посмеялось. Даже министр финансов улыбнулся.

Джек выждал, пока смех затихнет, и продолжил:

– В этой стране слишком много собак. Вы знаете, что их здесь шесть миллионов сто тысяч? Что люди тратят три миллиарда фунтов на прокорм этих избалованных тварей? И на четыреста миллионов ежегодно покупают этим брехливым и блохастым яйцелизам _рождественские подарки_? Четыреста миллионов!!

Министр финансов потупил взгляд и принялся тасовать бумаги на столе. На прошлое Рождество он купил Митци косточку из розовой резины и набор гребней и щеток. И завернул все это в «Хэрродсе» в подарочную упаковку.

Джек продолжал:

– А знаете ли вы, что их совокупное дерьмо, если выложить его цепочкой, дотянется до Луны и обратно дважды?

Последнюю цифру Джек выдумал, но ничуть не смущался фальсификацией. Годы в политике научили его, что статистика всегда статистически недостоверна.

Невилл Мун, министр внутренних дел и владелец двух резвых шоколадных лабрадоров, сказал:

– Нет, премьер – министр, нельзя трогать собак; только не в этой стране. Не в Англии!

– Думаю, будем брать по триста фунтов с собаки, – объявил Джек. Глянул на Муна и поправился: – Нет, пусть будет пятьсот.

Помощник премьера застонал:

– Это политическое самоубийство, Джек. С таким же успехом можно просто прыгнуть с «Огурца» [17].

Мэри Буш, министр здравоохранения и хозяйка трепетного грейхаунда, неуверенно возразила:

– В целом ряде исследований выявлено, что собаки оказывают благотворное влияние на пожилых и одиноких.

Глядя на Мэри в упор, Джек проговорил:

– А вы знаете, сколько детишек слепнет каждый год из‑за паразита Toxocara cani, который обитает в собачьем говне?

Выждав несколько секунд, он ответил на собственный вопрос:

– Три. – И театрально выставил три пальца.

– Три? Всего‑то? – переспросил Билл Брейзьер.

– Билл, это три маленьких человечка, которые никогда не увидят лица матери. Никогда не увидят расцветшего по весне… – У Джека застопорилась мысль, он не мог вспомнить ни одной породы цветущего… да хоть кустарника. И в итоге прибег к общему понятию: – Расцветшего дерева.

Невилл Мун сказал:

– Но все равно, три – это не так уж много, Джек, в масштабах страны.

Но Джек продолжал:

– Завтра в это же время я хочу увидеть на своем столе доклады. Расходы министерства здравоохранения на собачьи укусы, ослепших детишек и так далее. Расходы полиции на связанные с собаками происшествия, расходы пожарных по спасению собак. Эти подлые твари постоянно сваливаются в колодцы и в старые шурфы. Я хочу знать, сколько тонн автомобильных выхлопов выбрасывается в атмосферу при транспортировке собачьей еды по всей стране, черт ее дери. Мне нужна кампания на телевидении, рекламные щиты, мне нужно, чтобы владельцы собак стали новыми прокаженными. Мы загнобили курильщиков, мы и проклятых собачников загнобим.

В коридоре после совещания Джека вдруг кольнула боль в левой руке. Пальцы занемели. Вот оно, подумал Джек. Наверх он поднялся в лифте, опасаясь испустить дух на лестнице на глазах портретов бывших премьер – министров. Больше всего ему хотелось залечь в постель, однако вечером ожидался обед, на котором он собирался представить своей второй жене Каролине свою первую жену Пат. Завтра его младшая дочь от первого брака Соня выходит замуж. Пат до сих пор ни в какую не желала знакомиться с Каролиной, упрямо именуя ее «анорексичной сукой». Что ж, не будем давить, думал Джек, ожидая, что боль вот – вот доберется до сердца.

Тем не менее обед со своими женами он пережил. Две женщины подозрительно легко поладили и, придвинувшись друг к дружке, принялись чирикать. И Джеку не особо понравился их общий смех.

В довершение всего пришлось рассказывать внучке, семилетней Аннабел, сказку перед сном. Утром ей назначено быть подружкой невесты. А церемония пройдет в Вестминстерском аббатстве. Джек возражал против этого места, но Соня настояла, заявив, что это единственное место, где смогут рассесться все приглашенные знаменитости.

– Однажды, – начал Джек своим монотонным средне-английским говором, – была на свете такая вещь, называлась королевская семья. Жила – была королева, принцы и принцессы, и жили они в больших замках, имели много денег, машин и слуг, брильянтов и всякого добра.

– Когда я вырасту, я буду принцессой, – с поразительной надменностью сообщила Аннабел.

Джек рассмеялся.

– Нет, Аннабел, ты не будешь принцессой, ты станешь кем‑нибудь полезным для общества. Инженером или, может быть, ученым.

– Нет, – заупрямилось дитя. – Я принцессой буду, в платье с блестками и в короне, а жить буду в замке.

Она села в кровати, скрестив руки на груди.

– Малыш, ты не можешь быть принцессой, потому что дедушка от них всех избавился. Он прогнал всех принцесс и принцев, чтобы они зажили как простые люди. Я отправил их в ссылку.

– А можно мне тоже в ссылку? – спросила Аннабел.

– Нет, в ссылку тебе можно, только если ты будешь очень – очень плохо себя вести, – ответил Джек.

Аннабел отвели одну из гостевых комнат на Даунинг – стрит, 10. И за стеной в смежном доме опять остервенело лаяла проклятая сучка Митци, по происхождению кинг – чарльз-спаниель. У Джека участился пульс, господи, как ему надоело жаловаться на паршивую псину. Скандалы из‑за Митци начались с того самого дня, как министр финансов Стивен Флетчер приволок эту тварь из собачьего приюта в Баттерси, не забыв предварительно поднять на ноги всю прессу. И рейтинг Флетчера тотчас подскочил на пятнадцать процентов. Джека же советники уговорили сфотографироваться в саду резиденции с Томми, большим черным котом его бывшей жены. Но Томми, не привыкший сидеть у Джека на руках и перепуганный буйной кодлой фотографов, что есть мочи вырывался и оцарапал Джеку лицо. На следующий день заголовок в «Дейли телеграф» гласил: КОГТЯМИ ЦЕПЛЯЕТСЯ ЗА ВЛАСТЬ.

– Давай‑ка, котенок, ложись, а я расскажу тебе другую сказку, хочешь? Про леди– инженера?

– Нет уж, спасибо, – буркнула Аннабел.

Она плюхнулась на подушку и повернулась к Джеку спиной.

Едва оказавшись у себя в кабинете, Джек по частной линии позвонил министру финансов в дом номер 11.

– Стив! – рявкнул он, стоило министру снять трубку. – Заткни пасть этой псине. Наша Аннабел не может уснуть. А у нее завтра трудный день.

8

Грэм Крекнелл сидел за обеденным столом в своем облицованном галькой руислипском бунгало постройки 70–х годов и писал письмо, стараясь как можно аккуратнее выводить буквы. Грэм печатал со скоростью шестьдесят слов в минуту, но он понимал, что в эту минуту творится история, а исторический документ, который поместят в архив и будут исследовать ученые, заслуживает индивидуальности.

Это был высокий худой мужчина с оттопыренными ушами и крупным кадыком. Он уже восемнадцать месяцев значился в базе службы знакомств, но единственная дама, заинтересовавшаяся им, значилась там еще дольше. Впрочем, некоторые, поглядев его двухминутный ролик – представление, отмечали, что у Грэма добрые глаза и приятный глубокий голос.

_Дорогие мистер и миссис Виндзор,_

_Думаю, мое письмо станет для вас в какой – то степени сюрпризом, не говоря уже шоком!_

_62 дня назад от несчастного случая с газонокосилкой погибли мои мать и отец. В данный момент я не хочу вдаваться в детали. Возможно, когда мы узнаем друг друга получше, я расскажу вам эту трагическую историю целиком. Я утешаюсь мыслью, что, по крайней мере, они почили в саду, который любили._

_Я пишу под журчание искусственного водопада, который они с такой любовью построили. Теперь без проволочек перейду к сути своего письма._

_Для меня громадным потрясением было узнать, что «родители», которых я всю жизнь звал мамой и папой, на самом деле были мне приемные._

_Во время оглашения их завещания мне показали и документ (подписанный двумя свидетелями), где сказано, что я плод любовной связи принца Чарльза и миссис Камиллы Паркер – Боулз._

_Как вам должно быть известно, я родился 21 июля 1965 г. в Цюрихе, Швейцария, в частном родильном доме. Как мои родители усыновили меня, по – прежнему отчасти загадка. Я знаю только, что «мама» отчаянно хотела ребенка, а «папа» возил в Англию часы с кукушкой._

_Вы, конечно же, видите, что здесь вложено письмо моей матери. С интересом жду вашего ответа._

_С наилучшими пожеланиями,_

_ваш сын Грэм Крекнелл,_

_он же Виндзор – Паркер – Боулз._

Приписка к завещанию

Открыть только после кончины Джона Питера Крекнелла и Марии Ширли Крекнелл.

Дорогой сын,

Не расстраивайся очень от того, что нас обоих уже нет. Наш поверенный мистер Феллоуз расскажет, что мы оставили тебе бунгало, машину и довольно денег для того, чтобы ты мог время от времени себя побаловать.

Тебя мы просим лишь об одном: заботься о Джине с Тоником до конца их дней. Мы знаем, что вы с Тоником не всегда жили душа в душу, но это все из‑за диабета, когда у Тоника падает сахар, он становится сварливым и вспыльчивым. Ему нужно колоть инсулин в восемь утра ежедневно. Пока он не привыкнет к твоей руке, наверное, проще будет надевать намордник, но тебе надо быть с ним построже, Грэм. Не давай ему подлизываться к тебе, а то он любит поозорничать, если почувствует, что взял верх.

Джин, конечно же, сущий ангел. Он привык съедать три – четыре шоколадных драже каждый день часа в четыре. Пожалуйста, давай их ему так, чтобы Тоник не видел.

Пожалуй, пора перейти к главной части письма. Грэм, мы с папой не настоящие твои родители. Мы усыновили тебя через несколько недель после твоего рождения в Цюрихе, в Швейцарии.

Дело в том, Грэм, что в твоих жилах течет королевская кровь. Твой настоящий отец – принц Уэльский, а мать – Камилла Паркер – Боулз. Так что, Грэм, ты полноправный, второй по порядку наследник английского престола. Вот поэтому мы учили тебя геральдике, британской истории и королевскому этикету.

Решай сам, что тебе делать с этим. Может, ты захочешь остаться рядовым гражданином. С другой стороны, ты вполне можешь почувствовать, что должен исполнить свое предназначение.

Ты всегда был нам хорошим сыном и не доставлял никаких неприятностей, не считая того случая в скаутском лагере. До свидания, сын, и благослови тебя Бог.

Мама и папа.

Маленькая деревянная кукушка, выскочив из часов прямо над головой Грэма, возвестила о наступлении полудня. Грэм вложил оба листка в конверт, заклеил и налепил марку с бугристой головой Оливера Кромвеля. Проверив, что все двери и окна закрыты, на плите ничего не булькает, а Джин с Тоником спят в своих корзинах, Грэм сунул в карман газовый баллончик с перечной эссенцией и преодолел пятьдесят ярдов до почтового ящика на углу улицы. Через пять минут он был уже дома и запирал на засов входную дверь.

Тем временем в закрытой психбольнице для преступников пациент Лоренс Крилл в закрытой палате тоже писал будущему королю Англии.

_Сир,_

_Молю Вас, сеньор мой, милостиво принять мое известие. В моих силах даровать Вам обладание чудеснейшим предметом, Пропавшей Английской Короной. Пусть мои потроха заживо вырвут из брюха, если я лгу._

_Напишите мне, не мешкая, сеньор мой._

_Все, чего я прошу в награду, это чтобы Вы коснулись моего острупелого и смрадного тела и излечили меня от королевской хвори_ [18]_. Именно эта дьявольская зараза обрекает меня на пребывание в столь жестоком узилище в этом проклятом месте, Рэмптонской лечебнице._

_Лоренс Крилл._

9

На следующий день, в половине девятого утра, королева, едва не плача от зубной боли, без стука вошла к Вайолет Тоби и прямиком устремилась на кухню, оставив у дверей возмущенных Сьюзен и Гарриса. Королева не сразу поняла, что за старуха с растрепанными волосами и бледным лицом сидит за пластиковым столом на кухне у Вайолет и ест гренок с фруктовым соусом. Через секунду до нее дошло, что это и есть Вайолет, еще не совершившая утреннего туалета.

Из замызганного портативного радиоприемника несся мужской голос с правильной, как у самой королевы, дикцией: «Монархия в этой стране умерла, изжила себя. Королевская семья – это шерстистые мамонты эволюции».

Королева, перекрикивая радио, заговорила:

– Вайолет, я всю ночь промучилась зубами. В три часа ночи я бы с радостью заплатила кому‑нибудь, чтобы _отчекрыжил_ мне всю голову. Твоя женщина с пассатижами поможет мне, как думаешь?

Вайолет подкрутила громкость и спросила:

– Ты обезболивающее пила?

Королева кивнула.

– А то у меня есть хорошее, мне доктор выписал от спины. Правда, приходится не увлекаться, а то я от него становлюсь зомби.

– Ох, я бы сейчас не отказалась стать зомби, но сегодня мне нужна ясная голова.

Вайолет потянулась к телефону, нажала кнопку быстрого вызова и связалась с домом престарелых имени Фрэнка Бруно [19], где в ту минуту дежурила ее внучка Шанталь.

– Шен? Это бабуля. Ты знаешь ту тетку, которая дергает зубы?.. Да знаешь, знаешь, дергает. Она замужем за… ну еще в «Чипсах Уокере» работает. Да за этим, со странной ногой… знаешь ты его. Сестра у него еще вечно распевает песню из «Титаника» на караоках в торговом центре. Точно, Шейла. Ну вот, ты же знаешь ее дочку, ну?.. Можешь позвонить ей, спросить номер ее тетки, которая зубы дергает?.. Вот умничка. Давай, у меня тут королева.

По радио дамочка с визгливым голосом рассказывала, что впервые в жизни собирается голосовать за консерваторов, потому что хочет снова увидеть королеву на троне. Королева вздохнула и схватилась за щеку. Ее язык словно жил сам по себе. Несмотря на адскую боль, он непрерывно нащупывал и раскачивал шаткий зуб. Хоть бы угомонился!

Перезвонила Шанталь, и Вайолет пошла наверх собираться. Королева скормила Микки несколько вымазанных в соусе корочек, оставшихся у Вайолет на тарелке. Микки пребывал в благодушном настроении и позволил погладить себя по жесткой рыжей шкуре. Королева спросила:

– Микки, у тебя когда‑нибудь болели зубы? Болели, а, малыш? Это кошмар.

Микки прорычал:

– У меня уже три года зуб болит. Почему, ты думаешь, я такой нервный?

Королева заглянула Микки в глаза и увидела, что пес всей душой сочувствует ее беде. На улице залаяли Гаррис и Сьюзен, Микки подскочил к входной двери и принялся бросаться на нее. Вайолет закричала сверху, усмиряя пса, а на лестнице послышались тяжелые шаги Барри Тоби. Адвокат Барри всегда описывал своего клиента в суде как «робкого великана» с «золотым сердцем». Ни то ни другое не соответствовало действительности. Барри и вправду был высок, и манеры у него были как у благородной девицы, но сердце имел злобное и мнительное, что и стоило ему жен, детей и работ.

– Заткни пасть, тварь! – заревел Барри на Микки. Затем кивнул королеве и мирно спросил: – Все нормалек?

Речистостью Барри никогда не отличался, так что королева обрадовалась, когда Вайолет, причесанная и накрашенная, спустилась к ним. Велев Барри хорошо себя вести, подруги вышли за дверь.

Дуэйн Локхарт стоял у поворота в переулок Ад. Сегодня его впервые отправили в наряд без старшего офицера – с заданием проверять у граждан наличие удостоверений. Поскольку каждого не проверишь, Дуэйн придумал свою систему. В это утро он останавливал бородатых, черноволосых и старух.

Последние три дня он дежурил на контрольном пункте, и теперь знал, что каждое его движение фиксируется на экране. Поэтому Дуэйн не собирался закрывать глаза, если вдруг у кого‑то не окажется удостоверения. Когда показались королева и Вайолет, сопровождаемые Гаррисом, Сьюзен и Микки, у него задрожали колени: Дуэйн трепетал перед ее величеством.

– Доброе утро, – сказал он. – Могу я побеспокоить вас, леди, на предмет проверки удостоверений личности?

«Почему я разговариваю как старый пердун? – подумал Дуэйн. – Разве может форма повлиять на манеру говорить?»

– Третий раз за неделю останавливают, чтоб им пусто было. За что меня травят? – возмутилась Вайолет.

Она вынула из кармана удостоверение и сунула Дуэйну в нос.

Королева отчаянно рылась в отделениях сумочки.

– Кажется, я забыла его, – испуганно сказала она.

– Прошу прощения, мадам, но вы должны предъявить удостоверение, – сказал Дуэйн.

Он оглянулся на видеокамеры, подвешенные на высоких металлических мачтах, и подумал, смотрят ли на него сейчас, отпуская глумливые шуточки, сослуживцы. За поиски взялась Вайолет. Она методично обшаривала карманы подруги – пальто, жакет, брюки.

– Ох, Гаррис, куда я задевала это подлое удостоверение? – сетовала королева.

– _Я его не трогал, – _прорычал Гаррис, – не смотри на меня.

– Я знаю, где оно, завалилось за диван, – протявкала Сьюзен.

Гаррис потянул королеву за край брючины. Раздраженная зубной болью и помехой в пути, она в сердцах шлепнула пса.

– Даю вам двадцать четыре часа, чтобы явиться с удостоверением в участок, – сказал Дуэйн. Вынув электронный блокнот, он вопросил, согласно предписанию: – Имя?

– А то ты не знаешь, – съязвила Вайолет. – И я про тебя все знаю, Дуэйн Локхарт. Помню тебя голожопым сопляком. Твои мамаша с папашей еще живы или в конце концов поубивали друг друга?

– Отец помер, а мама еще хоть куда, – ответил Дуэйн. И добавил, поскольку был правдивым человеком: – Ну, насколько можно быть хоть куда с больным сердцем, циррозом печени и биполярным расстройством. А потом обратился к королеве:

– Так какое имя вы сейчас носите?

Он знал из исторических книг, что под влиянием обстоятельств члены королевской семьи меняли имена и вероисповедание.

– Меня зовут Элизабет Виндзор, – сообщила королева. – Мой регистрационный номер 195311, номер жетона 19531187.

Она задрала брючину и показала жетон.

Дуэйн отпустил их с напутствием:

– Можете продолжить променад, леди.

В отделении его слова вызвали всеобщее веселье.

– Это надо запомнить! «Можете продолжить променад, леди», – выдавил сквозь смех инспектор Лэнсер.

– Я б им просто велел валить отсюдова, – добавил констебль Питер Пенни.

– Это все сраные книжки, что он читает, – заключил Лэнсер. – Парень знает слишком много слов.

С приближением к Боярышниковой улице, где стоял дом женщины с пассатижами, королеве становилось все тревожнее. Гаррис и Сьюзен примолкли и навострили уши, пытаясь установить точное местонахождение Мэджика, доберман – пинчера, на чью территорию они вступили.

В запущенном палисаднике у дома пассатижной женщины гуляла сучка такой вызывающей красоты, что Гаррис, завзятый бабник и ценитель сучьих прелестей, замер как вкопанный. Это была Бритни, от отца она унаследовала длинные лапы и золотистую шерсть, а от матери – изящную морду и темные глаза с длинными ресницами.

Сьюзен подбежала к Бритни и понюхала ее зад. Вернувшись, доложила:

– Она шлюха, Гаррис. Не связывайся с ней.

Но Гаррис уже попал под гипноз.

– Здравствуйте, – взрыкнул он. – Я Гаррис, пес королевы.

Бритни легла, в наилучшем ракурсе показывая свое изящное тело.

– Похоже, что я в будуаре? – с зевком спросила она.

Сьюзен затявкала:

– Гаррис! Да в ней перебывало больше собак, чем в манеже «Крафтса»! [20]

Но было поздно. Гаррис прилег рядом с Бритни и приступил к обольщению.

Девица – подросток с намечающимся ожирением проводила дам в гостиную, где, к их удивлению, королеве пришлось присоединиться к другим пациентам, рассевшимся вдоль стен на белых пластиковых садовых стульях. На кофейном столике громоздились стопки древних глянцевых журналов. В углу телевизор показывал свадьбу дочери премьер – министра. Камеры прочесывали затопленный цветами зал Вестминстерского аббатства, выхватывая в сидящей публике знаменитые лица.

– Джимми Севайл [21], – сказала Вайолет. – А я думала, он помер.

– Если нет, так заслуживает того, – зло сказала королева.

Она не рассчитывала сидеть в очереди. В конце концов, можно подумать, у этой пассатижницы есть диплом дантиста. Когда из соседней комнаты доносились вопли, появлялась жирная девчонка и делала телевизор погромче. От глубокого вибрато Вестминстерского органа старые окна гостиной так и дребезжали.

– Смотри, Лиз, премьер – министр шаркает подошвой по ступенькам, – сказала Вайолет. – Да он, никак, в собачьи какашки наступил.

Через час мучительного ожидания к королеве подошла жирная девчонка:

– Мама сейчас вас примет.

Королеву проводили на кухню, окутанную паром. На плите вовсю кипела кастрюля, за процессом наблюдала пышная особа в легинсах с лайкрой и в белой футболке с надписью на груди НЕТ ДОЛИ БЕЗ БОЛИ.

– Пол-минутки, – сказала пассатижная женщина. – Надо стерилизовать их после пациента, я на это смерть какая аккуратистка.

В пепельнице на мойке дымилась сигарета. Пассатижная женщина то и дело хватала ее и затягивалась так, будто высасывала из сигареты питательные вещества.

– Садитесь, дайте ногам отдохнуть, – сказала она королеве, роняя сигаретный пепел в кастрюлю.

Королева замялась. Еще не поздно было извиниться за отнятое время и уйти, но королева и думать не могла о такой же мучительной ночи. Поэтому она села к кухонному столу и стала рассматривать мелкий металлический инвентарь, выложенный в ряд на чистом белом полотенце. Кое‑что тут было ей знакомо: вязальный крючок, пинцет для бровей и штопальная игла. На подносе стояла бутылка водки, рядом стакан.

– Я знаю вашу невестку, Камиллу, – сказала пассатижная женщина, свято верившая, что пустая болтовня помогает пациенту расслабиться.

– Да что вы? – отозвалась королева, едва ли не главный в мире эксперт по пустой болтовне.

– Ага. Она по четвергам ходит в торговый центр на караоке – вечера. Она подружка этой губастой Беверли Тредголд. С Камиллой хоть все в порядке.

– И Камилла поет? – спросила королева, почти ничего не знавшая о ночной жизни в поселке.

– Да, поет. Бгорию Гейнор. «Я жива». Прилично, но голос слишком холеный, не звучит как надо. Ладно, начнем.

Женщина натянула хозяйственные резиновые перчатки и щипцами для барбекю вынула из кипящей воды пассатижи. Пока они остывали, женщина осмотрела рот королевы.

– Да, у вас там гнилой задний моляр. Я его быстренько выну, он вихляется, что твоя задница Паваротти.

Попросив королеву «сидеть смирнехонько», она ухватила зуб пассатижами и рванула. Дикая боль пронзила королеву и почти тут же стихла.

Пассатижная тетка выложила королевин зуб на бумажную салфетку:

– Тут ему и место, паршивцу.

Прополоскав рот водкой и сплюнув в раковину, королева спросила:

– Сколько я должна?

– Ну, можете пожертвовать фунт – другой на водку, – ответила пассатижная женщина.

Выходя за порог, королева сказала:

– Я вам бесконечно благодарна.

Пассатижная женщина ответила:

– Может, вспомните обо мне, когда вернетесь во дворец.

Королева и помыслить не могла, какие катастрофические бедствия заставили бы ее еще раз прибегнуть к услугам женщины с пассатижами, но все же сказала:

– Непременно.

А сама уже решила, что если восстановят наградную систему, то нужно обязательно представить пассатижницу к ордену Британской империи за заслуги перед обществом.

Свадьба Сони должна была стать главной английской свадьбой года. Список гостей являл невообразимый винегрет британского общества. Тут значились сэр Дэвид Фрост, Джордан, Клифф Ричард, Нэнси дель Ольо, Фрэнк Бруно, Саймон Коуэлл, Элтон Джон, Питер Мандельсон, Шарон и Оззи Осборн, Крис Эванс, Шарлотта Черч, Кейт Мосс, Стив Редгрейв, Бен Элтон, Кэрол Тэтчер [22] и куча высокопоставленных иностранцев, в том числе главы государств. Джереми Паксмен [23] не пришел, заявив, что должен посетить важные состязания по рыбной ловле. Выходила Соня за крупного воротилу в области массмедиа и внешних связей. Джека порадовала большая толпа у стен аббатства, когда они с Соней прибыли в открытой позолоченной карете, много лет назад служившей Чарльзу и Диане, принцессе Уэльской. Кое‑кто в толпе решил, что для записного республиканца это слишком помпезно, немногочисленные смельчаки высказались на эту тему открыто. Послышались крики «Баркер, ты продался!», а одна сумасшедшая дама завопила: «Золотой экипажик для таракашек!» – но полиция бросилась в толпу и выволокла недовольных, ссылаясь на новый закон «О неуважении к государственным служащим».

День был пронизан осенним солнцем, и невеста в белом атласном платье с открытыми плечами и с длинным мерцающим шлейфом выглядела как картинка из журнала. Выйдя из кареты, Джек первым делом наступил в кучу экскрементов, которую только что наложил полицейский пес, страдающий расстройством кишечника, – Меркурий из саперного отряда Скотленд – Ярда. Проводником собаки был сержант Эндрю Крейн. (Позже расследование журнала «Новости мира» установило, что сержанта Крейна перевели на Фолклендские острова. Меркурия, несмотря на все усердные поиски, так и не нашли. С тех пор то и дело в бедный событиями день какой‑нибудь таблоид поднимал вопрос: что же все‑таки случилось с Меркурием?)

Джек сумел оттолкнуть Соню от жидкой кучи на безукоризненной красной ковровой дорожке, но его правый ботинок погряз в вонючей массе. Зрители ахнули, потом по толпе пробежал смешок.

Из аббатства донеслись органные переливы «Прибытия царицы Савской». Джеку не оставалось ничего другого, как двигаться вперед и дальше, вверх по ступеням. Он надеялся, что у него еще будет возможность очистить туфли, прежде чем он поведет Соню к алтарю. Но такой возможности не представилось.

Джек с Соней ступили в проход между рядами, под софиты телевизионщиков, и вонь сгустилась. Проходя мимо Клиффа Ричарда, Джек заметил, как тот гадливо сморщил нос. Он оглянулся и увидел, что оставляет на красном ковре ошметки собачьего дерьма, а девушки, несущие Сонин шлейф, поневоле разносят мерзостную кашицу на своих балетных туфельках с белыми ленточками.

Они приблизились к алтарю, и жених с шафером прикрыли носы. В архиепископе Кентерберийском пастырский долг боролся с отвращением. На лице священнослужителя это никак не отражалось, но Джек, опустив глаза, увидел, что архиепископ обут в сандалии с открытым носком и поджимает пальцы, словно боясь испачкаться. Джек услышал, как за его спиной всхлипывает Патрисия, его первая жена. В этот момент, испортив свадьбу собственной дочери и опозорившись на глазах всего мира, Джек поклялся очистить Англию от собак.

10

Прижимая к щеке чистый носовой платок, королева вышла из дома пассатижной женщины и с омерзением увидела, что Гаррис и Бритни спариваются прямо посреди дороги, мешая машинам.

К королеве подбежала Сьюзен и провыла:

– В этот раз он зашел слишком далеко. Больше я не позволю ему так меня унижать.

Королева сделала несколько безуспешных попыток расцепить слипшихся собак, но любовников ничто не могло бы разделить. Водитель фургона, первого в очереди машин, нажал на клаксон и заорал:

– Если бы это люди занимались этим посредь улицы, их уже арестовали бы!

Видя огорчение королевы, Вайолет вернулась в дом и через несколько секунд выскочила с ведром воды, которое и выплеснула прямо на милующихся собак. Те вмиг разлетелись в разные стороны, и королева, сердито схватив Гарриса за ошейник, прицепила поводок и потащила домой.

По дороге несколько человек остановили ее, чтобы сказать, что им будет жаль, если она уедет из Зипца. Маддо Кларк, торговец дурью и отец семерых неуправляемых мальчишек, сказал:

– Мы видели в новостях, типа вы можете уехать домой в Букингемский дворец, типа. Я сказал одному своему клиенту, типа вы добавляете класс в нашей округе, ну да вот.

Когда Маддо, пошатываясь, убрел прочь, Вайолет посмотрела на королеву:

– Я знаю, не принято трепаться, кто за что попал в зону, но знаешь, почему сюда упекли Маддо?

Королева придвинулась к подруге, и Вайолет принялась рассказывать.

В переулке Ад каждый держал по меньшей мере одну собаку – кроме Маддо Кларка, которому это запретил магистрат, после того как пять его собак раскурочили арендованный муниципальный дом, сделав его непригодным для жилья. Общество защиты животных обратилось в суд, заявив, что собаки Маддо Кларка истощены и все в запущенных язвах от блошиных укусов. В суде Маддо в свою защиту сказал, что собаки должны быть поджарыми, а блохи – естественные природные паразиты. Его псов все же увезли, Маддо осиротел, он начал сильно пить и вскоре вступил в ряды наркозависимых.

Ну а когда, к его горчайшей обиде, жена родила ему седьмого мальчика, Маддо окончательно съехал с катушек и, хорошенько напившись и обдолбавшись, решил выкрасть из родильного отделения девочку одного дня от роду и подложить вместо нее своего новорожденного сына. Его застукали, когда он пытался зубами снять с похищенного младенца пластиковый браслет – метрику. Так он заработал прозвище Человек – волк – по заголовку в желтой газете: ЧЕЛОВЕК – ВОЛК ГЛОЖЕТ РУЧКУ МЛАДЕНЦА.

Виновниками своего пятилетнего тюремного срока и последующей ссылки в зону изоляции Маддо по неведомой причине считал собак.

Свернув в переулок Ад, Вайолет с королевой увидели Камиллу, сажавшую в своем палисаднике какие‑то луковицы. Камилла оглянулась на них.

– Беверли Тредголд сообщила, что вы удалили зуб у пассатижной тетки. Очень гнусно пришлось?

Королева потрогала кончиком языка брешь на месте зуба и ответила:

– Не так гнусно, как вид любимой собаки, совокупляющейся на публике.

Позже, передохнув на диване, королева мыла окна в гостиной и увидела, что у ее дома остановился желтый «роллс – ройс» Артура Грайса. На заднем сиденье скалил зубы доберман Рокки. Королева отпрянула от окна, надеясь, что Грайс не собирается к ней заходить, – она совсем не готовилась принимать гостей.

К ее огромной досаде, в парадную дверь напористо постучали. Гаррис и Сьюзен с призывным лаем бросились в переднюю. Королева сорвала фартук, выдернула из волос парочку бигуди, сунула в ящик чиппендейловского бюро в коридоре и нехотя отворила дверь. Артур Грайс снял с головы шитую на заказ бейсболку и театральным жестом, как плохой актер в театре эпохи Реставрации, помахал ей перед своей громоздкой тушей. После этого он низко поклонился и замер, выжидая, пока заговорит королева.

Артур велел своей жене Сандре скачать из Интернета и распечатать информацию о придворном этикете. Так он узнал, что не вправе заговаривать с королевой первым, а должен дождаться, пока она заговорит с ним. Он не должен трогать ее ни за какую часть тела. При первом обращении к королеве ее следует назвать «ваше величество», а затем обращаться к ней «мэ – эм».

После недолгого молчания королева сказала:

– Здравствуйте, мистер Грайс. Как поживаете?

Грайс поднял голову и улыбнулся, что редко за ним замечалось.

– Хорошо, ваше величество. Вообще сказать, лучше всех, мэ – эм.

Королева проводила Артура Грайса в гостиную. Она никогда не видела его так близко. Лицо и череп этого человека несли следы жестокого противоборства с жизненными обстоятельствами: кулаки, ножи и разбитые бутылки оставили свои оттиски, пока Грайс силой и хитростью прокладывал себе путь к богатству Королева не предложила гостю сесть, они так и стояли друг перед другом, и Грайсова туша нависала над хрупкой фигуркой королевы.

– Чем я могу быть вам полезна, мистер Грайс? – спросила королева.

– Да я не так чтобы из‑за себя пришел, мэ – эм. Из‑за жены, Сандры.

Королева кивнула.

– Не знаю, в курсе ли вы, мэ – эм, но Сандра в лепешку разбивается ради своей благотворительности, – прогудел Грайс.

– И какой благотворительностью занимается ваша жена? – спросила королева.

– Так это же она замутила ИСК.

– Иск? – переспросила королева.

– Искалеченные силиконовой коррекцией, – чуть ли не по слогам проговорил Грайс. И добавил: – Ей увеличивали сиськи и чего– то не так намудрили. Теперь одна титька в два раза больше другой. Короче, перекосило на всю жизнь.

Он печально опустил глаза и склонил голову.

– Какое несчастье, – пробормотала королева.

– И она еще с подростками возится.

– Это достойно восхищения, – сказала королева, частенько встречавшая на улицах поселка Сандру Грайс, рассекавшую в кабриолете с грохочущей музыкой и с разными обалдуями на переднем пассажирском сиденье. Пластическая хирургия подтянула миссис Грайс до такой степени, что она казалась загорелой астронавткой на тренажере перегрузок.

– И в чем же дело, мистер Грайс?

– Вы не поверите, как ее оскорбляют некоторые люди. Конечно, они завидуют, Сандра – роскошная женщина и не стыдится показывать свое тело. Некоторые болтают, что она шлюха. Я с такими провел работу, но вот если бы она была леди Грайс, она бы чувствовала себя гораздо спокойнее.

– Разумеется, – буркнула королева.

– Так что если вам видится возможным удостоить ее такого…

– Не исключено, что в будущем… – сказала королева, стараясь потянуть время.

– А не могли бы вы даровать мне рыцарство? Прямо сейчас? У меня в багажнике есть меч.

– Боюсь, что нет, мистер Грайс, – покачала головой королева. – Есть установленный порядок… Рекомендательные комитеты…

– Но вы ж скоро снова королевой будете. Кто может вам помешать удостоить титулом местного филантропа, который преодолел все преграды, чтобы стать владельцем самого крупного в Мидлендсе лесомонтажного бизнеса, а? Да и вообще, я хозяин целой зоны изоляции.

Королева посмотрела в изборожденное шрамами лицо Артура Грайса и сказала:

– Боюсь, мой ответ «нет», мистер Грайс.

– Нет? – изумился Грайс. Не часто он слышал это слово. – Да я самый крупный работодатель в поселке. Просто надрываюсь за – ради благотворительности. Это же я денег дал на Академию.

– Мистер Грайс, мы живем в эпоху, когда все граждане ценны одинаково. У меня теперь нет ни власти, ни, правду сказать, желания удовлетворить вашу просьбу.

– Но я ж устроил вашего внука на работу, – недоумевал Грайс.

– Не сомневаюсь, Уильям отлично управляется с лесами. Он очень добросовестный мальчик, – сказала королева.

– А она уже заказала новые визитки с сэром Артуром и леди Грайс, такие, с гербом, знаете. Треугольник из шестов для лесов, а в серединке лев на задних ногах и панда, она страсть как панд обожает.

Грайс говорил уже скорее сам с собой, чем с королевой.

– Со стороны вашей жены несколько преждевременно было заказывать новые письменные и канцелярские принадлежности, мистер Грайс, – заметила королева.

– Импульсивная она у меня, – объяснил тот.

Он не мог представить, как вернется домой, на свою перестроенную мельницу, и сообщит жене, что не сумел добыть для нее титул. Слишком уж капризная собственность, думал Грайс. Он отвалил двести пятьдесят штук на переделку старой мельницы, а жена уже пилит его, что шум воды действует ей на нервы.

– Что ж, ваше величество, – предложил Грайс, – может, когда вы уедете отсюда, вы как‑нибудь посетите нас с женой. У нас в гостиной стеклянный пол и видно, как внизу водичка течет. Мы оба обожаем природу, как и вы, мэ – эм.

Королева молча улыбнулась ему ледяной улыбкой, потом прошла к выходу и отворила дверь. Артуру не оставалось ничего другого, кроме как откланяться. Гаррис и Сьюзен облаивали с крыльца добермана, сидевшего на заднем сиденье «роллс – ройса».

– _Хайлъ_, Рокки, надеемся, ты провалишься сквозь стеклянный пол и утопнешь! – лаял Гаррис.

Рокки в бесплодной ярости исступленно бросался на стекло.

– Сидеть, ублюдок тупой! – заорал Грайс.

Забравшись в машину, он добавил:

– Еще раз такое увижу – велю отрезать тебе яйца и зажарю их себе к чаю, по – ал?

Рокки лег на сиденье и заставил себя успокоиться. Артур Грайс слов на ветер не бросал.

Королева поняла, что закрывать глаза на возможную перспективу возвращения к монаршим обязанностям более нельзя, и решила, что семье нужно собраться и обсудить все вероятия нового прихода в политическую жизнь. Но прежде она хотела навестить мужа и спросить совета у него.

Его королевское высочество принц Филип, герцог Эдинбургский, уже два года был неходячим, лишившись после удара зрения, памяти и подвижности. Филипа держали в интернате имени Фрэнка Бруно, что располагался в дальнем конце Артур – роуд, проходящей через центр поселка, в пятнадцати минутах ходьбы от переулка Ад. Принц – консорт чах в темной палате на пару с бывшим профсоюзным боссом, болтливым инвалидом – колясочником Гарольдом Баньяном по прозвищу Большевик Баньян. Большевик разговаривал во сне – привычным для него недовольным тоном, в точности как и днем, когда он пребывал в полном и неизменно агрессивном сознании.

Прикованный к постели герцог Эдинбургский считал себя пленником Баньяна. Он постоянно жаловался нянечкам, что из Рая королевских дворцов его швырнули в Ад зоны Цветов и ныне он обитает в Чистилище.

Собак в интернат не пускали, так что Гарриса и Сьюзен королева привязала к деревянной скамейке, украшенной бронзовой табличкой с надписью: «Эта скамья поставлена в память об Уилфе Тоби, 1922–1997». До недавнего времени пациентам интерната не только разрешали, но и прямо предлагали сидеть на этой скамье. Колясочники подъезжали и сидели рядом, дыша воздухом и глядя, как течет жизнь в поселке. Но новая заведующая, миссис Синтия Хедж, положила этому обычаю конец. Синтия, женщина с твердокаменной челюстью, заявляла, что ввела «политику запертых дверей», дабы защитить пациентов от возможных террористических актов.

Королева нажала на кнопку интеркома и долго ждала ответа, ежась на холодном ветру. Наконец интерком прохрипел что‑то нечленораздельное. Королева крикнула:

– Это Элизабет Виндзор.

Прошло еще несколько бесконечных минут: все это время некая престарелая леди в ночной рубашке и с прической, похожей на готовый разлететься одуванчик, сквозь застекленную дверь показывала королеве неприличные жесты. Но вот сама миссис Хедж, которую довольно редко можно было заметить за общением с пациентами, увела престарелую леди прочь и, вернувшись, отворила королеве.

– Удостоверение, пожалуйста, – резко бросила миссис Хедж.

– Мне ужасно неловко, – сказала королева, – но я его временно куда‑то задевала.

– Тогда я не смогу вас пропустить, – заявила миссис Хедж. – Теперь прошу меня извинить, у нас не хватает людей. Трое сомалийцев не явились на работу.

Королева рассмеялась.

– Но вы же знаете, кто я такая, миссис Хедж.

И она попыталась протиснуться в дверь.

Но миссис Хедж заступила ей путь:

– Сожалею, что вы так легкомысленно относитесь к вопросам безопасности и к борьбе с терроризмом, миссис Виндзор.

– Не думаю, что интернат Фрэнка Бруно представляет заметный интерес для Хамаса или Аль – Каиды, – с недоумением заметила королева.

– Если я пропущу вас без положенного документа, мы потеряем страховку, – разъяснила ситуацию миссис Хедж.

Гаррис скакнул к королеве и пролаял:

– Твое удостоверение завалилось за диван! Ну сколько можно, женщина!

К Гаррису присоединилась Сьюзен:

– Пошли домой, мы тебе его найдем!

– Тише вы! Глупые псы, – прикрикнула королева.

Собаки обиженно умолкли.

Гаррис проворчал под нос:

– Стараешься помочь, и что взамен? Брань.

Миссис Хедж затворила дверь. Королева отвязала собак и поволокла прочь.

Оказавшись дома, Гаррис и Сьюзен бросились в гостиную и принялись растаскивать диванные подушки. Гаррис на миг забыл, что роет мягкую обивку, и представил себя диким, вольным зверем, добывающим из норы мелкое живое существо с теплой кровью, которое можно загрызть, убить, съесть.

Королева пришла в ужас.

– Ах вы, собачье отродье! – воскликнула она, шлепками отгоняя собак от порванных подушек. – Что сделали с диваном!

Несколько порхнувших из‑под рваной оболочки гусиных перьев повисли в воздухе, словно крошечные оперенные планеры.

Гаррис прорычал Сьюзен:

– Ну что, полезть? Так, чего доброго, схлопочешь опять…

– Если ты найдешь ей карточку, нам что– нибудь отломится, – прорычала в ответ Сьюзен. – На верхней полке стоит коробка мятного собачьего печенья.

Не успела королева поставить подушки на место, как Гаррис прыгнул на диван и просунул морду в щель между диваном и стеной. Не обращая внимания на шлепки, отвешиваемые королевой, он вытянул из‑за дивана черное перо «Монблан», носовой платок и затерявшееся удостоверение личности.

Обрадованная королева умилилась:

– Умница, Гаррис, умный мальчик!

Гаррис и Сьюзен побежали на кухню и задрали морды у маленького буфета, в котором у королевы хранились собачьи лакомства.

– Вот. – Королева выдала им по одной зеленоватой печенюшке в форме косточки. – Ешьте – и по корзинам!

Королеве и самой хотелось немного отдохнуть, вес каждого из восьмидесяти прожитых лет давил на нее, – но вот уже два дня она не навещала мужа и понимала, что Филип будет на нее досадовать. Так что, надежно спрятав удостоверение в сумочку и оставив дома дрыхнущих собак, она вновь шагнула за порог и вернулась к дверям интерната.

Уже смеркалось, когда санитарка – стажер Шанталь Тоби, сестра Шанель, открыла королеве дверь.

– Как хорошо, что вы пришли, Лиз. Он нам тут задал. Ему, грит, надо на какой‑то развод караулов. Просит нас оседлать лошадь и начистить пуговицы на мундире.

Королева в который раз поразилась красоте Шанталь; у нее, думала королева, по – настоящему совершенные черты. Какое‑то генетическое отклонение наделило Шанталь скульптурным станом и длинными ногами, не в пример остальному клану коренастых и груболицых Тоби.

– Давно ли мой муж разволновался? – спросила королева.

– А не знаю. Я только щас заступила. Три дня отгулов брала из‑за стресса, – ответила Шанталь.

Они прошли через холл, где старики с погасшими глазами смотрели, как на мигающем экране кувыркаются телепузики. Вонь мочи и дешевого антисептика оглушали.

– Отчего же у тебя стресс? – спросила королева, пока они с Шанталь медленно поднимались на третий этаж в дергающемся лифте, где места хватило бы только для гроба и пары гробовщиков.

Шанталь вздохнула:

– Иногда кажется, никогда я не уеду из Цветов. По – моему, это несправедливо, что я должна тут жить просто из‑за того, что у меня кошмарная семейка. Я ничего плохого не делала.

– Я согласна, это ужасно несправедливо, – согласилась королева.

– А эта работа – просто каторга. – Шанталь понизила голос: лифт почти доехал. – Нас тут слишком мало, чтобы путем ухаживать за стариками, а миссис Хедж настоящая язва.

Они вышли из лифта и миновали открытый кабинет миссис Хедж – она диктовала в телефонную трубку продуктовый заказ на неделю:

– …и не надо больше печенья с прослойкой, я деньги еще не рисую.

– Тут было так славно, когда я к дедуле приходила, – прошептала Шанталь. – У него в палате жил попугайчик, и старичкам разрешали не ложиться, пока не кончится кино.

Королева навещала Уилфа, мужа Вайолет, когда после удара того разбил паралич. Да, в те дни режим был куда как мягче. В интернате частенько гостил Уилфов пес Микки.

Королева надеялась, что Гарольда Баньяна она не застанет: время от времени санитары выкатывали его в торговый центр, где Большевик брал в прокат аудио книги из маленького отдельчика для слепых. Но коляска Баньяна стояла на обычном месте у окна. Большевик в толстом пальто, зеленой шерстяной шляпе и таком же шарфе слушал биографию Сталина. Завидев Шанталь с королевой, он вздохнул и нажал кнопку паузы.

– Вы собираетесь прогуляться, мистер Баньян? – спросила королева.

– Нет, – ответил тот. – Я одет, потому что здесь холодно, как у эскимоса в заднице.

– Нельзя говорить такие слова, – вмешалась Шанталь.

– Не сомневаюсь, слово «задница» королеве знакомо, – сказал Баньян.

– Да нет, – объяснила Шанталь, – нельзя говорить слово «эскимос», это противозаконно. Надо говорить «представитель народности инуитов».

– Ах, прошу прощения, – злобно рыкнул Баньян. – Я, конечно, имел в виду, что здесь холодно, как в заднице у представителя народности инуитов.

Устроившись у кровати мужа, королева смотрела, как он спит. Ей вспомнилась поездка на Баффинову землю, что в Северной Канаде, когда принц Филип после официального обеда читал наизусть из «Эскимоски Нелл» [24]. Тогда случился международный скандал и британский импорт в Канаду упал на пять процентов.

На пододеяльнике принца Филипа стоял штемпель: «Имущество ИФБ. Не подлежит выносу». Как будто кому‑нибудь захочется красть этот ужас, подумала королева, разглаживая серый, застиранный хлопок.

Принц Филип открыл глаза и простонал:

– Лилибет, он пытал меня биографией Сталина.

Баньян взревел:

– А разговаривая, когда я пытаюсь слушать, он нарушает мои права человека. Если он не перестанет, я дойду до Европарламента.

– Ах ты мое сердечко, – прошептала королева, вглядываясь в изможденное лицо и высохшие руки мужа. – Ты ел что‑нибудь?

– Не могу есть, – просипел Филип.

– Он не может удержать ни вилку, ни нож, да и с ложкой‑то кое‑как, – пояснил Баньян.

На тумбочке Филипа стоял поднос. Королева сняла крышку с тарелки. В середине тарелки застыла лепешка какого‑то серого месива, рядом – горстка серой картошки. По краю тарелки разбежались немногочисленные и вялые кубики овощей. Королева передернулась и опустила железную крышку на место. Взяв холодные руки мужа в свои, она внимательно оглядела его. Филип оброс и был все в той же пижаме, что и три дня назад, когда королева навещала его в последний раз.

– Я вечером хотел чуток попоить его водой, да не смог подобраться в этой каталке, – сказал Баньян.

– А звонок? – спросила королева, встревоженная подтекстом этого сообщения.

– Я звонил, но никто не пришел, – ответил тот – Никогда не приходят.

Шанталь, перестилавшая постель Баньяна, подняла голову и прокомментировала:

– Ночные дежурные просто ленивые суки.

Королева отвернула одеяло и обнаружила, что пижама на Филипе мокрая. Стараясь умерить его смятение, королева сказала:

– Я поменяю тебе пижаму, дорогой. Кажется, ты пролил воду в постели.

В узком шкафу, отведенном Филипу, она нашла комок непарных пижамных курток и штанов. Все они были чужие. Когда они с Шанталь стащили с Филипа пижаму, обеих ужаснули страшные пролежни. Пятки, ягодицы и локти у Филипа были огненно – красными.

– Здесь всем на нас нассать, миссис Виндзор, – сказал Баньян.

– Гарольд, вы несправедливы, – возразила Шанталь. – Я ж сходила в библиотеку, принесла кассету со Сталиным, а?

– Я просил биографию Маркса! – заорал в ответ Баньян.

– Женщина в библиотеке сказала, что они оба коммуняки и вы не будете возражать.

– Шанталь, будь добра, позови сюда миссис Хедж, – попросила королева. – И принеси, пожалуйста, свежее постельное белье на смену, ладно?

Пока королева мыла и смазывала кремом иссохшее тело мужа. Баньян заговорил:

– Мы живем в суровые времена, миссис Виндзор. Помните пятидесятые? – Не дожидаясь ответа, он продолжал: – Летом было жарко, зимой холодно. Нам, детям, давали бесплатное молоко и апельсиновый сок. Министерство здравоохранения заботилось о нас от колыбели до могилы. И работы было навалом и для папы и для мамы. По радио крутили песни, под которые можно танцевать. И никаких клятых подростков в помине не было. Про стресс и слыхом не слыхивали. Если у тебя на плечах имелась голова, мог поступить в университет, и это ни пенни не стоило родителям. Воинскую повинность отменили, а если ты попадал в больницу, уж главная медсестра, блин, заботилась, чтобы ни у кого из больных не было, мать его, пролежней.

Миссис Хедж наполовину всунулась в дверь, наполовину осталась в коридоре, будто дела огромной важности и срочности не позволяли ей целиком войти в комнату.

– Вы хотели меня видеть? – спросила она.

– Миссис Хедж, состояние моего мужа ухудшилось, – сказала королева.

– И в чем же? – спросила та.

– Если бы сейчас были пятидесятые, вас уже выпихнули бы на улицу, миссис Хедж, – констатировал Баньян.

Тут вошла Шанталь со свежими простынями.

Глянув на пролежни принца Филипа, миссис Хедж сказала:

– Я не отвечаю за медицинскую помощь. Я попрошу дежурного врача, доктора Гудмэна, зайти.

– Насколько вам должно быть известно, миссис Хедж, – сказала королева, – доктор Гудман лишен права медицинской практики из‑за вопиющей некомпетентности. Пару дней назад я видела, как он пьет бургундское из бутылки на крыльце Грайсовой распивочной.

Шанталь приобняла королеву:

– Я присмотрю за принцем Филипом. Прослежу, чтобы его кормили, и намажу кремом попу и все прочее.

– Я внесу в журнал происшествий, что вашему мужу была предложена помощь медперсонала, но вы от его имени отказались, – сообщила миссис Хедж.

Она удалилась, а королева и Шанталь облачили Филипа в чистую пижаму и перестелили постель.

– Я бы с радостью забрала его домой, – посетовала королева, – но сама видишь, Шанталь, нам пришлось поднимать его вдвоем. Он мужчина высокий, а я коротышка.

Шанталь повернула термостат на радиаторе и выкатила Баньяна в коридор:

– Давайте подождем в холле, пока комната нагреется.

Оставшись вдвоем с мужем, королева заговорила:

– Дорогой, мне нужен твой совет. Ты не будешь особенно против, если я захочу отречься от престола?

Принц Филип слегка повел головой. В этом движении нельзя было однозначно признать отрицание, но и явного согласия в нем тоже не просматривалось.

Королева дождалась, пока герцог уснет, и лишь тогда сочла, что может отправиться домой.

11

Все утро Сынок Инглиш вместе с командой советников проторчал в зале совещаний в штаб – квартире новых консерваторов. Они корпели над сценарием первого рекламного ролика для партии. Комнату с низким потолком заливал яркий свет. Окна были плотно закупорены, а от кондиционера немилосердно дуло. Послали за бутербродами, и, к отвращению Сынка, все они оказались с майонезом. Наконец, в половине первого готовый сценарий распечатали и раздали для окончательной правки.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ РЕКЛАМА ПАРТИИ

_Фильм открывается планом, где Сынок с женой возятся с детьми на своей икеевской кровати._

_Закадровый голос Сынка:_ Меня очень заботит будущее этой чудесной страны. Еще больше меня заботит будущее моей семьи.

_Новый план: Сынок купает детей._

_Закадровый голос Сынка:_ Я, в общем, люблю возиться с ними. Я сам перерезал пуповину обоим своим сыновьям.

_Крупный план: лицо Сынка, нос в мыльной пене._

_Закадровый голос Сынка:_ Дети возвращают меня на землю.

_Крупный план: хохочущий ребенок в ванне._

_Закадровый голос Сынка:_ Они помогают мне держаться того, что по – настоящему важно.

_Новый план: Сынок приносит жене чашку чаю в постель._

_Закадровый голос Сынка:_ Я считаю, женщины долгие годы подвергались грубому обращению.

_Новый план: Сынок прогуливает собаку по городской улице и останавливается поболтать с пенсионером._

_Закадровый голос Сынка:_ Мои избиратели – мои соседи. Прогулки с собакой помогают мне поддерживать контакт. Я всегда стремлюсь пообщаться со своими избирателями.

_Новый план: Сынок едет на велике, слушая рок – музыку через ай‑под._

_Закадровый голос Сынка:_ велосипед помогает поддерживать форму, я езжу на нем на работу, а по пути могу немного кайфануть под любимую музыку.

_Новый план: Сынок смеется в компании чернокожего полисмена в палате общин._

_Закадровый голос Сынка:_ Я люблю это место. Это поистине мать всех парламентов.

_Новый план: Сынок в своем кабинете в Вестминстере, рядом его секретарь в инвалидной коляске._

_Закадровый голос Сынка:_ Мои сотрудники – больше чем просто служащие, они стали мне друзьями, которым я доверяю. Доверие – это все.

_Новый план: видеозапись еженедельных вопросов премьер – министру, где Сынок спрашивает, зачем правительство запрещает фигурные шлепанцы, и говорит, что жена подарила ему на Рождество пару тапок – северных оленей._

_Сынок:_ Господин председатель, почему, когда страна на пороге небывалых экономических трудностей, правительство забавляется законодательными инициативами по запрету стремянок и шлепанцев? Жена подарила мне на Рождество пару шлепанцев в виде северных оленей, и мне они очень по душе.

_Камера переходит на смеющихся новых консерваторов и председателя, он смеется и призывает к порядку. Затем новый план: Сынок на футбольном поле обучает многонациональную детскую команду из мальчиков и девочек (записаны звуки)._

_Закадровый голос Сынка:_ Футбол – моя большая страсть; моя команда – «Тауэрхэмлетские юниоры».

_Новый план: Сынок с женой входят в паб, с ними собака. Они садятся у стойки._

_Закадровый голос Сынка:_ Раз в неделю мы оставляем детей в надежных руках моей тещи и отправляемся с женой куда‑нибудь посидеть вечерком. В местном пабе мы завели несколько добрых приятелей.

_Крупный план: Сынок пьет пиво с восточным мужчиной в тюрбане._

_Закадровый голос Сынка:_ Я хочу жить в обществе…

_Крупный план: жена Сынка и восточные женщины в сари бросают дротики._

_Закадровый голос Сынка:_…которое приемлет полиэтничность…

_Смена плана: Сынок на гей – параде шагает рядом со старичком – геем, одетым в мундир военного пенсионера из королевского дома престарелых в Челси, который несет плакат «Голубой – и горжусь»._

_Закадровый голос Сынка:_…и сексуальную терпимость.

_Новый план: королевская семья на балконе Букингемского дворца._

_Закадровый голос Сынка:_ И самое главное, я люблю нашу королевскую семью.

_За кадром звучит «Земля надежды и славы»._

_Музыка стихает, и Сынок обращается к зрителю._

_Сынок:_ Я даю вам слово. Если вы проголосуете за новых консерваторов, мы вызволим королевскую семью из жестокой ссылки и вернем ее туда, где она должна быть, – во главу и в сердце нашей страны.

_Снова музыка. Завершающий кадр с Сынком, отирающим слезы с глаз._

Дочитав текст. Сынок оглядел своих консультантов и сказал:

– Мне нравится линия про псину. Засада в том, что собаки‑то у меня ни хрена нет.

– Тем лучше! – воскликнул взволнованный медиаэксперт. – Мы заснимем, как вы забираете собаку из собачьего приюта.

– Только не из Баттерси, – сказал другой эксперт, – там уже взял министр финансов, оппортунистская сволочь.

– Я возьму в своем округе, – сказал Сынок, – вся политика делается на местах.

Сценарий подкорректировали и, согласно плану, спешно организовали на этот же день выезд в Норфолк.

Когда эксперты принялись шелестеть бумагами и захлопывать ноутбуки. Сынок спросил:

– Но мне не надо будет оставлять эту хренову псину, а? Терпеть их не могу, сволочей.

– Не надо, – сказал советник по прессе. – Можно ее потерять. И мы будем раскручивать сюжет неделями.

Эксперт пустился описывать грядущую медийную шумиху:

– Так и представляю себе: Сынок носится по улицам, ищет потерявшегося пса. Очередное «интервью со смаргиванием слезы».

– Хорошо поработали, ребята, – сказал Сынок. – К общей выгоде, а?

Дуэйн Локхарт с пятью другими стажерами, среди которых был и Питер Пенни, сидел в учебном классе, наскоро устроенном в контрольном пункте. Инспектор Лэнсер читал лекцию «о противодействии терроризму». Из рук в руки переходил электрошокер.

Лэнсер излагал:

– Электрошокер – это самое эффективное несмертельное оружие. Если на вас нападают изолированные или вам угрожают их злобные псины, не паникуйте и не зовите мамочку. Нужно лишь прикоснуться вот этим шокером к нападающему на три секунды или.

если ублюдок особо жирный, на пять. Высоковольтный разряд обездвижит его на несколько минут. Хватит, чтобы отвесить пару крепких пинков, а, ребятки?

Дуэйн вернул шокер инспектору. Он и помыслить не мог, что его что‑нибудь заставит пустить в ход эту кошмарную жигалку. Лэнсер любовно, будто собаку или кошку, погладил шокер.

– Жизнь в зоне изоляции полна опасностей, – продолжал инспектор, – самая обычная улица под завязку набита отпетыми уголовниками, террористами и подобными субчиками, а поскольку гомики типа принца Чарльза принимаются лить слезы в свою чечевицу, стоит кому‑нибудь заикнуться, что полицию надо вооружить «Калашниковыми», то нам и приходится довольствоваться наилучшим заменителем. А теперь я перехожу к тазеру Грайса, это уж мой любимец. Если на вас прежде нападали, вы понимаете, как важно иметь при себе надежное оружие. – Инспектор вынул из кобуры на поясе небольшой пистолетик – тазер и сказал: – Дуэйн, поди сюда.

Дуэйн нерешительно поднялся со стула, не сводя глаз с маленького черного пистолетика. Лэнсер махнул, показывая в конец комнаты. Дуэйн прижался спиной к стене.

Лэнсер сказал:

– Нужно только навести тазер на противника и нажать спуск. Тазер выбрасывает проволоку на расстояние до пятнадцати футов и цепляется маленькими крючочками за одежду нападающего. Так мы и посылаем в этот мешок с дерьмом мощную Т – волну. Она отключает нервную систему преступника. Внезапное поражение вызовет полный паралич.

Лэнсер выжал спуск, из ствола вылетели две проволочки и прицепились к куртке Дуэйна. Завопив от боли, парень рухнул на пол, скорчился в позе зародыша и замер без движения. Питер Пенни вскочил и тут же снова сел.

Лэнсер продолжал, обращаясь к аудитории:

– Это даст вам время покинуть место происшествия или вызвать помощь. Тазер Грайса не причиняет вреда здоровью, порадуйся, Дуэйн, и он эффективнее и быстрее, чем эти бабские химические аэрозоли. Вот он, обычный, или простой, тазер. Вопросы?

– Сколько он стоит, сэр? – спросил Питер Пенни, когда стало ясно, что открывать рот больше никто не собирается.

– Вам обойдутся по пять сотен штука.

– Нам? – переспросил Питер Пенни.

Инспектор Лэнсер осторожно ткнул Дуэйна ногой, чтобы убедиться, что тот жив.

– Да, – сказал он. – Мистер Грайс великодушно согласился взять с вас по четыре необременительных платежа в сто двадцать пять фунтов в рассрочку на ближайшие месяцы.

Через пятнадцать минут Дуэйн пришел в себя настолько, что смог сесть и взять из рук Питера Пенни стакан воды. Когда Лэнсер подошел к нему принять заказ на тазер, Дуэйн сказал:

– Пожалуй, я оставлю его кому‑нибудь другому, сэр.

– Подумай хорошенько, малый. С сегодняшнего дня тазер является необходимым снаряжением, и без него ты не можешь служить в полиции Артура Грайса.

– И что, их не выдают бесплатно? – усомнился Дуэйн.

– Нет, – ответил Лэнсер, – мистер Грайс деньги не рисует.

12

Избирательный округ Великий Взбрык, что в Норфолке, Сынок представлял уже шестой год. Он получил место в парламенте большинством в пять тысяч голосов с лишним, когда прежний депутат попался на воровстве из фонда детского хосписа. В Великом Взбрыке Сынок почти не бывал. Машиной добраться туда было непросто, поезда ходили редко и вечно битком, а местный аэропорт закрывался в пять вечера.

Отсутствие депутата в округе мало кто замечал. Пожилым активисткам для счастья хватало того, что Сынок посещал рождественскую ярмарку, конкурс пасхальных шляпок, летний фестиваль и ежегодный костер, устраиваемый на пятое ноября на территории соседнего Сэндрингем – хауса. Со скучной рутиной вполне справлялся представитель Сынка в округе Дерек Праудфут, бывший мясник и кавалер ордена Британской империи. В основном ему приходилось иметь дело с жалобами на сырость в домах, требованиями сделать пешеходный переход и непрекращающейся капелью претензий к «Вулкану», государственному компьютеру, который, если не отвешивал по ошибке пенсионерам по миллиону фунтов в неделю, то предлагал одиноким родителям тот же срок жить на один фунт и десять пенсов. Сынка же мутило от бескрайней плоскости горизонта вокруг Великого Взбрыка. Он не мог понять местный говор, а жена его жаловалась, что в деревенской лавке нельзя купить фокаччу.

Было солнечно, когда кортеж полноприводных джипов промчался по главной улице к «Приюту Фоссдайк», в котором местная городская сумасшедшая, миссис Фоссдайк, давала крышу и кров бродячим собакам со всего Большого Норфолка. На переделанной карете «скорой помощи» миссис Фоссдайк постоянно колесила по проселкам, высматривая неприкаянных псов. Когда пресс – секретарь Сынка позвонил и спросил, не против ли миссис Фоссдайк, чтобы они сняли, как она помогает Сынку выбрать питомца, миссис Фоссдайк замялась. Пришлось упомянуть «компенсацию за неудобства» в размере трехсот пятидесяти фунтов.

На съемке творился сплошной кошмар. Сынку пришлось, сконструировав заинтересованную физиономию, топтаться в резиновых сапогах туда – сюда по засыпанной шлаком тропке вдоль клеток со спасенными собаками. Толку не было. Казалось, собаки моментально проникались неприязнью к Сынку.

– А нет ли у вас маленького милого щеночка… знаете, с большими глазами? – спросил у миссис Фоссдайк режиссер.

– Есть Томми, – проскрипела миссис Фоссдайк, – у него с щитовидкой неладно.

Режиссер уже решил, что миссис Фоссдайк он вырежет – слишком чеканутая. А Сынок подумал: не удивлюсь, если выяснится, что миссис Фоссдайк вскормили волки.

В перерыве, который пришлось сделать из‑за цепи низко пролетавших сверхзвуковых самолетов, в переулке у самого проезда к собачьим вольерам затормозила машина. Хлопнула дверца. Машина рванула прочь, по– киношному визгнув шинами. Миссис Фоссдайк пришлось отвлечься; со словами «Еще один бедняга» она заковыляла в сторону дороги.

Вернулась она с картофельным мешком, перевязанным у горла бечевкой. Мешок шевелился, внутри кто‑то поскуливал.

– Подождите! – закричал оператор, когда миссис Фоссдайк начала распутывать узлы.

Режиссер скомандовал:

– Сынок, давайте в кадр. Миссис Фоссдайк, отвалите, пусть Сынок открывает.

– Я не успел сделать прививку от столбняка. Пусть она развяжет, – отказался Сынок.

Миссис Фоссдайк принялась за дело узловатыми пальцами, и вот уже черный щенок заморгал на солнечный свет. Раздалось общее «Ах!». Сынок протянул руку, и собачонка лизнула ему пальцы. Толпа зрителей снова сказала: «Ах!»

Сынок вынул собачку из мешка, заботливо взял на руки и сказал в камеру не вполне притворно дрогнувшим голосом:

– Я нашел себе собаку.

– Стоп! – завопил режиссер.

– Эй, гример, наш маленький друг из мешка слишком гладкий на вид для щенка, которого только что вышвырнули. Состарьте его чуток, а? Добавьте каплю усталости и надрыва.

Сынка моментально затопила любовь к этой маленькой безымянной собачке. Он присутствовал при родах старшей дочери, Доры, но, когда акушерка подала ему новорожденную, он порадовался лишь тому, что его жена Корделия прекратила наконец вопить, и с облегчением сунул ребенка обратно акушерке. Но теперь он вцепился в собачку и не намеревался отдавать ее ни гримеру, ни кому‑то еще.

Чтобы сделать привал на долгом обратном пути в Лондон, Сынок со свитой завернули к Стивену Фраю. Они знали, что Фрай дома, в старинном особняке, сложенном из известнякового кирпича, – ведь он под домашним арестом. Коронный суд в Норидже признал актера виновным в «преднамеренном недопустимом осмеянии власти».

Прежде Сынок встречался с Фраем лишь раз, на открытии новой свинобойни в Уоттоне. До самого недавнего времени Фрай был национальным сокровищем и самым знаменитым Сынковым избирателем. Суд над актером в обществе истолковали как поворотный момент: после этого многие комедианты покинули страну и обосновались, по какой‑то необъяснимой причине, в Бельгии.

Пока деревенскими проулками петляли к дому Фрая, Сынок держал щенка на коленях и беседовал с ним, лепеча всякую слащавую чушь. Советники тем временем обсуждали, как назвать собачонку.

– Имя должно быть политически осмысленным, – сказал один.

– Оно должно восприниматься широкими слоями населения, – сказал другой.

– На хер, – сказал Сынок, – его зовут Билли.

Фрай вышел к ним в компании медлительного бурого пса с грустными глазами и длинными вислыми ушами.

– Это Чосер, – сказал Фрай. – Он не кусач, хотя весьма злоязычен.

Чосер взглянул на Билли, которого Сынок не спускал с рук, и спросил:

– Сколько тебе?

– Три месяца, – тявкнул Билли.

– Три месяца! – подивился Чосер. – А я очень старый пес. Это твой первый хозяин?

– Нет, – ответил Билли, – первому не нравилось, что я писаю ему в ботинки. Он сунул меня в темный мешок и выбросил возле дороги.

Чосер присмотрелся к Сынку, который болтал и смеялся на крыльце со Стивеном.

– Один совет, юноша, – проворчал старый пес. – Что бы ты там ни думал, держи свои мысли при себе. Хозяевам нравится, чтобы у нас был характер, но не собственное мнение. Фрай – хороший хозяин, худого не скажу, только вот слишком уж охоч открывать душу Рассказывает такие вещи, которые, если без обиняков, и знать‑то не следует. Он не такой самоуверенный, как выглядит со стороны. Благослови его Бог.

Сынок спросил Фрая, каково ему живется под арестом.

– О, я чудесно провожу время, – сказал Фрай. – Читаю, пинаю балду Я ежедневно падаю на колени, дабы вознести хвалу Джеку Баркеру Он устроил мне славные, пусть и принудительные каникулы.

– А работой какой‑нибудь занимаетесь? – спросил Сынок.

– Ну, бывает, накорябаю несколько слов, когда прихоть найдет, – врастяжку ответил Фрай.

Сынок решил, что Фрай пишет новую книгу.

– Интересно, – сказал он. – Смогу ли я рассчитывать на вашу поддержку, Стивен?

– И мне интересно, – с загадочным видом ответил Фрай. – Расскажите, я вас прошу, в чем отличие вашего курса от курса ваших противников?

– Нет смысла притворяться, будто мы что‑нибудь улучшим в экономике. Весь западный мир бежит в одном финансовом колесе, но кромвелианцы против монархии и собак, а новые консерваторы очень даже за.

– Полагаю, скудости ваших замыслов вполне будет отвечать провинциализм их выполнения.

Сынок не понял, оскорбили его или нет.

– Стивен, если вы проголосуете за меня и я выиграю, с вас тут же снимут арест.

– Да ну? – воскликнул Фрай. – А мне так приятно опухать в деревне.

– Можно использовать вашу фотографию с Чосером для нашей предвыборной кампании? – спросил Сынок.

– Если я соглашусь, то рискую отправиться в Кромерскую зону изоляции, – ответил Фрай. – А это. Сынок, и впрямь хуже смерти.

Когда Сынок двинулся прочь, Чосер пролаял вслед Билли:

– Удачи, и не забывай пускать в дело глаза. Они не могут устоять перед нашим взглядом.

13

Артур Грайс сквозь стеклянный пол гостиной угрюмо смотрел на быстрый ручей под ногами. В узком мельничном желобе застрял сук, и образовалась плотина из полиэтиленовых пакетов, банки из‑под колы и, к вящему отвращению Грайса, полного воды презерватива, будто передразнивавшего Грайсов мужской причиндал. Грайс пытался сообразить, как избавиться от засора. На коктейль сегодня вечером были приглашены несколько шишек, и Грайс хотел поразить их уникальным аттракционом. Он прокручивал в воображении момент, когда, собрав гостей в кружок на стеклянном полу, дистанционным пультом зажжет огни, подсвечивающие воду в желобе. Предвкушал удивленные охи и ахи, восклицания «Ого!».

Сандра сказала напыщенному агенту, нанятому для поиска дома с характером, что у здания должен быть «ого – компонент». Артур гадал, сможет ли он в оставшиеся до гостей несколько часов раздобыть щуплого ребенка и уговорить его нырнуть в желоб и выпихнуть сук.

С веранды, примыкающей к гостиной, его позвала из джакузи Сандра. Артур отодвинул стеклянную дверь и скинул махровый халат. Он полез в джакузи, и Сандра прикрыла глаза, чтобы не видеть его срама. Ее новые груди покачивались на поверхности пузырящейся воды, как два громадных розовых мячика для пинг – понга. Артуру до смерти хотелось сграбастать их, но Сандра сказала, что груди нельзя трогать и гладить по крайней мере восемнадцать месяцев. Артуру больше нравились старые, настоящие груди жены. Те были не такие устрашающие и более удобные, думал он.

– Ну и что, как там у тебя с королевой? – спросила Сандра.

Артур вздохнул.

– Я все делал правильно, пальцем до нее не коснулся, звал по – правильному, но, знаешь, Сандрочка, кажется, она не горит желанием отвалить нам титул.

– Работаешь до кровавых мозолей, – сказала Сандра, – и что взамен, Артур? Плевок, мать их, в лицо.

Они немного поговорили о разных Грайсовых предприятиях. Сандра сказала:

– У нас в банке столько денег, что я уже не могу придумать, куда тратить, но знаешь, чего у нас нету?

Артур не знал. Он видел, что у них есть все: электрические шторы, огромные настенные плазменные панели в каждой комнате, повсюду белые ковры, итальянская кофе – машина, французская плита, американский холодильник, четыре тачки в гараже.

– Чего у нас нету? – спросил он, искренне желая узнать ответ.

– Уважения, – ответила Сандра, рассматривая свои красные накладные ногти. – Люди считают нас чернью. Я хочу уважения, Артур. Хочу тусоваться с элитой, хочу депл изящества.

Артур взял ее за руку. Сандра просила у него то единственное, чего он не мог ей дать.

– Так затрахало иметь друзей, которых зовут типа Мик Дикий или Зверюга Зак, даже мать твою кличут Нора Кастет!

Артур оскорбился:

– Ну, это ты через край, Сандра. Мамуся уж сколько лет как не дерется.

Нора, мать Артура, шустрила внизу, готовила закуски для вечеринки. Она жила у Артура в пристройке, переделанном амбаре, где когда‑то хранились мешки с зерном. Артур боготворил мать, а мать – его. Ей казалось, что Артур растратил себя на эту Сандру, «поганую, как матросская жопа».

– Ты можешь пойти на курсы «Найди в себе принцессу», – посоветовал Артур. – Бывший дворецкий королевы ведет такие в Кавендиш – Менор. Мы там ставили леса. Тебя научат языком чесать получше, и как накрывать на стол, и как вылезти из машины, не сверкая жопой.

Сандра ответила угрюмо:

– Я раз пошла на курсы, а кончилось условным сроком.

– Это да, но тот задрот – гуру так и выпрашивал, чтобы его отмудохали. А эти курсы – другая петрушка, пять кусков в неделю, и будешь тусоваться почти с аристократами.

Нора Грайс приотворила сдвижную дверь и крикнула:

– Я настряпала сыру с ананасиками, а чиполаты [25] в печке. Пойду пока к себе, мне надо сменить повязку на ногах.

– Спасибо, мам, – отозвался Артур.

– Нора, если думаешь вечером составить нам компанию, сперва побрейся, ладно? – прокричала Сандра.

Нора потопала прочь на изъязвленных ногах.

– Завтра позвоню тому мужику дворецкому, забью тебе место, – сказал Артур.

– Не парься, Артурчик, – ответила Сандра мрачно. – Из собаки зайца не сделаешь.

– Да сделаешь! – не сдавался Грайс.

Он зазвал наверх Рокки и попытался заставить озадаченного пса сидеть на задних лапах. Рокки падал раз за разом, и Грайс, потеряв терпение, пнул его через всю комнату со словами:

– Ни пользы от тебя, ни радости.

Рокки прорычал:

– Пнешь еще раз – глотку вырву – Развернулся и потрусил вниз.

Тем же вечером, когда Артур и Сандра болтали с гостями, в основном выходцами из сословия профессиональных уголовников, Грайс с наигранной небрежностью сообщил, что днем разговаривал с королевой в ее доме.

– Очень милая леди, – заметил он, – такая царственная. Я б жизнь за нее положил.

Эти слова встретили бурное одобрение уголовников, их жен и подруг, которые все без исключения считали себя отъявленными патриотами.

Позже один из уголовников бочком подобрался к Артуру и зашептал на ухо:

– Тут ходит такая мулька, что королева где‑то у себя дома захавала корону Британской империи. Знающие ребята говорят, ей цены нет, но мы‑то с тобой, Артур, понимаем, сколько это, а?

– Если кто хотя бы _подумает_ наложить лапу на эту корону, может считать себя жмуриком, – ответил Грайс. – Копыта его уже в цементной обувке. Он уже висит на мясном крюке. И падает с высокой крыши. В общем, жалко мне этого парня.

Когда гости разошлись и Нора внизу мыла посуду, Артур сказал Сандре:

– По – моему, все прошло нормалек, как думаешь?

Сандра зевнула.

– Ну, кроме Нориных порезов от бритья. Вытерла бы сначала кровянку, а потом уж волокла чиполаты.

14

Камилла красила волосы в живописно неряшливой кухне Беверли Тредголд, где на заваленном столе чудом сохранял равновесие маленький телевизор. Камиллу слегка тревожила вышибающая слезу концентрация пергидроля, в котором Беверли вымачивала ей волосы.

– А ты опытная покрасчица, Бев? – спросила Камилла.

Беверли вскинулась:

– У меня всего один – единственный клиент облез!

В юности Беверли недолго поработала ученицей в парикмахерской. Еще с головомойно – подметальной стадии ее уволили за «грубое нарушение дисциплины»: злонамеренные сплетни стажерки спровоцировали драку двух клиенток – жены и любовницы третьего клиента – прямо между раковинами в парикмахерской. Драка перешла в погоню на машинах, а в итоге в целую трагедию. Там было и обвинение в покушении на убийство, и госпитализация, и неудавшееся самоубийство.

Камилле не хотелось доверять свои волосы Беверли Тредголд, но заставить себя пойти еще раз в Грайсов салон «Люмпен» она не могла. В последний раз шестнадцатилетний мальчик – стилист, жеманясь, сказал, что прическа, которую Камилла носила больше тридцати лет, «как у старушек, которые рекламируют термобелье на последних страницах журналов для старперов».

Камилла всегда старалась не сболтнуть лишнего в присутствии Беверли, обладавшей талантом вытягивать из людей сведения. Только вчера Б ев устроила в поселке скандал, заявив, что видела мистера Анвара, крайне благонравного владельца магазина «Все за фунт», когда он шмыгнул в «Отрыв у Грайса», стрип – клуб в торговом пассаже. В «Отрыв» заходил не мистер Анвар, а похожий на него пожилой и толстый индус, – это был инспектор по безопасности труда, явившийся с проверкой. Миссис Анвар до сих пор не вернулась из дома брата, куда бежала от позора.

Беверли однажды ходила в «Отрыв» пробоваться в танцовщицы, но Артур Грайс посмеялся ее пируэтам у шеста и посоветовал прийти, когда Беверли сбросит двадцать пять кило. Вернувшись домой, она сказала Тони, что ей предложили контракт, но она не согласилась, потому что у нее аллергия на железный шест.

– Я забыла, что могу носить только благородные металлы, – наврала она.

Беверли затолкала мокрые волосы Камиллы в целлофановую шапочку для душа и сказала:

– Маддо Кларк говорит, что видел, как принцесса Кентская стаскивала с чердака свою сумку «Луи Вуитон».

– Как он мог узнать? – спросила Камилла, твердо уверенная, что Маддо Кларк никогда не переступал порога принцессы.

– Он же подглядывает, – равнодушно пояснила Беверли.

– И какая важность в этой сумке? – спросила Камилла.

– Собирается обратно в Лондон после выборов, – сказала Беверли.

– У новых консерваторов никаких шансов, – возразила Камилла.

– Ну, не знаю, – сказала Беверли, глядя в телевизор, где Сынок Инглиш, снятый в выгодном ракурсе, давал интервью «Политике молодых». – Да, не хотела б я через него перелезать поутру.

– Он ужасно милый, – не согласилась Камилла. – Я знала его мать в былые дни.

– А ты скучаешь по прежней жизни? – спросила Беверли.

– Ой, временами просто вою, – ответила Камилла. – Но что мне оставалось? Я была без ума от Чарльза.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org