Автор : Горъ Василий Название книги: Щит Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/gor-vasilii/schit Василий Горъ Щит Глава 1 Брат Растан Шершень Шестой день четвертой десятины третьего лиственя Унизанные перстнями и от этого кажущиеся толстыми пальцы скользнули вниз по бедру подавальщицы, на мгновение замерли на колене и устремились вниз, к стопе. Вернее, к видавшему виды постолу [1], явно не один год впитывающему в себя все то, что когда-либо разливалось на пол «Хромого мерина». Растан, до этого лениво потягивавший медовуху и поглядывавший на соседей по залу, мысленно поморщился: будь он на месте белого [2], пощупал бы ее грудь. Или, на худой конец, задницу. Благо объемы и того и другого заслуживали уважения. Роза [3], почувствовав столь непривычное прикосновение, тоже напряглась: перестав хихикать, она встревоженно уставилась на клиента, пытаясь понять, каких еще странностей можно от него ждать. Дворянин не обратил на ее реакцию никакого внимания – дотянувшись до края подола, он неторопливо вздернул его вверх, обнажил молочно-белую голень и провел по ней тыльной стороной ладони. Снизу вверх. От щиколотки к колену. А потом презрительно выпятил нижнюю губу и стряхнул девку со своего бедра: – Фу-у-у… Волосата, как не знаю кто! Хозяи-и-ин!!! – Да, ваш-мл-сть? – донеслось из-за стойки. – Подь сюда, живо!!! – Уже бегу, ваш-мл-сть!!! – радостно вскричал Осип по прозвищу Пуп, вылетел в зал, поскользнулся и, взмахнув коротенькими и заплывшими жиром ручонками, рухнул на заплеванный пол. Гримаса вселенской скуки, не покидавшая лица _белого_ весь этот бесконечно долгий вечер, мгновенно куда-то испарилась: он откинулся на стену и оглушительно захохотал: – Уа-ха-ха!!! Обух, ты видел, он взмахивал руками, как подраненная утка!!! Обух – один из двух телохранителей дворянина, сидящий ошую [4] от него, – утвердительно кивнул: – Да, ваша милость, видел! Только, на мой взгляд, таких жирных уток не бывает… – Ты прав, Пуп больше похож на раскормленного кабана. Но кабаны-то не летают… Жаль, что его нель… – начал было белый и прервался на полуслове. Потом задумчиво посмотрел в сторону входной двери и… вцепился в запястье все еще стоящей рядом с ним розы: – Слышь, как там тебя? – Ивица, ваша милость! – угодливо поклонилась девка. И, выпрямившись, на всякий случай томно прогнулась в пояснице. Дворянин прогиба не заметил: – Значит, так, Ивица! Дуй на кухню, возьми там нутряного жира, сала или масла и быстренько намажь им во-о-он те ступеньки. А потом хорошенечко натри пол перед дверью… Роза непонимающе захлопала ресницами: – Зачем, ва… – Живо!!! Девку как ветром сдуло – за какие-то пять ударов сердца она успела пробежать между столами, перескочить через тело хозяина, пытающегося прийти в себя, и исчезнуть за дверью в подсобные помещения… Вседержитель смотрел [5] на кого угодно, только не на Шершня: первым человеком, пересчитавшим затылком натертые жиром ступеньки, оказался не кто-нибудь, а Коттер Слива, брат во Свете, появления которого он, Растан, ждал уже вторые сутки! – Уа-ха-ха!!! А этот летел, как ворон, получивший стрелу в зад!!! – хлопнув ладонями по бедрам, расхохотался дворянин. – Вишь, аж перья разлетелись… Увидев эти самые «перья» – пару метательных ножей, вывалившихся из рукавов плаща жертвы своего сюзерена, – телохранители вскочили на ноги, выхватили из ножен мечи и заревели: – Ты! Замри! Голову – в пол!! Руки – в стороны!!! Слава Вседержителю, Слива не запаниковал – без всякой суеты выполнил все три приказа, а когда один из спутников _белого_ начал его охлопывать, без тени возмущения подсказал: – _Кожа_ [6] – на шее… И поаккуратнее со шнурком – задушишь… Отодвинув в сторону капюшон плаща, свесившийся на плечо, телохранитель выпростал из-под него искомое, перевернул и смачно сплюнул на пол: – Щит [7], ваша милость! Из Рагнара [8]. _Кожа_ настоящая… «Настоящая… – мысленно подтвердил Шершень, как бы невзначай передвинув руку поближе к мечу и приготовившись к бою. – Жаль только, приметы не совпадают…» – Гость, значит? – _Белый_ подумал, усмехнулся, полез в кошель – и рядом с братом Коттером, все еще прижимающим голову к полу, упал целый желток [9]. – Ладно, гость, не обижайся! Выпей вон лучше за мое здоровье… Слива повернул голову на звук и «алчно» блеснул глазами: – О-о-о! Спасибо, ваша милость! Выпью! Прям ща! Вот только в себя приду. В это время снова заскрипела дверь, и _белый_, прикипев к ней взглядом, тут же забыл про его существование. «Слава Вседержителю…» – мысленно выдохнул Растан, вернул руку на столешницу и вцепился слегка подрагивающими пальцами в кружку с медовухой. – Уа-ха-ха!!! Этот, первый – прям селезень, а второй – глухарь!!! При желании брата Коттера можно было смело устраивать к жонглерам – он настолько естественно отыгрывал роль _щита_, дорвавшегося до возможности выпить за чужой счет, что в какой-то миг Растан даже засомневался, помнит ли Слива о цели своего появления в «Хромом мерине». Оказалось, что да – добравшись до свободного стола и заказав себе кувшин со скарским [10], луковой похлебки и гречневой каши, он, наконец, подергал себя за правый ус. «Не может быть!!! – мысленно воскликнул Шершень. – Так быстро?» Видимо, Слива каким-то образом почувствовал его удивление, так как повторил жест еще раз. Сопроводив его почесыванием небритой щеки… Почесываний оказалось аж четыре. Слишком много для нормальной «работы». «Ого!!! – поежился Растан. – Четыре десятка солдат нам, пожалуй, многовато…» Видимо, Коттер считал так же, потому как хрустнул пальцами левой руки… Шершень посмотрел в потолок и многозначительно сжал пальцы в кулак: приказы брата Рона не обсуждались, и действовать надо было сегодня. Слива едва заметно пожал плечами и, словно забыв про существование Шершня, завистливо уставился на соседа, присосавшегося к кружке с медовухой. Масляный фонарь, подвешенный под аркой надвратной башни, покачивался на ветру. И заставлял шевелиться тени. Сгустки кромешной тьмы самых разных форм и размеров, со всех сторон обступившие пятно света, вырванное у ночи тоненьким язычком пламени, становились все чернее и чернее, и в какой-то момент Шершню показалось, что они оживают, впуская в себя часть сущности Двуликого. Ощущение присутствия Бога-Отступника было таким четким, что Растан закусил губу, зажмурился и мысленно затараторил «Огради»: «О Защитник всего сущего, Средоточие Света Немеркнущего и Хранитель душ сыновей и дщерей своих! Молю тебя о спасении вечной души моей от происков Бога-Отступника, рыскающего во Тьме, от слуг его, отринувших служение Свету, и от тех, кого коснулось дыхание Мрака Кромешного! Не оставь меня, Всеблагой Отец, на пороге лютой смерти, не отступись от души моей, живущей служением тебе, избавь от коварства подлого, бед многочисленных и укрепи мою душу и тело, дабы мог я противостоять силе неистовой да соблазнам всяческим…» Молитва читалась легко, истово, и к ее концу Шершень явственно почувствовал, что на него нисходит божественная благодать: ужас, леденящий душу, уступил место бесшабашной храбрости, а холодок, выстуживающий сердце и морозящий разум, – ощущению божественного тепла. вернуться 1 Постолы – вид средневековой обуви. вернуться 2 Белые – дворяне. Черные – простолюдины (жарг.). вернуться 3 Роза – девушка легкого поведения (жарг.). вернуться 4 Ошую – слева. Одесную – справа. вернуться 5 Вседержитель смотрит на меня – расхожее выражение, аналог нашего «везет». вернуться 6 Кожа – знак принадлежности к Гильдии Охранников. На ней нанесены клеймо гильдии, имя и прозвище охранника, а также две-три его приметы. вернуться 7 Щит – в просторечии член Гильдии Охранников. вернуться 8 Рагнар – королевство на северо-востоке от Вейнара. вернуться 9 Желток – в просторечии название золотой монеты. вернуться 10 Скарское – дешевое вино. Несладко пришлось даже теням: открыв глаза и вглядевшись в ночную тьму, Шершень увидел, что они начали сереть и съеживаться. А потом пропали – Бог-Отец, снизойдя в дольний мир, разорвал сплошной черный саван из облаков и на миг показал Растану лик Уны [11]! – Благодарю тебя, о Великий!!! – еле слышно выдохнул брат во Свете, осенил себя знаком животворящего круга и почти сразу же расплылся в счастливой улыбке: на стене, ограждающей городские владения Рендаллов, появился лишний зубец… – Брат Савари… – шепнул лежащий рядом Слива. – Дождались… Почувствовав, что его верный слуга обрел потерянную было силу духа, Вседержитель милостиво прикрыл лик Уны еще одним облаком и вернул в мир нужную братьям во Свете тьму. Мысленно вознеся господу еще одну молитву, Шершень махнул рукой – и пять силуэтов, выскользнувших из подворотни, без особой спешки перебрались через улицу и нырнули во мрак у основания стены. А через мгновение им на головы опустилась веревка с узлами через каждый локоть. – С нами – Бог-Отец! – тихонечко выдохнул Шершень, поудобнее передвинул меч и полез вверх по стене… Несмотря на работу нескольких артелей мастеров, территория особняка Рендаллов все еще хранила следы недавнего мятежа: парк, в который Растан попал после того, как перебрался через стену, оказался завален обломками статуй; фонтан, некогда радовавший глаз домочадцев и гостей графа Грасса, – полон какого-то мусора. А в торце небольшой пристройки, прячущейся в тени высоченного ореха, зиял здоровенный пролом. Кстати, и сам особняк выглядел неважно – добрая половина окон чернела дырами, весь первый этаж оказался обнесен строительными лесами, а на месте балкона второго этажа вообще торчали обломки несущих балок… «Туда?!» – жестом поинтересовался Шершень у брата Савари, показывая на дверь над теми самыми балками. Тот утвердительно кивнул. «А куда идти дальше, знаешь?» Тот снова кивнул. Потом, шевельнув руками, показал на себе весьма немаленький женский бюст и кивнул в сторону дома. «Есть кому показать…» – удовлетворенно усмехнулся Шершень. И мотнул головой – мол, веди… Савари пожал плечами, посмотрел на небо и неторопливо пошел в сторону кордегардии! Душераздирающе зевая и почесывая у себя между ног… «Еще один жонглер… – невесть почему разозлился Растан. – Нет чтобы вести себя как полагается?» Впрочем, приступ злости на подчиненного прошел так же быстро, как и появился: не успел Савари сделать и десятка шагов, как из тени рядом с кордегардией вышел невысокий крепыш с алебардой в руке и лениво поинтересовался: – Тебя че, давно не пороли? – А я что, я ничего!!! – залебезил брат во Свете. – Не спалось. Вот я и решил подышать воздухом… – Так я тебе и поверил… – фыркнул воин. – Завтра гляну самолично. Если окажется, что в саду появились следы твоего «дыхания», – получишь плетей… – Не появились! Слово! – сделав вид, что испугался, Савари заломил руки. – Клянусь Вседержителем!!! При упоминании о Боге-Отце вассал графа Грасса сморщился и сплюнул! Так, как будто брат во Свете помянул Двуликого: – Ладно, вали спать… Завтра поговорим… – Кстати, Лех, как насчет того, чтобы хлебнуть чего-нибудь горячительного? А то на улице зябко, а пить в одно рыло я не привык… – Вот, теперь – совсем другое дело! – ехидно ухмыльнулся воин. – А то «Вседержитель», «Слово»…Надеюсь, ты припас для меня кувшин-другой белогорского [12]? – Эх, если бы… – вздохнул Савари. – Самая обычная медовуха… – Ну ладно, Двуликий с тобой, сойдет. А где? – Э-э-э… Может, лучше показать? Стражник осклабился, и «каменщик», проработавший в особняке Рендаллов целых два дня, повел его к дальнему углу особняка. Дождавшись, пока парочка пропадет из поля зрения, Шершень осенил себя знаком животворящего круга и скользнул к помосту. Стараясь не вылезать из тени. Добрался. Влез. Запрыгнул на обломок балки и исчез в темноте. Мысленно моля Вседержителя, чтобы тот отвел глаза всем, кому не спится… Тот, наверное, смотрел на своих сыновей, не отрываясь: не только Шершень, но и остальные братья во Свете проникли в особняк незамеченными. И, попрятавшись за остатки мебели, принялись дожидаться появления Савари. «Каменщик» вернулся только через полчаса. Слегка покачивающийся и ощутимо пахнущий дешевым пойлом. И, вглядевшись во тьму, царящую в комнате, икнул… – С-с-сав!!! – взбесившись, зашипел Растан. – Ты что творишь, паскуда? Брат во Свете мгновенно протрезвел. И, вытерев со лба пот, жестом поманил Шершня за собой. «Выберемся – отправлю его к братьям-надзирающим. Пусть вправят ему мозги…» – мысленно пообещал себе Растан, выскользнул в коридор и двинулся следом за Савари. Идти оказалось совсем недалеко – «каменщик» осторожно отворил третью дверь справа и скользнул внутрь. Шершень вошел следом, вгляделся в темноту и удовлетворенно хмыкнул: слава Вседержителю, Савари пропил далеко не все мозги. И догадался спеленать не какую-нибудь бабищу, не боящуюся ни Вседержителя, ни Двуликого, а тоненькую, как хворостинка, девчушку лиственей пятнадцати от роду. Увидев склонившиеся над ней фигуры, она перестала мусолить кляп и задрожала мелкой дрожью. – Жить хочешь? – шепотом поинтересовался Растан. Девчушка утвердительно кивнула. – Тогда расскажи, как пройти к покоям графа Грасса… Она вытаращила глаза, а потом одновременно пожала плечами, кивнула и отрицательно мотнула головой. – Не скажешь? – удивился Шершень и демонстративно вытащил из рукава метательный нож. Кивок. Утвердительный. За ним – еще один. Движение ногами, больше похожее на судорогу. И дикий взгляд, полный смертельного ужаса. – Что, не сможешь объяснить из-за кляпа? Еще один кивок. Вернее, несколько… – Покои графа Грасса пострадали больше всего, и говорят, что он ночует где попало… – тихонечко объяснил Савари. Девчушка подтвердила его слова десятком энергичных кивков. – А ты вообще знаешь, где он сейчас? Знала. Согласилась отвести. И пообещала не делать глупостей. Естественно, молча. А когда ей развязали ноги и поставили на пол, рухнула. И еле слышно застонала. «Слишком сильно связал, – мысленно усмехнулся брат во Свете. – Впрочем, а чего с ней церемониться? Все равно доживает последние минуты…» Когда девчушка смогла держаться на ногах, она взглядом показала на дверь и налево. – На черную лестницу… – объяснил Савари. – А на какой этаж? Пленница задумалась, а потом пять раз встала на цыпочки. – Пятый? Кивнула. – Что ж, пошли. Черная лестница особняка Рендаллов таковой только называлась – широченная, с отполированными до блеска каменными ступенями, она отличалась от виденных Шершнем белых только разве что отсутствием окон, разного рода декоративных ниш, гобеленов, картин и статуй. Если бы не дикая смесь из запахов еды, свечей, лампадного масла и нечистот, то он решил бы, что девчушка лжет. Не лгала – этажом выше на одной из ступеней красовалось темное пятно, препротивно пахнущее мочой. На четвертом сиротливо стояло ведро с плавающей в нем тряпкой. А на площадке пятого этажа пол оказался усыпан виноградинками. Наступив на одну из них, Растан недовольно скривился и удивленно уставился на девчушку: увидев его реакцию, она виновато покраснела. «О как! – мысленно восхитился монах. – Значит, ее вина…» Тем временем Савари, вслушивавшийся в тишину за дверью, удовлетворенно мотнул головой, повернулся к служанке и еле слышно шепнул: – Ну, и куда дальше? Девчушка задумчиво посмотрела на Шершня и… показала взглядом вниз! – Ниже? – взбеленился «каменщик». «НЕТ!!!» – замотала она головой. И снова показала вниз. Оказалось, что на свою ногу. Которой пыталась нарисовать схему коридоров… «Прямо до второй развилки. Потом – одесную. Там будет что-то вроде ступенек. За ними – снова одесную, а там то ли вторая, то ли третья дверь ошую…» – перевел ее объяснения Шершень. Потом почесал затылок и спросил: вернуться 11 Уна и Дейр – две луны Горгота. вернуться 12 Белогорское – одно из самых дорогих вин этого мира. – А где дежурят часовые? Ножка начала топать практически без остановок! – То есть чуть ли не у каждого поворота? – нахмурился Савари. Девушка кивнула. – По-другому пройти можно? «Угу… Если пойдете за мной…» – ожесточенно вертя головой, объяснила она. – Пойдем. Но сначала ты расскажешь, куда и как. Только без глупостей, – прижав метательный нож к ее тоненькой шейке, выдохнул Растан. Та кивнула. Но уже без особого ужаса в глазах – видимо, сообразив, что без ее помощи им до Рендалла не добраться. Избавившись от кляпа, девчушка подвигала нижней челюстью, облизнула губы и хрипло прошептала: – По коридорам вам не пройти: на этом этаже слишком много воинов. А если зайти в бельевую, выбраться в окно и пройти по карнизу, то можно дойти до кабинета его светлости. Ночью там никого не бывает. От кабинета можно пройти до опочивальни покойной графини Шаррины. Из нее через анфиладу комнат – до комнаты для пения, там – снова выбраться на карниз… Чем дольше Растан вслушивался в ее слова, тем меньше ему хотелось пробираться к покоям Первого министра короля Неддара по указанному маршруту. И не потому, что он казался надуманным – с этим вроде бы все было в порядке, – просто в хитросплетении коридоров и анфилад, созданном кем-то из предков графа Грасса, мог сломить ногу сам Двуликий. А Шершню и другим братьям во Свете требовалось не только дойти, но и вернуться… «Теперь понятно, почему она успокоилась, – подумал он. – Сообразила, что будет нужна и после того, как…» Тем временем девчушка закончила рассказ и покорно открыла рот. Вставив в него кляп и зачем-то похлопав ее по щеке, Шершень кивнул Савари, вытер вспотевшую ладонь о шоссы, поудобнее перехватил нож и скользнул в открывшуюся дверь. Бельевая оказалась пустой – стопки простыней и пододеяльников, которые должны были лежать на многочисленных полках, исчезли в неизвестном направлении. А на их месте валялись плотницкие инструменты, гвозди и тому подобная дребедень. Очередной раз вспомнив, что в особняке вовсю идет ремонт, а значит, в нем, кроме домочадцев и воинов, живут еще и рабочие, Растан подошел к окну, осторожно отворил створку и выглянул наружу. «Высоковато. Если что – не спрыгнешь. Зато стена – темная, и на ее фоне нас не увидят. Да и карниз широкий – по такому пройдет даже ребенок. Пройдет. Но идти всем сразу – глупо. Надо послать кого-нибудь одного…» Повернувшись к братьям во Свете, он ткнул пальцем в Коттера и приказал: – Слива? Иди-ка, проверь… Тот кивнул, взобрался на подоконник и исчез. Минуты на полторы. А потом вернулся и доложил: – Никого… Можно идти… – Тогда ты первый, за тобой Савари, Кох с девкой, Мотня, Яго и я… Выбравшись на карниз, Шершень посмотрел на небо и поморщился: Двуликий, почуявший появление Вседержителя, решил поинтересоваться тем, что происходит в _его_ [13] ночи, и приказал Уне окинуть взглядом улицы Аверона. Та послушно выглянула из облаков и засияла, как маленькое, но злое солнышко. С ненавистью посмотрев на ее ухмыляющийся лик, Растан мысленно помянул Бога-Отступника самыми нехорошими словами, на ощупь добрался до нужного окна и забрался на подоконник. Белые пятна, плавающие перед глазами, никак не хотели исчезать, поэтому он несколько раз моргнул, шагнул в темноту и… ослеп от страшного удара в лицо. – А вот и последний… – донеслось до него сквозь пелену наползающего небытия. – Замечательно! Связать – и к остальным… Глава 2 Баронесса Мэйнария д’Атерн Шестой день четвертой десятины третьего лиственя Покои для сумасшедших выглядели немногим лучше, чем камера в темнице нашего родового замка: голые стены, покрытые бурыми пятнами, исцарапанный каменный пол, который в последний раз подметали еще во время правления Шаграта Первого, обшарпанная кровать без балдахина, перекошенный колченогий стол, изрезанный ножами табурет и ночная ваза. К моему удивлению, оказавшаяся чистой. Шкафов, ковров, зеркал и тому подобных излишеств не было. Камина – тоже. Впрочем, зачем камины сумасшедшим? Они же не понимают, что огонь жжется? Значит, могут себе навредить. Пахло в этих самых «покоях» соответственно – затхлостью, заплесневелым сыром и гнилью. Ну, и для полного счастья – нечистотами. Единственным светлым пятном во всем этом царстве запустения, освещенном светом одной-единственной свечи, была стопка белоснежных простыней, лежащая на потертом покрывале. «Надо же, новые!» – отрешенно подумала я. И криво усмехнулась… – Его светлость просил передать свои искренние извинения за то, что эту ночь вам придется провести в таких жутких условиях… – раздалось у меня за спиной. – Дело в том, что… – Можете не объяснять… – не оборачиваясь, буркнула я. Потом вспомнила о правилах хорошего тона и добавила: – Я принимаю его извинения… Мажордом пробурчал себе под нос что-то невразумительное, аккуратно положил на стол мешок с кромовскими трофеями и рванул к кровати. Видимо, чтобы застелить мне постель. Любоваться на его сухощавый зад, как, впрочем, и на слащавую физиономию, мне совершенно не улыбалось, поэтому я повернулась к двери, рванула ее на себя и кивнула головой в сторону коридора: – Можете идти: я хочу побыть одна… – Э-э-э… – Вон!!! – Как прикажете, ваша милость! – мажордом изобразил куртуазнейший поклон и, обойдя меня по дуге, выскользнул из комнаты. А через мгновение в дверном проеме возникли двое воинов в цветах Рендаллов: – Ваша милость, его светлость граф Грасс приказал нам вас охранять… – Приказ есть приказ… – стараясь держать себя в руках, выдохнула я. – Охраняйте. Но… находясь в КОРИДОРЕ!!! Почувствовав, что я на грани срыва, они одновременно приложили к груди десницы и исчезли. Благоразумно затворив за собой дверь. На остатках душевных сил я добралась до кровати, упала лицом вниз и, обняв Посох Тьмы, затряслась в беззвучных рыданиях: ощущение абсолютного бессилия, которое я испытала в «Королевском льве», навалилось на меня с новой силой. И в считаные мгновения выстудило душу… _…Еще совсем молоденький, но уже исполненный ощущения собственной важности парнишка, без всякой необходимости прижимающий к бедру меч, церемонно поклонился графу Грассу и звонко доложил:_ _– Ваша светлость! Там – королевская стража… С ордером на арест Бездушного по имени Кром…_ _– Что? Какой, к Двуликому, арест? – непонимающе воскликнула я. – И… в чем его обвиняют?_ _Парнишка равнодушно посмотрел на меня и холодно бросил:_ _– В убийстве дворянина._ _Я недоуменно повернулась к графу Грассу и… онемела: он откинулся на спинку кресла и закинул ногу на ногу с таким видом, как будто собирался смотреть на выступление жонглеров!!!_ _«Ну уж нет. Не дождетесь», – подумала я, выпрямила спину, слегка приподняла подбородок, фыркнула, встала с табурета и неторопливо поплыла к Крому. Разбираться…_ _Посох Тьмы, зажатый в его руке, оказался повернут не той стороной, которая мне была нужна. И я, мысленно попросив у Меченого прощения, еле слышно прошептала:_ _– Покажи Путь, пожалуйста…_ _Он нисколько не обиделся – просто пожал плечами и вытянул Посох перед собой. Да еще и повернул. Так, чтобы мне были видны последние зарубки._ _Я опустила взгляд на иссиня-черную поверхность Пути, испещренную поперечными канавками, и потеряла дар речи: на нем светилась свежим срезом еще одна. Новая…_ _Зачем-то прикоснувшись к ней пальцем, я тяжело вздохнула. Потом встала на цыпочки и заглянула в черные, как Бездна Неверия, глаза:_ _– Ты действительно убил дворянина?_ _Кром кивнул._ _– Зачем?_ _– Их было пятеро. Они сильничали девку. Я услышал крик…_ _«Он бросился ей на помощь! И спас! Как меня! Хотя их было пятеро, а он – один…»_ вернуться 13 В этом мире верят, что время Двуликого – ночь. А Дейр и Уна – его слуги… _Как ни странно, ощущение того, что он спасает кого-то еще, меня слегка покоробило. Но потом я представила себя на месте той девушки и чуть не умерла от стыда._ _Впрочем, заниматься самобичеванием мне было некогда, и уже через мгновение я пыталась вспомнить, как и когда на Посохе Тьмы появлялись новые зарубки._ _Несколько мгновений раздумий – и я почувствовала себя дурой: получалось, что Кром вырезал их только после того, как кого-то спасал. Либо от насилия, либо от неминуемой смерти! В первое мгновение мысль показалась мне слишком безумной: чтобы поверить в то, что слуга Двуликого может рыскать по Горготу в поисках тех, кому требуется защита, нужно было быть юродивой. Но через какое-то время я пришла к выводу, что других объяснений быть не может. И… поверила:_ _– Кажется, я догадалась! Каждая зарубка – это не смерть, а жизнь! Жизнь, которая не оборвалась… Так?_ _Меченый опустил Посох Тьмы и улыбнулся. Одними глазами:_ _– Так…_ _Я ласково провела пальцами по шраму на его щеке, прошептала «спасибо» и повернулась к графу Грассу:_ _– Вы слышали, ваша светлость? Их было пятеро. Они ссильничали девку. Значит, Кром был в своем праве…_ _– Если бы то, что вам рассказал ваш спутник, соответствовало действительности, его бы не искали… – глядя на меня с затаенным превосходством, фыркнул граф. – Значит, он что-то недоговаривает. Или лжет…_ _Я вспыхнула – в чем-чем, а во лжи Кром замечен не был:_ _– Он всегда говорит правду!!!_ _Его светлость равнодушно пожал плечами и перевел взгляд на ожидающего его решения парнишку:_ _– Приведи десятника. Одного…_ _Юноша отдал воинский салют и исчез. А через десяток ударов сердца в комнату скользнул звероватого вида хейсар и… почему-то уставился на меня._ _Странно, но в его взгляде горело совершенно невозможное сочетание чувств – непонимание, осуждение, брезгливость и сочувствие! И это почему-то перепугало меня до дрожи в коленях._ _– Представьтесь! И изложите суть дела… – не дождавшись представления и хоть какого-то намека на вежливость с его стороны, раздраженно рыкнул граф Рендалл._ _Горец с хрустом сжал кулаки и нехотя посмотрел на него:_ _– Силы твоей деснице и остроты твоему взору, ашер! Я – десятник Махри из рода Ширвани…_ _Потом забыл про его существование и шагнул к Бездушному:_ _– Ты – Кром по прозвищу Меченый?_ _По своему обыкновению Кром ограничился кивком._ _– Ты арестован…_ _Слуга Двуликого едва заметно шевельнул бровью:_ _– За что?_ _– За убийство двух дворян…_ _«Двух?» – мысленно отметила я и тут же затараторила:_ _– Они ссильничали девку! А он ее защитил!!!_ _– Прошу прощения, ашиара, но никакого насилия не было: девка утверждает, что ей заплатили аж два желтка и она пошла с ними добровольно…_ _– А под сарафан ей заглядывали? – поморщившись, поинтересовался Кром. – Попробуйте. Она должна до сих пор истекать кровью…_ _Хейсар помолчал несколько мгновений и нехорошо оскалился:_ _– Я сделаю это сам. Даю слово. А потом сообщу об увиденном судье…_ _Меченый утвердительно кивнул:_ _– Я тебя услышал…_ _Потом аккуратно прислонил к стене Посох Тьмы и вопросительно посмотрел на меня:_ _– Ваша милость, вы за ним не присмотрите?_ _– Не присмотрит… – угрюмо буркнул горец. – Ты – ее майягард. Значит, она должна разделить твою судьбу…_ _– Что?! – растерянно воскликнул Кром. – Как это «разделить»?_ _Хейсар пожал плечами и усмехнулся:_ _– Она поклялась Бастарзом, что отдала тебе свое сердце. Доказательство – след от пореза на ее левой руке…_ _– Какое, к Двуликому, сердце? Она сказала, что я ее майягард. То есть спаситель!_ _– Спаситель – это по-вейнарски. А по-хейсарски – владыка сердца. Или есть человек, которому гард’эйт_ [14] _отдает свою жизнь… – объяснил горец._ _– И?_ _– Что «и»? Он отдает СВОЮ жизнь, чтобы жить той, которую Снежный Барс посылает его майягарду…_ _Я похолодела: получалось, что, спрашивая меня про Путь Крома_ [15]_, горец, взявший с меня ту самую клятву, пытался понять, зачем мне становиться гард’эйтом человека, который вот-вот уйдет к Двуликому!_ _Тем временем Кром, побагровев, сорвался с места, в мгновение ока оказался перед хейсаром и взял его за грудки:_ _– Мою судьбу она разделять не будет, ясно? Я не принимал этой клятвы, значит…_ _– Клятвы, данные богам, не нарушают… – даже не попытавшись скинуть со своего нагрудника руки Меченого, вздохнул горец. – Это было ее решение…_ _«Не суди издалека, ибо вблизи все сущее выглядит иначе…» – горько подумала я: прежде, чем называть Крома красивым словом, услышанным в детстве, стоило узнать, что именно оно означает…_ _– Я готов взять на себя кару за нарушение этой клятвы… – оторвав воина от пола, прорычал Меченый. И принялся его трясти так, что у бедняги начали клацать зубы. А когда чуть не вытряс из него дух, вдруг добавил: – Любую кару, слышишь?_ _– Э-это-о – Кля-атва-а Кля-атв, и-илгиз_ [16]_! О-от та-аких не-е отка-азы-ываю-утся…_ _– Мне все равно: она не понимала, о чем говорит!!!_ _Я почувствовала, что вот-вот сгорю со стыда: он меня защищал. Опять. На этот раз – от моей собственной глупости. Причем не перед людьми – а перед богом. А я, вместо того чтобы принять предопределение и подтвердить данное слово, стояла и хлопала ресницами!_ _– Оставь его, Кром! – собравшись с духом, попросила я. – Он прав…_ _– Нет, прав как раз Нелюдь! – подал голос граф Грасс. – Махри! Я, граф Грасс Рендалл, Первый министр короля Неддара Латирдана, подтверждаю слова Крома по прозвищу Меченый: в момент произнесения клятвы баронесса Мэйнария д’Атерн не понимала, о чем говорит. Точно так же, как не понимает этого и сейчас!_ _– Как это? – ошарашенно посмотрев на меня, спросил хейсар._ _– Она – эйдине_ [17]_, Махри… – Граф грустно посмотрел на меня. – Во время мятежа потеряла не только отца, мать и обоих братьев, но и сама чудом избежала смерти…_ _– Кто эйдине, я? – догадавшись, что он имеет в виду, возмутилась я._ _– Увы, я узнал об этом слишком поздно… – не обратив никакого внимания на мое возмущение, вздохнул Рендалл. – Отец леди Мэйнарии, барон Корделл, был моим другом. И я считаю своим долгом сделать все, что можно, для ее скорейшего выздоровления…_ _В глазах хейсара появилось сомнение:_ _– Прости, ашер, но она выглядит нормальной!_ _Граф Грасс прищурился и высокомерно процедил:_ _– Ты сомневаешься в моем Слове?_ _От него повеяло таким лютым холодом, что я поежилась. А горец равнодушно кивнул:_ _– Да, ашер! Клятва Клятв – это шаг. Шаг, на который требуется гораздо больше мужества, чем для того, чтобы сражаться одному против армии или умереть. Ибо, отдавая свое сердце майягарду, человек лишается всего – жизни, души и даже права на свое будущее. Чтобы решиться на такое, мало быть эйдине – для этого надо проникнуться Духом Бога-Воина. И переступить через свое «я»…_ _– Леди Мэйнария! Вы не повторите, от чего вас спас ваш спутник? Только, если можно, коротко и без лишних подробностей, – неожиданно попросил меня граф Грасс._ _Я закусила губу и отрицательно помотала головой._ _– Почему? Вы уже все забыли? Или отказываетесь от своих слов?_ _«Прежде чем говорить – думай. Сказав слово – держи…» – мрачно подумала я. И, чувствуя себя так, как будто пытаюсь шагнуть с башни донжона в пустоту, разверзшуюся под ногами, прошептала:_ вернуться 14 Гард’эйт – дословно «лишенный сердца». То есть тот, кто отдал сердце майягарду. вернуться 15 См. 1-ю книгу. вернуться 16 Илгиз – долинник (хейсарский). вернуться 17 Эйдине – тот, чей дух заблудился в густом тумане. То есть сумасшедший. _– От сторонников графа Иора Варлана, от укуса акрида, от десятка с лишним Серых и приблизительно от такого же количества лесовиков. Но все это – не в один день, а…_ _– Достаточно, – рявкнул Рендалл. Потом повернулся к хейсару и вопросительно приподнял бровь: – Убедился?_ _Горец подошел ко мне, уставился мне в глаза и угрюмо усмехнулся:_ _– Лучше бы ты оказалась ори’дарр’иарой_ [18]_…_ _Потом сплюнул себе под ноги и, не глядя на Крома, приказал:_ _– Пошли, илгиз. Нам пора…_ _Меченый кивнул, провел пальцами по Пути, прислонил Посох к стене и шагнул к двери. А я вдруг поняла, что он уходит не из комнаты, а из моей жизни. Навсегда!_ _Ощущение абсолютного бессилия и приближающейся потери было таким острым, что я не удержалась и всхлипнула:_ _– Стойте!!!_ _– Извини, ашиара, но нам действительно пора… – не глядя на меня, с легким презрением в голосе повторил горец._ _– Я иду с вами. Вернее, со своим майягардом… – вцепившись в налокотник Крома, воскликнула я._ _Тот осторожно расцепил мои пальцы и отрицательно покачал головой:_ _– Не надо…_ _А горец хрустнул костяшками пальцев и мрачно пробормотал:_ _– Эйдине ходят другими путями. Ты остаешься тут…_ …Слезы не помогли. Совсем. Даже наоборот – через какое-то время до меня дошло, что пока я упиваюсь своим горем в особняке Рендаллов, Кром томится в сырой и грязной камере королевской тюрьмы. Причем не один, а в компании с лесовиками, насильниками и тому подобным сбродом. Или – не дай Вседержитель – находится в пыточной, наедине с палачами! Последняя мысль вызвала во мне такой дикий ужас, что я мгновенно оказалась на ногах, подлетела к двери, рванула ее на себя и… уперлась в широченную спину стоявшего за ней воина. – Простите, ваша милость, но выходить из комнаты пока небезопасно… – развернувшись ко мне лицом, густым басом произнес он. – Поэтому, если можно, вернитесь обратно! Проскользнуть между ним и стеной я не смогла – оказалось, что он двигается намного быстрее. Отодвинуть его в сторону – тоже. В общем, чуть не сломав ногти о кольчугу, я попробовала добиться желаемого по-другому: – Мне надо срочно поговорить с графом Грассом!!! – Я передам… – пообещал здоровяк. – Но это будет не скоро – покидать пост я не имею права, значит, смогу это сделать только после того, как сменюсь! – Я что, арестована? – взбеленилась я. – Нет, ваша милость! Просто в доме сейчас небезопасно… Чувствовать себя дурой, которой лгут в глаза, было обидно. Однако шансов переупрямить воина у меня не было, поэтому я фыркнула, развернулась на месте и вернулась к себе в комнату. Думать… Как ни странно, воин не обманул – не прошло и часа, как в дверь постучали. А когда я разрешила войти, на пороге возник граф Грасс собственной персоной. Только вот почему-то бледный, как полотно, в окровавленном и изорванном камзоле и с левой рукой, висящей на перевязи. – Вы хотели меня видеть? – все так же на «вы» поинтересовался он. – Д-да… – кивнула я, не отводя взгляда от заляпанной кровью повязки на его плече. – Ч-что случилось? – Покушение… – устало потер ссадину на скуле он. – Вы ранены? – Ничего особо серьезного. Просто потерял немного крови… Судя по цвету его лица, крови ему пустили достаточно. Поэтому, вместо того чтобы потребовать свободы передвижения, я о ней попросила. Граф криво усмехнулся: – Я не могу дать вам того, что у вас уже есть: вы совершенно свободны! А в эту комнату вас поселили только потому, что я знал о предполагаемом появлении убийц и беспокоился о вашей жизни… – Если вы о них знали, то почему позволили себя ранить? – Их было слишком много, а я не люблю прятаться за спинами своих вассалов… – Ясно… Тогда получается, что теперь, когда убийцы мертвы, а опасность миновала, я могу идти, куда хочу? – Увы, уничтожить удалось далеко не всех. Поэтому в течение нескольких дней дом вам лучше не покидать… – Мне нужно в королевскую тюрьму! И чем быстрее – тем лучше!!! – Если с вами что-нибудь случится, я себе не прощу. Поэтому давайте сделаем так: через час-полтора, когда рассветет, я отправлюсь во дворец. По дороге туда… или обратно я заеду в тюрьму и узнаю, что там с вашим спутником. А вечером вам расскажу… Глава 3 Кром Меченый Шестой день четвертой десятины третьего лиственя От толчка в спину я увернулся без особого труда – увидел, как дернулась тень тюремщика, следующего за мной, и сместился в сторону. Жирная туша, обтянутая начинающей ржаветь кольчугой, не удержала равновесие и упала на колени, выронив из рук окованную сталью дубинку. Я неторопливо подошел к отполированной не хуже моего посоха деревяшке и стопой пододвинул ее поближе к хозяину. А когда тот перестал проклинать скользкий пол, меня и Двуликого, негромко сказал: – Следующий раз сломаю. Тебя… Тюремщик побагровел, вскочил на ноги, угрожающе набычился и зашипел: – Да ты… Да я… Да ты знаешь, что… – А потом прокляну… – бесстрастно добавил я. – Кстати, могу это сделать прямо сейчас… Жирнягу проняло. Причем мгновенно – он прикусил язык, зачем-то оглянулся и отрицательно замотал головой: – Не надо! Я все понял!!! – Тогда веди… Повел. Периодически сбиваясь с шага на бег. Вернее, на то, что он считал бегом. При этом напрочь игнорировал чуть ли не все требования к сопровождению заключенных: вместо того, чтобы сопровождать меня, следуя в нескольких шагах позади, он бежал передо мной и смотрел куда угодно, но не на меня. Во время открывания решеток, перегораживающих лестницу перед каждым следующим этажом, он позволял мне стоять рядом, а открыв их настежь, не запирал, а торопливо уносился дальше. Будь у меня желание его убить или оглушить, я бы сделал это без особого труда. Несмотря на кандалы, сковывающие мне руки за спиной. И во двор выбрался бы тоже без труда, благо забрать связку ключей с тела смог бы даже ребенок. Только вот особого толка в этом не было: чтобы пройти два десятка шагов от входной двери и до внешних ворот по плацу, патрулируемому стражей и простреливаемому со стен, требовалось быть богом. Или невидимкой… Поднимать вверх по лестнице пять-шесть ведер [19] жира, да еще и бегом, было затруднительно. Поэтому к моменту, когда мы добрались до площадки шестого этажа, тюремщик уже не дышал, а хрипел. Однако, вместо того, чтобы остановиться и перевести дух, попробовал вставить ключ в замочную скважину очередной решетки. Увы, не попал – руки тряслись, как во время лихорадки. Стер пот со лба. Потом бросил на пол дубинку (!) и вцепился в ключ двумя руками! Я мысленно восхитился: кажется, такого страха я еще ни в ком не вызывал. «Вызывал…» – тут же мелькнуло в голове. А перед внутренним взором возникла леди Мэйнария. Лежащая в кровати и с ужасом глядящая на меня. Потом я явственно услышал ее «мама!!!» и увидел, как она теряет сознание… Видимо, я ушел в воспоминания слишком глубоко, так как не сразу понял, что дверь уже открыта, а мой сопровождающий тихонечко канючит: – Эй!!! Как там тебя? Нелюдь!!! Идем, а? Я открыл глаза, оглянулся по сторонам, сообразил, что нахожусь в тюрьме, и заскрипел зубами: коротенький отрезок жизни, подаренный мне в самом конце Пути Светлой половиной Двуликого, закончился… Услышав скрип моих зубов, тюремщик почему-то решил, что это – часть ритуала призвания Проклятия Двуликого. И дико перепугался: побледнел, вжался спиной в решетку и принялся безостановочно осенять себя знаком животворящего круга. При этом он с непередаваемой мукой смотрел на валяющуюся рядом со мной дубинку и, не переставая, кусал губы. Мне стало смешно – один из богов королевской тюрьмы боялся! Причем не человека, а слуха, распущенного жрецами Бога-Отступника для защиты его слуг от человеческой неблагодарности! вернуться 18 Ори’дарр’иара – дословно «воин в теле женщины». вернуться 19 Ведро – местная мера веса. Порядка 8 кг. _– Покидая этот храм, ты окажешься один на один с миром, в котором Двуликого считают воплощением зла… – глядя на меня с затаенной грустью, вздохнул брат Арл. – Выжить в этом мире тебе будет непросто. И не потому, что ты недостаточно силен или быстр – просто все то время, которое потребуется тебе, чтобы пройти свой Путь, ты будешь ощущать только два чувства – страх и ненависть…_ _– Мне нет дела до чьих-то там чувств… – подтянув ремешок на правом наруче, угрюмо буркнул я. – Есть я, мой Путь и мир, по которому он пролегает…_ _Жрец выслушал меня все с той же грустной улыбкой и пояснил:_ _– Ты меня не понял! Тебя будут бояться и ненавидеть ВСЕ до единого!!!_ _Я равнодушно пожал плечами:_ _– Главное, чтобы не били в спину…_ _– В спину бить, скорее всего, не будут: гораздо сильнее, чем тебя, они боятся Проклятия Двуликого…_ _– Что за проклятье? – без особого интереса спросил я._ _– Слух, некогда распущенный жрецами Двуликого… – по-мальчишески улыбнулся жрец. – О том, что каждый из вас, Идущих, перед смертью способен воззвать к Богу-Отступнику. А тот, мстя за своего слугу, обязательно предает самой страшной смерти всех, хоть как-то причастных к гибели Идущего._ _– Слухи, не поддерживаемые чем-то реальным, забываются, – подумав, хмыкнул я._ _– Мы его поддерживаем, – нехорошо усмехнулся Арл. – Если, не приведи Двуликий, кто-то из Идущих погибает, мы расследуем обстоятельства его смерти и, при необходимости, становимся орудиями воли Бога-Отступника._ _– Значит, это совсем не слух…_ _– Считай, как тебе больше нравится. Но главное, что именно благодаря ему Идущие перестали гибнуть от ядов, подмешанных в пищу, от ударов в спину и выстрелов из придорожных кустов. Так, мы отвлеклись! На чем я остановился? Ах да: выйдя за эту калитку, ты очень быстро ощутишь, что вызываешь в людях только ненависть и страх. Ощущение пустоты вокруг будет все сильнее и сильнее и в какой-то момент станет настолько невыносимым, что ты задумаешься о смысле своего Пути. Это тоже будет испытанием – если ты справишься со своим отчаянием и найдешь в себе силы, чтобы идти дальше, то на тебя обратит внимание еще и Светлая сторона Двуликого._ _– Мне все равно, кто, когда и почему обратит на меня внимание! Я хочу лишь одного – закончить свой Путь и уйти к родным, – вырвалось у меня._ _Брат Арл нахмурился и с сомнением уставился мне в глаза:_ _– Мне почему-то кажется, что ты еще не готов…_ _– Почему это? – перепугавшись, что он снова отложит начало Пути на месяц, взвыл я. – Хочешь, скажу, о чем ты собираешься говорить дальше? О том, что с какого-то момента каждый шаг моего Пути будет оцениваться и Темной, и Светлой стороной! И что это наложит на меня дополнительную ответственность: если какой-то из них мое поведение вдруг покажется недостойным, то Посмертия я не получу._ _– Ты видишь только одну грань нашей веры – страх, – грустно вздохнул Арл. Потом задумчиво посмотрел на статую Бога-Отступника и… тряхнул головой: – Ладно, иди: я сделал для тебя все, что мог. Остальное поймешь… или не поймешь сам._ _От него веяло сочувствием. Искренним и до ужаса сильным. Я прикоснулся левой рукой к медальону, сделал шаг к калитке и… остановился:_ _– Спасибо. Я ценю твою помощь. Просто… я мертв. Уже давно. И безумно устал от того, что ты называешь жизнью._ _– Что ж, быстрого Посмертия тебе, Идущий! – выдохнул жрец. И добавил что-то непонятное: – И благословения Светлой половины Двуликого._ – Иду, – стряхнул с себя оцепенение я и вошел в грязный и жутко воняющий нечистотами коридор. С душераздирающим скрипом закрылась дверь. Глухо лязгнул задвигающийся засов. Щелкнула дужка навесного замка, и из малюсенького смотрового окошка раздался облегченный вздох. «Ну да, довел. И почти без проблем…» – мысленно усмехнулся я, растер слегка затекшие запястья и обвел взглядом камеру, в которой мне предстояло дожидаться суда. Десять на двенадцать локтей. Испещренные надписями и рисунками каменные стены. Небольшое зарешеченное окошко под самым потолком. Четыре ряда узких трехъярусных нар. Нависающий над головой потолок и зловонная дырка в полу в дальнем правом углу камеры, если смотреть от входной двери. Кстати, над этой самой дыркой в позе орла восседал седовласый мужик с покрытым оспинами лицом. И при этом грозно хмурил брови. Видимо, чтобы выглядеть как можно страшнее. Мельком отметив, что он держится уж очень уверенно, я оглядел остальных сокамерников и мысленно восхитился: меня подселили к Серым! У большинства которых наверняка хватало причин, чтобы не любить слуг Двуликого. Тем временем седовласый опростался, подтерся куском тряпки, встал, подтянул штаны и царственно прошел в левую половину камеры. Потом сел на _белые_ [20] нары, скрестил руки на груди и соизволил меня заметить. Видимо, его взгляд был каким-то знаком, так как с места над его головой тут же раздался голос кого-то из первачей [21]: – Обзовись… – Кром Меченый. Нелюдь, – буркнул я и неторопливо двинулся к единственному ложу, которое, по мнению Роланда Кручи, мог занимать в камере настоящий мужчина. Радость, мелькнувшая в глазах местного головы [22] после моего представления, куда-то улетучилась. Уступив место удивлению: – Ну, и куда ты прешься, отрыжка Двуликого? Предложение было слишком длинным – на слове «отрыжка» я оказался рядом с ним. И, наклонившись, вцепился пальцами правой руки в его правую ключицу. Хрустнуло. Плечо седовласого опустилось на половину ладони ниже. А мои пальцы переместились на шею. Весил он чуть больше годовалого кабанчика. Поэтому я без особого труда сдернул его с нар и легонечко встряхнул: – Ты что-то сказал или мне послышалось? Начавшийся было ропот как отрезало – первачи ждали реакции своего головы. Ибо в моих словах прозвучал _вызов_. _«Вся жизнь Серых – борьба за место под Дейром,_ – утверждал Круча. – _Со дня вступления в братство Пепла они рвутся вверх. По головам друзей и врагов, по локоть, если не по шею в крови. Они быстро отвыкают бояться смерти, поэтому, общаясь с ними, всегда жди удара. В горло, в спину, в пах. И никогда не показывай своего страха…»_ Роланд оказался прав: несмотря на то, что седовласый задыхался у меня в руке и был не в состоянии пользоваться своей правой рукой, он все-таки ударил. Левой. Метя мне в подреберье. Я был готов и встретил его руку весьма жестким блоком. А когда выпавшая заточка звякнула о каменный пол, сломал ему еще и вторую ключицу: – Ты – слаб. Значит, твое место – на _ветке_ [23]. Серого перекосило от бешенства. Но вымолвить хотя бы слово он не смог – чтобы он не смог позвать на помощь, я чуть сильнее сдавил пальцы, а когда он начал хрипеть – отшвырнул его к двери: – Доползешь. Сам. Бросок удался на славу – седовласый ударился головой и потерял сознание. А я, повернувшись к остальным Серым, нехорошо ухмыльнулся: – Посох у меня отобрали. Но я неплохо забираю души и без него. Как я и предполагал, со сменой главы смирились далеко не все – несколько самых близких друзей седовласого решили устроить мне встречу с Уной [24]. Естественно, не сразу, а под утро, когда, по их мнению, я должен был сладко спать. Одеял в камере не было, поэтому, скорее всего, мне на голову должны были набросить чью-нибудь рубашку, а потом – как рассказывал Круча, – перехватив сухожилия на локтях и под коленями, втоптать в пол. Увы, вместо сна я предпочел погрузиться в себя [25] и впасть в ту самую полудрему, пребывая в которой можно было услышать даже биение сердца находящегося рядом человека. вернуться 20 Белые нары – название самого «почетного» места в камере. вернуться 21 Кром здесь использует жаргон Гильдии Охранников. вернуться 22 Голова – командир отряда охранников. вернуться 23 Место на ветке – то есть над отхожим местом. вернуться 24 Встреча с Уной – аналог нашего выражения «устроить темную». вернуться 25 Погружение в себя – местное название медитации. _Движение_ – момент, когда лежащий надо мной Серый свесил голову вниз, чтобы посмотреть, в каком положении я сплю, – удалось увидеть чуть ли не раньше, чем оно началось. И, вскинув руку, схватить первача за сальные волосы. Рывок на себя – и он, взмахнув конечностями, смачно шлепнулся на пол между нарами. – Темной половины Двуликого нет. Я за нее, – зловеще прошептал я, перекатился на бок и одним ударом проломил ему грудину. Потом вырубил лежащего рядом соседа, встал, стряхнул со второго яруса соседних нар еще одну «жертву бессонницы» и сломал ей оба предплечья. Потом неторопливо сел, вгляделся в темноту, почесал грудь и спокойно улегся на место. Стараясь, чтобы в каждом моем движении чувствовалось как можно больше «лени»: _«Слабого смешивают с прахом. Равному вцепляются в глотку. А того, кто в несколько раз сильнее, – боготворят…»_ Не знаю, как насчет боготворения, но все остальные «жертвы бессонницы» тут же сделали вид, что спят. А парочка особо пугливых довольно убедительно засопела. Я пожал плечами, закинул руки за голову и сладко потянулся: – Тем, кто не угомонился: следующего лишу Души… К часу горлицы [26], когда я основательно устал от созерцания досок над головой, за дверью камеры раздалось какое-то странное шкрябанье. И я, оторвав голову от подложенной под нее руки, вопросительно уставился на соседа слева. Тот начал было чертить отвращающий знак, но потом решил, что мне это может не понравиться. И побледнел: – Еду несут… Но до нас доберутся еще не скоро… Я прислушался к своим ощущениям, понял, что изрядно проголодался, и криво усмехнулся, вспомнив, что кормят в тюрьме явно не разносолами. Так оно, в общем-то, и оказалось – когда в смотровое окошко просунули одиннадцать порций того, что тут называли едой, и я почувствовал их запах, меня аж перекосило: перед тем, как попасть в котел, все ингредиенты блюд успели основательно подгнить… В общем, для того, чтобы отдать должное такой еде, пришлось вспоминать Кручу и его рассказы о днях, которые он когда-то провел в этой самой тюрьме: _– Кормят в ней омерзительно. В первые дни тебе кажется, что лучше умереть, чем вталкивать в себя эту дрянь. И ты не ешь, надеясь, что тебя скоро выпустят и что этот кошмар закончится. А зря – три-четыре дня без еды – и ты начинаешь слабеть. Сначала эта слабость почти не чувствуется – твои руки еще способны гнуть подковы, а ноги могут проломить ребра трехгодовалому быку. Но вскоре голод, холод, тошнотворный смрад и почти полная неподвижность превращают твои мышцы в расползающиеся под пальцами тряпки. А когда ты, наконец, понимаешь, что надо есть то, что дают, и начинаешь как можно больше двигаться, оказывается, что уже слишком поздно._ Я поел. За себя, за седовласого и за соседа с проломленной грудиной. Потом бросил опустевшие плошки на пол, чтобы кто-нибудь из сокамерников вернул их разносчику, и улегся на спину, решив заняться упражнениями без движений [27]. Сцепил кисти перед грудью и напряг руки, пытаясь разорвать захват – двадцать ударов сердца – напряжение, десять – отдых, потом – снова напряжение. Повторил три десятка раз. Потом свел ладони и начал их сжимать. Перед животом, над грудью и над головой… Упражнения придумывались и делались легко. Однако через некоторое время я сообразил, что если продолжу в том же духе, то основательно вспотею, а с возможностью выкупаться в тюрьме как-то не очень. Пришлось слегка уменьшить напряжение и увеличить отдых. Такой вариант оказался лучше – кровь по жилам я разогнал, а взмокнуть – не взмок. Кстати, оказалось, что тренировка здорово ускоряет крайне неторопливое течение времени: к моменту, когда я перешел к мышцам ног, тень от решетки успела проползти от левого торца двери до моих нар и приготовилась перебраться на стену… Когда моя фантазия иссякла и я на полном серьезе решил начать все сначала, за дверью раздалось знакомое шкрябанье. «Опять кормить?» – мысленно спросил себя я. И не угадал: оказалось, что это пришли за мной. – Ну, где тут у вас Нелюдь? Вытащите его в коридор… – распахнув дверь, рявкнул незнакомый мне тюремщик. Я удивленно приподнял бровь: судя по постановке вопроса, тюремщик был уверен, что ночью меня основательно покалечат. Впрочем, через пару мгновений раздумий подозрения в некоем умысле отпали сами собой – я, _черный_, мог попасть в камеру только к таким же простолюдинам. Законопослушных граждан тут было немного. Значит, в камере должны были оказаться либо лесовики, либо городские члены братства Пепла. И у тех и у других хватало оснований для большой и искренней нелюбви. Значит, особой разницы, куда меня подселять, не было… – Ну, и где он там? – не дождавшись реакции моих сокамерников, сидящих тише воды и ниже травы, заревел тюремщик. И от души шарахнул дубинкой по двери. – Иду… – Я встал, неторопливо вышел в коридор и вопросительно уставился на низкорослого, но довольно-таки широкоплечего здоровяка. Тот довольно резво оценил мой рост, стать, почесал затылок и… усмехнулся: – Выжил? Я кивнул. – Ха! Жмых удавится!!! Впрочем, тебя это не касается… Давай-ка, повернись лицом к стене и вытяни руки назад! Повернулся. Вытянул. Дождался, пока он защелкнет замок на кандалах, и двинулся в сторону лестницы. В отличие от вчерашнего толстяка, этот не пытался показать на мне свою силу – шел в нескольких шагах позади и нес какую-то ерунду про свое близкое знакомство с одним из «самых известных слуг Двуликого». Я не прислушивался – пытался понять, что меня ждет впереди… Оказалось, что впереди – встреча с королевским дознавателем. Или, как их обычно называли в народе, крысой. Не знаю, как остальные, а тот, которому поручили расследовать мое дело, на крысу не походил совсем. Тонкий, костистый и чрезвычайно длинный нос, маленькие глазенки, прячущиеся под безволосыми надбровными дугами, лысое темя, жалкие остатки волос на затылке и на редкость тоненькая шейка делали его похожим на дятла, готовящегося вбить клюв в податливую древесину. – Это ты, что ли, Кром по прозвищу Меченый? – оглядев меня с ног до головы, желчно поинтересовался он. Я кивнул. – Интересно, чем это ты так приглянулся десятнику Мехри из рода Ширвани? – Махри… – поправил я. Глаза «дятла» удовлетворенно блеснули: – Хм! Интересно, интересно… Что интересного было в том, что я запомнил имя этого хейсара, я не понял. Но предпочел промолчать. – И при каких обстоятельствах вы познакомились? – не дождавшись реакции на свое замечание, спросил дознаватель. Смысла не отвечать на этот вопрос я не видел, поэтому пожал плечами и усмехнулся: – Он меня арестовал… – И все? – Угу… – А почему он проявляет такое деятельное участие в твоей судьбе? Что скрывается под словами «деятельное участие», я не знал и вопросительно приподнял бровь. «Дятел» понял. И снисходительно объяснил: – Вместо того чтобы отдыхать после суток, проведенных во главе патруля на городских улицах, вышеуказанный Махри из рода Ширвани отправился на улицу Сломанных Снопов, нашел дом девицы Даурии и отвез ее не к кому-нибудь, а к лекарю Тайной службы его величества! – И? – Надеешься на помилование? – удивленно поинтересовался дознаватель и жизнерадостно расхохотался. Отчего его «клюв» запрокинулся вверх и уставился в потолок. – Скорее, на справедливость… – подумав, высказался я. – Похвально, похвально… – перестав хохотать, ухмыльнулся «дятел». – Не так часто встретишь человека, готового отвечать за свои поступки. Что ж, не буду тебя мучить неизвестностью: в результате осмотра, проведенного мэтром Диниссом, установлено, что девица Даурия действительно подверглась насилию. Соответственно, сразу после осмотра ее препроводили к нам, и в настоящее время она находится в одной из пыточных – рассказывает палачам об обстоятельствах, вынудивших ее лжесвидетельствовать против тебя… вернуться 26 Час горлицы – с 10 до 11 часов утра. вернуться 27 То есть в статике. У меня отлегло от сердца: хейсар сдержал слово, данное долиннику, да еще и слуге Двуликого. Видимо, облегчение, которое я испытал, как-то отразилось на лице, так как «дятел» по-птичьи склонил голову к плечу и удивленно поинтересовался: – А что тебя, собственно, так радует? Да, убивая того, кто ее ссильничал, ты был в своем праве. Но второй-то не виноват! Значит, на тебе убийство дворянина. И не просто убийство, а совершенное оружием _белых_ – мечом! – Второго убил не я, а его друг… «Дятел» откинулся на спинку кресла и ошалело уставился на меня: – Не смеши! Ты хочешь меня убедить, что они настолько ошалели от вида прелестей девицы Даурии, что стали рубиться друг с другом?! – Нет. _Белый_ в желто-серых цветах бросил в меня нож. А когда понял, что промахнулся, выхватил меч и прыгнул в атаку. Из-за спин своих товарищей… Тот, которого он зацепил, просто не увидел его удара и нарвался на него… Сам… – Складно излагаешь… Я аж заслушался! – Я не лгу. Осмотрите рану на его шее. Любой воин, знающий, с какой стороны браться за меч, расскажет вам, откуда пришелся удар. – А какой смысл? У меня восемь… нет, девять свидетелей! И все девять готовы поручиться честью, что его убил ты. Мечом, выбитым из рук барона Фарко Эддиера. Я криво усмехнулся: – Простите, но их слова – наглая ложь. Я могу это доказать прямо сейчас. Раз вы говорите, что они готовы поручиться честью, значит, все они – дворяне. Девку ссильничали на задворках, где _белые_ не появляются никогда. А если бы и появились, то вместо того, чтобы смотреть на происходящее, вмешались бы в бой. Или постарались бы остановить насилие. Опять же, я – простолюдин и не имею права на меч. Что я, совсем дурак – идти на смерть ради какой-то девки? «Дятел» раздул ноздри, прищурил глаза и в мгновение ока стал похожим на грифа: – Решил позапираться? Зря: приговора это не изменит, зато доставит тебе массу пренеприятнейших ощущений… Глава 4 Брат Ансельм, глава Ордена Вседержителя Седьмой день четвертой десятины третьего лиственя К вечеру ощутимо похолодало, и к концу Покаяния [28] брат Ансельм, как и все остальные монахи, облаченный в одну только власяницу [29], начал замерзать. Не помогали ни войлочный коврик, предусмотрительно постеленный под ноги, ни струя теплого воздуха, вырывающаяся из неприметной дыры в полу и согревающая колени, ни довольно крепкое тирренское вино, стараниями Бенора оказавшееся в чаше вместо предписанной ритуалом колодезной воды. «А ведь когда-то я считал, что холод – это испытание Духа. И искренне радовался, что способен часами молиться, стоя на коленях на покрытом изморозью каменном полу… – дочитав последние слова проповеди, угрюмо подумал глава Ордена Вседержителя. – Каким же я был наивным!» Тем временем хор мальчиков-послушников тоненько затянул «Славься, Вседержитель, в веках», и коленопреклоненная паства, на миг забыв о существовании брата Ансельма, в едином порыве перевела взгляды на писаный лик Бога-Отца. Вседержитель стоически выдержал их мысленную мольбу о прощении, спасении и направлении на путь истинный и от мироточения воздержался. Видимо, не увидел в очередном дне, прожитом его паствой, ничего особенного. Паства опустила взгляды и вздохнула. А потом слитно грянула последнюю строку исполняемого гимна. То ли для того, чтобы согреться, то ли чтобы поддержать певцов. Могучий рев полутора сотен луженых глоток вознесся к куполу центрального зала Обители и, отразившись от многочисленных фресок с изображением жития господня, затих. И в этот же самый момент пропал и последний лучик солнца, освещавший божественный лик через малюсенькое окошечко под самым куполом. Мысленно похвалив себя за идеально точное следование церемонии, брат Ансельм медленно оторвал правую длань от Изумрудной Скрижали и торжественно произнес: – Да разгонит Тьму Неверия Истинный Свет, сияющий в наших душах, братья! – Во имя Господа!!! – патетично воскликнули монахи. И гордо вскинули головы, словно представляя, как освещают наступившую Тьму светом Веры. Впрочем, почему «словно»? Они действительно представляли. Все до единого. Ибо истово верили в то, что люди созданы Богом-Отцом именно для того, чтобы мир не поглотила Ночь. В нише справа еле слышно чиркнуло кресало. И пламя свечи, зажженной рукой брата Магнуса, осветило белую власяницу брата Ансельма и его одухотворенное лицо… Как обычно, последнее мгновение проповеди глава Ордена использовал во весь перестрел [30]: в полутора сотнях восторженных взглядов успел углядеть аж три сомневающихся! И мысленно поморщился: братьев-надзирающих, работавших с этой троицей, требовалось наказать. Если, конечно, в их действиях не было _умысла_… Не успели Врата Света сомкнуться за его спиной, как на плечах возникла меховая накидка. Закутавшись в нее поплотнее, Ансельм чуть не застонал от удовольствия – она оказалась подогретой! – Ваше преподобие, позвольте, я помогу вам обуться? – сложившись в поклоне, поинтересовался брат Бенор. – Разрешаю… – Глава Ордена Вседержителя вдел ноги в горячие войлочные постолы. – Ветер с полуночи. И небо затягивает облаками… – встав с коленей, доложил помощник. – Значит, ночью, скорее всего, пойдет дождь, а под утро подморозит. Поэтому я позволил себе растопить камин в вашей опочивальне… – Правильно сделал, – улыбнулся Ансельм, представил себе жар, идущий от полыхающих бревен, и, сорвавшись с места, быстрым шагом двинулся по коридору. Брат Бенор засеменил следом. И, понизив голос, виновато вздохнул: – У сестры Кании начались дни очищения. Сестра Карина это подтвердила. Вы были заняты, и я взял на себя смелость поднять к вам в покои сестру Одалию. Глава Ордена Вседержителя остановился, вопросительно изогнул бровь и уставился на помощника: – Одалия – это которая? – Та, которую вы изволили назвать светоносной [31]… Вспомнив волнующие изгибы фигуры этой воистину светоносной сестры, глава Ордена ощутил, как в его чреслах начинает разгораться огонь. – А она _готова_? – спросил он, заранее зная ответ. – Да, ваше преподобие! Брат Годрим закончил с ней еще в обед, и теперь она жаждет одарить вас теплом своей души… – Тогда поспешим, – усмехнулся брат Ансельм. – Негоже заставлять девушку ждать… Без малого четыре сотни шагов, разделяющих главный зал Обители с покоями главы Ордена, Ансельм преодолел за считаные минуты. И, влетев в услужливо распахнутую Бенором дверь, аж застонал от удовольствия: в покоях было жарко! Скинув с плеч накидку и стряхнув постолы, он подскочил к столу, подхватил кубок с белогорским и сделал несколько глотков: – Славься, о Вседержитель! – Воистину… – эхом отозвался брат Бенор. – Ужин, как обычно, потом… – поставив кубок на место, выдохнул Ансельм, в два прыжка оказался рядом с дверями в опочивальню, рванул их на себя и чуть не задохнулся от восхищения: на черных, как ночь, простынях сияло молочно-белое пятно – девичье тело, достойное быть воспетым в балладах самого маэстро Бенуа. Представив Золотой Голос Белогорья, пялящийся на _его_ Одалию, брат Ансельм почувствовал ревность. И мысленно прошипел: «Ну уж нет! Пусть воспевает кого-нибудь еще. А я как-нибудь обойдусь без его песен о моей женщине…» Тем временем сестра Одалия, игравшаяся с непослушным локоном, как бы невзначай коснулась им самого кончика темно-коричневого соска и, подняв взгляд на хозяина опочивальни, облизала острым язычком ярко-алые губы. Ансельм сглотнул, рванул ворот власяницы… и почти сразу же почувствовал, как под его коленями проминается покрывало, как его взгляд тонет в глазах светоносной сестры, а в пальцах его правой руки трепещет теплая, тяжелая и упругая девичья грудь. вернуться 28 Покаяние – вечерняя проповедь. вернуться 29 Власяница – длинная рубашка из волос или козьей шерсти. вернуться 30 Во весь перестрел – выражение, аналогичное нашему «на всю катушку». вернуться 31 Светоносная – местное прозвище блондинок. – Ты сводишь меня с ума… – хрипло выдохнул он, склонился над девушкой и впился в ее губы поцелуем… Губы сестры Одалии пахли земляникой. И не только пахли – лобызая их, Ансельм явственно чувствовал сладость свежесобранных ягод и наслаждался их вкусом. Ощущения были такими волнующими, что он уделил губам Одалии целую вечность. И оторвался от них только тогда, когда понял, что _его_ женщина пытается отстраниться. Отпустил. Перевел дух. Увидел рядом темный, почти черный сосок и вдруг сообразил, что все время, проведенное рядом с этим роскошным телом, ограничивался одними только поцелуями! Смял грудь. Медленно развел в стороны молочно-белые колени. Скользнул рукой к лону и вдруг ощутил на языке легонький, едва ощутимый привкус мяты… «Несушка» [32]?! – мгновенно оказавшись на ногах, мысленно взвыл он. И… поймал удовлетворенный взгляд сделавшей свое дело девицы! – Годрим, паскуда! – зарычал он. – Сгною!!! – Если успеешь… – усмехнулась сестра Одалия и… демонстративно свела колени! Глава Ордена рванул ее голову на себя, развел пальцами веки и криво усмехнулся: даже в свете догорающих свечей было видно, что белок обоих глаз красавицы испещрен «звездами забвения» – алыми точками на месте полопавшихся жил [33]. – Ну да! Мне осталось минут пятнадцать-двадцать. От силы – полчаса… – кивнула Одалия. – Так что тащить к палачам бессмысленно: я уйду к Вседержителю раньше, чем они до меня дотронутся… – Ты уйдешь к Двуликому, дура!!! – взбесился Ансельм. – Да какая разница? – усмехнулась она, игриво убрала со лба непослушную прядь и заложила ее за ухо. – Главное, что ты отправишься следом за мной… – В помаде – «Поцелуй Черной Вдовы»? – уточнил Ансельм. – Он самый. – Девушка провела язычком по губам и ехидно сморщила носик. – И этот поцелуй был последним поцелуем в твоей жизни… Скажи, тебе сейчас, наверное, жутко страшно? – Не последний. И не страшно, – оскалился глава Ордена Вседержителя и снова припал к губам сестры Одалии! Та затрепыхалась, попыталась вырваться – но не тут-то было: Ансельм был намного сильнее. Поэтому насладился мягкостью ее губ, нехотя оторвался, дал ей отдышаться и припал губами к соску. Поцеловал. Почувствовал, как тот начал пробуждаться, и ухмыльнулся: – И даже не предпоследний… – Противоядия к «Поцелую Черной Вдовы» нет!!! – пытаясь отстраниться, взвыла девушка. – Нет… – удержав ее на месте, согласился он. А потом заставил ее развести колени: – Однако к нему можно привыкнуть. Сестра Одалия ошиблась – первые признаки приближающейся к ней смерти Ансельм почувствовал только минут через сорок. К этому времени он успел удовлетворить свою похоть всеми известными ему способами, поэтому, ощутив, что девушку начало трясти, нисколько не расстроился – спокойно встал с кровати, отогнул в сторону ковер и скинул истерзанное тело на каменный пол. – Ты… все равно… умрешь… – зачем-то прикрыв одной ладонью лоно, а второй – искусанную грудь, прошептала девушка. – Умру, – кивнул монах. – Но не сегодня. Кстати, ты была восхитительна! Я буду помнить о тебе всю свою очень долгую жизнь. – Тварь!!! Изверг!!! Животное!!! – Ты повторяешься. Придумай что-нибудь еще. – Я тебя ненавижу!!! – И это ты уже говорила… Девушку выгнуло дугой. Несколько мгновений она билась в судорогах и исходила пеной, а потом, не успев толком перевести дух, прохрипела: – Да падет на тебя Проклятие Двуликого!!! Один из желто-серых клочьев пены, сорвавшись с ее губ, упал на пол в полутора пальцах от ковра. Брат Ансельм вскочил, на всякий случай отодвинул его к стене, вернулся на кровать и с сочувствием посмотрел на Одалию: – Открою тебе страшную тайну: богам нет дела ни до нас, ни до наших бед. Приблизительно так же, как и нам нет дела до проблем муравьев или кузнечиков. Говоря иными словами, для богов мы слишком ничтожны, чтобы у них появилось желание прислушиваться к нашим мольбам. – Ты богохульник!!! – Угу. И это – лучшее доказательство того, что я прав: если Вседержителю нет дела до мыслей главы своего собственного Ордена, то на остальных ему вообще наплевать! – Тебя про… проклянут все бо… боги Горгота!!! – закатив глаза, прошипела девушка. И забилась в новом приступе. На этот раз – в намного более сильном, чем первый: ее ломало так, что Ансельму пришлось спрыгнуть с кровати, связать ей руки и заткнуть рот, чтобы ее вопли не перебудили всю Обитель. Справился. Невесть как умудрившись не перемазаться в пене. Потом выждал, пока она придет в себя, и усмехнулся: – Как видишь, до сих пор не прокляли… Кстати, третий приступ будет еще более болезненным… Сестра Одалия помертвела и… заплакала! Сразу превратившись из красавицы в жуткое зареванное чудовище. Впрочем, отворачиваться от нее было еще рано: Ансельм опустился на колено, вытащил из-под кровати небольшой сундучок, достал из него склянку с плотно притертой крышкой и показал ее сестре Одалии: – Посмотри-ка сюда! Это – «Касание Безмолвия». В отличие от «Поцелуя Черной Вдовы», оно убивает мгновенно и абсолютно безболезненно. Если скажешь, кто тебя послал, – я подарю тебе легкую смерть. Через два часа после смерти сестры Одалии глава Ордена Вседержителя, наконец, отлип от зеркала и облегченно перевел дух – «звезды забвения» так и не появились. – Моя предусмотрительность очередной раз спасла мне жизнь, – удовлетворенно выдохнул он, заглянул в опустевший кувшин и заревел: – Бе-е-ено-о-ор!!! Через десяток ударов сердца дверь еле слышно заскрипела, и в комнате возникла сгорбленная фигура его правой руки: – Да, ваше преподобие? Вглядевшись в глаза монаха и не увидев в них ни любопытства, ни возмущения, ни жалости к валяющемуся на полу бездыханному телу, Ансельм мысленно похвалил себя за правильный выбор помощника и отрывисто бросил: – Распорядись, чтобы накрыли на стол. Убери труп. Потом пригласи ко мне в кабинет Рона и Ламма. Бенор сложился в поклоне и пропал. Так, как будто его и не было. Еще раз заглянув в зеркало и придирчиво осмотрев белки глаз и внутреннюю поверхность век, Ансельм привычно осенил себя знаком животворящего круга, посмеялся над въевшимися в плоть привычками и пошел одеваться – представать перед иерархами в чем мать родила было бы верхом неуважения. Прежде всего, к самому себе. Оделся. Обулся. Вышел из опочивальни, задумчиво уставился на мерную свечу и по-простецки почесал затылок: дело шло к полуночи, то есть иерархи, скорее всего, уже спали. – Ничего, проснутся. Я же не сплю! – Он невесть в который раз за вечер посмотрел на свои пальцы и окончательно успокоился: трястись они перестали. Совсем. Значит, Темная половина Двуликого, заглянувшая в Обитель, наконец-то убралась восвояси. – Ваше преподобие, ужин сейчас принесут! – вынырнув из-за портьеры, доложил Бенор. – Вы позволите проводить вас в трапезную? – Дойду сам. Займись телом в опочивальне. Помощник кивнул и исчез за дверью. А Ансельм, почесав скулу, подошел к окну и уставился на факел, торчащий из держателя у входа в исповедальню. «Ну вот, опять кто-то почувствовал себя виноватым… – криво усмехнулся он. – Небось, возжелал скоромного или кому-то позавидовал. А отец-исповедник должен просыпаться и нестись через всю Обитель, чтобы выслушивать бред, который не стоит и гнутого копья [34]. Муравьи, воистину муравьи. Впрочем, о чем это я? Эти мелкие проблемы – их жизнь! А пока они ими живут, мы, боги, можем делать все, что захотим…» Глава 5 Кром Меченый Седьмой день четвертой десятины третьего лиственя Вторая ночь в тюрьме тянулась бесконечно долго. Я таращил глаза в темноту, прислушивался к происходящему в коридоре и холодел от любого звука, доносившегося через смотровое окошко. вернуться 32 «Несушка» – местное выражение. Аналог нашего «человек с двойным дном». вернуться 33 Жила – местное название кровеносных сосудов. вернуться 34 Копье – мелкая серебряная монета. Нет, криков пытаемых до шестого этажа не доносилось. Однако для того, чтобы покрыться холодным потом, мне хватало скрипа открывающихся решеток, голоса какого-нибудь тюремщика и даже чьего-нибудь приглушенного кашля. «За мной…» – обреченно думал я и невесть в который раз с момента окончания допроса вспоминал Роланда Кручу и его рассказ о королевских палачах и способах, которые они используют для того, чтобы сломать арестанта. – _Знаешь, я не верю в то, что человек, попавший в руки палача, способен что-либо утаить… – глядя в пламя костра невидящим взглядом, глухо пробормотал он. – Эти люди – настоящие мастера своего дела. Они способны заставить тебя признаться даже в том, что ты никогда не делал._ _– Что, оговорить себя? – недоверчиво спросил я._ _– И себя, и друзей, и родственников, – не глядя на меня, угрюмо буркнул он. – Причем так, как надо ИМ._ _Я представил себе, что оговариваю Ларку, и фыркнул: Роланд говорил чушь. Причем редкостную._ _Услышав мое фырканье, Круча зябко повел плечами, потом подкинул в костер пару поленьев и посмотрел на меня… с сочувствием:_ _– Порог тюрьмы – это грань между двумя мирами. Миром живых и миром мертвых. Те, кто ее переступают, в одночасье лишаются всего того, что считали жизнью, и довольно быстро начинают растворяться в безвременье._ _Последнее предложение звучало слишком красиво, чтобы в него можно было поверить. И я улыбнулся:_ _– А вместе с ними, конечно же, растворяются их мужество, умение переносить боль и все остальное._ _Роланд… кивнул:_ _– Да. Именно так! Только смеяться тут я бы не стал. Не над чем: тюрьма – это действительно другой мир. Первое, что ты ощущаешь, оказавшись в камере, это отсутствие времени: минуты тянутся, как часы, а часы превращаются в вечность. И это – не пустые слова: в королевской тюрьме окна есть только на шестом этаже. А те, кто оказывается на первых пяти или в подземельях, не видят ни смены дня и ночи, ни смены времен года… Чем очень неплохо пользуются палачи…_ _– Каким образом?_ _– Душа любого человека чем-то похожа на здание. То, что он видит вокруг себя – небо, землю, солнце и даже людей, – это фундамент. Жизненный опыт, навыки, знания и черты характера – это стены. Вера в богов – крыша. Так вот, прежде чем заняться твоим телом, палачи вдребезги разрушают это здание. А потом берутся за обломки…_ _– Н-не понял?_ _– Ты привык есть дважды или трижды в день? Там тебя будут кормить один раз в сутки. Или раз в два дня. Причем промежутки между кормлениями будут разными. Чтобы хоть как-то ориентироваться во времени, ты начнешь обращать внимание на смену тюремщиков и… ничего не добьешься: их меняют, как Двуликий на душу положит. Попытка прислушиваться к своим потребностям тоже ничего не даст – в этом мире ты не сможешь нормально двигаться. Поэтому твое тело не будет уставать и требовать сна._ _– А что, потерять ощущение времени так страшно?_ _– Само по себе – нет. Поэтому одновременно с этим тебя заставят забыть об окружающем мире, научат опасаться людей и лишат возможности думать о чем-то, кроме пыток. – Круча поскреб подбородок, вгляделся во тьму между деревьями и сплюнул: – Если ты не совершил ничего из ряда вон выходящего, то между сообщением о том, что тобой займутся палачи, и встречей с ними обычно проходит несколько дней. Все это время ты вслушиваешься в крики пытаемых, вглядываешься в истерзанные тела соседей по камере и примеряешь испытанное ими на себя. Если у твоего соседа по нарам окажутся вырванными ноздри, то ты невольно начнешь прикасаться к своим. И чуть ли не каждую минуту будешь представлять ту боль, которую испытаешь, когда палач возьмет одну из них клещами и рванет на себя. Увидев след от ожога, ты не одну сотню раз представишь себе прикосновение раскаленного прута или клейма. А при каждом взгляде на гноящиеся впадины на месте чьих-то глаз ощутишь дикий, ни с чем не сравнимый ужас и начнешь вглядываться во все, что видишь, чтобы запомнить этот мир…_ _– То есть я буду думать только о пытках и начну бояться боли еще до того, как ее испытаю?_ _– Да… – кивнул Роланд. – Поэтому, услышав звук шагов в коридоре, ты начнешь покрываться холодным потом, вжимать голову в плечи и молить всех известных тебе богов, чтобы тюремщики шли не за тобой. Увы, боги будут смотреть куда угодно, но не на тебя: рано или поздно ты услышишь свое имя и… сделаешь первый шаг к тому, чтобы потерять Веру…_ _Нарисованная им картина выглядела жутковато, но не более. И я, довольно быстро найдя выход, непонимающе уставился на Кручу:_ _– Но ведь человек, разуверившийся в милосердии богов, всегда может уйти!_ _– Может, – криво усмехнулся Голова. – Но желающих лишиться не только жизни, но и Посмертия не так немного…_ _Перед моими глазами тут же возникло личико Ларки, и я с хрустом сжал кулаки: Роланд был прав – потерять и жизнь, и возможность воссоединиться с родными хотя бы после смерти было бы невыносимо._ _– После потери души ты начнешь думать о своем теле. О том, что, потеряв большие пальцы рук или сами руки, ты превратишься в обузу для семьи. Лишившись ног – в обрубок, неспособный самостоятельно передвигаться. Естества – в бесполое существо, не нужное даже самому себе. И… начнешь размышлять о том, что бы такого на себя наговорить, чтобы как можно быстрее прекратить эти мучения и оказаться на эшафоте._ Не знаю, как насчет размышлений о самооговоре, а насчет ожидания тюремщиков Роланд оказался прав – всю ночь до самого рассвета я вслушивался в происходящее за пределами камеры и пытался представить то, что меня ждет. Когда стена рядом с входной дверью начала сереть, мне стало немного легче, и я попробовал погрузиться в себя. Однако стоило мне начать упражнение на сосредоточение, как у соседа сверху начался горячечный бред. И к его беспрестанным стонам, одышке и хриплому кашлю, к которым я уже худо-бедно привык, добавилось неразборчивое бормотание, изредка перемежаемое вскриками. Представлять себе горящую свечу и не думать об окружающем мире, слыша эти вопли, оказалось выше моих сил. Поэтому, мысленно обругав себя за то, что сломал Серому грудину, а не позвоночник, я открыл глаза и мрачно уставился в доски над головой. Через некоторое время сверху донесся захлебывающийся кашель и полухрип-полустон: – Спаси-хр-р-р и сохрани… кхе-кхе-кхе… Вседержитель… Я мысленно усмехнулся: Серый вспомнил о Боге! О том самом, которого отринул, выйдя в ночь [35] и взяв чужое добро или первую жизнь [36]. – Кончается, бедняга, – еле слышно выдохнул кто-то слева. И испуганно затих. Видимо, решив не будить лихо. Лихо подумало, представило себе возможные перспективы [37] в случае смерти соседа сверху, «проснулось» и, вместо того, чтобы наказать того, кто потревожил его сон, распорядилось переложить «беднягу» куда-нибудь поближе к _ветке_. Судя по недовольному сопению сокамерников, вставать с нар, чтобы перенести покалеченного товарища в противоположный угол камеры им не очень-то и хотелось. Однако отказываться выполнять мой приказ желающих не оказалось – не прошло и трех десятков ударов сердца, как хрипящее тело оказалось по соседству с седовласым. Удостоверившись, что «носильщики» вернулись на свои места, а не подкрадываются ко мне с желанием отомстить за ранний подъем или что-нибудь еще, я перевернулся на спину и начал разминать шею. Эдак к середине тренировки, когда я перевернулся на живот, зацепился пальцами ног за край нар и прогнулся в спине, лязгнула заслонка над смотровым окошком, и заглянувший в камеру тюремщик угрюмо приказал всем оставаться на своих местах. Серые не возражали. Я – тем более. И успокоенный нашим послушанием вояка загромыхал замком. вернуться 35 Выйти в ночь – аналог нашего «выйти на большую дорогу». вернуться 36 Взять жизнь – убить. вернуться 37 Кром имеет в виду физиологические реакции тела на смерть. Распахнув двери и вглядевшись в полумрак, царивший в камере, Жмых – тот самый жирняга, которого я обещал проклясть, – поднял факел повыше, уткнулся взглядом в мое лицо и… виновато вздохнул: – Я, это… за тобой! Ну… ты давай… Вставай, и… к стене… И руки того-сь… ну-у-у… назад… Ладно? В голосе тюремщика так явственно звучало нежелание меня куда-то вести, что я не смог над ним не подшутить: – Лениво… Видишь, я отдыхаю. Жирняга вытаращил глаза, сглотнул, смахнул со лба капельки пота и… уставился в пол: – Ты… эта-а-а… не дури! Мэтр Марек и так зол на весь Горгот. – А чего зол-то? – лениво потянувшись, спросил я. – Дык подняли его ни свет ни заря. Вот и бесится. – Прям как меня… – усмехнулся я и почесал щетину на подбородке. – Взбеситься, что ли? А кто поднял-то? – Его милость господин Шайгер, – громким шепотом сообщил тюремщик. И… побагровел, сообразив, что отвечает на вопросы заключенного, вместо того чтобы вести его туда, куда приказали! – Ладно, Жмых, не дергайся, – миролюбиво улыбнулся я. – Пойду я к твоему Мареку. Но сначала отолью. Пока я справлял естественные потребности, жирняга хмурил брови и пристально вглядывался в лица моих сокамерников – видимо, искал причину, чтобы сорвать злость. А когда я закончил, тут же забыл про их существование и виновато уставился на меня: – Руки… эта-а-а, подставь… Подставил. Дал ему защелкнуть кандалы и неспешно вышел в коридор. Стараясь ничем не выдать своего страха перед будущим. Попросив меня подождать, Жмых торопливо закрыл дверь, задвинул засов, вдел на место замок и дважды повернул в нем ключ. Потом захлопнул задвижку на смотровом окошке и глухо проворчал: – Слышь, Меченый, ты… эта-а-а, не держи на меня зла, ладно? Я человек служивый. Делаю, что прикажут. – Ладно, – кивнул я. И, не дожидаясь приказа, двинулся в сторону лестницы. Обрадованный моей покладистостью, жирняга ощутимо расслабился и громким шепотом сообщил: – Ты, эта-а-а, когда пытать начнут, лучше терпи. Мэтр Марек не любит трусов. А тех, кто ведет себя как мужчина, мучает не так сильно. По спине потекли капельки холодного пота: «дятел» решил поторопиться и обойтись без разрушения души. – Так Марек – палач? – стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более равнодушно, поинтересовался я. – Угу… Да ты о нем слышал – его обычно называют Душегубцем. Слышал. И даже видел – на Лобной площади Аверона во время казни шайки Волчары Старза. Правда, в тот день мэтр Марек скрывал лицо под алым капюшоном, поэтому я запомнил не черты его лица, а особенности фигуры. И, конечно же, продемонстрированную им филигранную технику владения ломиком, клещами и топором. Пока я вспоминал кажущуюся легкость движений королевского палача и чудовищную силу его ударов, мы спустились в подвал, углубились в темный, освещенный единственным факелом, коридор и вскоре оказались перед широченной двустворчатой дверью, из-за которой тянуло о-о-очень неприятными запахами. – Спаси и сохрани тебя… э-э-э… Двуликий! – шепотом «благословил» меня тюремщик. И, толкнув одну из створок, молодцевато гаркнул: – Заключенный Кром по прозвищу Меченый доставлен!!! – Давай его сюда, – ухнуло ему в ответ, и я, не дожидаясь уговоров, вошел в пыточную. Первой мыслью, посетившей меня, стала мысль о том, что владения Душегубца мало чем отличаются от владений Бразза-кузнеца – что у одного, что у другого нельзя было ступить и шага, чтобы не наткнуться на какой-нибудь стол, столик или поддон с инструментами, не смахнуть со стены какую-нибудь железяку и не напороться на жаровню или подвешенные к потолку меха. Хозяева кузницы и пыточной тоже смотрелись одинаково – как и мастер Бразз, мэтр Марек предпочитал работать в кожаном фартуке на голое тело, в кожаных шоссах и войлочных сапогах. А еще и тот и другой коротко стригли волосы, брили бороды и усы и постоянно что-то вертели в руках – Борода предпочитал молоток, а Душегубец, видимо, клещи. Впрочем, стоило мне принюхаться, как это ощущение похожести тут же пропало – в отличие от кузницы, в пыточной пахло не углем и железной окалиной, а кровью и нечистотами. Дав мне время оглядеться, ее хозяин щелкнул пальцами, и ко мне метнулись два высоченных здоровяка, до этого расслабленно стоявших по обе стороны от входной двери. Споро освободив меня от кандалов и заломив мне руки, они в мгновение ока доволокли меня до кресла с высокой спинкой, стоящего перед очагом, и ткнули меня носом в покрытое шипами сиденье… – Знаешь, что это такое? – раздалось справа-сзади. – Трон короля Якуна, – ответил я. – Пра-а-авильно, – довольно протянул Душегубец. – А посидеть на нем хочешь? – Нет. – А придется!!! – тоненько проверещало слева, и я, повернув голову, увидел до безобразия довольное лицо «дятла», сидящего за низеньким столиком рядом с вертикальной дыбой. – С чего это вдруг? – постаравшись, чтобы в моем голосе не было страха, «удивленно» спросил я. – О том, что я – Бездушный, вы знаете не хуже меня. Значит, вместо того, чтобы выбивать из меня признания, вы должны провести полноценное расследование, допросить с пристрастием всех имеющихся у вас свидетелей и доложить о результатах одному из членов Внутреннего Круга короля Неддара Латирдана… Дознаватель опешил. Видимо, не ожидал, что слуга Двуликого способен связно изложить принципы особого судопроизводства. А я тем временем продолжил. В том же духе: – Поэтому, если вы не горите желанием оказаться на этом же троне сразу после меня, то прикажите своим помощникам найти кресло поудобнее… Чтобы прийти в себя и подобрать отвалившуюся челюсть, «дятлу» потребовалось не так много времени – не успел я договорить последнюю фразу, как он изобразил восхищенную улыбку и приказал громилам дать мне выпрямиться. Те повиновались. И даже повернули меня так, чтобы я оказался лицом к столу. Тем временем дознаватель изобразил в воздухе еще один жест, и за моей спиной неприятно лязгнуло. Оглянуться мне не дали – один из громил сомкнул пальцы у меня на затылке и легонечко тряхнул: – Сма-а-ари вперед!!! Я пожал плечами и усмехнулся: – Хорошо… Лязгнуло еще раз. Потом я услышал звук шагов, увидел, как на лице «дятла» расплывается довольная усмешка, и изо всех сил стиснул зубы – дознаватель знал, как обойти закон! И явно собирался этим воспользоваться! Глава 6 Баронесса Мэйнария д’Атерн Седьмой день четвертой десятины третьего лиственя – А вот и ваши покои… – с явным трудом отворив массивную дверь, которую было бы затруднительно вынести даже тараном, чопорно произнес мажордом. – Прошу, ваша милость… «Небось, еще одна темница. Просто расположенная не в подвале, а на четвертом этаже…» – угрюмо подумала я, вплыла в комнату и… на несколько мгновений отвлеклась от мыслей о Кроме. Гостиная – а, судя по отсутствию кровати, это была именно она – выглядела роскошнее, чем иные залы королевского дворца! Потрясающей красоты ковер, устилающий пол от стены и до стены. Полированные стены из серого мрамора и красной яшмы, увешанные огромными картинами в позолоченных рамках. Высоченный потолок, покрытый лепниной и украшенный потрясающе красивыми фресками. Камин, в котором, при желании, можно зажарить кабана. Изысканная мебель, подсвечники, шторы… – Это – зал для приемов, – гордо сообщил мажордом. – За дверью слева – кабинет. Справа – гардеробная, а слева – комната для омовений и опочивальня… «А у Меченого всего этого нет. Только голые стены, покрытые плесенью и бурыми потеками, холодный каменный пол и дверь, запирающаяся снаружи…» – горько подумала я и несколько раз моргнула, чтобы удержать наворачивающиеся слезы. В этот момент портьера, занавешивающая дверь по правую руку от меня, шевельнулась, и передо мной предстала на редкость неприятная тетка лиственей эдак сорока – сорока пяти. Присев в изысканном реверансе, она почтительно склонила голову… и зыркнула на меня исподлобья взглядом, за который у нас в замке получила бы плетей. – Магда… – представил ее мажордом. – Ваша служанка… Настроение у меня было не очень. Поэтому, окинув взглядом ее замысловатую прическу, костистое лицо, крючковатый нос, белые, презрительно поджатые губы и раздвоенный подбородок, «увенчанный» парой здоровенных черных родинок с торчащими из них седыми волосками, я пришла к выводу, что она похожа не на служанку, а на тюремщика. На такого же, как те, которые охраняют Крома… – Бочку наполнили, ваша милость… – процедила «тюремщица». – Позвольте вас проводить… Я сделала шаг к двери и остановилась, засомневавшись, должна ли я, как гард’эйт Крома, нежиться в горячей воде, если он, находящийся в тюрьме, не имеет такой возможности… Увидев выражение моего лица, Магда презрительно фыркнула – видимо, решив, что я – деревенщина, моющаяся раз в год или того реже!!! Я застонала. Мысленно. Представив себе, какие слухи поползут по столице в ближайшие дни: «Порченная Бездушным, сумасшедшая, да еще и не моется!!!» Тем временем служанка изобразила сочувствие и «понимающе» вздохнула: – Я понимаю, вам пока не до мытья… Что ж, тогда я прикажу вылить воду и… Не удостоив ее ответом, я медленно повернулась к мажордому и высокомерно поинтересовалась: – А что, в вашем доме у каждой дворовой девки – свое собственное мнение? Тот на миг утратил невозмутимость, волком посмотрел на Магду и начал что-то объяснять. А я смотрела поверх его головы и старательно сдерживала улыбку: до меня, наконец, дошло, как получить возможность хоть изредка выбираться в город!!! Когда мажордом закончил извиняться за поведение Магды и сложился в куртуазном поклоне, я скучающе посмотрела в окно и лениво произнесла: – Завтрак подайте в кабинет… эдак к часу горлицы… К полудню пригласите ко мне куафера… А к часу оленя [38] заложите карету – мне надо съездить в лавку к мэтру Лауну, чтобы примерить и забрать заказанное платье. Первые два требования мажордом воспринял, как полагается. А третье заставило его напрячься: – Я могу послать за ним кого-нибудь из слуг… Я изумленно изогнула бровь и поинтересовалась: – По-вашему, они смогут его примерить? – Н-нет, но… – Тогда заложите карету и обеспечьте мне достойную охрану. В бочку с водой я все-таки полезла. И не потому, что перестала считать себя гард’эйтом Крома. Просто в какой-то момент я вдруг поняла, что думаю совсем не о том: человек, отдавший сердце, – не овца, бездумно следующая навстречу смерти, а воин, обязанный защищать своего майягарда от невзгод! Значит, вместо того, чтобы отказывать себе в бытовых мелочах, я должна сосредоточиться на решении единственно важного вопроса: на вызволении Крома из тюрьмы. А для этого надо выглядеть безупречно. Опустившись в воду, я закрыла глаза, дождалась, пока Магда начнет мыть мне волосы, и погрузилась в раздумья: «Итак, чтобы вытащить Крома, мне нужно добиться аудиенции у короля Неддара. Причем не абы когда, а сразу после того, как подчиненные графа Грасса подтвердят факт захвата Атерна вассалами Иора Варлана: тогда Латирдан будет чувствовать передо мной вину и не сможет проигнорировать мою просьбу. Кроме того, для того, чтобы он меня услышал, мне каким-то образом надо будет доказать свою нормальность. А значит, раздобыть доказательства того, что Кром меня действительно спасал. Следовательно, прежде чем ехать во дворец, надо узнать, нет ли известий из Атерна, каким-то образом заставить графа Грасса отправить голубей в Меллор, чтобы сотрудники Тайной службы подтвердили факт убийства Серых…» Додумать мысль до конца мне не дали – справа тихонько скрипнула дверь, и до меня донесся звонкий девичий голосок: – Ваша милость! Десятник Арвазд из рода Усмаров просит вас уделить ему несколько минут. – Он – хейсар? – торопливо смыв с лица мыльный корень, уточнила я. – Да, ваша милость! – Проводи его в гостиную. И передай, что я скоро буду. Все время, пока меня одевали, я кусала губы от нетерпения и молила бога о том, чтобы он дал мне возможность переговорить с этим самым Арваздом до возвращения графа Рендалла. Естественно, молила не Вседержителя, а Бастарза, ибо Бог-Отец ни за что не стал бы помогать кому бы то ни было вытаскивать из тюрьмы слугу Двуликого. Что интересно, к Богу-Отцу я обращалась без всякого внутреннего сопротивления. Ибо уважала его еще с того времени, как услышала легенду о его сватовстве к Эйдилии [39] и великодушии, проявленном им к своему более удачливому, но менее сильному сопернику. Бог-Воин явно смотрел на меня, ибо ниспослал ожидающему меня хейсару достаточно терпения, чтобы меня дождаться. Когда я переступила порог гостиной, горец стоял у окна и смотрел вдаль. А услышав шуршание моего платья, неторопливо повернулся, пристально посмотрел мне в глаза и склонил голову в приветствии: – Полной чаши твоему дому и плодовитости лону, ашиара! Я – десятник Арвазд из рода Усмаров. – Силы твоей деснице и остроты твоему взгляду, – ответила я. – Я – баронесса Мэйнария из Атерна. – У нас говорят «остроты взору», – поправил меня он. – Но сути пожелания это не меняет. Особенно если говорящий вкладывает в эти слова душу. Мне было не до тонкостей обмена приветствиями, но, вспомнив рассказы отца о весьма своеобразном отношении хейсаров к беседе, я заставила себя не торопиться и утвердительно кивнула: – Когда я ем – я ем. Когда я… э-э-э… вышиваю – я вышиваю… Вообще-то хейсарская притча о разговоре мастера Меча со своим учеником должна была звучать иначе – вместо вышивания мастер говорил о бое. Но воином я не была, значит, говорить, что вкладываю душу в каждый удар клинка, не могла. Пока десятник, сообразивший, что я имела в виду, размышлял над тем, как строить беседу дальше, я прошла к одному из кресел, стоящих напротив камина, опустилась на бархатное сиденье и предложила Арвазду располагаться напротив. Горец отказываться и не подумал – уселся на указанное место с таким видом, как будто всю жизнь сидел в присутствии дворян! Я удивления не показала. Зато Магда, так и оставшаяся стоять у двери, возмущенно поджала губы и нахмурилась. «Выставить бы ее в коридор! – угрюмо подумала я. – Да не пойдет – побоится гнева графа Грасса…» – Ашиара, я – старший сын увея [40] Бастарза. Хочу поговорить о данной тобой клятве… «…и о моем сумасшествии…» – мысленно добавила я, нервно постучала ногтями по подлокотникам и заставила себя успокоиться: – Спрашивай. – Ты бы не могла повторить мне слова, сказанные Богу-Воину? – Кром по прозвищу Меченый – мой майягард. Да забудет про меня Снежный Барс [41], если я лгу. – А когда ты отворила свою кровь? До того, как это сказала, или после? – До… – ответила я, без колебаний задрала левый рукав и показала ему подживающую царапину. Воин внимательно посмотрел на нее, мрачно хмыкнул и встал: – Спасибо. Это все, что я хотел узнать. – Подожди, – криво усмехнулась я. – Удели мне еще немного времени. – Зачем? – удивился горец. – Я не могу заставить Бастарза забыть про _такую_ клятву. И заставить тебя выполнить свой долг – тоже. – Я не собираюсь от него отказываться! – вспыхнула я. – Мой майягард столько раз спасал мне жизнь и честь, что это – самое малое из того, что я должна была для него сделать!!! – Тогда почему ты тут, а не с ним? – Сядь… Расскажу… Подумал. Сел. Поудобнее передвинул меч. И вопросительно уставился на меня. Я набрала в грудь воздуха и начала: – На пятый день четвертой десятины второго лиственя мой отец получил письмо от короля Шаграта Латирдана. И, наскоро собрав и вооружив воинов, умчался ему на помощь. А в ночь на шестой день замок захватили оранжевые [42]… вернуться 38 Час оленя – с 2 до 3 часов дня. вернуться 39 Эйдилия – богиня любви. вернуться 40 Увей – верховный жрец Бастарза (хейсарский). вернуться 41 Снежный Барс – прозвище Бастарза. вернуться 42 Оранжевый с черным – родовые цвета рода Варланов. См. 1-ю книгу. – Ты ничего не путаешь, ашиара? – перебил меня хейсар. – Твой отец… э-э-э… не добрался до Аверона… – Ты хотел сказать, что он был одним из заговорщиков? Не был! Он действительно ехал на помощь его величеству, но по дороге попал в засаду, устроенную вассалами графа Иора, и погиб. Если ты сомневаешься в моих словах, то можешь спросить у графа Грасса – доказательства того, что моего отца зарубили именно оранжевые, он уже получил. А в ближайшее время он удостоверится и в том, что они захватили Атерн! – Спрошу, – кивнул Арвазд. – Потом. Рассказывай дальше… – За несколько часов до нападения в замок въехали жонглеры. Когда отец уехал, мой младший брат, Волод, предложил мне пойти и посмотреть на тех зверей, которых они привезли с собой. Я согласилась и сдуру решила погладить акрида, сидящего в одной из клеток… – Зачем? – ошалело воскликнул десятник. – Он был таким красивым, – опустила взгляд я. – А что это рыжее чудо – хищник, я не знала. – Хм… Пожалуй, чудом я бы его не назвал. Впрочем, если смотреть через решетку клетки, то смотрится он ничего. – Я так и смотрела, – вздохнула я. – В общем, мне повезло – в каретный сарай, где стояли клетки, как раз вошел Бездушный, прибывший вместе с жонглерами. Он увидел, что я тянусь к акриду, и убил его метательным ножом… – Ты должна ему жизнь, – без тени улыбки сказал десятник. – Если бы тебя укусил акрид, тебя бы не спас даже ваш «всесильный» Вседержитель… – Тогда я этого не знала. И в ужасе унеслась в свои покои. А ночью, как я тебе уже говорила, оранжевые захватили Атерн. Брата – убили. Маму сначала ссильничали, а потом, скорее всего… тоже… В общем, то же самое случилось бы и со мной, если бы не Кром – когда начался бой, он пробился к моей спальне и вытащил меня из замка. – А почему именно тебя? Я опустила взгляд и пожала плечами: – Не знаю. До сих пор… Так вот, когда я проснулась и увидела его перед собой, то дико перепугалась и потеряла сознание – он был с головы до ног в крови и держал в руках Посох Тьмы… В глазах хейсара промелькнуло что-то вроде насмешки. И я взбеленилась: – Тебя удивляет, что я испугалась? Почему?! Я – девушка, а не воин! А во всех историях, которые я когда-либо слышала о Бездушных, они описывались самыми настоящими зверями: упивались чужой болью, вытягивали в Посох Тьмы души тех, кто попадался им в руки, и сутками мучили свои жертвы! Я искренне верила в эту ерунду и… – Разве это ерунда? – удивился хейсар. – Дослушай до конца – и ответишь на этот вопрос сам. – Хорошо. Рассказывай. – Выбираясь из замка со мною на руках, Кром был вынужден спрыгнуть со стены в ров с водой. Я была без сознания, поэтому захлебнулась. Он вытащил меня на берег, откачал и унес в лес. А когда я отогрелась у разведенного им костра и начала соображать, поинтересовался, куда меня можно отвести. Я решила, что он выкрал меня из дому для того, чтобы сделать из меня _ключ_, и решила идти туда, где с ним точно справятся – в замок графа Грасса. – Он же был захвачен людьми графа Иора? – Да. Был. Но мы узнали об этом, когда въехали на постоялый двор в Сосновке. А по дороге до Сосновки Кром еще трижды спас мне жизнь – когда мы столкнулись с нашим духовником и слуга Ордена Вседержителя, презрев свои обеты, попытался меня убить; на въезде в Меллор, когда я приглянулась местным грабителям. И на выезде из него – приблизительно в такой же ситуации… Странно, но упоминание о том, что слуга Бога-Отца пытался меня убить, горца нисколько не удивило – вместо того, чтобы выразить сомнение в моих словах, он усмехнулся и шевельнул пальцами – мол, продолжай! А вот на лице Магды появилось плохо скрываемое сомнение. На ее реакцию мне было наплевать, поэтому я убрала со щеки непослушную прядь и вздохнула: – В Сосновке от нас отвернулись боги. На миг. Но этого хватило – не успели мы вселиться в комнату, как на постоялый двор нагрянули оранжевые. И решили развлечься, ссильничая женщин и грабя мужчин… – И? – Кром их убил. А потом забрал их лошадей и увез меня в какой-то полуразрушенный охотничий домик в лесу… – И конечно же, при этом не получил ни царапины… – фыркнул десятник. – Почему это? – возмутилась я. – Его ранили. Довольно серьезно. Поэтому несколько дней он лежал пластом и не мог сходить даже за водой… – А ты? Я покраснела до корней волос: – Я тоже. Боялась стаи волков, которая пришла на запах крови и задрала наших лошадей… – М-да-а-а… – Потом раны Крома слегка затянулись и он начал выходить. За водой и на охоту. Во время одной из таких отлучек я услышала стук в дверь и сдуру ее открыла. Оказалось, что это – не Меченый, а шайка лесовиков, пытавшаяся спрятаться от ваших воинов. Видимо, в этот момент кто-то из богов смотрел на меня, так как Кром вернулся до того, как они. В общем, я не пострадала… – А Бездушный, еще не оклемавшийся от ран, конечно же, опять всех убил, – усмехнулся Арвазд. – Да он у тебя воистину вместилище Двуликого! – Могу дать Слово! – Одно Слово ты уже не сдержала… Несколько долгих-предолгих мгновений я сдерживала рвущиеся наружу слезы, а потом неожиданно для себя оказалась на ногах, решительно шагнула к десятнику и требовательно вытянула перед собой руку: – Кинжал! Он усмехнулся, встал и вытянул из ножен клинок: – Держи. Я снова задрала рукав, от души полоснула клинком по предплечью и, чеканя каждое слово, произнесла: – Я, баронесса Мэйнария из Атерна, клянусь _кровью своего рода_, что не сказала Арвазду из рода Усмаров ни слова лжи. – Добавь «кровь от крови твоей, Барс!» – потребовал горец. Я повторила. И, вовремя вспомнив о том, как хейсары заканчивают клятвы на крови, прикоснулась к ране губами… Горец вздрогнул, диким взглядом уставился на мои окровавленные губы и глухо спросил: – Ты понимаешь, что ты сейчас сделала? – Понимаю. – Зачем?! – Я – гард’эйт Крома Меченого! Я не разделила его судьбу только потому, что женщина: меня _назвали_ эйдине и силой привезли в этот дом. Ты – сын увея Бастарза, мужчина и воин! Проверь то, что я сказала. И помоги мне сдержать Слово… Глава 7 Король Неддар Третий, Латирдан Седьмой день четвертой десятины третьего лиственя – Присядем? – предложил Неддар, остановившись рядом с аркой из цветов, через которую можно было пройти в небольшой кабинет [43] из кустов барбариса и кизильника. Баронесса Кейвази подошла поближе, заглянула в уютный зеленый грот, полюбовалась на резную скамейку, прячущуюся в нише из причудливо переплетенных побегов, и отрицательно помотала головой: – Это место создано для признаний в любви, пылких поцелуев и ласк, сир! А вы пригласили меня прогуляться по парку и побеседовать о жизни. Латирдан испытующе вгляделся в глаза своей спутницы и… ляпнул: – Леди Этерия, вы прямы, как белогорская стрела! Девушка склонила голову к плечу и ехидно улыбнулась: – Потрясающий комплимент, ваше величество! Жаль, что мне не хватает жизненного опыта, чтобы оценить всю яркость приведенной вами аналогии и глубину вложенного в этот комплимент смысла. – М-да… Звучит действительно своеобразно, – вынужден был признать король. Потом по-простецки почесал затылок и попробовал объяснить: – Знаете, леди Этерия, семь из десяти девушек, оказавшись на вашем месте, приняли бы мое предложение, не задумываясь. Еще две начали бы кокетничать, но не особо усердствуя – так, чтобы я, прежде чем добиться своего, понял, насколько они чисты и непорочны. Последняя, десятая, произнесла бы полуторачасовую речь о недостойности такого поведения в отношении незамужней девушки, при этом ненавязчиво намекая мне на то, что в принципе она готова на все. Но лишь в качестве законной супруги. – А я? – А вы не обрадовались возможности стать моей фавориткой, не стали рассказывать о том, что пребывание со мной наедине обязательно дискредитирует вас в глазах всего двора, и не использовали это предложение, чтобы заставить меня смотреть на вас как на возможную супругу. вернуться 43 Кабинет – элемент ландшафтного дизайна, группа декоративных кустов и деревьев, расположенных по периметру. – Может, я просто не преследую столь далеко идущих целей? – усмехнулась баронесса. – Собственно, это я и пытался сказать, – кивнул Неддар. – Ваши слова – отражение истинных мыслей, а не красивая оболочка, скрывающая под собой гниль. Это подкупает. Улыбка, игравшая на губах леди Этерии, тут же пропала: – Мой ответ можно объяснить и по-другому. Например, вот так: вы – король. То есть верховный сюзерен для всех дворян Вейнара. Значит, просто обязаны быть эталоном чести и достоинства. А раз так, то мне нет необходимости быть правильной или умной – достаточно верить в то, что вы, пригласив меня на эту прогулку, взяли на себя ответственность за все ее возможные последствия. Слово «верить», прозвучавшее в ее словах, неприятно царапнуло сознание, напомнило Неддару об Ордене Вседержителя и… натолкнуло на мысль о том, что вера – это костыль, заменяющий разум. А те, кто с ее помощью урывают себе место под солнцем, по сути, пользуются человеческой глупостью. – Видите, вы задумались, – с легкой грустью в голосе сказала баронесса. – Я задумался не об этом, – мгновенно забыв о насущных проблемах, виновато буркнул король. – А о некоторых гранях понятия «верить». Что касается вашего ответа – я уже имел возможность убедиться в вашем уме, и мне нет никакой необходимости искать этому еще какие-то подтверждения. – Вы мне льстите. – Ничуть! – покачал головой Латирдан. – Кстати, могу сказать больше: вы не только умны, но и видите мир не так, как все остальные. Я пригласил вас на эту прогулку именно для того, чтобы понять, как именно… Вместо того чтобы воспринять сказанное как комплимент и улыбнуться, леди Этерия помрачнела еще больше и даже сдвинула брови к переносице: – Тогда как это приглашение сочетается с предложением уединиться? Неддар пожал плечами: – Сейчас объясню. Если, конечно, вы перестанете хмуриться и пообещаете не делать каких-либо далеко идущих выводов до того, как я договорю. Баронесса утвердительно кивнула и даже попробовала улыбнуться, но, увы, улыбка получилась какой-то вымученной. Почувствовав, что настроение начало портиться и у него, Латирдан собрался с мыслями и заговорил: – Я вейнарец. Настоящий. Но только по крови! А по воспитанию – хейсар. Да, с раннего детства меня учили всему, что должен знать и уметь монарх, но эта учеба занимала в разы меньше времени, чем тренировки, набеги и охота. Жизнь в Шаргайле была проста и понятна, а рассказы о дворцовых интригах и заговорах казались не более правдоподобными, чем те жуткие истории, которыми по ночам меня пытались напугать мальчишки постарше. Я слушал, запоминал, но не принимал близко к сердцу, ибо не мог поверить в то, что мужчины способны предавать, интриговать или трусить, а женщины – плести интриги, кого-то подсиживать или травить. Поэтому, когда погиб Кортарен [44] и отец вызвал меня в Аверон, я, обнаружив, что чуть ли не весь двор увлеченно играет в игру под названием «урви кусок пожирнее», растерялся. А потом почувствовал себя в грязном, зловонном болоте. В общем, решив держаться от этих «мужчин» и «женщин» как можно дальше, я вызвал из Шаргайла пару сотен хейсаров и сразу после их приезда умчался в Алат, мстить. Неддар перевел дух, жестом предложил баронессе продолжить прогулку и угрюмо посмотрел на серые облака, затянувшие небо: – Увы, Бастарз смотрел куда угодно, но не на наш род – не успел я взять Карс, как в Авероне вспыхнул мятеж. – И граф Иор Варлан убил вашего отца, – опустив взгляд, выдохнула леди Этерия. – Именно, – кивнул Латирдан. – Я вернулся, подавил мятеж и по ряду причин оказался вынужден сидеть во дворце и жить «нормальной вейнарской жизнью». Уловив сарказм, вложенный в три последних слова, баронесса развела руками: – Ну да, вы – король. Значит, большую часть времени должны находиться в столице. – Вы правы. Поэтому мне пришлось учиться видеть в людях второе дно и окружать себя теми, кому можно доверять. Потом я обратил внимание на вас… – …и попытались найти второе дно еще и во мне? – Нет! Я захотел понять, не можете ли вы стать мне другом… Баронесса недоверчиво приподняла бровь: – Другом? Я – девушка, сир! Значит, до свадьбы должна быть тенью своего отца, а после – тенью мужа. – В Шаргайле таких девушек презрительно называют урр’эйт [45]. И крайне редко приводят к домашнему очагу [46]. Леди Этерия сбилась с шага: – Почему?! Неддар вспомнил притчу о Шарги Каменном Копье и Хатии Цветке Заката и усмехнулся: – Вместо ответа я процитирую слова мудреца из одной хейсарской притчи: _«Ты красива. Значит, можешь вызвать огонь в чреслах самого могучего воина нашего народа. Но, как только твоя красота превратится в тлен, тот, кто приведет тебя к своему очагу, прозреет. И увидит, что сын, которого ты ему родила, держит в руках веретено, а не меч…»_ – Образно. И не лишено смысла, – задумчиво пробормотала баронесса. Потом прищурилась и посмотрела на короля: – Значит, приглашая меня уединиться, вы меня провоцировали. Ну, и какой вы сделали вывод, сир, когда я отказалась? – Я в замешательстве, – признался Неддар. – В каком смысле? – В самом прямом, леди Этерия! Я убедился в том, что вы не видите во мне мужчину, не пытаетесь использовать мой интерес, чтобы добиться чего-то для себя или для своего рода, и не ищете подходов к моей душе! Однако, не преследуя никаких корыстных целей, вы тем не менее соглашаетесь на мое приглашение прогуляться и побеседовать… В глазах баронессы замелькали озорные искорки: – Ну, в общем, вы правы… – А в частностях? – воскликнул король. Искорки тут же пропали: – Вы действительно хотите это знать? – Да. Очень. Баронесса остановилась, сложила веер, которым изредка обмахивалась, левой рукой разгладила невидимую складку на платье и… решилась: – Я действительно не преследую никаких корыстных целей. И пока вижу мужчину только в своем отце. Вы – мой сюзерен. И единственный человек во всем Вейнаре, которого заинтересовала не моя внешность, титул или богатство рода Кейвази, а мои мысли. Поэтому я первый раз в жизни почувствовала себя в чем-то равной мужчинам. И, каюсь, не смогла отказаться от возможности насладиться этим чувством еще раз. Выражение «вижу мужчину только в своем отце» прозвучало более чем тактично, однако все равно задело за живое. Король сжал зубы и… заставил себя расслабиться: баронесса нашла в себе мужество сказать правду, зная, что она может и не понравиться! – Вы порядочны, умны, честны и тактичны, – уважительно склонив голову, сказал Неддар. – Таких людей – очень немного. Поэтому я бы хотел, чтобы вы вошли в мой ближний круг… Баронесса опешила: – Куда вошла, сир? Неддар сообразил, что его предложение звучит более чем странно, и махнул рукой: – Я не в том смысле! Я хотел сказать, что предлагаю вам свою дружбу… Девушка облегченно перевела дух и улыбнулась: – Вот так – всегда: только вообразишь себя Первым министром, как оказывается, что тебе послышалось… Латирдан представил ее на коне, в латах и во главе несущейся в атаку Первой Тысячи и расхохотался: – Нет, только не им! Пожалуйста!!! – Почему, сир? Вы только подумайте: я могла бы давать вам умные советы, важно ходить по дворцу… – …с неподъемным двуручным мечом на плече, – в унисон ей добавил Неддар, – и пугать меня и моих вассалов измученным взглядом из-под сползающего на плечи шлема. Баронесса захлопала ресницами и «сокрушенно» вздохнула: – А что, без двуручника никак нельзя? – Можно, – улыбнулся король. – Например, с книгой. Но тогда придется забыть о должности Первого министра. Леди Этерия посерьезнела: – А ведь вы не шутите, сир! – Не шучу, – кивнул Неддар. – Я хочу предложить вам должность моей личной чтицы. Если вы ее примете, то будете важно ходить по дворцу с каким-нибудь древним свитком, изредка зачитывать мне душещипательные отрывки из рыцарских романов, куртуазные сонеты или глубокомысленные изречения древних мудрецов и… довольно часто сможете чувствовать себя в чем-то равным мужчинам. Кстати, покои, которые вам будут положены по статусу, располагаются по соседству с покоями графа Грасса. Так что у вас появится хорошая возможность убедиться, что он передвигается по дворцу исключительно в доспехах. вернуться 44 Кортарен – старший брат Неддара. вернуться 45 Урр’эйт – лишенный Слова. Или, говоря по-другому, воли. вернуться 46 Привести к домашнему очагу – жениться. Баронесса выпятила нижнюю губу, закатила глаза и, копируя голос Неддара, заговорила: – Семь из десяти мужчин, оказавшись на вашем месте, сир, рассказали бы мне о денежном содержании, которое я буду получать, и о тех возможностях, которые даст мне близость к трону. Еще двое стали бы восхищаться тембром моего голоса и утверждать, что не мыслят себя без чтицы, способной превратить сухие строки никогда не читанных ими книг в зримые и полные жизни картины. Последний, десятый, произнес бы полуторачасовую речь о том, что, приняв это предложение, я окажусь под королевской защитой и тем самым получу иммунитет к досужим сплетням и злословию. И дал бы мне понять, что чтица – это не столько должность, сколько первый шаг к чему-то большему. Интонация и стиль построения монолога оказались настолько похожими на тот, который произнес Неддар, что он не смог удержаться от улыбки. И, в свою очередь, попытался поддразнить баронессу: – А я? – А вы предложили мне в свободное время понаблюдать за графом Грассом!!! – Ужас!!! – Ужас, – притворно потупив взгляд, хихикнула баронесса. Потом посмотрела Неддару в глаза и вздохнула. Уже по-настоящему: – Ваше величество, дружба – это огромная ответственность и… равенство! Вы – король, а я – ваш вассал. Вы – мужчина, а я – девушка. Вы обладаете свободой воли, а я – нет. Неддар растерялся: – Вы… отказываетесь? Леди Этерия слегка покраснела и отрицательно помотала головой: – Нет, сир! Я хочу попробовать. Очень! Но… у меня еще не было друзей. Поэтому я боюсь вас разочаровать. И… разочароваться… Глава 8 Баронесса Мэйнария д’Атерн Восьмой день четвертой десятины третьего лиственя Оглядев меня с ног до головы, граф Грасс помрачнел еще больше. Хотя еще вечером я была уверена, что своей встречей с десятником Арваздом довела его до крайней степени недовольства: – Леди Мэйнария! Вы что, целенаправленно пытаетесь помешать мне выполнить свой долг по отношению к вам и вашему отцу? – С чего вы взяли, ваша светлость? – Ваше платье… – зарычал он и задохнулся. Видимо, не сумев найти ни одного эпитета, с помощью которого можно было прилично описать творение мэтра Лауна. Позволять ему снова разговаривать со мной на повышенных тонах я не собиралась. Поэтому вскинула подбородок и холодно процедила: – Ваша светлость, кажется, вы забыли, что я в трауре! – Не забыл! Просто вижу, что вы в своем стремлении… э-э-э… в общем, переходите границы разумного! Я мысленно усмехнулась: иссиня-черное траурное платье с кроваво-красными вставками над левой грудью, символизирующими кровоточащее сердце, и поясом того же цвета действительно выглядело излишне мрачным. Даже для человека, в одночасье потерявшего всю семью. Однако ехать на аудиенцию к королю, ограничившись одной лишь траурной ленточкой на плече [47], я не собиралась. И не только потому, что со дня гибели моих родных прошло чуть больше месяца – просто я считала, что такой образ оставит королю меньше свободы для маневра. – Может, вы присмотрите в гардеробе моей супруги что-нибудь менее вызывающее? – не дождавшись от меня реакции на свои слова, примирительно предложил Рендалл. – Вы очень любезны, ваша светлость… – расправив черное кружево на запястье, ответила я. – Однако я вынуждена отказаться. Ибо мой туалет как нельзя лучше соответствует состоянию души. Граф закусил ус, нервно сжал кулаки и зачем-то процитировал мне Агира из Мельена [48]: – «Любое отступление от золотой середины есть грех. Ибо вызвано либо слабостью, либо гордыней…» – Мне кажется, тут больше подойдет цитата из Изумрудной Скрижали: «Чти отца своего и мать свою как при их жизни, так и после того, как они уйдут к Вседержителю. Ибо ты – плоть от плоти тех, кто тебя породил…» – «Умный держит прошлое на расстоянии вытянутой руки, дабы с его помощью торить путь в будущее. Глупый живет прошлым всю свою жизнь!» – воскликнул граф Грасс. И, увидев, что я нахмурилась и побледнела, торопливо вцепился мне в руку: – Леди Мэйнария! Поверьте, я не имел в виду ничего плохого! Я любил и уважал ваших родителей, я скорблю по ним вместе с вами, но мы едем в королевский дворец! И не просто во дворец, а на аудиенцию к самому королю Неддару! Значит, вы обязаны выглядеть так, как того требует этикет! Я еще раз посмотрела на себя в зеркало и отрицательно помотала головой: – Простите, ваша светлость, но по-другому я не могу… Рендалл скрипнул зубами и сдался: – Хорошо… Извольте следовать за мной – карета подана… «Карета подана…» – мысленно повторила я и закусила губу. Вспомнив, как ждала этой фразы весь вчерашний день и чем закончилось это ожидание. _…Процесс укладки прядей в замысловатую прическу я почти не запомнила – вместо того, чтобы смотреть на то, что делает с моими волосами куафер Рендаллов, я прислушивалась к звукам, доносящимся со двора._ _Увы, вместо скрипа колес или ржания лошадей до меня доносились то чей-то командный рев, то звон железа, то истеричные вскрики какой-то особо голосистой тетки._ _Наконец, когда я исчерпала все свое терпение и поинтересовалась у Магды, когда будет готова карета, она сделала круглые глаза и захлопала ресницами:_ _– Зачем вам карета, ваша милость?_ _Я напомнила ей о своем желании посетить лавку мэтра Лауна и опешила: оказалось, что портной уже в особняке! Причем не один, а с приказчиком, парой помощников и со всем, что может пригодиться для переделки моего платья!!!_ _Видимо, удержать лицо мне все-таки удалось, так как служанка, в глазах которой после моего вопроса появилось плохо скрытое торжество, слегка расстроилась. И, услышав мое «скучающее» «ну, тогда веди!», умудрилась споткнуться о порог и здорово приложиться скулой к косяку двери._ _Примерка и подгонка платья по фигуре тоже прошли в каком-то тумане – я послушно поднимала и опускала руки, поворачивалась вправо-влево, приседала в реверансе и вставала на цыпочки. И при этом судорожно пыталась убедить себя не отчаиваться: да, мажордому и начальнику охраны особняка удалось меня переиграть, но сдаваться-то я не собиралась!_ _Увы, в то, что следующую мою идею не постигнет та же участь, верилось слабо – и тот и другой были намного старше и в разы опытнее, чем я. В общем, к моменту, когда портной счел платье готовым и угрюмо предложил мне оценить его работу, я пребывала в омерзительнейшем настроении. Однако стоило мне заглянуть в зеркало, как настроение стало стремительно улучшаться: черное траурное платье очень сильно подчеркнуло бледность моего лица, а алые вставки на груди сделали заметнее красноту и лихорадочный блеск глаз. И вместе со слегка старомодным фасоном превратили меня в подобие ожившего воплощения Темной половины Двуликого. Хотя, наверное, так показалось только мне – судя по реакции мэтра Лауна, у него я вызвала не ужас, а жалость:_ _– Простите, ваша милость! Видимо, я неправильно понял ваши объяснения. Платье получилось… несколько неудачным… Оно делает вас… э-э-э… взрослее… И чересчур мрачной… Поэтому… давайте я пошью вам новое!_ _Пошить новое я, конечно же, согласилась. И заказала сразу три – это давало мне хоть призрачную, но все-таки надежду на возможность покинуть особняк Рендаллов хотя бы после того, как граф Грасс сочтет, что передвигаться по улицам Аверона в карете с его гербом не так опасно. А вот принять часть денег за «не получившееся» отказалась: на мой взгляд, оно как нельзя лучше соответствовало моим планам._ _Обрадованный мэтр Лаун велеречиво поблагодарил меня за проявленное великодушие, выразил надежду на то, что я и впредь буду пользоваться его услугами, и поспешил откланяться. Видимо, чтобы успеть уехать до того, как я передумаю._ _За ужином я, наконец, придумала, как облегчить Крому процесс ожидания суда. И, уронив ложку на пол, радостно уставилась на стоящего у двери мажордома:_ вернуться 47 Мэй выбрала «большой» траурный наряд. А по местным традициям, при посещении королевского дворца или светских раутов рекомендуется ограничиваться «малым» – черной траурной лентой с алыми вставками, закрепляемой на левом плече. вернуться 48 Агир из Мельена – один из известнейших философов Горгота. _– Вы не могли бы выделить человека, который мог бы три раза в день ездить в королевскую тюрьму и передавать моему майягарду корзинку с едой?_ _Вассал графа Грасса подумал и неожиданно для меня согласился:_ _– Могу, ваша милость! Только не уверен, что до него дойдет хоть корочка хлеба._ _– Я буду давать денег! – воскликнула я, вскочила на ноги, чуть ли не бегом бросилась к дверям в опочивальню и застыла, услышав из коридора разгневанный рев хозяина дома._ _Я криво усмехнулась: судя по обрывкам доносящихся до меня фраз, ему доложили не только о том, что я беседовала с Арваздом из рода Усмаров, но и о содержании беседы._ _Так оно и оказалось – не прошло и двух минут, как дверь в гостиную распахнулась, и красная, как вареная свекла, Магда с придыханием объявила:_ _– Ваша милость, к вам граф Рендалл!_ _Я кивнула головой и удивленно приподняла бровь: за ее спиной возник донельзя мрачный Грасс! До того, как я разрешила!_ _Отодвинув в сторону служанку, он в сердцах швырнул на ближайшее кресло свой плащ и рявкнул:_ _– Леди Мэйнария? Нам с вами надо поговорить!_ _Потом наткнулся взглядом на мажордома и заорал чуть ли не на весь дом:_ _– Все вон! Живо!!!_ _Слуг как ветром сдуло: в мгновение ока захлопнулась дверь, за ней простучали каблуки и настала тишина, изредка прерываемая хриплым дыханием графа._ _Перечить хозяину дома, да еще и находящемуся в таком состоянии, было глупо. Поэтому я пожала плечами, вернулась к своему креслу и опустилась на сиденье:_ _– Я вас слушаю._ _Грасс нервно стиснул пальцы на рукояти своего меча и угрюмо посмотрел мне в глаза:_ _– Скажите, леди, какого… э-э-э, зачем вы выложили этому хейсару… э-э-э… историю своих странствий?_ _– Этот, как вы выразились, хейсар – сын увея Бастарза. Он хотел удостовериться, правильно ли я дала клятву._ _– Мало ли что он хотел? – взбеленился Грасс. – Я, быть может, хочу занять место Раксиза Ал’Арради или Седрика Белоголового!_ _– Я не имею ничего против, – ледяным голосом сказала я. – Занимайте!_ _Рендалл поперхнулся, скрипнул зубами и соизволил успокоиться:_ _– Прошу прощения за этот срыв. Просто я за вас беспокоюсь и…_ _– Ваше беспокойство заходит слишком далеко: мало того, что вы запрещаете мне покидать дом, так еще и препятствуете общению с законопослушными гражданами Вейнара. Вам не кажется, что это как-то не вяжется с вашим утверждением о том, что вы – друг моего отца?_ _– Я пытаюсь оградить вас от…_ _– Ограждать можно по-разному! – не дав ему договорить, тем же тоном продолжила я. – Скажем, вы можете бросить меня в темницу. Или приказать своим вассалам меня придушить. Ну, чтобы я точно не могла создать вам никаких проблем._ _Рендалл побагровел, набычился и качнулся вперед:_ _– Я…_ _– Ваша светлость, я – не ваш вассал. Поэтому будьте любезны вспомнить о правилах хорошего тона. Или позвольте мне покинуть ваш гостеприимный дом!_ _Граф сглотнул, рванул ворот камзола и… весьма мило улыбнулся:_ _– У меня несколько новостей. Ваши слова о том, что замок Атерн захватили оранжевые, подтвердились. Я доложил об этом королю. Он очень расстроился и… В общем, завтра в час горлицы мы должны быть во дворце…_ _– Спасибо, я искренне благодарна вам за все, что вы для этого сделали… А что с моим майягардом? Вы у него были?_ _При слове «майягард» графа перекосило. Однако следующую фразу он произнес так же спокойно, как и предыдущую:_ _– Нет, у него – не был. Зато говорил с дознавателем, который ведет это дело. Бездушный потребовал особого судопроизводства. Я, как член Внутреннего Круга короля Неддара, решил взять его дело под свой контроль._ _– Благодарю, – вскочив со стула и присев в глубоком реверансе, выдохнула я. – Значит, в ближайшее время вы ознакомитесь с показаниями свидетелей и признаете его невиновным?_ _– Ознакомлюсь. Но не уверен, что в ближайшее – у меня, как вы, наверное, заметили, довольно много дел._ В то, что выбираться в город действительно небезопасно, я поверила только тогда, когда увидела рядом с каретой два десятка вооруженных до зубов воинов: отряд, способный разогнать сотню-другую лесовиков, собирался сопровождать нас в поездке по центральным улицам столицы! – Неужели мятежников все еще так много? – поинтересовалась я у графа Грасса. Он поудобнее пристроил раненую руку и сокрушенно вздохнул: – Аверон довольно велик. Для того, чтобы перевернуть его вверх дном, нужно время… – Понятно, – кивнула я и, вспомнив рассказы отца о том, что некоторые лесовики любят стрелять в пассажиров карет, задвинула занавеску. На всякий случай. Рендалл кивнул. Так, словно подслушал мои мысли. И, дождавшись, пока мы тронемся, негромко поинтересовался: – Волнуетесь? Я пожала плечами: – Ну да, немного… – Все будет хорошо, – обнадежил он. – Король Неддар молод, но справедлив. Узнав о том, что ваш замок был захвачен людьми графа Иора, он здорово расстроился. – Вы вчера об этом уже говорили. Граф Грасс вспыхнул, но все-таки заставил себя успокоиться: – Да, говорил. Однако считаю нужным повторить еще раз. Ибо, несмотря на все свои многочисленные достоинства, наш верховный сюзерен… э-э-э… несколько вспыльчив. Любое не вовремя сказанное слово может вызвать его гнев… и, соответственно, немилость. Поэтому я убедительно прошу вас как можно меньше говорить и… – …и вообще предложить вам представлять мои интересы… – закончила я. – Да! Именно так! Ибо я знаю и короля, и ту ситуацию, в которой он… э-э-э… оказался. И способен подтолкнуть его к нужному нам решению, не уязвив его самолюбия и монаршей гордости! Ситуация была действительно аховая: в настоящее время лен Атерн принадлежал не кому-то, а побратиму короля, графу Ваге Руке Бури из рода Аттарк. И передарил его ему не кто иной, как Неддар Латирдан. Честно говоря, я не представляла, что должен сделать король, чтобы выйти из нее с честью. Ведь, забрав подарок обратно, он терял лицо перед побратимом, а не забрав – передо мной и всем остальным дворянством, умеющим делать выводы из самых неоднозначных ситуаций. В общем, я подумала и кивнула: – Хорошо, я постараюсь… Видимо, Рендалл рассчитывал на менее многозначный ответ, так как раздраженно рыкнул: – Стараться – мало! Надо делать!!! – Как говорил мой отец, обещать что-либо можно только тогда, когда уверен, что сделаешь это в любом случае. Я – не уверена. Поэтому оставляю за собой право вмешаться в разговор, если мне покажется, что ваше понимание моих интересов отличается от этих самых интересов. Граф побагровел, неловко шевельнул левой рукой, поморщился от боли и… согласился: – Хорошо. Договорились. Король Неддар оказался не таким уж и молодым: между его бровями лежали глубокие вертикальные складки, взгляд был тверд и исполнен властности, а в голосе звучала привычка повелевать: – Грасс? Почему вы так долго? – Доброго дня, сир! – поклонился Рендалл. – Час горлицы, как вы и приказали. Латирдан кинул взгляд на мерную свечу и одним плавным, но до безумия хищным движением перетек на ноги: – Ну да… Действительно… Извини… Потом посмотрел на меня и помрачнел. Видимо, оценив глубину траура, который я демонстрировала своим нарядом. Впрочем, чувствовать себя виноватым он, кажется, не любил, так как уже через мгновение в его глазах появилась решимость, а в жестах пропала даже тень нерешительности: – Леди Мэйнария! Я, Неддар Третий, Латирдан, приношу свои искренние извинения в связи с ошибкой, допущенной по вине… Он сжал кулаки так, что они аж побелели, затравленно посмотрел на хейсара, стоящего рядом с окном, и вздохнул: – …по моей вине! Ваш отец, барон Корделл, был верным вассалом моего отца! А я, поверив на слово тем, кто его оговорил, счел его одним из главарей мятежников… Извинение от короля, да еще и принесенное в такой форме, поразило меня до глубины души. Поэтому я решила дать себе время на раздумье и озвучила первую подходящую цитату из тех, которые знала: – Ваше величество, ошибаются даже боги! А кто мы против них? Никто… При слове «боги» Неддар криво усмехнулся. Понять причину такой реакции я не смогла, поэтому решила не забивать себе голову всякой ерундой и продолжила: Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org