Автор : Говда Олег Иосифович Название книги: Призрак и сабля Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/govda-oleg-iosifovich/prizrak-i-sablya Олег Говда Проклятое наследство Книга первая Призрак и сабля Эней был юноша проворный, И парень – хоть куда казак! И. Котляревский Пролог Среднего возраста господин, одетый в тройку тонкого английского сукна стального цвета, под наброшенным на плечи длинным плащом, и цилиндр с высокой тульей, стоял на самом краю отвесного обрыва. Небрежно опираясь обеими ладонями на набалдашник массивной трости и подавшись вперед, он с непритворным восхищением глядел вниз. Отсюда, с высоты, подвластной не каждой птице, мир выглядел яркой лубочной картинкой. Огромное расстояние надежнее самого лучшего ластика стирало грязь бытия, предоставляя взгляду ценителя редкую возможность полюбоваться великолепием недостижимого идеала. Наверняка Господь именно такой представлял себе Землю, когда начинал Акт Творения, и еще не успел создать человека. Широкие, небрежные мазки гигантской кисти. Много зелени, пятна желтизны и тонкая змейка голубого – казались живыми, благодаря скользящим теням облаков, порождающих изумительную, неповторимую игру солнечного света. Господин в серой тройке оторвал взгляд от величественной картины и недовольно оглянулся. На ровной, будто срезанной ножом, вершине скалы кроме него, по-прежнему никого не было. Даже довольно сильный ветер, обычный для таких высот, словно опасался прикоснуться к нему, обходя стороной и срывая злость от унижения на безвинном утесе. Время от времени выискивая плохо слежавшиеся камни и с грохотом сбрасывая их с кручи. И только в нескольких метрах внизу, на крохотной терраске, пронзительно вскрикивала самка сапсана, взволновано топорща перья. Соколиха чувствовала присутствие чужака рядом с гнездом, но никого не видела. Это беспокоило птицу, и если б не пара уже оперившихся и готовых подняться на крыло, но еще не пробовавших взлететь птенцов, она давно б унеслась прочь от неведомой, но инстинктивно ощущаемой опасности. – Прошу прощения за опоздание, Повелитель… Господин величественно развернулся и уставился на согнутую в почтительном поклоне тощую фигуру, в обычной крестьянской одежде. Единственной яркой и нехарактерной деталью ее был пестрый цыганский пояс, – кожаный, расшитый красной нитью и украшенный множеством посверкивающих медных блях. – Можешь не извиняться, – небрежно обронил, едва заметным кивком отвечая на глубокий поклон. – Я недурно провел время, любуясь окрестностями. Но впредь не стоит так рисковать, Босоркун. У меня не часто бывают приступы меланхолии и благодушия. – Еще раз прошу меня простить, Повелитель. Слишком хлопотливое дело вы мне поручили. Я уж совсем с ног сбился, выискивая хоть какой-нибудь след. Этот, трижды проклятый казак, как сквозь землю провалился. – Не стоит бездумно повторять чужой вздор, – насмешливо хмыкнул господин. – Даже в виде присказки, нареченной другими глупцами народной мудростью. Если бы разыскиваемый тобой человек каким-то чудом смог совершить означенное деяние, то зачем вообще были бы нужны поиски? Провалившись сквозь землю – он непременно попал бы прямиком к нам. – Вы совершенно правы, Повелитель. Извините, ляпнул, не подумавши… Но, помимо оговорки, остальное – истинная правда. Ума не приложу, с чего начинать. – Странно, Босоркун, что проведя столько времени среди людей, ты так и не научился их понимать. Любого человека можно найти и заставить делать все что угодно, действуя через семью. Через близких ему людей… Как думаешь, почему я вызвал тебя именно сюда? – Желание господина закон. Мне и в голову не пришло: задуматься над этим, – опять поклонился тощий. – Похоже, привычка размышлять совершенно чужда тебе, Босоркун. А напрасно. Из-за дурной головы и ногам нет роздыху, верно? – Вам виднее, Повелитель. – Вот именно… А теперь и ты можешь посмотреть, – он ткнул пальцем куда-то вдаль. – Взгляни. Что видишь? Босоркун даже мысленно не пытаясь возмутиться (мысли и чувства Повелитель воспринимал даже лучше слов), послушно повернулся в указанном направлении. И тотчас непроизвольно охнул. – Вы думаете?.. Вместо ответа тот только взглянул на тощего. Но взглянул так, что Босоркун втянул голову в плечи и ссутулился еще больше. – Простите, Повелитель. Я – оговорился. – И этот еще из самых толковых, – сумрачно проворчал господин в плаще. – А теперь смотри сюда! – указующий перст опустился вниз, как бы упираясь в носки лакированных штиблет. – Глянь, как запылились. Тощий тут же упал на колени, собираясь вытереть обувь Повелителя рукавом свитки. – Оставь! – повысил голос тот. – Ты прекрасно знаешь, какая тряпка для этого мне нужна. И не вздумай потратить на ее поиски еще один год. Если через месяц у меня все еще будет грязная обувь, обещаю: ты вылижешь ее языком. Но не эти мягкие туфли, Босоркун. Даже не надейся! Для нерадивых слуг у меня имеется отличная пара сапог из акульей кожи. Босоркун судорожно сглотнул, уже чувствуя во рту привкус собственной крови. – Я все, что… – Не надо пустых обещаний, – оборвал его Повелитель. – Просто, сделай то, о чем я прошу… Закончив разговор, господин в серой тройке взмахнул полами плаща и шагнул вперед, мгновенно становясь сгустком мрака и сливаясь с тенью, отбрасываемой скалой. Растворяясь в ней и исчезая. Тощий быстро подошел к краю обрыва, тщетно пытаясь проследить за своим господином. Но вместо этого его взгляд наткнулся на соколиное гнездо, – и на изможденном, болезненном лице незадачливого слуги появилась подленькая ухмылка. Но и тут ему не было удачи. В то же самое мгновение, когда пыхтя од натуги, Босоркун подкатил к обрыву тяжелый валун, обеспокоенная соколиха, сильным взмахом крыльев, решительно вытолкнула птенцов наружу и ринулась следом. Огромный камень, с грохотом рухнувший вниз, раздавил только опустевшее гнездо черного сокола. Глава первая – Дана! Дана! Шиди риди, Дана! [1] Вокруг догорающего костра, разложенного в излучине неторопливой Волчанки, полторы дюжины молодых поселянок кружились в хороводе, охрипшими от усталости голосами, громко восхваляя Богиню Вод. И хоть вся их одежда состояла только из венков и исподних рубашек, а огонь едва теплился, – пропитанная потом ткань плотно льнула к разгоряченным телам. Ритуальный хоровод завели сразу, как над водой сгустились сумерки, – и вот уже который час, казалось, не найдется в мире силы, способной остановить охватившее танцовщиц безумие. До тех пор, пока девушки сами замертво не рухнут на утоптанный песок. Они уже едва держались на заплетающихся ногах, когда к кострищу вышло около дюжины парней, с охапками хвороста в руках. Даже не пытаясь разорвать шальную вереницу, они метнули сухие ветки на дотлевающие угли прямо через головы, совершенно ни на что не обращающих внимания, девушек. Изголодавшийся огонь возликовал и, утробно рыча от нетерпения, жадно набросился на обильную пищу, гулко взметнув опаляющие языки к ночному небу. Словно попытался слизнуть с него снулые, блеклые звезды. В благодарность за щедрое подношение, услужливо обнажая стройные фигурки. Жар от ярко полыхнувшего костра сделался до такой степени невыносимым, что плотное кольцо дрогнуло и едва не распалось. Поддерживающие друг дружку под локотки, и лишь благодаря этому все еще остающиеся на ногах, девушки очнулись. Хохоча и повизгивая – в притворном испуге – они прянули от обжигающего пламени, в последний миг сумев сохранить целостность круга, ухватившись за руки. Но, теперь колдовской хоровод потерял кольчужную прочность, превращаясь в ажурное кружево, – сродни узору, украшающему подолы и вырезы праздничных сорочек. Похоже, парни дожидались именно этого мига. Как хищный ястреб бросается на зазевавшегося в поле зайца, они дружно метнулись к ослабевшему хороводу, выхватывая из живого круга заветную добычу… И подобно тому же зайчишке, который, заметив опасность, с писком валится на спину и начинает изо всех сил молотить воздух задними лапами, – утаскиваемые вглубь леса, девушки истошно визжали и усердно отбрыкивались. Но, по мере узнавания похитителей, заполошный ор стихал… В деревне, где всё и про всех ведомо каждому жителю, а личные симпатии складываются хоть и медленно, но – раз и навсегда, никто не посмеет похитить чужую невесту. За подобное безобразие наглеца и охальника всем миром отдубасят так, что мало не покажется. Хорошо, если не искалечат или совсем не прибьют, под горячую руку! А вот со своей милкой пошалить – лучше времени и не придумаешь… Спокон веков, в безумную ночь, накануне праздника Иоанна Купалы, от дурманящего запаха цветущего папоротника, даже у самой неуступчивой девицы выветриваются из головы отеческие запреты и матушкины напутствия… И вскоре на речном берегу и, спускающейся к нему, опушке воцарилась былая тишина, изредка нарушаемая негромким потрескиванием, догорающего в огне, хвороста. * * * Схватив в охапку, пронзительно взвизгнувшую, Ребекку и нашептывая на ухо любимой ту милую и успокоительную бессмыслицу, которую обычно плетут парни, стараясь усыпить бдительность подружки, Тарас Куница бегом бросился к лесу. И поставил заветную добычу на землю, только укрывшись от чужих глаз под сенью дубравы. И, даже не переведя дыхания, жадно впился в покорно подставленные губы горячим поцелуем – пытаясь хоть на мгновение заглушить, разгорающийся в теле, любовный жар. И напрасно, – вдохнув чистое и сладкое дыхание любимой, он только еще больше раззадорился. Аж судорогой прохватило. Узнав похитителя, Ребекка и не думала артачиться, а принялась отвечать на поцелуи и вольные нежности Тараса со страстью ничуть не меньшей. Миг или вечность они наслаждались желанной близостью, уже почти задыхаясь, но не в состоянии прервать сладкие лобзания. Шатко, валко, но дело шло к свадьбе, и они могли позволить себе гораздо больше вольностей, нежели просто влюбленные. И все же, когда обжигающие ладони Тараса заскользили вверх по ее бедрам, увлекая за собой подол рубахи, Ребекка, в последние мгновение, вспомнила, что отец еще не дал согласия на брак. Девушка ловко извернулась, угрем скользнула вниз, освобождаясь из объятий, и, оставив при этом в руках парня свою единственную одежду, проворно кинулась наутек. Ослушаться отца, Ребекка ни за что б не осмелилась, а до того момента, когда ее тело могло отринуть доводы разума и покориться желанию, оставалось совсем чуть-чуть. Один махонький шажок, после которого остается склонить голову под свадебный венец, либо – сунуть в петлю… Если бы Ребекка побежала обратно на берег, к праздничному костру, Тарас, скорее всего, не стал бы ее преследовать, а бросился б остужать пыл в прохладные воды Волчанки. В конце концов, не он первый, и не он последний, кому отказали в любовных утехах на Иванову ночь. К тому же, свадьба и в самом деле, не за горами. Но из-за того, что девушка кинулась вглубь чащи, это бегство было воспринято Куницей, как озорство и затейливое продолжение забавы. Поэтому, чуть замешкавшись от неожиданности, он улыбнулся и бросился догонять проказницу. Ориентируясь на силуэт девушки, смутно белеющий среди темных древесных стволов. Бегать по ночному лесу, даже исхоженному сотни раз вдоль и поперек, опасное занятие. Легко можно оступиться, зацепиться за незамеченный корень, а то и напороться на острый сук. Убиться, возможно, и не убьешься, а вот крепко ушибиться или окриветь – это запросто. Пару раз громко окликнув любимую, но видя, что девушка и не думает сбавлять шага, Тарас чертыхнулся и остановился. Тем более что подлесок с каждым шагом становился все гуще. Словно и не ходили сюда за хворостом. А мгновение спустя, Ребекка окончательно пропала из виду. – Вот дура, девка! – ругнулся незлобиво парень, недоуменно пожимая плечами. – Разве ж я совсем без понимания? Не хочешь – так и ладно. И пусть… Я же не настаивал… В другой раз слаще будет. По лесу, зачем сломя голову носиться?.. Ночью-то? Эх, хоть бы беды, какой не приключилось… – Э-ге-ге-гей! – заорал вслед, что было мочи. – Ривка! Вернись! Клянусь, не трону! Покалечишься, дуреха!.. Куница немного повременил, чутко прислушиваясь к ночным звукам, но ответа не дождался. Лес, словно вымер. Или – затаился. Только ветер размеренно шумел листвой в верховье. Да тонко пискнула, где-то неподалеку, злосчастная мышь, попав в когти ночного хищника. Отдышавшись и осмотревшись вокруг, Тарас понял, что за время глупой погони, он углубился в чащу гораздо дальше, чем думал. Во всяком случае, как не приглядывался Куница, а не узнавал этой части леса. Странно, ведь слишком уж далеко от деревни за такой короткий срок отбежать нельзя, а вокруг все совершенно незнакомое, чужое. И это ему – сызмальства приученному к охоте? Куница потер вспотевший лоб и обрадовался, что никто не видит, как маково заполыхали уши. Ведь только теперь он запоздало вспомнил то, о чем старики из года в год настойчиво предупреждают молодежь: – Берегитесь лешего! В лесу не прячьтесь! Помните: нет ничего слаще в Иванову ночь для расшалившейся нежити, как заплутать, заманить в непроходимую чащобу живую христианскую душу. Предупреждают – это верно. Только, кто бы прислушивался к их постоянным поучениям и ворчанию? Как и прочие парни из его деревни, Тарас был уверен, что докучливые старики, сами, в молодости, ни на какие запреты внимания не обращали. И только, как немочь скрутила телеса, принялись поучать других. Делиться, значит, нажитым опытом. Вот только откуда он у них взялся, если такими умными и послушными были? М-да, все мы, задним умом крепки. Зато теперь, когда Куница окончательно понял, что заблудился, он стал еще громче звать Ребекку. Ведь, если даже ему – крепкому, привычному к лесу парню, одетому, обутому и при сабле сделалось не по себе, то что должна почувствовать девушка, когда схлынет шал, и она опомниться, бог весть где? Обнаженная и босая… Но взбалмошная девица упрямо не отзывалась. Не на шутку встревожившись, Тарас снял с перевязи саблю и, не вытаскивая клинок из ножен, стал раздвигать ею нависающие ветки, вдруг принявшиеся цепляться за рукава и штанины, словно кусты ежевики или терна. Торопливо направляясь в ту сторону, где в последний раз мелькнул бледный силуэт, Куница время от времени окликал Ребекку во весь голос, но – безуспешно. Девушка, словно сквозь землю провалилась. И только когда, потерявший всякую надежду на успешное завершение поисков, Тарас решил поворотить обратно, пока и сам окончательно не заблудился, издалека послышался слабый оклик, усиленный непривычным для чащобы эхом: – Сюда… сюда… сюда… Я – здесь… я – здесь… я – здесь… – Ривка! – обрадовано заорав на весь лес, Куница ускорил шаг и вскоре очутился на довольно просторной полянке. – Держись. Ты где? Я – рядом! Я иду к тебе! – Сюда… сюда… сюда. Здесь… здесь… здесь… Голос хоть очень слабый и чересчур тихий, был явно девичьим и казался вполне знакомым, если один шепот вообще отличим от другого, но что-то насторожило Куницу, и он остановился. – Ребекка, это ты? – переспросил громко, пытаясь хоть что-то разглядеть в густой тьме, как нарочно еще больше сгустившейся из-за наползших на луну облаков. – Отзовись! Я тебя не вижу! – Я… я… я… – чуть громче донеслось в ответ с противоположной стороны поляны, где между двух огромных буков и в самом деле, смутно белело нечто, схожее очертаниями с человеком. Похожее, да не совсем. К тому же, было как-то странно: отчего это Ребекка Тараса к себе подзывает, а сама ни одного шагу навстречу не ступит? Никак не сочетается такое поведение с испугом. Если б она упала и в беспамятстве лежала на земле – тогда другое дело, но нет же, вон – стоит, рукой зазывно машет. И по имени – ни разу не окликнула! – Сюда… сюда… сюда… – тонко и жалобно манил девичий голос, не меняя интонации, а странное лесное эхо тут же подхватывало и услужливо повторяло каждое произнесенное слово. – Иди ко мне… иди ко мне… иди ко мне… – Нашли дурня, оборотни треклятые! – убеждаясь в правоте своих подозрений, Куница сплюнул наземь, перекрестился и потребовал. – Либо ты сейчас же назовешь свое имя, либо я ухожу! Он вовремя вспомнив то, что известно каждому дитяти: нежить – никогда и ни под какой личиной, не сможет обозваться христианским именем. Тут же полыхнет огнем и сгорит на пепел. Самый верный способ убедится, кто пред тобой. Лучше свяченой воды действует. Но, как только произнес Куница эти слова, лес вокруг него как-то странно заколотился, загудел, зашуршал и разразился диким хохотом. А спустя мгновение, что-то огромное, страшное, заметное только из-за того, что оказалось еще чернее самой непроглядной тьмы, шагнуло к нему из чащи, гоня впереди себя волну дикого, липкого ужаса. – Не приближайся ко мне, нечистая сила! Зарублю! – заполошно вскричал парень и крест-накрест взмахнул саблей, в мгновение ока обнажив клинок. От ощущения в руке оружия сразу полегчало. Но даже, несмотря на то, что парализующий силы и волю, ужас исчез, неприятный холодок уже успел больно цапнуть за сердце, заставляя его заколотиться в груди громче и быстрее. Такое чувство, словно уткнулся лицом в плотную и невидимую паутину, гигантского паука. Не столько страшно, хотя из-за неожиданности, не без этого, – но больше всего неприятно и противно. – У-у-у! – насмешливо завыла ночная тьма, а в кронах деревьев кто-то тяжело заворочался, роняя на голову Тарасу гнилую труху и мелкие сухие ветки. Потом – совсем рядом упало и разбилось старое, протухшее яйцо. Завоняло так, что даже в носу засвербело. – Ах, вот вы как?! – разозлился Куница, – Шутки со мной шутить вздумали? Ну, так я вам, для начала, пару молитв прочитаю. Слушайте! Тарас размашисто перекрестился и начал: – Отче наш! Иже еси на небеси, да святится имя Твое, да сбудется воля Твоя! Да придет царствие Твое, яко на небесах, тако и на земле. Хлеб наш насущный дай же нам днесь и оставь нам долги наши, как и мы оставляем должникам нашим. И не введи нас в искушение, но избави от… Тяжелая сосновая шишка ударила Куницу в плечо. Бросок был так себе, словно ребенок баловался. Но тут же, прилетела вторая – в спину, а чуть погодя – невидимый супротивник залепил еще одной шишкой Тарасу прямо в лоб. – А, чтоб тебе! Парень охнул, шагнул назад, зацепился за услужливо подставленный корень и со всего маху хлопнулся задницей наземь. Унизительно и обидно. – Значит, Божьего слова вы не убоитесь, вражья сила? – закипая от злости и унижения, угрожающе поинтересовался Куница. – Ну, хорошо… Поговорим с вами по-другому! Он спрятал клинок в ножны, а вместо оружия неторопливо достал из-за пояса кисет с огнивом. – А как насчет очистительного пламени? Вот я сейчас сложу костер из хвороста, да выжгу все ваше бесовское гнездо, к такой-то матери, нежить лохматая! – при этом парень сунул в рот мундштук курительной трубки и демонстративно несколько раз клацнул огнивом. Понятное дело, что ничего сжигать Тарас не собирался, – лесной пожар самое страшное бедствие, которое только может случиться, для всех жителей окрест. Сама Михайловка за рекой и лугами – ее огонь не заденет, с тем расчетом и строилась, – тут беды не будет. Но, и зверье подальше уйдет, и ни орехов, ни грибов-ягод этой осенью на пожарище заготовить не удастся. А ведь, в неурожайный год, не сыскать людям лучшего подспорья, чем лесные дары. И свой стол наполнить, и скотину подкормить. Да только нежити об этом откуда знать? Так почему не постращать ее немного, коли ничего другого треклятая не опасается? – Стой, казак, погоди… – негромко прошелестел кряжистый и сплетенный из одних узлов старый граб, на ствол которого, до сей минуты, столь беспечно опирался спиной Тарас. Или, может, парню только так показалось, – но вскочил Куница на ноги и отпрыгнул с завидным проворством. – Да, не ершись ты, мил человек! – густым басом отозвалась сгустившаяся темень на противоположной стороне поляны. – Или не знаешь, что в Иванову ночь – каждому шалить позволено? И нет в том нарушения древнего Уговора. Вот если б тебе, случаем, детишки, баловства ради, камешком в спину попали, ты б и на них с саблей бросился? – Так ведь то дети… – неохотно проворчал Куница, догадываясь, к чему лесной хозяин клонит. – А мои лесовички, да боровички, если сравнивать прожитые ими годы с возрастом всего леса, – и того моложе будут. Играются себе, баловники, веселятся по случаю праздника… Шутки шутят… А ты – сразу огнем грозишься. Нехорошо… – Ничего себе развлечения!.. – возмутился Тарас, но уже больше для порядку, нежели со злости. – Заплутали, закрутили. Шишкой в лоб дали… это ладно, пойму… А девушку куда подевали? Почему она на мой зов не откликается? Не приведи, Господь, если по вашей вине с Ребеккой какая беда случиться! Вот те крест, лесной хозяин – широко перекрестился Куница. – Клянусь, все вокруг дотла выжгу… И уж поверь моему слову – по-настоящему, не в шутку! – Какую девушку? – словно удивилась тьма. – А-а… Ты о той вертихвостке, за которой в лес погнался? Хе-хе… Успокойся, казак. Это всего лишь наваждение. Как только живая девица из твоих объятий выскользнула, мои шутники морок и напустили. Извини, паря, но ты не за своей милкой погнался, – одну из летавиц ловил. А девушка твоя давно на берегу сидит. У костра греется и недоумевает: куда жених запропастился? Да только зачем она тебе, казак? Взгляни – разве мои дочери не пригожее? И в тот же миг лесная поляна озарилась, невесть как пробившимся сквозь тяжелые облака, лунным светом. А в нем запорхали, исполняя затейливый танец, десятки стройных тел, укутанных лишь в символические, то ли прозрачные, то ли – призрачные одежды. Все плясуньи оказались столь прекрасны, что Тарас непроизвольно залюбовался их завораживающей красотой и грациозностью движений. А длинные, стройные ножки молоденьких девушек, обутые в красные сапожки, буквально пленили взгляд парня. Куница и не заметил, как шагнул на колдовскую поляну. – К слову сказать, – вкрадчиво промолвил лесной хозяин, словно подмигивая Тарасу. – Все они: и крылатые вилы, и лесные летавицы гораздо падки на баловство. Не то что ваши – человеческие недотроги. Веселись, казак, сколько сил хватит. И не бойся отказа – все твои. – Иди ко мне… иди ко мне… иди ко мне… – наперегонки зазывали проказницы парня, окончательно растерявшего былую агрессивность. Красотки весело смеялись и протягивали к нему изящные руки. Летавицы хотя и прервали воздушный танец, но от избытка бурлящих эмоций не могли устоять на месте, и – то одна, то другая, начинали вертеться юлой, высоко подпрыгивая и взлетая над поляной. При этом изящные красные сапожки были единственной деталью из всей одежды, которая не исчезала под пристальным взглядом парня. – Ты же наш… Наш!.. Мы чувствуем! Иди к нам… Мы ждем тебя… Мы любим тебя!.. Куница уже подошел так близко, что оставалось сделать всего лишь единственный шаг и протянуть руки, чтобы притронуться к одной из лесных красоток. Но, на его счастье, все они были настолько соблазнительны и прекрасны, что Тарас остановился в нерешительности, не зная, на которой остановить выбор. – Чудо, как хороши, чертовки… – пробормотал в растерянности. – Аж глаза разбегаются… – Он не может выбрать… Он не может выбрать, – оживленно защебетали шалуньи и стали наперебой советовать совершенно оторопевшему парню. – А ты закрой глаза… Закрой глаза… Твоя милка тебя сама найдет!.. Доверься судьбе! Покорись ее воле… Зачарованный красотой прелестниц, Куница готов был с радостью выполнить любое их пожелание. Вот только стараясь исполнить все наилучшим способом, он не только крепко зажмурился, но еще и попробовал прикрыть глаза ладонями. И… неуклюже ткнул себя в нос, зажатым в кулаке, кисетом с табаком. Ядреный аромат курительной смеси засвербел в ноздрях столь нестерпимо, что Куница не удержался и громко чихнул. Именно это, казалось бы, столь житейское и совершенно безобидное действие привело к колоссальнейшим последствиям. Сравнимым, по своей разрушительной мощи, с ураганом или бураном. Еще даже эхо, вызванное оглушительным чихом, не утихло, как всю стайку соблазнительниц с волшебной поляны, словно неистовой бурей смело. – Апчхи! – парень чихнул во второй раз… И, – несмотря на полуночное время и укрывшуюся за облаками луну, – в лесу посветлело, вполне достаточно для того, чтобы отличить одно дерево от другого и даже попытаться рассмотреть отдельные крупные ветки. Тарас глубоко вдохнул и чихнул в третий раз – окончательно приходя в себя. – А вот хрен вам, с редькой вместе… – пробормотал, хмуро супя брови и спешно набивая трубку. – Не зря говорят старики, что никогда человеку с нежитью по-хорошему не договориться. Вы, бестии, коль не испугом, так соблазном верх над людьми взять норовите. И ведь я едва на ваши уловки не попался… Слава, Богу, самосад выручил. Хоть и бесовское зелье, а управилось с вами лучше молитвы… Ну, ничего, в другой раз не буду таким доверчивым… Больше, вам меня на мякине не провести… Ученый! * * * Раскурив трубку и жадно вдохнув сладковато-горький дымок из душистого самосаду, мгновенно снявший с глаз полуду наваждения, Куница заприметил на том самом месте, где прежде сгущалась говорящая тьма, слабое мерцание – словно пламя свечи. Настолько квелое, что его можно было принять за обычного светлячка, усевшегося на высокий стебель травы. Если бы не странный красноватый отблеск огонька. А всем известно, что светлячки излучают только белый свет. Опасливо покосившись на притаившуюся между деревьями зловещую черноту, скрывающую в себе обиженного лесного хозяина, парень, влекомый любопытством, стал шаг за шагом приближаться к неясному свечению. При этом усердно пыхая, во все стороны, клубами табачного дыма и грозно тыкая впереди себя острием сабли. Но, необъяснимый огонек не сбегал и не нападал. Только разгорался с каждым шагом все ярче и ярче. Тем временем неподвижная ночная тьма, сгустившаяся еще больше от этого возрастающего сияния, расступилась, словно кто раздвинул плотные занавески на окне, и оттуда, сбоку, к Тарасу шагнул здоровенный, в полтора обычных роста, страхолюдный мужик. Весь всклокоченный, лохматый, закутанный в обтрепанные звериные шкуры, – небрежно поигрывая увесистой, сучковатой дубиной. – А ну, не тронь мой цветок! – прорычал угрожающе лешак, останавливаясь в нескольких шагах от юноши и опираясь на свое оружие, словно на обыкновенный дорожный посох. – Кому говорю – осади назад, паря! Не про твою честь папоротник посажен! Вообще-то и без подсказки лешего, Тарас уже сообразил, что видит перед собой не что иное, как волшебный цвет папоротника. Диво дивное, существующее только в бабушкиных сказках! Цветок, по преданию, распускающийся на несколько минут, один раз в году, аккурат в полночь на праздник Ивана Купалы. Сулящий человеку, нашедшему его, немыслимое богатство. Так как может указать на захороненный в земле клад… В эдакую удачу было столь сложно поверить, что Тарас даже перекрестился. А потом, чтоб уж совсем наверняка, еще и двойной кукиш призрачному огоньку продемонстрировал. Но цветок не развеялся, на манер предыдущего морока. Кстати – как и, свирепо скалящий медвежьи клыки, лешак. Который опять угрожающе занес над головой свою дубину и шагнул вперед, решительно настроенный защитить колдовской цвет от посягательств человека. И немного нашлось бы смельчаков, способных устоять перед его устрашающим обликом и не бросится наутек. Тарасу тоже сделалось не по себе. Все ж, несмотря на отеческую выучку, до сих пор, сразиться с настоящим врагом не на жизнь, а на смерть – запорожскому новику не приходилось. Тем более с нежитью! Но, отступать и трусить было не заведено в роду Куниц. И уж тем более – когда на кону такой приз! Ведь после гибели отца, нужда заела хуже вшей… – Но, но! – прикрикнул сурово парень, опять хватаясь за эфес сабли. – Не балуй, нежить лесная! А то – хуже будет! – Го-го-го, – засмеялся лохматый лесовик, словно филин в дупле заухал. – Кого ты своей железкой пугаешь, человеческий заморыш? Да я тебя, сейчас, как комара прихлопну. На одну ладонь положу, другой накрою, – и мокрого следа не останется… – Не так быстро, чучело замшелое… – потащил парень булатную сталь из ножен. – Видишь, какая у меня сабелька особенная? По долу молитва вытравлена! Как раз, чтоб всякую нечисть сподручнее убивать было! Ну-ка, посторонись, идолище поганое, а то искрошу в щепу! – Это да… Похоже, твоя взяла, казак… Знатное оружие, – с одного взгляда оценил заговоренный клинок лесной хозяин и со вздохом опустил дубину. – Дорогого стоит… Небось целую пригоршню золота отвалил? – Не покупная она… Наследство… – объяснил с гордостью и грустью в голосе Куница. – Сабля, люлька, да седло… Отец мой в бою погиб, а эти вещи – все, что его товарищи домой привезли… Потому и сберег до сего дня, хоть как ни прижимала нужда. Ну, да ничего, теперь-то мы с бабулей – по-людски заживем. Если предания не брешут, цветок папоротника на зарытый в земле клад указать может? Да, нежить лохматая? Верно, говорю? – Того не ведаю, – равнодушно пожал здоровенными плечищами леший. – Мне, как ты сам понимаешь, в лесу, все ваши людские цацки, совершенно без надобности. Но, все же, лучше б ты его не трогал, парень. Право слово… Добром прошу. А коли и в самом деле так нужда присела – заходи в гости, как-нибудь в другой раз. Обсудим… Сослужишь кой-какую службу лесу, а я – оплачу труды достойно. Для человеческих рук и ума завсегда работенка найдется. И было в его голосе столько непритворной грусти, что парень, уже потянувшийся к заветному огоньку, даже руку отдернул и отступил назад. – Да что тебе, цветов в лесу мало? – произнес Тарас слегка удивленно. – Одним больше, одним меньше. Сам же сказал: вам сокровище без надобности. А мне – хозяйство из нужды поднимать надо. Совсем уже захирело… Куница подумал немного и прибавил, будто именно эта причина могла все объяснить наилучшим образом. – Я жениться хочу, понимаешь, леший?.. А Ицхак лучше собственными руками убьет Ривку, нежели выдаст родную дочь замуж за такого бедняка, как я… Вот, разбогатею – тогда другое дело. Сразу завидным женихом заделаюсь. Так что, извини, лесной хозяин, но никак я не могу от своего счастья отступиться. Особенно теперь, коль уж мне такой случай подвернулся. Кто знает, выдастся ли в другой раз? Батька сказывал: судьба ветрена, как… Тем более, сами виноваты! – Тарас обрадовался вовремя пришедшей мысли. – Я к вам в гости не напрашивался… А что до твоего предложения, то умные люди учили – с нежитью не заключать никаких уговоров. Себе дороже встанет! – Да, нескладно вышло, – шумно почесал густые заросли мха на лице леший. – Кто ж мог знать, что ты с любовным наваждением сумеешь справиться? Красные сапожки летавиц не одному голову заморочили. Попадались мужчины и постарше тебя, и покрепче духом. А ты – вона, устоял. Впредь нам наука будет – с влюбленными не связываться. – Тем более, награду заслужил, – усмехнулся Тарас, делая еще один шаг вперед – ближе к цветку. – Постой, казак, послушай, чего скажу… – вновь остановил его настырный лешак. – Что ж вы люди за племя такое? Где не поселитесь, обязательно все загадить норовите… Лес – рубите и жжете, почем зря, будто сухого хворосту вокруг мало… Реку и ту – плотинами да сетями перегородить норовите… И все, как один – дармового счастья ищете. А ведь, не нами – вашими же священнослужителями придумано, что каждому воздастся по деяниям его. Разве не так? – Слишком мудрены для меня твои слова, лесной хозяин, – досадливо проворчал вместо ответа Куница. – Может и есть в них какой-то высший смысл, да только ведь неспроста ты мне зубы заговариваешь, а? Думаешь: увлекусь беседой и забуду, что цветок папоротника в срок сорвать надо, – пока он не закрылся? А полночь вот-вот настанет. О-хо-хо… Опять хитришь со мной, нежить лесная, обмануть пытаешься, а еще – о правде и справедливости рассуждаешь. Негоже так… Нет в том чести! – Но и бесчестья для меня тоже нет, – мрачно пробормотал леший, недовольный тем, что и эта его хитрость не удалась. – Ты, парень, лишь о собственной выгоде, да о богатстве печешься, а я пытаюсь – от твоей алчности сказочную красоту спасти. Ведь без Иванового зелья здешние места совсем захиреют. Всю свою волшебную силу утратят… И придется моим дочерям на новые места перебираться. – Лес большой… – И что с того? Можно подумать, если б у тебя было несколько домов, то ты бы не стал возражать, когда лихие люди захотели бы один из них обрушить? – Понять я тебя, леший, могу, – кивнул рассудительно Куница, – и совсем не осуждаю за угрозы и обман. Но, вам – нежити лесной, о хлебе насущном заботы не имеющей – легко о дивной красоте рассуждать. А мне – бабушку старенькую кормить надобно. Да и о своей будущей семье, о наследниках рода Куниц, позаботиться не грех. И насчет домов ты тоже верно подметил – было б у меня их несколько – глядишь, иной разговор бы вышел. Но – у меня одна хата, да и та вскорости развалится. Так-то… Эх, да чего там языком зря молоть, тут нам с тобой друг дружку вовек не понять. Сказано ведь: каждому свое, а гусь свинье не товарищ… – и парень решительно потянулся к цветку, особенно ярко полыхнувшему в это мгновение. – В последний раз предупреждаю, неразумный ты человечишка… – грустно промолвил леший. – Одумайся, пока не поздно. Огромный страховидный мужик неожиданно, прямо на глазах Тараса, превратился в махонького седого, длиннобородого старичка, и голос его теперь звучал не угрожающе, а просительно. – Не тронь цветочек аленький… А то, прежде чем новое счастье найдешь, все – что теперь имеешь – потерять можешь… – Да нечего мне терять, дедуля, – беспечно отмахнулся парень. – Я ж говорил уже: после отца лишь седло да сабля остались. А хата наша так обветшала, что вскоре от дождей да ветров сама расползется, если я денег на ремонт не раздобуду. И то – новое подворье сложить – наверняка дешевле встанет. Так что, не обессудь и не прогневись, лесной хозяин – но, иначе поступить я никак не могу… У каждого из нас своя правда, и только Создателю дано судить по справедливости – чей тут резон и кому какой ответ держать… С этими словами Тарас цепко ухватился, дрожащими от возбуждения и нетерпения, пальцами за тонкий папоротник, чуть пониже алого мерцания, и резко потянул его к себе. Огненный цветок снялся со стебелька так легко, словно и не рос на нем, а – как бабочка, присел отдохнуть на мгновение. Раз – и вот он уже сияет в руке человека. – А-агх… – тихонько и жалобно застонали вокруг поляны десятки разных голосов. – Беда… беда… Горе… горе… И столько скорби было в этих звуках, что впервые, за все время разговора с лешим, Куница усомнился в праве людей поступать так, как им вздумается. Даже непреодолимое желание возвратить цветок возникло, но – уже в следующее мгновение резкий, ледяной порыв ветра с такой силой дыхнул в лицо парню, что он от неожиданности зажмурился и совершено по-детски вобрал голову в плечи, на мгновение позабыв не только об оружии, но и об охраняющей молитве. Лес вопил и скулил так, словно с кого-то живьем сдирали кожу, – порой срываясь на дикий, совершенно безумный хохот. Но с каждым последующим ударом сердца вся эта вакханалия скорби и ужаса становилась все тише и тише… То ли плакальщицы постепенно удалялись, то ли силы их были совсем на исходе. А еще спустя какое-то время Тарас почувствовал, что остался совершенно один. Собравшись с силами, Куница открыл глаза, и с изумлением увидел, что стоит на опушке леса, неподалеку от давно угасшего праздничного костра, и в руке у него едва теплиться крошечная алая звездочка. А на противоположном берегу реки, прямо за облепившими взгорок деревенскими хатами и избами, занимается рассвет. Вот только выкатывается солнце отчего-то совсем недоброе, угрюмо-багряное, зловещее. Словно зарево над огромным пожарищем… И хотя полуголая, оживленно галдящая толпа односельчан, спешащих окунуться в речку одновременно с первыми лучами просыпающегося светила, кроме скудости в одежде, ничем не напоминала погорельцев, – вид бегущих людей, отозвался в сердце парня такой острой болью, что Куница охнул и ухватился рукой за грудь. А вслед за этим – на его плечи непосильным бременем навалилось предчувствие неотвратимой и скорой беды. Глава вторая Выбирая место для будущего жилья, бывший донской казак Тимофей думал больше о безопасности, нежели об удобствах проживания и прочем саде-огороде. Поэтому и взгромоздил хату на самый высокий пригорок, который только можно было сыскать во всей округе. Вот и скрипел непрерывно и жалостно, терзаемый всеми ветрами, непривычный для здешних мест, бронзовый флюгер в виде стрелы, над островерхой крышей Куниц. Завидуя при этом глинобитным стенам, сумевшим спрятаться от стихии за густыми ветвями разлогих яблонь да вишен. И каждый раз, взбираясь крутой тропинкой наверх, неважно, с пустыми руками или тяжелой поклажей, Тарас не забывал помянуть добрым словом чрезмерную отеческую предосторожность. А вот сегодня Куница и не заметил, как взлетел на пригорок и оказался у калитки родного подворья. – Все, бабуля! – заорал ликующе Тарас, в три прыжка преодолевая расстояние до порога изрядно обветшалого крыльца, от радости едва не сорвав с кожаных петель, по-старчески захрипевшую, хлипкую дверь. – Закончились наши с тобой мытарства! Ты, не поверишь, чего я нашел! Гляди-ка!.. Знаешь, бабуся, как мы с тобой теперь заживем? О-го-го, как! И не дождавшись ни слова в ответ, удивленно переспросил: – Ау, бабушка?! Ты где?! Спишь, что ли?! А солнышко-то уже взошло из-за пригорка… Говорил тебе давеча: не надо старого петуха резать, пока молодой не запоет – не послушалась: вот и некому по утрам будить. Просыпайся, бабуля… Я тебе такое расскажу!.. Обычно немногословный и угрюмый парень сейчас тарахтел без удержу, словно опасался, что от переизбытка наполняющих его чувств, он может лопнуть, едва только закроет рот. – Бабуля, ау! Ты дома, вообще?! Слабый свет, вливавшийся в горницу, сквозь неплотно прикрытые ставнями окна, создавал внутри смурый полумрак, и Тарасу понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть к скупому освещению. Поэтому он не сразу заметил, что и огонь в печи не горит, и бабушка Аглая все еще лежит в своем углу, под свисающими со стен и жердочек гроздьями чеснока, лука и множества других пуков и косиц из различных сушеных кореньев и трав. И только после этого обратил внимание на необычную тишину, окутавшую комнату. Тишину – совершенно невозможную рядом с живым человеком. Куница умолк, растерянно хмыкнул и неуверенно шагнул к лежанке. Остановился у изголовья и шумно выдохнул. Бабушка Аглая, благодушно улыбаясь, безмятежно глядела в потолок, уже ничего не видящими глазами. Но, судя по ее умиротворенному и спокойному облику, смерть не застала старушку врасплох, а была встречена, как давнишний и добрый знакомец. Тарас медленно перекрестился, поморгал затуманившимися глазами и нежно провел ладонью по морщинистому, еще не остылому челу бабушки. Потом, встал перед покойницей на колени и нежно коснулся губами ее, чинно сложенных на груди, узловатых пальцев, крепко сжимающих деревянное распятие. Краешком сознания отметив, что натруженные, мозолистые и шершавые, как речной ракушечник руки бабушки Аглаи обрели шелковистую нежность. Став на ощупь такими же мягкими и… холодными. – Вот я и остался на всем белом свете совсем один… – прошептал Куница грустно и беспомощно. – Что же ты, милая моя бабушка, так поторопилась-то? Хоть бы до свадьбы подождала, что ли? Правнуков вместе с Ребеккой чуток понянчила… Кто ж мне теперь в трудную минуту совет даст, или за лень отругает? Как же ты так, а? Даже не попрощавшись… Потом парень ласково закрыл покойнице глаза, поднялся с пола, шагнул к столу и тяжело опустился на лавку. Разнообразные мысли кружили в его голове беспутной толпой перепившихся гуляк, стремящихся переорать друг дружку, при этом даже не пытаясь вслушаться в чужие резоны. Больше всего парню хотелось упасть на свой рундук, или прямо здесь, за столом закрыть глаза, и уснуть. А очнуться из злого забытья от чуть ворчливого, но исполненного заботы и любви старушечьего голоса… Куница достал трубку и кисет, основательно натоптал чубук крепким табаком, раскурил неспешно и после нескольких глубоких затяжек промолвил задумчиво: – И ведь предупреждал же лесной хозяин: что имеешь, потеряешь – прежде чем новое обретешь… А я еще, возьми и брякни ему, сдуру, что ничего, мол, не боюсь, потому, как терять мне нечего… Вот и договорился… Теперь-то уже действительно нечего. – Опять спешишь со словами, хозяин… – проворчал недовольный мужской басок. – Неужто так и не поумнеешь никогда? – Кто здесь? – вскинулся Тарас, изумленно озираясь по пустой светлице. – Или мне чудится? – Домовой я, ваш… – степенно ответил невидимый собеседник. – За добром Куниц глядеть приставленный. – А чего только теперь голос подал? – удивился Тарас. – Замечать, мне тебя и в прежние времена иной раз случалось, мельком, – но отозвался впервые. – Раньше тебя, хозяин, и без меня было кому уму-разуму учить… – вздохнул домовой. – А теперь, видно, самому придется… И не меня ты видел. Это суседко со своей кикиморой больше по дому шныряют. Бездельники… – Сам такой… – тут же отозвался откуда-то из-за печки скрипучий женский голосок, бросаясь, похоже, в привычную перепалку. – За скотиной и по двору мой муженек глядит; я – и по дому прибираюсь, и птичник чищу, и кушать готовлю. А он только жрет в три пуза и будто бы за хатой присматривает. Можно подумать, если отвернется, так и стены разъедутся, и кровля обрушится. Да этот дом еще всех нас перестоит! – Э, да вас тут целая куча обитает? – еще пуще удивился парень и прибавил неожиданно зло. – Ну, и куда ж вы, тля запечная, глядели, когда бабушка умирала? Меня в доме не было, а вы-то, почему не помогли своей хозяйке? Почему не сберегли? Вот похороню бабушку, так прежде чем на Запорожье уехать – сожгу эту лачугу вместе со всеми вами! – пригрозил и самому себе удивился. Что-то, в последнее время, слишком часто стал других огнем пугать… – Не серчай, хозяин. Старая ведунья сама так решила… – сочувственно прошелестел женский голосок. – И не нам противиться ее воле. Видно – срок Аглаи Лукинишне из Яви уходить пришел… – Пришел, ушел… – сердито оборвал бормотание кикиморы Куница, не слишком и прислушиваясь к ее словам. – Молочко из блюдца хлебать, на дармовщину, все берегини в два рта горазды, а как помощь от вас понадобилась – сразу овечками заблеяли. Чего проще, на мертвую свалить?.. Чай, отрицать не станет!.. – Да погоди ты браниться, хозяин… – еще один мужской голос вторил женскому тенорку, доносясь из-под лежанки. – Это только реки всегда текут с горы да в море, и дождевые капли – сверху вниз падают, а в мире людей, многое не по нашему хотению деется. – Вместо того, чтоб умничать, вовремя б водицы холодной испить подали. Может, и пожила б еще бабушка. – Дык, объясняю тебе неразумному, – в женском голосе прорезались едва заметные сварливые нотки. – Это ж не просто еще одна старуха преставилась, а Ведунья из Яви ушла… Сама, по своему хотению! Значит, так надо! Может, место освободить решила? И не нам ее удерживать… – Ну-ну… – Тарас до сих пор совершенно ничего не понимал и начинал сердиться по-настоящему. – И для кого ж это моя бабушка так старалась, что умереть поторопилась? Уж не о тебе ли разговор? – Умолкни, кикимора бестолковая! – цыкнул на жену суседко. – Видишь: молодой хозяин в растерянности чувств пребывает. Намеками да недомолвками тут не обойтись. А все как следует растолковать надобно. – Чего ж Аглая сама ему не объяснила? – резонно заметила домовиха, не собираясь уступать мужу. – Может, не успела? – Вот ведь свела судьба с недоумком! – взвизгнула раздраженно кикимора. – По всему видать, что у тебя голова только для ношения шапки и предназначена! Не успела… – передразнила мужа. – Это ж Ведунья, чурбан ты стоеросовый! Она – никогда и ничего зря не делала. Может, её внучёк еще в полную силу не вошел, а может – от чего другого уберечь сопляка хотела?.. – Гм… Сама вопросы ставит, сама и объясняет… – брат домового обескуражено засопел и перестал спорить. Зная по многолетнему опыту, что в том нет никакого смысла, и последнее слово все равно за женой останется. Зато теперь окончательно взъярился Куница. – Значит так, нежить домовая, – слушай, что говорить стану! Уж я не знаю: кто там и от чего меня – сопляка берег, но если вы, сейчас же, всё как есть, не расскажете – то пожалеете! Во-первых, схожу за отцом Василием, пусть он тут зальет каждую щель свяченой водой. А во-вторых, во-вторых… – Тарас призадумался, чем бы еще постращать нежить, не менее грозным. – Ага! – огоньки пожара вновь заплясали у него перед глазами. – Клянусь могилой отца: сожгу хату дотла, и угольки пересею! Это понятно?! – Не надо попа звать, хозяин, – просительно пробасил домовой. – Зачем сор с избы выносить? Договоримся… Чай, не чужие мы друг другу? А ну, нишкни! – прикрикнул на, заворчавшую было, кикимору, и прибавил, обращаясь к суседко. – Братан, урезонь свою бабу. Хозяин, на то и хозяин, чтобы все согласно с его волей исполнялось! Раз интересуется – значит, отвечать надлежит. Может, старая ведунья как раз и хотела, чтоб внук у нас обо всем выспросил? Не сумлевайся, новый хозяин, все честь по чести растолкуем. Ничего не утаим… Вот только, не прогневись, я сперва небольшое наставление тебе дам. Можно? – Валяй… – пожал плечами Тарас и едко прибавил. – Насколько я помню, сам меня уму-разуму учить вызвался. Домой так громко вздохнул, что мог устыдить кого угодно, но расстроенный внезапной смертью бабушки и не на шутку рассерженный парень уже ни на что не обращал внимания. – Ну, я жду! – Молод ты еще и от того горяч больно, поэтому на первый раз прощаю, – многозначительно пробасил домовой. – Но, заруби себе, казак, на носу крепко-накрепко: никогда, даже в шутку, не смей грозиться, что собственный дом сожжешь! Пустое дело и совсем негодящее… И уж тем более, не тревожь при этом прах отца. В особенности, если зеленого понятия не имеешь, где тот похоронен, и похоронен ли вообще. Уразумел? – Твоя правда – погорячился малость, – вынужден был признать справедливость упрека домового Куница. – Но, только в том, что касаемо поджога, а священнослужителя мне все равно позвать придется. Бабушку отпевать надо… Вот заболтали… – парень взглянул на покойницу и тяжело вздохнул. – Как живая лежит… Кажется, уснула только крепко. Не вериться даже, что нет ее больше… – и продолжил, излишней деловитостью тона, унимая вдруг закипевшие в глазах слезы. – Дни теперь жаркие стоят, долго тело покойницы в доме держать нельзя. Так что, быстренько рассказывайте, кто и какую тайну от меня утаить хотел? И – пойду похоронами заниматься. Но, как оно обычно в жизни бывает, поговорить не удалось. Перед порогом дома кто-то громко откашлялся и требовательно постучал в дверной косяк. А потом с подворья спросили. – Я сильно интересуюсь, хозяева, есть хоть кто-то дома? Или вы, таки, все уже ушли куда-то? Услыхав этот чуть картавый и словно надтреснутый голос, молодой Куница вдруг покраснел и повел глазами по комнате, словно выискивая место, где бы можно было на время запрятаться. Так своеобразно в Михайловке разговаривал только здешний корчмарь Ицхак. Он же – отец Ребекки! А если вспомнить о том, что девушка убежала из лесу, в чем мать родила, то о предмете предстоящего разговора было не слишком сложно догадаться. Даже, учитывая то, что Ицхак был человеком тщедушным и – не столько по убеждению, сколько из-за телесной немощи – довольно смирным. Но, в связи с неожиданной кончиной бабушки и всей этой, окружавшей ее и дом Куниц, таинственностью, приход шинкаря оказался столь некстати, что парень не удержался от крепкого словца. Чего раньше никогда не позволял себе из уважения к домашнему очагу и висящим на стенах иконам. Выругался, покосился на покойницу и перекрестился. – После договорим, – прошептал нежити и, спеша опередить незваного гостя, выскочил во двор. – Доброго здравия, дядька Ицхак! – произнес печальным голосом, кланяясь не то чтоб низко, но со всем уважением. – Знаю, что виноват я перед вами и Ривкой, но давайте обсудим это как-нибудь в другой раз. Право слово, не до этого мне сейчас… – Можно, конечно и позже поговорить… – покладисто кивнул в ответ корчмарь, тряхнув пейсами. – Почему не отложить никчемный разговор на неопределенное время, тем более, если речь идет всего лишь о моей девочке? Пусть себе еще немного побегает по селу нагишом. Может, не все жители Михайловки успели рассмотреть какая у нее крепкая грудь и тонкая талия? Я уж и не вспоминаю о том, что Ребекке не приходиться стыдится и всего остального тела, особенно той части, которая по капризу природы, расположена сзади и чуть пониже спины… Ну, господин казак понимает, о чем я намекаю?.. Да? – Не надо меня величать выше чести, дядька Ицхак, – потупился парень, понимая, что без веской причины, неприятных объяснений избежать не удастся. – Я всего лишь новик, и казаком называться не заслужил пока. – Ой, я вас умоляю, пан Куница, – с завидной небрежностью отмахнулся тот. – Сегодня новик, завтра – казак. А если послезавтра ваши же товарищи вас атаманом называть станут, или каким-нибудь сотником нарекут? Как тогда прикажете моей бедной голове запомнить все эти войсковые премудрости? Лучше не делайте мне умное лицо и не увиливайте от ответа… – Дядька Ицхак, вот хоть побожится, – вздохнул удрученно Тарас. Переговорить шинкаря, не прибегая к откровенной грубости, до сих пор не удавалось никому. – Мы с Ребеккой всего лишь заплутали в лесу, а потом – и вовсе потеряли друг друга из виду… Я так и не смог ее найти. Ночь же, темно… – Кто б сомневался, пан Куница, – опять затарахтел шинкарь. – Я давно подозревал, что если пригожую девицу раздеть догола, то в лесу станет гораздо светлее. Тем более – ночью. Вот только мне бы не хотелось, чтобы вместо факела использовали мою такую наивную и доверчивую девочку. Да и будущему зятю такая бесцеремонность в обращении с Ребеккой вряд ли придется по душе. А ведь шила в мешке не спрячешь, можете мне поверить, господин казак. Особенно, если, после ваших совместных увеселений, мамочке Циле придется расшивать все новые платья нашей дочери. Из-за стремительно полнеющей девичьей талии… – Дядька Ицхак, – в третий раз попытался урезонить не на шутку разошедшегося корчмаря Тарас. – Я же готов хоть завтра жениться. Но вы сами возражаете против нашей с Ривкой свадьбы. – А с чего мне быть согласным, пан Куница? – всплеснул ладонями тот. – Что у вас есть за душой, извините, кроме отцовской сабли, разваливающейся хаты, полтора морга земли и всеми уважаемой старенькой бабушки Аглаи? Молчите? То-то же! Зато я вам скажу то, о чем вы сами, по молодости лет, еще ни разу не задумались… Моя маленькая Ривка и все ее будущие детки, захотят кушать. А они – поверьте на слово старому еврею – имеют такую ужасную привычку с малолетства… Так чем же вы, господин казак, собираетесь их накормить? Неужто опять бедному и больному Ицхаку придется вынимать последнюю крошку изо рта у своей и так почти что нищенствующей семьи? Вижу, вам уже самому стало грустно? – Умерла бабушка, – тихо промолвил Тарас. – Значит, пан Куница стал еще беднее? – произнес впопыхах Ицхак, но сразу же опомнился. – Азохен вей! Это ужасное известие! Как жаль… Мои соболезнования, господин казак. Аглая Лукинична была такая достойная женщина. О, Ицхак помнит, что однажды приполз сюда за травами, когда ни теща, ни тетя Соня не смогли излечить мой прострел. И чтобы вы думали – помогло!.. Я еще три дня стонал, чтобы все оставили меня в покое, но спина уже совсем не болела. Как рукой сняло… И когда же это ужасное несчастье случилось? – Ночью… – Азохен вей… Что я могу сказать на ваше горе, пан Куница… Кроме того, что все мы там будем, если доживем, конечно… Примите еще раз мои самые искренние соболезнования, господин казак. Да, достойнейшая женщина была ваша бабушка, уж поверьте старому еврею. И вы опять-таки правы – когда в доме от живых ждут последнего долга мертвые, вспоминать о шалопутных девицах не пристало. Но, мы обязательно вернемся к нашему неоконченному разговору. После похорон. Обязательно вернемся… Вот только… Раз я все равно уже здесь, может, вы таки вернете мне одежду Ребекки? У бедной девочки не так много шелковых рубашек… – Простите, дядька Ицхак, – чертыхнулся мысленно Тарас. – Я уже пытался объяснить вам: у меня нет ее одежды. Наверное, рубашка осталась в лесу, когда Ривка убежала, а я бросился ее догонять… Хотя, если это так важно, можно будет потом сходить поискать. Я помню место, где мы… расстались. – О-хо-хо… – тяжело вздохнул корчмарь. – Так я и знал, что ни к чему хорошему все эти ночные гулянья не доведут. Особенно – в ночь накануне праздника Ивана Купалы… Разве ж может на что путное рассчитывать дочь племени израилевого от какого-то христианского святого, совершенно бесцеремонно перенявшего привычки языческого божества? И ведь говорил же дурехе: одевайся во что-нибудь старенькое, чего не жалко. Це-це-це… потерять такую хорошую вещь! Разве нельзя было сложить всю одежду вместе, чтобы потом не искать каждую часть по отдельности? Эх, молодежь, молодежь… Ничего святого у них нет, ничто не ценят… А ведь почти новая сорочка была… – и укоризненно покачивая головой, из-за чего его длинные, завитые пейсы тряслись, словно разделенная надвое козлиная бородка, Ицхак стал неловко спускаться с крутого пригорка. Куница провел взглядом нескладную, согбенную фигуру в длиннополом, развевающемся на ходу лапсердаке, потом бросил взгляд на прикрытую дверь хаты и устало присел на пороге. Ему вдруг стало очень тоскливо и сиро. А ощущение одиночества накатило так остро, что юноша едва не расплакался. При жизни – обычная, как и десятки других сельских старух – немного ворчливая, излишне суетливая, неугомонно снующая по хозяйству бабушка Аглая, умерев: оказалась совсем другой. И от посвящения в эту горькую тайну, Тарас почувствовал себя не только осиротевшим, но и чужим в родном доме. Заходить обратно не было никакого желания. Тяжело и уныло вздохнув, уже в который раз за это утро, парень поднялся и поплелся к дому сельского священника. * * * Поскольку изначально Михайловка строилась только на западном склоне холма – пологом, плавно сбегавшем к реке, то под церковь община углубила и расчистила опушку леса, подступавшего к северной окраине села. Оставив рядом с постройкой лишь несколько старых лип и парочку дубов. Рука у лесорубов не поднялась искоренить столетнюю красоту. Заодно и погост, по обычаю заложенный позади храма, под сенью деревьев получился тихий, да благостный. Избу сельскому священнику тоже срубили рядом с церковью, на пригорке. Но, так как нынешний Михайловский поп, отец Василий, при такой немногочисленной пастве, кормился не столько с трудов духовного наставника, сколько с умелых рук единственного на всю округу горшечника, то большую часть времени, вместе с двумя сыновьями, батюшка проводил под навесом, у гончарного круга. Там его Тарас и застал. – Слава Иисусу Христу, святой отче, – поздоровался вежливо парень, заходя во двор. Остриженный под горшок, крепкий, широкоплечий моложавый мужчина в, надетом на голое тело, кожаном фартуке, напевающий в такт работе, что-то даже отдаленно не напоминающее церковные псалмы, мало походил на настоятеля прихода. А оба его голопузых пацана, старательно месивших глину, и соответственно – изгваздавшиеся в ней с ног до головы, вообще напоминали парочку бесхвостых бесенят. – Слава навеки, Господу Богу нашему, сын мой! – ответил отец Василий, не отрывая глаз, от вырастающего из комка сырой глины, под его ловкими пальцами, очередного сосуда. – Заходи, Тарас, не стой в воротах. Присаживайся в холодке. Кваску испей, – там жбан лопухом прикрыт. Обожди чуток, я сейчас закончу работу. Глина не любит, когда ее на половине роста бросают. Обидеться может, и потом ничего путного из нее уже не слепишь. Либо при обжиге треснет, либо готовый сосуд прохудится быстро… Как и всякое истинное умение, схожий с волшебством, труд гончара завораживал взгляд. Казалось, мастер всего лишь небрежно прикасается к сырому комку грязи, и та – самостоятельно, словно под воздействием чар, начинает раздуваться, вытягиваться и сама собой превращается в круглобокий горшок, крынку или иную кухонную утварь. – Петрусь, приделай ручки, – велел мастер старшему сыну, когда круг остановился. Священник снял фартук и, вытирая об него руки, подошел к Тарасу. – Случилось что, или так зашел? – спросил попросту. – Случилось, отче… – печально потупился парень. – Бабушка Аглая померла. Похоронить надо… По христианскому обычаю… – Ну, ну… не печалься, сын мой, – положил тяжелую и прохладную ладонь на плечо Тарасу отец Василий. – Тут уж ничего не поделаешь. Так устроен наш мир. Господь всегда в первую голову призывает к себе самых лучших и достойных из ныне здравствующих рабов своих. И нам остается лишь смиренно, не ропща принять Его волю, – посочувствовал священнослужитель. – Плохо лишь то, что отошла раба божья Аглая аккурат в Иванову ночь. Считается, что в это время отлетают души грешников, не сумевших испросить себе прощения у близких людей. Надо бы ее перед отпеванием, хоть на одну ночь в церковь, к ликам святых занести, да молебен особый справить… – отец Василий конфузливо огладил ладонью усы и, не по чину, коротко остриженную бороду. Но слишком длинные волосы могли намотаться на гончарный круг, вот и приходилось подстригать их время от времени, невзирая на угрозы блаженнейшего Никифора, архиерея Брацлавского. – Суеверие, наверно, но не нам грешным судить о том, что предками нашими за непреложную истину почиталось. – Можно и занести… – пожал плечами Куница. – И матушка моя, и батька – оба внезапной смертью погибли, вот и не успела бабушка с ними проститься. Да и мне, если чего сказать хотела, тоже не смогла. Не ночевал я нынче дома. – Вот, вот… – кивнул отец Василий. – Люди всегда свои извинения на потом откладывают. Сами того не понимая, что именно этого «потом» – может и не случиться в их жизни. О-хо-хо, грехи наши тяжкие… Да только, Тарас, не так просто это сделать будет. – Почему? – удивился Куница. – Гроб, я думаю, Степан Локоть еще к вечеру смастерит. У него завсегда запас сухих досок имеется. Как раз, к вечерней молитве и успеем… – Не в наших желаниях беда, сыне… – грустно вздохнул отец Василий, и парень впервые обратил внимание на то, какие усталые, постаревшие глаза у этого, еще довольно молодого и крепкого мужчины. – А в чем? – не взял в толк Тарас. – Вы говорите, батюшка. Я постараюсь, все сделаю… Бабушка заслужила на покой. – Церковь наша на замке со вчерашнего дня. – Это как? – Общество еще с Троицы задолжало за аренду, – вздохнул священник. – Вот Ицхак и запер двери на ключ – пока долг не уплатим. А чем платить-то? – пожал широкими плечами отец Василий. – До нового урожаю еще самим дожить надобно. Думали пару телушек заколоть, масла, меду продать. Я вот собирался пару дюжин горшков для нужд общества смастерить, так ближайшая ярмарка в Брацлаве только на Петровку ожидается. В Ужали и того позже – на Спаса. А корчмарь больше ждать не хочет. И никаких уговоров не слушает. Требует всю оплату за полгода сполна… Мол, ему за нашего Бога нет резона страдать. – Это да, дядька Ицхак бывает очень уперт и несговорчив, особенно когда разговор заходит о деньгах, – согласился Куница. – Но, думаю, что смогу его уговорить. Ведь похорон – не свадьба, и хотел бы – да не отложишь. Сейчас к столяру зайду, а от Локтя – прямо в шинок и подамся. – Хорошо, если так… – заметно было, что отец Василий не разделяет убежденности парня. – Ну, что ж, дай то Бог. Тогда ты занимайся своим делом, а я – умоюсь и поспешу к усопшей рабе божьей Аглае… Царствие ей небесное и земля пухом, славная была женщина. Ты, по молодости лет, наверно не знаешь, но если б не твоя бабушка, то мой младшенький Федька, может, и не родился б… – священник многозначительно покивал. – Еще и роженицу, Любашу мою, с собой мог забрать… Так что я перед Аглаей Лукиничной в неоплатном долгу. И коль при жизни ей мое умение не понадобилось, то хоть после смерти отслужу как надо. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org