Автор : Кларк Мэри Хиггинс
Название книги: Тень твоей улыбки
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/klark-meri-xiggins/ten-tvoei-ulybki

Мэри Хиггинс Кларк

Тень твоей улыбки

Моей младшей дочери Патриции Мэри Кларк, Пэтти,

чей ум, терпимость и обаяние наполняют радостью

нашу жизнь, с любовью

Благодарности

В своей последней книге я писала о медицинском чуде пересадки сердца и о том, что реципиент может воспринять некоторые особенности донора.

Эта история рассказывает о другом чуде – о том, которое медицинская наука объяснить не в состоянии. Прошлой весной я присутствовала на церемонии причисления к лику блаженных одной монахини, которая основала семь больниц для престарелых и инвалидов и которой приписывается спасение жизни ребенка только лишь молитвой.

На той замечательной церемонии я решила, что хочу включить этот сюжет в свой роман. Путешествие в неизведанный мир было полно откровений, и я надеюсь, вы тоже получите от него удовольствие.

Как всегда, я в долгу перед моими преданными наставниками и друзьями, которые во многом облегчают мою работу за компьютером.

Для меня большая радость, что на протяжении тридцати пяти лет моим редактором является Майкл Корда. С первой страницы до последней меня поддерживали его руководство, содействие и энтузиазм.

На каждом этапе работы нам помогала своими мудрыми предложениями и советами ведущий редактор Аманда Мюррей.

Огромное спасибо первому помощнику отдела редактирования Джипси де Силва; специалисту по печати и рекламе Лизл Кейд, а также моим корректорам Айрин Кларк, Агнесс Ньютон и Надин Петри. До чего замечательная у меня команда!

От души благодарю Патрицию Хэндал, координатора гильдии кардинала Кука, за ее неоценимую щедрую помощь при обсуждении процесса канонизации.

Большое спасибо детективу Марко Конелли за то, что ответил на мои вопросы относительно правил полицейского делопроизводства.

Благодарю также адвоката по патентным делам, господина Грега А. Парадайза, который консультировал меня по патентному праву, представляющему важный элемент в этой истории.

Пришло время снять шляпу перед замечательным фотографом Бернаром Видалем, который на протяжении двадцати лет прилетает из Парижа, чтобы сфотографировать меня для обложки, а также перед первоклассным парикмахером и стилистом Каремом Алсиной, благодаря которому я из года в год в лучшем виде появляюсь на обложке новой книги.

Мои успехи были бы невозможны без участия моего мужа Джона Конхини, исключительного супруга, и наших детей и внуков. Вы знаете, как я вас всех люблю.

А теперь, мои читатели и друзья, устраивайтесь поудобней и наслаждайтесь моим последним сочинением. Благослови вас Господь.

1

В понедельник утром Оливия Морроу молча сидела за столом напротив своего давнишнего друга Клея Хэдли, пытаясь осмыслить только что вынесенный ей смертный приговор.

На какое-то мгновение она отвела взгляд от его глаз, выражающих сочувствие, чтобы выглянуть в окно офиса на двадцать четвертом этаже здания по Восточной Семьдесят второй улице на Манхэттене. В отдалении она заметила вертолет, совершающий в это прохладное октябрьское утро неспешное путешествие над Ист-Ривер.

«А мое путешествие подходит к концу», – подумала она, догадавшись затем, что Клей ждет от нее какого-то отклика.

– Две недели, – проговорила она.

Это не было вопросом. Она взглянула на антикварные часы, стоящие на книжном шкафу позади письменного стола Клея: десять минут десятого. Первый день из этих двух недель – по крайней мере, начало дня, подумала Оливия, радуясь, что договорилась о раннем визите.

Он стал объяснять.

– Максимум три. Мне жаль, Оливия. Я надеялся…

– Не надо меня жалеть, – резко прервала его Оливия. – Мне восемьдесят два года. Несмотря на то что мое поколение живет намного дольше, чем предыдущие, в последнее время друзья у меня мрут как мухи. Наша проблема в том, что мы боимся слишком задержаться на этом свете и окончить дни в доме престарелых или стать для всех ужасной обузой. Знать, что мне осталось очень мало времени, но что при этом я не потеряю ясность ума и смогу до самого конца передвигаться без посторонней помощи, – это неоценимый дар.

Она умолкла.

Клей Хэдли прищурил глаза. Он понимал, почему безмятежное выражение лица Оливии сменилось тревогой. Еще до того, как она заговорила, он уже знал, что именно она скажет.

– Клей, пусть это останется между нами.

Он кивнул.

– Имеем ли мы право по-прежнему скрывать правду? – пристально глядя на него, спросила она. – Мама считала, что имела. Она собиралась унести это с собой в могилу, но в самом конце, когда рядом были только мы с тобой, поняла, что обязана нам сказать. Иначе поступить ей не позволяла совесть. Даже несмотря на все бесчисленные добрые дела, которые совершала Кэтрин в монашестве, ее добрая репутация всегда подвергалась сомнению из-за распускаемых слухов, что будто бы много лет назад, перед тем как уйти в монастырь, она могла быть в любовной связи с мужчиной.

Хэдли изучал лицо Оливии Морроу. Даже обычные возрастные признаки – морщинки вокруг глаз и рта, слабое подрагивание головы, то, как она наклонялась вперед, чтобы лучше услышать все, что он говорит, – почти не портили ее утонченной красоты. Его отец был кардиологом ее матери, и Клей занял место отца, когда тот вышел на пенсию. Сейчас, в пятьдесят с небольшим, он не мог припомнить то время, когда семья Морроу не являлась частью его жизни. Ребенком он испытывал перед Оливией благоговейный трепет, уже тогда понимая, как красиво и стильно она всегда одевается. Позже он узнал, что в то время она по-прежнему работала продавщицей в известном универмаге Олтмана на Пятой авеню и что ее модный гардероб составлен из вещей, купленных на дешевых распродажах в конце сезона. Она никогда не была замужем и вышла на пенсию в должности администратора и члена правления Олтмана уже много лет назад.

С ее старшей кузиной Кэтрин он встречался лишь несколько раз, в то время, когда она уже стала легендой – монахиня, основавшая семь больниц для физически и умственно неполноценных детей. Это были не только лечебные, но и исследовательские учреждения, в задачи которых входило найти пути исцеления детей или облегчения их телесных и душевных страданий.

– Ты знаешь, что многие люди называют чудом исцеление ребенка с раком мозга и приписывают это заступничеству Кэтрин? – спросила Оливия. – Ее считают кандидатом на беатификацию. [1]

У Клея Хэдли стало сухо во рту.

– Нет, я об этом не слышал.

Не будучи католиком, он смутно представлял себе, что это в конечном счете может привести к канонизации сестры Кэтрин в качестве святой и поклонению ей верующих.

– Разумеется, это означает, что будет проведено расследование на предмет ее материнства. На поверхность вновь всплывут прежние грязные слухи, и она почти наверняка потеряет шанс пройти беатификацию, – сердито добавила Оливия.

– Оливия, ведь была какая-то причина, почему ни сестра Кэтрин, ни твоя мать никогда не называли имени отца ее ребенка.

– Кэтрин не называла. Но моя мать назвала.

Оливия положила руки на подлокотники кресла, и Клей понял, что она собирается встать. Он поднялся и быстрыми шагами, неожиданными для столь грузного человека, обошел стол. Он знал, что некоторые пациенты называют его «толстый кардиолог». Иногда он, подмигивая, нарочито вздыхал: «Ох, лучше думайте не обо мне, а о том, как самим похудеть. А мне стоит взглянуть на картинку с рожком мороженого, и я поправляюсь на пять фунтов. Таков мой крест». Ему удалось довести этот спектакль до совершенства. А сейчас он взял руки Оливии в свои и деликатно поцеловал старую женщину.

Она непроизвольно отстранилась, почувствовав на щеке прикосновение его короткой седеющей бородки, но тут же, чтобы скрыть свою реакцию, ответила на поцелуй.

– Клей, пожалуйста, не рассказывай никому. Я сама скоро сообщу об этом тем немногим людям, которым до меня есть дело. – Помолчав, она добавила с иронией: – Вообще-то, пожалуй, стоит сказать им как можно быстрее. Может, это и к счастью, что у меня не осталось никого из близких.

Она замолчала, поняв, что сказала неправду.

На смертном одре ее мать рассказала ей, что Кэтрин, узнав о своей беременности, провела год в Ирландии, где родила сына. Его усыновила семья Фаррел, американская чета из Бостона, выбранная матерью-настоятельницей того религиозного ордена, к которому примкнула Кэтрин. Супруги назвали его Эдвардом, и вырос он в Бостоне.

С тех самых пор Оливия была в курсе основных событий его жизни. Эдвард женился лишь в сорок два года. Его жены уже давно не было в живых, и сам он умер лет пять тому назад. Их дочери Монике сейчас тридцать один, она работает педиатром в больнице Гринвич-Виллидж. Кэтрин была кузиной Оливии, значит, ее внучка тоже являлась ей родственницей. «Она единственный член моей семьи и при этом не знает о моем существовании», – с горечью подумала Оливия.

Освободившись из объятий Клея, она сказала:

– Оказалось, Моника очень похожа на свою бабушку, она тоже посвятила жизнь заботе о детях. Ты понимаешь, как ей пригодились бы все эти деньги?

– Оливия, разве ты не веришь в искупление грехов? Вспомни, чем занимался последние годы жизни отец ее ребенка, о том, скольких он спас. А как насчет семьи его брата? Они настоящие филантропы. Подумай о том, как они к этому отнесутся.

– Я и так об этом думаю. Мне необходимо все взвесить. Моника Фаррел – законная наследница прибыли от тех патентов. Ее дед Александр Гэннон завещал все состояние своим потомкам, если таковые будут, и только во второй черед – брату. Я позвоню тебе, Клей.

Доктор Клей Хэдли дождался, пока дверь кабинета закрылась, затем снял трубку и набрал номер, известный лишь узкому кругу людей. Услышав знакомый голос, он не стал тратить время на пустые слова.

– То, чего я и опасался. Я выяснил, что Оливия… она собирается рассказать.

– Мы не можем это допустить, – будничным тоном произнес человек на другом конце провода. – Вам придется этим заняться. Почему вы ей ничего не дали? Если учесть состояние ее здоровья, никого не удивила бы ее смерть.

– Можете мне не верить, но не так-то просто убить человека. А если ей удастся обнародовать все, прежде чем я смогу ее остановить?

– В таком случае нам придется подстраховаться. К сожалению, в наше время молодые привлекательные женщины не так уж редко подвергаются нападению на Манхэттене. Я немедленно об этом позабочусь.

2

Позируя для фотоснимка с Тони и Розали Гарсия на ступенях больницы Гринвич-Виллидж, доктор Моника Фаррел поежилась. Тони держал на руках Карлоса, двухгодовалого сына супругов Гарсия, с которого только что сняли диагноз «лейкемия». Жизни малыша теперь ничто не угрожало.

Моника вспомнила тот день, когда она уже собиралась уйти с работы и в этот момент в панике позвонила Розали: «Доктор, у ребенка на животе появилась сыпь». Карлосу тогда было шесть недель от роду. Еще не осмотрев мальчика, Моника с ужасом заподозрила у него начальные проявления детской лейкемии. Лабораторные исследования подтвердили это подозрение; шансы Карлоса выжить расценивались в лучшем случае как пятьдесят на пятьдесят. Моника уверила рыдающих молодых родителей, что считает эти шансы не такими уж плохими и что Карлос – крепкий парнишка и обязательно поправится.

– А теперь еще один снимок с Карлосом у вас на руках, доктор Моника, – распорядился Тони, забирая фотоаппарат у прохожего, вызвавшегося быть фотографом.

Моника протянула руки к вертящемуся двухгодовалому малышу, который к этому времени решил, что и так слишком долго вел себя смирно. «Снимок получится еще тот», – подумала она, помахав рукой в сторону фотоаппарата и надеясь, что Карлос последует ее примеру. Вместо этого он вытащил заколку из ее прически, и длинные русые волосы рассыпались у нее по плечам.

Обрушив на нее шквал благодарностей: «Да благословит вас Бог, доктор Моника, без вас у нас ничего не получилось бы» – и пообещав скоро привезти Карлоса на прием для проверки, чета Гарсия уехала, помахав на прощание рукой из окна такси. Моника вернулась в здание больницы и пошла к лифтам, на ходу пытаясь сколоть рассыпавшиеся пряди.

– Оставь так. Хорошо смотришься.

Это был доктор Райан Дженнер, нейрохирург, окончивший Медицинский университет Джорджтауна на несколько лет раньше Моники. Недавно он поступил на работу в больницу Гринвич-Виллидж и обрадовался, встретившись здесь с Моникой. Иногда, сталкиваясь в коридоре, они останавливались на минутку поболтать. Сейчас Дженнер был в хлопчатобумажных куртке и брюках, а также в хирургической шапочке – вероятно, шел из операционной или направлялся туда.

Рассмеявшись, Моника нажала кнопку лифта на подъем.

– Ну конечно! А может, мне в таком виде заглянуть к вам в операционную?

Открылась дверь лифта, идущего вниз.

– Возможно, я не стал бы возражать, – сказал Дженнер, входя в лифт.

«А может, и стал бы. На самом деле у тебя случился бы сердечный приступ», – подумала Моника, войдя в соседний, переполненный лифт. Райан Дженнер, несмотря на свой моложавый и легкомысленный вид, успел прослыть перфекционистом, нетерпимым к любым огрехам при лечении больных. Немыслимо было бы оказаться в его операционной с непокрытой головой.

Первое, что услышала Моника, выйдя на этаже педиатрического отделения, был истошный плач младенца. Она знала, что это ее пациентка, полуторагодовалая Салли Картер. Монику выводило из себя, что мать-одиночка почти не навещает дочь. Перед тем как подойти к ребенку, она остановилась у поста медсестры.

– Мамаша так и не появлялась? – поинтересовалась она, тут же пожалев о своей несдержанности.

– Со вчерашнего утра, – таким же раздосадованным тоном ответила Рита Гринберг, уже много лет работающая старшей медсестрой отделения. – Но нашла-таки время, чтобы позвонить час назад и сказать, что очень занята на работе. Еще она спросила, как Салли спала ночью. Доктор, говорю вам, все это как-то странно. Эта женщина похожа на мать не больше, чем чучела зверей в рекреации. Вы выписываете Салли сегодня?

– Не раньше, чем выясню, кто позаботится о ней, раз уж ее мать настолько занята. Салли привезли по «скорой» с астмой и пневмонией. Не представляю, о чем думали мать или няня, так долго не обращаясь за медицинской помощью.

Моника в сопровождении медсестры вошла в маленькую палату с единственной кроваткой. Сюда поместили Салли, потому что ее плач не давал спать другим детям. Салли стояла, держась за решетку. Ее заплаканное личико обрамляли светло-каштановые кудряшки.

– Она доведет себя до очередного приступа астмы, – сердито сказала Моника и, наклонившись, вынула малышку из кроватки.

Едва Салли прижалась к ней, как плач немедленно затих, перейдя в отдельные всхлипы, и наконец совсем прекратился.

– Господи, доктор, как она к вам привязана! Ведь у вас волшебные руки, – воскликнула Рита Гринберг. – Никто лучше вас не умеет обращаться с малышами.

– Салли знает, что мы с ней подружки, – сказала Моника. – Дайте ей теплого молока, и, уверена, она успокоится.

Дожидаясь возвращения медсестры, Моника качала ребенка на руках. «Это должна делать твоя мама, – подумала она. – Интересно, сколько внимания уделяет она тебе дома?» Обхватив теплыми ручонками шею Моники, Салли начала задремывать.

Моника положила сонную девочку в кроватку, сменила подгузник, потом повернула Салли на бок и укрыла одеялом. Вернулась Рита с бутылочкой теплого молока, но, прежде чем дать ее малышке, Моника с помощью ватной палочки взяла мазок из полости рта ребенка.

Она заметила, что во время своих визитов на предыдущей неделе мать Салли обычно останавливалась у буфетной стойки в холле и приносила с собой в палату Салли стаканчик с кофе. Потом она неизменно оставляла его полупустым на тумбочке у кроватки.

«Это всего лишь подозрение, – говорила себе Моника, – и я знаю, что не имею права это делать. Но я предупрежу Рене Картер, что должна с ней встретиться перед выпиской Салли. Мне бы хотелось сравнить генетические данные ребенка и этой женщины, ведь материал для анализа можно взять со стаканчика, из которого она пила. Она утверждает, что является биологической матерью, а если нет, то зачем ей лгать на этот счет?» Потом, напомнив себе еще раз, что не имеет права тайно производить генетический анализ, Моника выбросила ватную палочку в корзину для мусора.

Закончив обход остальных пациентов, Моника поехала в свой частный кабинет на Восточной Четырнадцатой улице, где обычно вела прием в послеобеденные часы. Было половина седьмого, когда она, стараясь скрыть усталость, попрощалась с последним пациентом, восьмилетним мальчиком с воспалением уха.

Выйдя из кабинета, Моника обнаружила, что Нэн Родс, ее секретарь и бухгалтер в одном лице, еще не ушла и приводит в порядок бумаги на своем столе. Эта полная добродушная женщина шестидесяти с небольшим лет нравилась ей своим неизменным терпением; Нэн оставалась невозмутимой, даже если в приемной царила суматоха. Подняв глаза от какого-то документа, Нэн задала вопрос, который Моника предпочла бы отложить на другой день.

– Доктор, а что делать с запросом из канцелярии епископа в Нью-Джерси? Помните, вас просили быть свидетелем на процессе беатификации той монахини?

– Нэн, я не верю в чудеса, вы же знаете. Я послала им результаты компьютерной томографии и МРТ. Данные говорят сами за себя.

– Но ведь вы считали, что с раком мозга в такой стадии Майкл О’Киф никогда не встретил бы свой пятый день рождения, верно?

– Без сомнения.

– Вы посоветовали его родителям отвезти мальчика в клинику Ноулза в Цинциннати, потому что это лучшая клиника, специализирующаяся на лечении рака мозга, но вы были совершенно уверены, что там ваш диагноз подтвердится, – настаивала Нэн.

– Нэн, мы обе знаем, что именно я говорила и что думаю, – сказала Моника. – Давайте не будем толочь воду в ступе.

– Доктор, еще вы говорили мне, что отец Майкла, узнав диагноз, очень расстроился и едва не потерял сознание, но мать сказала вам, что ее сын не умрет. Она собиралась обратиться с молитвами к сестре Кэтрин, монахине, основавшей больницы для детей-инвалидов.

– Нэн, сколько людей отказываются смириться с тем, что болезнь неизлечима? В больнице мы наблюдаем это каждый день. Они хотят услышать мнение других специалистов. Они требуют больше исследований, хотят пройти рискованные процедуры. Иногда неизбежное отодвигается, но в конце результат один и тот же.

При взгляде на стройную молодую женщину, в позе которой ясно чувствовалась усталость, Нэн смягчилась. Она знала, что Моника провела в больнице всю ночь, поскольку у одного из ее маленьких пациентов случился приступ.

– Доктор, я понимаю, что не должна докучать вам, но там будут свидетели из персонала клиники в Цинциннати, которые подтвердят, что Майкл О’Киф не мог выжить. А в настоящее время он полностью излечился от рака. Полагаю, ваш святой долг состоит в том, чтобы подтвердить, что у вас был разговор с матерью и вы сообщили ей о неизлечимой болезни ребенка. Но эта женщина сразу же обратилась за помощью к сестре Кэтрин.

– Нэн, сегодня утром я видела Карлоса Гарсия. Его тоже вылечили от рака.

– Это разные вещи, и вы об этом знаете. У нас есть метод лечения детской лейкемии. Но мы не знаем, как победить запущенный рак мозга с метастазами.

Моника поняла, что спорить бесполезно, кроме того, в глубине души она знала, что Нэн права.

– Я поеду, – сказала она, – но это вряд ли поможет нашей предполагаемой святой. Где мне следует дать показания?

– Вам надо встретиться с монсеньором из епархии Метахена в Нью-Джерси. Он предложил приехать в следующую среду после полудня. Поэтому я отменила все ваши назначения на тот день после одиннадцати.

– Да будет так, – уступила Моника. – Перезвоните ему и договоритесь. Вы готовы? Я вызову лифт.

– Иду, иду. Мне нравится то, что вы сказали.

– Что я вызову лифт?

– Нет, конечно. Вы сказали «да будет так».

– Ну и что?

– В католичестве «да будет так» – перевод для слова «аминь». Очень уместно в данном случае, не правда ли, доктор?

3

Это задание не вызвало у него восторга. Исчезновение молодой женщины-доктора в Нью-Йорке – лакомый кусок для таблоидов, и они-то уж постараются выжать из него все. Деньги были хорошие, но чутье Сэмми Барбера подсказывало ему, что надо бы отказаться. Сэмми арестовали лишь однажды, затем оправдали в суде, потому что он был очень осторожным и никогда не приближался к жертве настолько близко, чтобы оставить улики в виде материала для анализа ДНК.

Сэмми, сорокадвухлетний здоровяк с выпирающими через рукава спортивной куртки мышцами, официально числился вышибалой в одном из ночных клубов Гринвич-Виллиджа. Короткой бычьей шее, казалось, не соответствовало узкое лицо с проницательными карими глазами.

Сейчас Сэмми, сидя за столиком в кафе «Квинс» напротив представителя предполагаемого заказчика и покручивая в руках чашку с кофе, не отводил острого взгляда от собеседника. Вообще-то он уже успел детально изучить мужчину. Лет пятидесяти. Хорошо одет. Элегантен. Весьма приятной внешности. Запонки серебряные, с инициалами «Д. Л.». Сэмми сказали, что знать имя этого человека ему необязательно и что для контакта достаточно телефонного номера.

– Сэмми, вряд ли стоит отказываться, – мягко произнес Дуглас Лэнгдон. – Насколько я понимаю, вы не купаетесь в роскоши на гроши от вашей паршивой работенки. Кроме того, хочу вам напомнить, что, если бы мой кузен не поговорил с присяжными, вы сейчас были бы в тюрьме.

– Во всяком случае, они ничего не смогли доказать, – начал Сэмми.

– Вы не знаете, что они могли бы доказать, и никогда не узнаете, какое решение вынесли бы присяжные. – Мягкие нотки исчезли из голоса Лэнгдона. Он выложил на стол фотографию и подтолкнул ее к Сэмми. – Этот снимок был сделан сегодня вечером у больницы в Гринвич-Виллидже. Женщина с ребенком на руках – доктор Моника Фаррел. На обороте написаны ее домашний и рабочий адреса.

Прежде чем к чему-либо прикоснуться, Сэмми взял смятую бумажную салфетку и с ее помощью поднял фотоснимок. Потом поднес его к тусклому светильнику у стола.

– Красивая, – изучая снимок, прокомментировал он.

Затем перевернул фото и взглянул на адреса, после чего, не дожидаясь просьбы, положил снимок перед Лэнгдоном.

– Понятно. Не хочу, чтобы у меня это нашли, если вдруг попадусь полиции. Ладно, идет, я сделаю что нужно.

– Надеюсь. И побыстрей.

Лэнгдон засунул снимок обратно в карман пиджака. Когда они с Сэмми встали, Лэнгдон снова полез в карман, достал бумажник и, вынув из него двадцатидолларовую купюру, бросил на стол. Ни он, ни Сэмми не заметили, что снимок прилип к бумажнику, а потом плавно опустился на пол.

– Большое спасибо, мистер, – бросил им вслед Хэнк Мосс, молодой официант, когда Лэнгдон и Сэмми уже выходили через вращающуюся дверь.

Убирая кофейные чашки, он заметил фотографию. Поставил чашки обратно и бросился к двери, но ни одного из мужчин уже не было видно.

«Может, им это не нужно, – подумал Хэнк, – но вообще-то парень оставил большие чаевые». Он перевернул снимок и увидел напечатанные адреса, один на Восточной Четырнадцатой улице, другой – на Восточной Тридцать шестой, причем в первом был указан номер офиса, во втором – квартиры. Хэнк вспомнил о почтовых отправлениях особого рода, которые иногда приходили в дом его родителей в Бруклине. «Постой, – сказал он себе. – Сделаю-ка я вот что: положу фото в конверт и подпишу “Владельцу”. Пошлю его на Четырнадцатую улицу. Возможно, по этому адресу находится офис того, кто обронил снимок. Тогда, если это важно, он его, по крайней мере, получит».

В девять часов, когда смена окончилась, Хэнк зашел в крошечный кабинет рядом с кухней.

– Можно мне взять конверт и марку, Лу? – спросил он хозяина кафе, который в это время подсчитывал чеки. – Тут кое-что забыли.

– Конечно. Валяй. Вычту стоимость марки из твоей зарплаты. – Лу хмыкнул, изобразив на лице нечто вроде улыбки. Хотя и вспыльчивый по натуре, он искренне любил Хэнка. Парень был хорошим работником и понимал, как надо обращаться с клиентами. – Вот, возьми из этих.

Он протянул Хэнку простой белый конверт, и официант быстро нацарапал на нем адрес, которым решил воспользоваться. Потом Хэнк взял у Лу марку.

Десять минут спустя он бросил конверт в почтовый ящик по дороге в свое общежитие при университете Сент-Джон.

4

Оливия была одним из первых обитателей дома Шваба в Уэст-Сайде Манхэттена. И сейчас, по прошествии пятидесяти лет, она по-прежнему жила там. Многоквартирные дома были построены на том месте, где стоял когда-то особняк богатого промышленника. Строительная компания решила сохранить его имя, в надежде, что некоторая толика великолепия, окружающего особняк, распространится на новую беспорядочную застройку.

Первой квартирой Оливии была студия, выходящая на Уэст-Энд-авеню. По мере продвижения по служебной лестнице в «Олтмане» она стала присматривать себе квартиру побольше. Одно время намеревалась переехать в Ист-Сайд, но, когда в доме Шваба освободилась квартира с двумя спальнями и потрясающим видом на Гудзон, Оливия с радостью заняла ее. Позже дом стал кооперативным, и она выкупила свою квартиру, почувствовав себя наконец обладательницей собственного жилья. До переезда на Манхэттен она с матерью, Региной, жила в маленьком коттедже, притулившемся позади загородного дома семьи Гэннон, что на Лонг-Айленде. Ее мать служила у них экономкой.

Шли годы, и подержанную мебель Оливия медленно и вдумчиво заменяла на другую. Выучившись самостоятельно и обладая врожденным хорошим вкусом, она стала разбираться в искусстве и дизайне. Стены кремового цвета в ее квартире сделались удачным фоном для картин, которые она приобретала на распродажах имущества. Старинные ковры в гостиной, спальне и библиотеке были той палитрой, из которой она выбирала цветные ткани для обивки мебели и штор.

У попадавшего сюда впервые человека неизменно складывалось впечатление теплой и уютной гавани, дарующей спокойствие и безмятежность.

Оливия любила свою квартиру. На протяжении всех этих лет у «Олтмана», сопряженных с конкуренцией, мысль о том, что в конце дня она устроится с бокалом вина в просторном мягком кресле и будет смотреть на закат, была для нее постоянной отдушиной.

Это место было ее прибежищем еще сорок лет назад, в период жестокого разочарования – тогда она окончательно осознала, что Алекс Гэннон, блестящий врач и ученый, предмет ее безнадежной любви, никогда не позволит их отношениям перерасти в нечто большее, чем близкая дружба… Ему нужна была только Кэтрин.

После встречи с Клеем Оливия сразу поехала домой. На нее опять навалилась страшная усталость, из-за приступов которой она две недели назад и обратилась за консультацией к своему кардиологу. Чувствуя, что едва ли сможет переодеться, она все-таки заставила себя снять верхнюю одежду и облачиться в теплый халат голубых тонов, очень подходящих к цвету ее глаз.

Из чувства протеста против своей доли она решила лечь на диване в гостиной, а не на кровати. Клей предупреждал ее, что можно ожидать повторных приступов непреодолимой усталости, а потом однажды она просто не сможет встать.

«Но не сейчас», – подумала Оливия, потянувшись за шерстяным пледом, всегда лежавшим на тахте около кресла. Она села на диван, положила одну из декоративных подушек в изголовье, легла и натянула на себя плед. И только потом облегченно вздохнула.

«Две недели, – крутилось у нее в голове. – Две недели. Четырнадцать дней. А сколько это часов? Не важно», – засыпая, подумала она.

Когда она проснулась, тени в комнате подсказали ей, что уже вечер. «Перед встречей с Клеем я только выпила утром чашку чая, – вспомнила она. – Не хочется, но надо что-то съесть». Откинув плед, она медленно поднялась, опять вдруг ощутив настоятельную потребность проверить, на месте ли бумаги Кэтрин. На самом деле у нее возникло пугающее чувство, что они каким-то образом исчезли из сейфа в гардеробной.

Но нет, вот они, в папке, которую мать дала ей всего за несколько часов до смерти. «Письма Кэтрин к матери, – подумала Оливия, и у нее задрожали губы. – Письмо матери-настоятельницы к Кэтрин; копия свидетельства о рождении Эдварда; полная страсти записка, которую он дал моей матери для передачи Кэтрин».

– Оливия.

В квартире кто-то был, и он шел к ней по коридору. Клей. Трясущимися пальцами Оливия затолкала письма и свидетельство о рождении в сейф, не успев положить их в папку, закрыла дверцу и нажала на кнопку, которая автоматически запирала сейф.

Потом она вышла из гардеробной.

– Я здесь, Клей.

Она даже не попыталась скрыть прозвучавшие в ее голосе ледяные нотки неодобрения.

– Оливия, я волновался за тебя. Ты обещала вечером позвонить.

– Не припомню, чтобы обещала такое.

– Обещала, обещала, – с жаром подтвердил Клей.

– Ты дал мне сроку две недели. По-моему, прошло не более семи часов. Почему ты не попросил консьержа позвонить мне?

– Я подумал, что ты могла заснуть, и в этом случае ушел бы, не потревожив тебя. Ну, или, честно говоря… Если бы ты узнала о моем приходе, то могла бы не впустить меня, а я так хотел тебя повидать. Утром я, наверное, сильно тебя огорошил.

Оливия не ответила, и Клей Хэдли мягко прибавил:

– Оливия, ведь существует причина, почему ты дала мне ключ вместе с разрешением приходить, если я заподозрю неладное.

Она почувствовала, что ее негодование по поводу вторжения утихло. Клей сказал правду. «Позвони он, я бы сказала, что отдыхаю», – подумала она. Потом Оливия проследила за взглядом Клея.

Он смотрел на конверт из плотной бумаги у нее в руке.

С того места, где он стоял, ему отчетливо было видно единственное слово, написанное ее матерью.

«Кэтрин».

5

Моника жила на первом этаже реконструированного таунхауса на Восточной Тридцать шестой улице. Ей казалось, что поселиться в квартале с такими домами – все равно что вернуться в девятнадцатый век, когда все дома из бурого песчаника были частными особняками. Ее квартира размещалась в задней части здания, а это означало, что она имеет исключительное право пользоваться маленьким патио и садом. В теплую погоду она, сидя в патио в купальном халате, наслаждалась утренним кофе или вечерним бокалом вина.

После спора с секретаршей Нэн по поводу Майкла О’Кифа, ребенка, у которого был рак мозга, Моника решила прогуляться домой пешком, как часто делала. Она уже давно поняла, что пройти милю с работы до дому – это хорошая разминка, а также возможность снять напряжение.

Столь же хорошо действовала на нее стряпня после рабочего дня. Повар-самоучка, Моника обладала кулинарными талантами, о которых среди ее друзей ходили легенды. Однако ни прогулка, ни превосходные паста и салат, которые она приготовила себе в тот вечер, не избавили ее от гнетущего чувства, что над ней сгущаются тучи.

«Это все из-за ребенка, – решила она. – Мне надо завтра выписать Салли, но если даже я проверю ДНК и выясню, что Рене Картер не является ее биологической матерью, что это докажет? Мой папа был приемным ребенком. Я почти не помню его родителей, но он всегда говорил, что не может себе представить на их месте кого-то другого. Фактически он перефразировал слова Алисы, дочери Тедди Рузвельта. Овдовев, Рузвельт повторно женился, когда Алисе было два года. Когда ее спросили о мачехе, Алиса без колебаний ответила: “Она была единственной матерью, которую я знала или хотела бы знать”. Правда, повторяя эти слова и питая к приемным родителям такую же любовь, как Алиса Рузвельт к воспитавшей ее мачехе, папа всегда интересовался своими настоящими родителями, – размышляла Моника. – В последние несколько лет своей жизни он был этим прямо-таки одержим».

Салли привезли в отделение неотложной помощи в тяжелом состоянии, однако признаков жестокого обращения не было, и кормили ее, по-видимому, хорошо. И разумеется, Рене Картер была не первой матерью, поручающей своего ребенка заботам няни.

Еще одним поводом для беспокойства была перспектива подтвердить излечение рака мозга у Майкла О’Кифа. «Я не верю в чудеса», – с жаром говорила себе Моника, но не могла забыть, что осмотр подтвердил неизлечимую болезнь Майкла.

С удовольствием поглядывая на предметы обстановки своей квартиры, она не спеша лакомилась ломтиками свеженарезанного ананаса и отпивала кофе из маленькой чашки.

Вечер выдался прохладным, она включила газовый камин и уселась поблизости в мягкое кресло, рядом с круглым обеденным столиком. Мерцающие языки пламени бросали отсветы на старинный обюссонский ковер, гордость ее матери.

Внезапно тишину нарушил резкий телефонный звонок. И хотя Моника страшно устала, она вскочила на ноги и бросилась к телефону, зная, что это может быть звонок из больницы по поводу одного из ее пациентов. Сняв трубку, она уже говорила: «Доктор Фаррел слушает», не успев даже понять, что звонят с ее частной линии.

– Надеюсь, доктор Фаррел в порядке, – послышался насмешливый мужской голос.

– Да, в полном порядке, Скотт, – холодно ответила Моника, несмотря на то что голос Скотта Альтермана встревожил ее.

Тон сменился на серьезный.

– Моника, мы с Джой помирились. Все было неправильно. Теперь мы оба это понимаем.

– Жаль, – сказала Моника. – Только учти, что все это не имеет ко мне никакого отношения.

– Это имеет к тебе самое прямое отношение, Моника. Я втайне от всех побывал в президентском сыскном агентстве. Одна первоклассная юридическая фирма на Уолл-стрит предложила мне сотрудничать с ними. Я согласился.

– Раз так, ты, надеюсь, в курсе, что в Нью-Йорке живут восемь или девять миллионов человек. Подружись с любым из них или даже со всеми, только оставь меня в покое.

Моника повесила трубку, но, расстроившись, не смогла усидеть на месте. Она убрала со стола и допила кофе, стоя около мойки.

6

В понедельник вечером, расставшись с Моникой около ее кабинета, Нэн Родс села в автобус, идущий по Первой авеню, чтобы встретиться с четырьмя своими сестрами на ежемесячном ужине в пабе «Нириз» на Пятьдесят седьмой улице.

Она овдовела шесть лет назад, а ее единственный сын жил с семьей в Калифорнии, поэтому работа у Моники была для Нэн спасением. Она любила Монику и часто говорила о ней на семейных ужинах. Сама будучи одной из восьмерых детей в семье, она постоянно сокрушалась о том, что у доктора Фаррел нет потомства и что сама она была поздним ребенком – ее родители уже умерли.

В тот вечер, сидя с коктейлем за привычным угловым столиком в «Нириз», Нэн опять затронула ту же тему.

– Пока ждала автобус, я видела, как доктор Моника шла по кварталу. День у нее выдался такой тяжелый, и я подумала, что ей, бедняжке, не позвонят папа с мамой и не утешат ее. Чертовски обидно, что у ее отца в свидетельстве о рождении были указаны лишь имена приемных родителей, Энн и Мэтью Фаррел. Настоящие родители наверняка постарались, чтобы он не мог их разыскать.

Сестры согласно закивали.

– Доктор Моника выглядит так шикарно! Ее бабка происходила, наверное, из хорошей семьи, может быть, американской, – подхватила младшая сестра Нэн, Пэгги. – Если в те времена незамужняя девушка беременела, ее отправляли куда-нибудь подальше, пока не родится ребенок, а потом, не найдя ничего лучшего, отдавали его на усыновление. А в наши дни если незамужняя девушка забеременеет, то начинает хвастать об этом в «Твиттере» или «Фейсбуке».

– Я знаю, что у Моники много друзей, – вздохнула Нэн, взяв в руки меню. – У нее удивительный талант привлекать к себе людей, но ведь это совсем другое, правда? Что ни говори, кровные узы важнее.

Сестры Нэн важно закивали в унисон, но Пэгги заметила, что Моника Фаррел – красивая молодая женщина и обязательно встретит кого-то, это лишь вопрос времени.

Когда эта тема себя исчерпала, Нэн захотела поделиться новым любопытным фактом.

– Помните, я рассказывала вам, что ту монахиню, сестру Кэтрин, собираются причислить к лику блаженных, потому что маленький мальчик, который должен был умереть от рака мозга, излечился после молитвенного обращения к ней?

Все они помнили об этом.

– Он был пациентом доктора Моники, так ведь? – уточнила Розмари, старшая сестра.

– Да. Его зовут Майкл О’Киф. Наверное, церковники полагают, у них достаточно свидетельств, чтобы доказать, что исцеление этого ребенка – чудо. Только сегодня вечером мне удалось уговорить доктора Монику подтвердить хотя бы то, что, когда она сказала родителям о смертельной болезни ребенка, мать, не моргнув глазом, ответила: ее сын не умрет, потому что она начала молиться сестре Кэтрин.

– Если мать действительно так сказала, то почему доктор Моника не хочет свидетельствовать? – спросила Эллен, средняя сестра.

– Потому что она врач и ученый и по-прежнему пытается доказать, что для выздоровления Майкла от рака были веские медицинские основания.

У столика с картой меню в руке появилась Лиз, их официантка, проработавшая в «Нириз» тридцать лет.

– Заказывать готовы, девочки? – бодро спросила она.

Нэн нравилось приходить на работу в семь часов утра. Спала она мало, а жила в нескольких минутах ходьбы от частного кабинета Моники, в многоквартирном доме, куда переехала после смерти мужа. Раннее появление в офисе позволяло ей разобраться с почтой и заполнить бесчисленные документы по медицинской страховке.

Элма Доналдсон, медсестра, появилась в четверть девятого, когда Нэн рассортировывала только что доставленную почту. Эта красивая чернокожая женщина лет сорока, с проницательными глазами и доброй улыбкой, работала с Моникой с первого дня, как та открыла практику четыре года тому назад. Из них получилась превосходная команда медиков, связанных дружескими отношениями.

Сняв пальто, Элма сразу заметила озадаченное выражение на лице Нэн. Секретарь сидела за своим столом, держа в одной руке конверт, а в другой фотографию. Элма даже пропустила привычное приветствие.

– Что случилось, Нэн? – сразу спросила она.

– Посмотри-ка, – ответила Нэн.

Элма зашла за стол сзади и заглянула через плечо Нэн.

– Кто-то сфотографировал доктора с маленьким Карлосом Гарсия, – констатировала она увиденное. – Очень мило.

– Это пришло в пустом конверте, – сообщила Нэн. – Не поверю, чтобы отец или мать послали снимок без записки. И взгляни на это. – Она перевернула снимок. – Кто-то написал здесь домашний и рабочий адреса доктора. Мне это кажется ужасно странным.

– Может, тот, кто это послал, сомневался, каким адресом воспользоваться, – задумчиво произнесла Элма. – Почему бы не позвонить Гарсия и не узнать, не они ли послали?

– Держу пари, не они, – снимая трубку, пробормотала Нэн.

Розали Гарсия ответила сразу же. Нет, они не посылали фото и не представляют, кто мог это сделать. Она собиралась вставить в рамку снимок доктора с Карлосом и послать мисс Фаррел, но не успела еще купить рамку. Нет, она не знает домашний адрес доктора.

Когда Нэн передавала этот разговор Элме, вошла Моника. Медсестра и секретарь обменялись взглядами, и, когда Элма согласно кивнула, Нэн засунула фото в конверт и опустила его в ящик стола.

Позже Нэн призналась Элме:

– На нашем этаже живет отставной детектив из окружной прокуратуры. Хочу ему это показать. Помяни мое слово, Элма, с этим снимком что-то неладно.

– А у тебя есть право не показывать его доктору? – спросила Элма.

– Письмо адресовано «владельцу», а не ей непосредственно. Конечно, я покажу ей, но сначала мне хочется услышать мнение Джона Хартмана.

В тот вечер, позвонив соседу, Нэн направилась по коридору в его квартиру. Хартман, вдовец семидесяти лет с седыми волосами и обветренным лицом пожизненного игрока в гольф, пригласил ее войти, выслушав робкое объяснение, почему она его побеспокоила.

– Садитесь, Нэн. Вы меня не побеспокоили.

Он вновь уселся в мягкое кресло, рядом с которым на пуфе были кипой свалены газеты, и прибавил яркость торшера. Нэн пристально наблюдала за тем, как бывший детектив рассматривает фото и конверт, держа их кончиками пальцев, и заметила, что Хартман стал сильно хмуриться.

– Ваша доктор Фаррел не служит присяжным в каком-нибудь суде?

– Нет. А что?

– Это могло бы служить объяснением, но в моем деле это похоже на почтовое отправление, которое мы бы посчитали предупреждением. У доктора Фаррел есть враги?

– Ни одного.

– Это вы так считаете, Нэн. Вам следует показать ей этот снимок, а после я бы хотел с ней поговорить.

– Надеюсь, она не подумает, что я превышаю свои полномочия, – с тревогой произнесла Нэн, вставая. Но прежде чем уйти, сказала: – Единственное, что приходит в голову, так это то, что ей время от времени звонит один человек из Бостона. Его зовут Скотт Альтерман. Он юрист. Не знаю, что между ними произошло, но, когда он звонит в офис, она никогда не подходит к телефону.

– Вот с него и начнем, – сказал Хартман. – Скотт Альтерман. Немного покопаюсь в его связях. Меня считали весьма неплохим следователем. – Он задумался. – Доктор Фаррел – педиатр?

– Да.

– В последнее время она потеряла кого-то из пациентов? То есть не умер ли неожиданно чей-то ребенок, в чем родители могли ее обвинить?

– Нет, напротив, ее просили свидетельствовать по поводу одного из ее пациентов со смертельным диагнозом, который не только выжил, но и излечился от рака мозга.

– Не думаю, что такое возможно, но, по крайней мере, у нас есть уверенность, что та семья непричастна к преследованию доктора Фаррел.

Джон Хартман прикусил язык. Он не собирался произносить это слово, но в глубине души был почти уверен, что молодого доктора, работодателя Нэн, кто-то преследует.

Он протянул руку.

– Нэн, отдайте мне фото, – попросил он. – Кто-нибудь кроме вас прикасался к нему?

– Нет.

– Завтра у меня нет никаких важных дел. Хочу отнести снимок в управление и попробовать снять отпечатки пальцев. Возможно, все это пустые хлопоты, но ведь никогда не знаешь наверняка. Вы не возражаете, если я сниму ваши отпечатки? Для сравнения. Это займет минуту, у меня осталось приспособление.

– Разумеется, не возражаю.

Она попыталась унять поднимающуюся тревогу.

Не прошло и десяти минут, как Нэн вернулась в свою квартиру. Джон Хартман обещал ей отдать снимок к завтрашнему вечеру.

– Нужно показать его доктору Фаррел, – убежденно сказал он. – Вам решать, признаетесь вы ей или нет, что давали его мне.

– Пока не знаю, – ответила она тогда.

Но сейчас, заперев дверь, поймала себя на том, что размышляет, насколько беззащитна Моника Фаррел в своей квартире. «В кухонной двери, ведущей в патио, есть большое стекло, – вспомнила Нэн. – Кто угодно может выдавить его и открыть замок. Я уже предупреждала ее, что на эту дверь надо поставить крепкую решетку».

В ту ночь Нэн спала плохо. Во сне ее преследовал фантасмагорический образ Моники, стоящей на ступенях больницы с Карлосом на руках. Рассыпавшиеся по плечам доктора светлые длинные волосы завивались вокруг ее шеи наподобие щупалец.

7

Только вечером следующего дня после встречи с Сэмми Барбером пятидесятидвухлетний Дуглас Лэнгдон догадался, что фотоснимок Моники Фаррел, который он сделал, исчез. Лэнгдон находился в своем офисе, что на углу Парк-авеню и Пятьдесят шестой улицы, когда в голове возникла сверлящая мысль: «Что-то не так».

Бросив взгляд на дверь и убедившись, что она закрыта, он встал и вывернул карманы дорогого, сшитого на заказ костюма. Бумажник он всегда носил в правом заднем кармане брюк. Лэнгдон вынул его и положил на стол. Если не считать чистого белого носового платка, карман был теперь пуст.

«Но вчера вечером на мне был не этот костюм, – с надеждой подумал он. – Я надевал темно-серый». Потом в смятении вспомнил, что отдал его в чистку. «Но я вынул все из карманов. Я всегда так делаю. Снимка там не было, иначе я его заметил бы».

Только один раз у него был повод достать бумажник – когда он расплачивался в том кафе. Либо он случайно выронил снимок тогда, либо, что менее вероятно, фотография могла выскользнуть из кармана и упасть, пока он шел к парковке.

«Допустим, кто-то его нашел, – размышлял Лэнгдон. – На обратной стороне два адреса. Имени нет, но два адреса написаны моей рукой. Почти каждый просто выбросил бы его, но что, если какой-то доброхот попытается его вернуть?»

Чутье подсказывало ему, что фотоснимок может принести много хлопот. То кафе, где он встречался с Сэмми, называлось «У Лу». Лэнгдон вынул телефон и через секунду уже разговаривал с Лу, хозяином заведения.

– У нас нет никакой фотографии, но… минутку. Здесь парень, мой официант, говорит про клиента, который вчера вечером что-то обронил. Сейчас он возьмет трубку.

Прошло долгих три минуты, потом Хэнк Мосс начал с извинения.

– Я как раз относил заказ для стола с шестью гостями. Извините, что заставил вас ждать.

Тот официант в кафе показался ему неглупым. Дуг Лэнгдон постарался говорить небрежно.

– Это не так важно, но, похоже, вчера вечером я обронил в кафе фото дочери.

– Блондинка с длинными волосами и маленьким ребенком на руках?

– Да, – сказал Дуг. – Я пришлю за снимком приятеля. Он живет рядом.

– У меня его вообще-то нет. – Теперь голос Хэнка звучал встревоженно. – Я подумал, что один из адресов – это офис, так что я адресовал письмо «владельцу» и послал туда. Надеюсь, это было правильно?

– Да, весьма разумно. Благодарю вас.

Дуг положил трубку, не замечая, что ладонь у него вспотела и все тело стало липким от пота. Что подумает Моника Фаррел, когда увидит фото? К счастью, как ее домашний, так и рабочий адреса указаны в телефонной книге. Если бы ее домашнего адреса на Восточной Тридцать шестой улице не было, то это, вероятно, подсказало бы ей, что ее могут выслеживать.

Было еще, конечно, простое и убедительное объяснение. Знакомый ей человек сфотографировал ее с ребенком и решил, что она захочет иметь снимок.

– У нее нет оснований что-либо подозревать, – вполголоса произнес Дуг, сообразив затем, что пытается убедить себя самого.

Его размышления были прерваны приглушенным звонком интеркома. Он нажал кнопку телефона.

– В чем дело? – резко спросил он.

– Доктор Лэнгдон, звонила секретарша господина Гэннона, чтобы напомнить, что сегодня вы должны представить его на ужине для «Трудных подростков» в честь…

– Я не нуждаюсь в напоминании, – раздраженно прервал ее Дуг.

Беатрис Тиллман, секретарь, проигнорировала его реакцию.

– Еще звонила Линда Колман и сказала, что застряла в пробке и опоздает на четырехчасовой сеанс.

– Она не опоздала бы, если бы выехала вовремя.

– Согласна, доктор, – с улыбкой произнесла Беатрис, давно привыкшая сохранять терпение, когда у ее привлекательного и давно разведенного босса было плохое настроение. – Как вы говорите, с такими пациентами, как Линда Колман, впору самому посещать психиатра.

Не ответив, Дуглас Лэнгдон отключил интерком. Ему пришла в голову мысль, от которой он похолодел. На фотоснимке Моники Фаррел есть его отпечатки пальцев. Когда с ней произойдет нечто, этот снимок, если его найдут, полиция может проверить на отпечатки.

Нечего было и думать о том, чтобы дать отбой Сэмми. «Как я из этого выпутаюсь?» – в тревоге спрашивал себя Дуг.

Когда три часа спустя его, сидящего на почетном месте на официальном ужине в честь Грега Гэннона, устроенном в отеле «Пьер» на Пятой авеню, тихо спросили: «Вчерашняя встреча прошла успешно?» – он не знал, что ответить.

Дуг утвердительно кивнул, потом, когда объявили его имя, поднялся и направился к микрофону, чтобы произнести хвалебную речь в честь Грегори Гэннона, президента компании «Гэннон инвестмент» и председателя правления фонда Гэннона, одного из самых щедрых филантропов Нью-Йорка.

8

Во вторник утром Оливия проснулась рано, но не поднималась с постели примерно час. Потом накинула на себя халат и пошла на кухню. Она всегда начинала день с чашки свежезаваренного чая. Когда чай был готов, она отнесла поднос с чайником и чашкой в спальню и поставила на ночной столик. Устроившись на подушках и прихлебывая чай, она смотрела из окна на Гудзон.

Мысли в голове разбегались. Глядя на яхты, стоящие на якорях у причала неподалеку от Семьдесят девятой улицы, она сказала себе: «Через несколько недель большинства из них здесь не будет. Как и меня. А ведь мне всегда хотелось поплавать под парусом. Я надеялась, что когда-нибудь попробую. А еще я собиралась брать уроки бальных танцев, – с улыбкой вспомнила она. – А университетские курсы, куда я хотела записаться? Разумеется, все это теперь не важно. Пора начать подсчитывать отпущенные мне блага. У меня была успешная карьера, любимая работа. Уйдя на пенсию, я много путешествовала, обзавелась хорошими друзьями…»

С удовольствием допивая чай, Оливия вновь мысленно обратилась к неотложной проблеме – что делать с вещественными доказательствами, хранящимися в ее сейфе. «Клей настаивает, чтобы я не обнародовала документы, – подумала она, – но какое ему дело, если у меня возникают сложности, пусть даже он состоит в правлении фонда Гэннона. Кэтрин была моей кузиной. И потом, Клей не имел права заходить ко мне в понедельник вечером, если даже и беспокоился за меня. Конечно, когда умерла мама, я согласилась с ним, что лучше оставить все как есть, – напомнила она себе, – но это было до чудесного спасения с помощью Кэтрин жизни того маленького мальчика и до начала процесса беатификации. Чего бы она ждала от меня?»

На миг перед мысленным взором Оливии ясно возникло лицо Кэтрин.

Кэтрин в семнадцать, с длинными белокурыми волосами и глазами цвета морской волны в весеннее утро. «Даже когда мне было всего лишь пять, я уже понимала, что она по-настоящему красива».

Вдруг ее осенило: «Клей видел у меня в руках папку с именем Кэтрин на ней. Он мой душеприказчик. Я не удивлюсь, если, когда меня не станет, он откроет сейф и избавится от папки – если только сейчас я сама как-то не разрешу эту проблему. Он будет думать, что поступает правильно. Но разве это правильно?»

Оливия встала с постели, приняла душ и оделась в свою любимую повседневную одежду – свободные брюки, блузку и теплый кардиган. За третьей чашкой чая с тостом она обдумывала, как ей поступить. Прибирая кухню и заправляя постель, она все еще пребывала в нерешительности.

Потом вдруг пришло решение. Она навестит могилу Кэтрин в Райнбеке, на территории монастыря общины Святого Франциска. «Может быть, там мне откроется, чего она ожидает от меня, – подумала Оливия. – Путь неблизкий – два часа по меньшей мере, но, когда выезжаешь из города, местность такая приятная. Это доставит мне удовольствие».

Последние несколько лет она отказывалась от дальних поездок за рулем, поэтому и сейчас позвонила в транспортную компанию, чтобы ей прислали шофера.

Через час позвонили по домофону и сообщили, что шофер ждет ее в вестибюле.

– Сейчас спущусь, – сказала она.

Надев пальто, Оливия помедлила, потом направилась к сейфу и достала папку с бумагами Кэтрин. Она засунула ее в большую сумку и, успокоенная тем, что берет ее с собой, вышла из квартиры.

Шофером оказался молодой человек лет двадцати пяти с приятным лицом, назвавшийся Тони Гарсия. То, как он предложил Оливии поднести сумку и поддержал ее под локоть на ступенях гаража, сразу расположило ее к нему. Она с одобрением заметила, что в машине он сразу же проверил датчик и сообщил, что бензина хватит на дорогу туда и обратно. Напомнив ей о ремне безопасности, водитель сосредоточил все внимание на дороге. Северная парковая автострада имени Генри Гудзона была запружена машинами. «Как обычно», – с кривой усмешкой отметила про себя Оливия. Вместе с папкой Кэтрин она успела засунуть в сумку книгу. Как ей было известно, открытая книга – лучший способ унять болтливого шофера.

Однако за последующие два часа, пока они не проехали через ворота владений общины Святого Франциска, Гарсия не проронил ни слова.

– Поверните налево и поднимитесь на этот холм, – сказала она ему. – За холмом увидите кладбище. Туда я и направляюсь.

Частное кладбище, где были похоронены четыре поколения францисканских монахинь, огораживал забор из штакетника. Широкий вход обрамляла арка, которая летом, как помнила Оливия, была увита пылающими розами. Сейчас ее обвивала зеленая виноградная лоза, кое-где побуревшая. Гарсия остановил машину на дорожке, выложенной плиткой, и открыл Оливии дверь.

– Это займет минут десять – пятнадцать, – сказала она ему.

– Я буду здесь, мэм.

Могилы были отмечены низкими каменными надгробиями. Кое-где стояли скамьи для посетителей. Напротив одной из них находилась могила Кэтрин. Оливия с невольным вздохом опустилась на скамью. «Я устаю даже от такой короткой прогулки, – подумала она, – но, наверное, ничего другого ждать не приходится». Она опустила взгляд на надпись на надгробии: «СЕСТРА КЭТРИН МЭРИ КЕРНЕР: 6 СЕНТЯБРЯ 1917 – 3 ИЮНЯ 1977. ПОКОЙСЯ С МИРОМ».

– Покойся с миром, – прошептала Оливия. – Покойся с миром. Ну, Кэтрин, ты была моей кузиной, сестрой, наставницей.

Она стала вспоминать трагедию, связавшую их жизни. Матери их были сестрами. Родители Кэтрин, Джейн и Дэвид Кернер, а также отец Оливии – все погибли в автокатастрофе, когда на шоссе в их машину врезался пьяный водитель. Это произошло за месяц до рождения Оливии. Сама Кэтрин была тогда ребенком, ей только что исполнилось двенадцать. Она стала жить в доме Оливии, сделавшись правой рукой и опорой ее матери. «Мама говорила мне, что с трудом пережила это горе и только Кэтрин помогла ей справиться с ним».

Когда ее мысли обратились к Алексу Гэннону, Оливия ощутила знакомую боль.

– О господи, Кэтрин, как ты могла не полюбить его, пусть даже чувствовала призвание свыше? – прошептала она в пустоту.

Родители Алекса, чета Гэннон, чьи лица Оливия не в состоянии была детально вспомнить, проявили столько доброты к ее матери. Они настояли тогда, чтобы после смерти ее отца, деда Оливии, многие годы служившего у них шофером, мать осталась их экономкой и жила в небольшом домике в их поместье в Саутгемптоне.

«Мне было всего лишь пять, но я помню, как Алекс с братом сидели на нашем крыльце и разговаривали с тобой, Кэтрин, – вспоминала Оливия. – Уже тогда я считала, что Алекс похож на молодого бога. Он учился в медицинском колледже в Нью-Йорке. Я помню, как мама называла тебя ненормальной, потому что ты мечтала о монастыре, а ведь ясно было, что он тебя обожает. Еще задолго до того, как это случилось, она говорила: “Кэтрин, ты совершаешь ошибку. Ты нужна Алексу. Он хочет на тебе жениться. И за тысячу лет ты не встретила бы другого такого. Семнадцать – не такой уж юный возраст для замужества. И почему бы тебе не признаться? Ты в него влюблена. Вижу это по твоим глазам. Когда ты смотришь на него, все становится понятным”. А ты ответила: “Семнадцать – не столь юный возраст, чтобы понять, что мне предназначен другой путь. И иного мне не суждено. Вот и все”».

Оливия почувствовала, как к глазам подступают непрошеные слезы. «Через полгода после ухода Кэтрин в монастырь мама повторно вышла замуж, и мы переехали в город. Но когда умерла старая миссис Гэннон, я пошла с мамой на похороны и вновь увидела Алекса. Подумать только, вот уже больше сорока лет прошло с тех пор».

Оливия сомкнула губы, чтобы не дрожали, и сжала руки.

– Ну, Кэтрин, – прошептала она, – как ты могла от него отказаться? И что мне теперь делать? У меня есть письмо, которое Алекс попросил мою маму передать тебе, письмо, в котором он умоляет тебя простить его. Надо ли мне уничтожить его, а также свидетельство о рождении твоего сына? Или отдать все твоей внучке? Чего ты от меня ждешь?

От легкого шуршания листьев, падающих с деревьев, что росли там и сям на кладбище, Оливия вздрогнула. Взглянув на часы, она увидела, что уже почти четыре. Пора было ехать домой. «Чего я ожидала? Очередного чуда? Чтобы Кэтрин материализовалась и дала мне совет?»

Она медленно поднялась со скамьи и, бросив прощальный взгляд на могилу Кэтрин, пошла на негнущихся ногах через кладбище к машине. Она догадалась, что Тони Гарсия, видимо, ожидал ее появления, потому что стоял у машины, дверь которой была открыта.

Она села на заднее сиденье, обрадовавшись, что в машине тепло, но так ничего и не придумав. На обратном пути движение было еще более плотным, и она восхитилась тем, как умело Гарсия ведет машину. Когда они приблизились к съезду с автострады, она похвалила его и спросила:

– Тони, вы работаете в транспортном агентстве полный день? Если да, мне хотелось бы договориться с вами о других поездках.

«Я бы сказала, о любых поездках на несколько недель вперед», – с грустью подумала она, осознав, что на миг забыла, как мало времени у нее остается.

– Нет, мэм. Я служу официантом в ресторане «Уолдорф». В зависимости от моей занятости там я сообщаю в агентство, когда свободен.

– Вы честолюбивы, – сказала Оливия, вспоминая, что, когда много лет назад начинала службу у Олтмана, всегда старалась работать сверхурочно.

Гарсия посмотрел в зеркало заднего вида, и она заметила, что он улыбается.

– Не совсем, мэм. У меня много счетов за лечение. Два года назад моему маленькому сыну поставили диагноз лейкемия. Можете себе представить, каково было нам с женой, когда мы об этом узнали. Наша врач сказала нам, что шансы у него пятьдесят на пятьдесят, и это в лучшем случае. А два дня назад нам сообщили окончательные результаты. У него нет рака.

Гарсия полез в карман пиджака, вынул фотографию и показал ее Оливии.

– Это Карлос с лечащим врачом, – объяснил он.

Оливия всматривалась в снимок, не веря своим глазам.

– Это доктор Моника Фаррел, – сказала она.

– Вы ее знаете? – обрадовался Гарсия.

– Нет. – И, не сдержавшись, она добавила: – Я знала ее бабушку.

Когда они были примерно за квартал от гаража, Оливия потянулась за сумкой и попросила:

– Тони, остановитесь, пожалуйста, на минуту. И положите эту сумку в багажник. Там, в глубине, есть плед. Засуньте сумку под плед, пожалуйста.

– Конечно.

Не показывая своего удивления по поводу этой просьбы, Гарсия выполнил все указания, а затем отвез Оливию домой.

9

Грег Гэннон принес в свой личный кабинет, находящийся в центре «Тайм-Уорнер» на Коламбуссеркл, последнее доказательство собственной щедрости.

– Куда же мы это поставим, Эстер? – спросил он свою давнишнюю ассистентку, останавливаясь перед ее столом и вынимая что-то из коробки.

Подношение представляло собой стеклянную призму от Тиффани высотой около десяти дюймов, с гравировкой.

– Напоминает кубик льда, – заметил он со смехом. – Приберечь ее на случай, когда захочется мартини?

Эстер Чемберс вежливо улыбнулась.

– Можно положить в коробку вместе с остальными наградами, мистер Гэннон.

– Эс, вы представляете себе, что будет, когда я сыграю в ящик? Кому это все понадобится?

На этот риторический вопрос Эстер даже не пыталась ответить. Гэннон тем временем вошел в свой кабинет. «Твоей жене точно не понадобится, а сыновья выбросят все в помойку, – подумала она, поднимая призму. – Держу пари, вчера на ужине жены с тобой не было». Потом, непроизвольно вздохнув, Эстер поставила призму на свой письменный стол. «Позже положу ее в коробку для памятных подарков, – подумала она, читая надпись: “Грегори Александру Гэннону в знак благодарности за его неизбывную доброту к тем, кто особенно в ней нуждается”».

Имя Александр навело Эстер на другие размышления. Она бессознательно бросила взгляд через открытую дверь, ведущую в приемную фонда, в которой сразу привлекал внимание великолепный портрет дяди Грега. Александр Гэннон был ученым-медиком, чьи гениальные изобретения в области создания протезов коленного и тазобедренного суставов, а также сустава лодыжки явились основой для семейного благосостояния.

«А ведь, умирая, тридцать лет тому назад, он так и не осознал вполне, сколько пользы принесут его изобретения, – думала Эстер. – Я помню, как познакомилась с ним, едва начав работать здесь. Он был таким красивым даже в семьдесят лет. Прямая осанка, седые волосы и эти незабываемые голубые глаза! Он так и не дожил до того времени, когда его патенты принесли большую прибыль. Срок действия этих патентов уже истек, но семья Гэннон в течение многих лет получала от них сотни миллионов долларов. Конечно, родные вложили часть денег в фонд Гэннона. Но я сомневаюсь, что доктор Гэннон одобрил бы стиль жизни своего брата. Ну, это не мое дело, – напомнила она себе, усаживаясь за стол. – И все же в голову лезут всякие мысли…» Шестидесятилетняя костлявая ассистентка с жестким характером под стать фигуре предавалась подобным размышлениям всякий раз, как Грег приносил очередную награду, подтверждая свою столь часто декларируемую филантропию.

Тридцать пять лет назад она начала работать в небольшой инвестиционной фирме у отца Грега Гэннона. В то время их офис размещался в Нижнем Манхэттене. Бизнес с трудом пробивал себе дорогу, пока изобретенные Александром Гэнноном медицинские технологии не принесли признание и море денег. Инвестиционная фирма процветала, и доход от патентов изменил жизнь семейства Гэннонов.

В те времена Грегу было всего лишь восемнадцать. После смерти отца он взял в свои руки управление инвестиционной компанией и фондом. Его брат Питер занимался лишь тем, что транжирил деньги, финансируя бродвейские мюзиклы, которые снимались с репертуара сразу после премьеры. «Тот еще продюсер, – усмехнулась она. – И вообще, узнай кто-нибудь, сколь мало вкладывают в дело эти двое, сразу перестали бы лизать им пятки».

Смех один с этими мальчиками. «Мальчики, – саркастически повторила она про себя. – Уже мужчины средних лет. Но забавно, что Питеру единственному из всей семьи досталась эта миловидность. С его красивым лицом, большими карими глазами и обаянием он мог бы и сейчас стать кинозвездой. Неудивительно, что девицы всегда на него западали. Да и теперь тоже, держу пари».

Грег Гэннон, напротив, по комплекции остался субтильным, как подросток, и, что скрывать, был невзрачен в той же степени, в какой Питер великолепен. Грег к тому же начинал лысеть, а он и так всегда болезненно относился к своему росту. Это казалось Эстер немного несправедливым. Но ни один из младших Гэннонов, по ее твердому убеждению, не был достоин отца и тем более доктора Гэннона.

«Ну да ладно, – оборвала она себя. – Не надо забывать, что мне отлично платят, у меня офис в хорошем месте и приличные пенсионные отчисления на будущее. Немало людей хотело бы оказаться на моем месте».

Эстер начала просматривать пачку корреспонденции, положенной ей на стол. Именно она изучала сотни запросов на гранты и передавала подходящие в правление, в которое входили Грег и Питер Гэнноны, доктор Клей Хэдли, доктор Дуглас Лэнгдон и последние восемь лет вторая жена Грега, Памела.

Иногда Эстер удавалось довести до сведения начальства «прошения с мест», как она их называла, из небольших больниц, церквей или миссий, отчаянно нуждавшихся в деньгах. По большей части удовлетворялись запросы из крупных клиник и центров искусства, выставляющих на всеобщее обозрение имя клана Гэннон, чтобы его щедрость не забывалась. За последние два года грантов выделялось все меньше и меньше.

«Интересно, сколько же денег у них остается на самом деле?» – спрашивала она себя.

10

В ночь понедельника, после звонка Скотта Альтермана, Моника почти не спала. В ночь вторника тоже. Когда в среду она проснулась в шесть утра, первая ее мысль была опять о нем. «Он это не серьезно, – думала она, пытаясь убедить себя в этом, как делала и весь предыдущий день. – Должно быть, блефует. Чтобы переехать сюда, он не откажется от практики в Бостоне».

Или откажется? Он блестящий адвокат. Ему всего сорок. Он успешно защищает высокопоставленных политиков по всей стране, приобрел общенациональную репутацию. Именно так. С такой репутацией он может поехать куда угодно. Почему бы не в Нью-Йорк?

«Но если даже и переедет, что с того? – успокаивала она себя. – За последние четыре года, что я живу здесь, он не так уж сильно меня беспокоил, если не считать редких телефонных звонков да цветов, которые присылал мне на квартиру пару раз».

Моника старалась найти утешение в этой мысли, пока принимала душ, одевалась в красно-коричневый свитер и подходящие по тону слаксы, вдевала в уши маленькие жемчужные серьги. «Не стоило бы надевать серьги, – мелькнуло у нее в голове. – Дети всегда их хватают». За завтраком она опять забеспокоилась о Салли Картер. «Вчера я ее не выписала, и напрасно. Если ночью у нее не было температуры, нужно обязательно отпустить ее домой».

В восемь пятнадцать Моника была уже в больнице и начала утренний обход. Сначала она остановилась у сестринского поста, чтобы поговорить с Ритой Гринберг.

– У Салли нормальная температура, да и аппетит довольно хороший. Вы хотите подписать документы на выписку, доктор? – спросила Рита.

– Прежде я сама хочу поговорить с ее матерью, – ответила Моника. – Правда, сегодня у меня плотный график приема. Позвоните, пожалуйста, госпоже Картер и скажите, что мне надо с ней встретиться перед выпиской Салли. Вернусь сюда в полдень.

– Вчера я оставила ей сообщение о том, что вы на всякий случай задерживаете Салли еще на сутки, – откликнулась Рита. – Думаю, наша мамочка прочла его, потому что так и не пришла навестить девочку. Я спросила у вечерней смены. Эта дама – та еще штучка.

Вздохнув, Моника вошла в маленькую палату, где стояла кроватка Салли. Девочка спала на боку, положив ладошки под щеку. Светло-каштановые завитки обрамляли личико. Она не пошевелилась, когда опытными руками Моника коснулась ее спины и приложила стетоскоп – послушать, нет ли шумов и хрипов. Все было спокойно.

Моника ощутила настойчивое желание вынуть Салли из кроватки и дождаться, пока та проснется у нее на руках. Но вместо этого она резко повернулась и вышла из палаты, чтобы продолжить обход. Все ее маленькие пациенты поправлялись. «Не так, как Карлос Гарсия, долго бывший в критическом состоянии, – подумала она. – Не так, как Майкл О’Киф, который должен был умереть три года назад».

В коридоре, ведущем к лифтам, она столкнулась с Райаном Дженнером, подошедшим с другой стороны. Этим утром на нем был белый пиджак. Проходя мимо него, она поинтересовалась:

– Сегодня операций нет, доктор?

Она ожидала услышать брошенный через плечо небрежный ответ вроде: «Сегодня нет», однако Дженнер остановился.

– Так же как и развевающихся светлых локонов, – откликнулся он. – Моника, на выходные ко мне приезжают друзья из Джорджтауна. В пятницу вечером у меня дома будет вечеринка с коктейлями, а потом мы идем в тайский ресторан. Две девушки, Дженин Уэстервелт и Натали Креймер, сказали, что надеются тебя увидеть. Как ты на это смотришь?

Огорошенная неожиданным приглашением, Моника ответила не сразу.

– Что ж…

Потом, сообразив, что ее приглашают встретиться с бывшими сокурсниками, а не на свидание, кивнула:

– С радостью увижусь с Дженин и Натали.

– Отлично. Я пошлю тебе сообщение по электронной почте.

Дженнер быстро зашагал по коридору прочь. Моника, продолжая идти к лифтам, импульсивно обернулась, чтобы посмотреть на его удаляющуюся спину, и смутилась, встретившись с ним взглядом.

Смущенно кивнув друг другу, они одновременно ускорили шаги в противоположных направлениях.

Ровно в полдень Моника вернулась в больницу для встречи с Рене Картер, которая явилась в половине первого и, похоже, не была смущена тем, что заставила Монику ждать. На ней был, судя по всему, дорогой костюм оливкового цвета с коротким пиджаком. Черный свитер с высоким горлом, черные чулки и невероятно высокие каблуки черных туфель придавали ей вид манекенщицы, готовой выйти на подиум. Короткие золотисто-каштановые волосы, заправленные за уши, обрамляли хорошенькое личико, еще более выигрывающее от умелого макияжа. «Она не собирается домой, чтобы ухаживать за Салли, – подумала Моника. – Возможно, у нее назначена встреча за ланчем. Интересно, сколько времени она проводит с бедной малышкой?»

Неделю назад Салли была доставлена в отделение неотложной помощи пожилой няней. Через час приехала Рене Картер в вечернем платье и стала оправдываться, объясняя, что, когда она оставляла дочку, с той было все в порядке и что она не представляла, что ее сотовый выключен.

Теперь Моника поняла, что даже с макияжем Картер выглядит старше, чем казалось в тот вечер. Тридцать пять по меньшей мере, подумала она.

Сегодня мамашу сопровождала молодая женщина лет двадцати, которая застенчиво представилась Кристиной Джонсон, новой няней Салли.

Картер и не подумала извиниться за опоздание. Как и не сделала попытки взять Салли на руки, что возмутило Монику.

– Я уволила прежнюю няню, – объяснила она немного гнусавым голосом. – Та не сообщила мне, что Салли весь день кашляла. Но я знаю, что Кристина подобной ошибки не допустит. У нее отличные рекомендации.

Она повернулась к Кристине.

– Почему бы тебе не одеть Салли, пока я беседую с врачом?

Когда Моника в сопровождении Рене Картер выходила из палаты, Салли захныкала. Моника не стала оборачиваться. Вместо этого, расстроенная тем, что девочку забирает домой такая безразличная с виду мать, она строго предупредила Картер, чтобы та обратила пристальное внимание на аллергию у дочери.

– У вас есть домашние животные? – спросила она.

После секундного колебания Рене Картер уверенно ответила:

– Нет, у меня нет на них времени, доктор.

Потом она, проявляя заметное нетерпение, слушала объяснения Моники по поводу того, как важно наблюдать за симптомами астмы у Салли.

– Вполне понимаю, доктор. Мне хотелось бы, чтобы вы стали нашим педиатром, – торопливо сказала она, когда Моника спросила, есть ли у нее вопросы. Потом позвала: – Кристина, ты готова? Я опаздываю.

Она повернулась к Монике.

– На улице меня ждет машина, доктор, – объяснила она. – Отвезу Салли с Кристиной домой. Конечно, перед уходом я позабочусь, чтобы все было хорошо.

– Не сомневаюсь. Позвоню вечером, чтобы узнать, как дела у Салли. Вы ведь будете дома? – спросила Моника, не заботясь о том, что говорит ледяным осуждающим тоном. Она заглянула в карту. – Вот это ваш правильный номер?

Когда Моника произнесла номер, Рене Картер нетерпеливо кивнула и поспешила в палату.

– Кристина, ради бога, поторопись! – выпалила она. – У меня мало времени.

11

«Он встал на тропу войны, – подумала Эстер Чемберс, когда в среду после ланча Грег Гэннон прошел через приемную, словно не замечая ее присутствия. – Что произошло с утра?» Она видела, как он вошел в свой кабинет и взял папку, которую она ему приготовила. Через минуту он уже стоял у ее стола.

– У меня не было времени просмотреть эти материалы, – отрывисто произнес он. – Вы уверены, что все в порядке?

Ей захотелось ответить в том же тоне: «Назовите хотя бы один раз за тридцать пять лет, когда что-то было не в порядке». Но вместо этого она покусала губы и спокойно произнесла:

– Я два раза проверяла, сэр.

С растущим негодованием наблюдала она, как он широкими шагами идет к двустворчатой застекленной двери и сворачивает в коридор, ведущий к конференц-залу фонда Гэннона.

«Он нервничает, – поняла Эстер. – О чем ему волноваться? Его денежные средства имеют прекрасный оборот, но половину времени он пребывает в ужасном настроении. Я устала от этого, он становится все неприятнее». В приступе раздражения она вспомнила, как двадцать пять лет назад, едва умер отец, Грег объявил, что переводит офисы как инвестиционной фирмы, так и фонда в роскошные помещения на Парк-авеню. Именно тогда он сказал ей, что для соблюдения формальностей лучше будет, если она станет обращаться к нему «мистер Гэннон», а не «Грег».

Теперь они размещались в еще более роскошных помещениях центра «Тайм-Уорнер» на Коламбуссеркл.

– Папа был героем для простолюдинов, но мне не нужны больше в качестве клиентов мясники, пекари, кондитеры, – саркастически говорил он.

«Не то чтобы он оказался не прав в ориентации на крупных клиентов, – думала Эстер, – просто нельзя пренебрегать делом отца. Может, он и достиг больших успехов, но что-то мне не верится, что все эти особняки и его трофейная жена принесли ему много счастья. Могу поклясться, эта женщина чаще всего произносит слова “я хочу”. А сыновья, обиженные на него из-за такого отношения к их матери, вообще перестали с ним разговаривать. Ну а прямо сейчас он, вероятно, бьется на заседании правления с братом».

– Я устала от них обоих.

Эстер не сразу поняла, что разговаривает вслух. Она быстро огляделась по сторонам, но в офисе никого не было. Тем не менее она почувствовала, как у нее зарделись щеки. «Как-нибудь я скажу все, что о них думаю, и это будут не слишком приятные слова, – пообещала себе она. – Зачем я здесь торчу? Я могу себе позволить выйти на пенсию. Продам квартиру и куплю дом в Вермонте, вместо того чтобы каждое лето снимать там жилье на пару недель. Мальчики любят кататься на лыжах и сноуборде. Манчестер – красивый городок, и поблизости от него прекрасные зимние курорты…»

При мысли о внуках сестры, которых она любила, как родных, ее губы сложились в непроизвольную улыбку. Нет ничего лучше настоящего, подумала она, повернувшись на кресле к компьютеру. Улыбаясь еще шире, она создала новый файл, озаглавив его «Пока, Гэнноны», и начала набирать текст: «Уважаемый мистер Гэннон, чувствую, пришло время после тридцатипятилетней службы…»

Последний абзац гласил: «Если желаете, я буду рада в течение месяца подбирать возможных претендентов на мое место, если вы, конечно, не хотите, чтобы я ушла раньше».

Эстер подписала письмо, чувствуя, словно с плеч свалился груз, засунула листок в конверт, а в пять часов положила конверт на стол Грега Гэннона. Она знала, что он может заняться просмотром корреспонденции после заседания правления, и хотела, чтобы у него была возможность вечером переварить факт ее ухода на пенсию. «Он не любит перемен, если только сам не предлагает их, – подумала она, – а я не хочу, чтобы он принуждал меня остаться дольше чем на месяц».

Секретарь разговаривала по телефону. Эстер помахала ей рукой и спустилась на лифте в вестибюль, раздумывая, заглянуть ли в супермаркет внизу. «Сегодня мне ничего не нужно, – решила она наконец. – Пойду домой».

Она направилась по Бродвею к своему дому напротив Линкольн-центра, наслаждаясь прохладой и порывами свежего ветра. Для некоторых зима в Вермонте, наверное, чересчур студеная, но Эстер любила холодную погоду. Конечно, будет не хватать городской суеты, но что поделаешь.

Войдя в парадную, она остановилась у стойки, чтобы забрать почту.

– Миз [2] Чемберс, вас ожидают два джентльмена, – сказала консьержка.

Эстер в недоумении посмотрела в сторону кресел, стоящих в вестибюле. Навстречу ей шел темноволосый, щеголевато одетый мужчина. Тихим голосом, так, чтобы не услышала консьержка, он сказал: – Миз Чемберс, я Томас Десмонд из Комиссии по ценным бумагам и биржам. Мы с коллегой хотели бы с вами поговорить. – Вручая ей свою визитку, он добавил: – Если это возможно, мы предпочли бы беседовать в вашей квартире, где нас не могут подслушать.

12

Сэмми Барбер не стал бы успешным профессиональным убийцей, если бы действовал, поддаваясь порыву.

Самым незаметным образом Сэмми принялся методически изучать ежедневное расписание приходов и уходов Моники Фаррел. Через несколько дней он смог определить, что она никогда не приходит в больницу позже половины девятого и два дня из пяти возвращается туда в пять часов. Дважды она садилась на автобус, идущий по Четырнадцатой улице из больницы к ее кабинету. В другие дни она шла пешком в обоих направлениях.

Он заметил, что ходит она быстро, но грациозно переставляя ноги в туфлях на низком каблуке. Он сомневался, что получится толкнуть ее под приближающийся автобус. Она никогда не стояла на краю тротуара и не старалась проскочить на красный свет.

В пятницу, в восемь часов утра, он сидел в машине, припаркованной напротив дома из бурого песчаника, где жила Моника. Он уже изучил округу и знал, что задний двор ее дома отделяется от заднего двора стоящего за ним здания стеной высотой около четырех футов и узким проходом. Он решил, что в ее жилище можно проникнуть этим путем.

Когда в десять минут девятого Моника вышла из подъезда, Сэмми дождался, пока она сядет в такси, потом вышел из машины и пересек улицу. На нем была лыжная куртка с капюшоном и темные очки. На груди висел увесистый полотняный мешок с торчащими из него пустыми коробками. Он не сомневался, что для всех будет выглядеть частным посыльным.

Отворачивая лицо от камеры наружного наблюдения, Сэмми открыл дверь в вестибюль дома Моники. Почти сразу он увидел то, ради чего сюда пришел. Там было восемь звонков с фамилиями на табличках около каждого. По две квартиры на этаже, сообразил он. Моника Фаррел живет в 1В. Это, должно быть, задняя квартира на первом этаже. Рукой в перчатке он надавил кнопку звонка другой квартиры, на четвертом этаже, представился посыльным и был впущен во внутренний коридор. Потом, заклинив открытую дверь своим мешком, он сразу перезвонил той женщине, сказав, что ошибся и что доставка у него для жильца из квартиры 3В, фамилию которого он прочитал на табличке.

– В следующий раз будьте внимательней, – услышал он раздраженный голос.

«Следующего раза не будет», – подумал Сэмми, когда за ним закрылась дверь. Желая узнать расположение квартиры Моники, он бесшумно прошел по длинному узкому коридору к квартире 1В. Он уже собирался испробовать набор отмычек, когда услышал доносящийся из квартиры вой пылесоса. Должно быть, там работала уборщица.

Быстро повернувшись, он пошел обратно по коридору и услышал звук спускающегося лифта. Ему не хотелось натолкнуться на кого-то из жильцов. Свидетели не нужны. Заспешив, Сэмми вышел из здания. Он узнал то, что ему надо было знать. Моника Фаррел живет на первом этаже в задней части здания. Это означает, что из ее квартиры есть выход в задний двор и, стало быть, задняя дверь. «Нет такого замка, который я бы не открыл, – подумал Сэмми, – а если в задней двери есть окно, тем лучше».

Это самый оптимальный способ все устроить, бесстрастно размышлял он. Неудавшаяся попытка ограбления. Когда доктор Фаррел проснется и увидит грабителя, у того сдадут нервы. Такое случается каждый день.

Однако, сев в машину и швырнув на заднее сиденье сумку посыльного, Сэмми призадумался. Будучи завсегдатаем Интернета, он заранее распечатал всю информацию о Монике Фаррел, которую удалось найти. Нельзя сказать, чтобы она была знаменитостью, но и рядовым врачом ее не назовешь. Она написала ряд статей о детях и получила несколько наград.

«Кому понадобилось убивать ее и зачем? – спрашивал себя Сэмми. – Не продешевлю ли я?» Этот вопрос изводил его, пока он, совершенно сонный, ехал к себе домой в Нижний Ист-Сайд. Он отработал на постоянной работе в качестве вышибалы с девяти часов вечера до четырех утра, а потом поехал прямо к дому Моники, на тот случай, если у нее будет срочный ночной вызов.

Он подготовился к этому заранее – надел темный пиджак, галстук, нацепил карточку транспортной службы лимузинов, рассчитывая на то, что если она ночью выбежит из дома, то вполне может сесть в лимузин, вместо того чтобы ловить такси.

«Главное, предусмотреть все возможности», – подумал Сэмми. Он стащил с себя трикотажную рубашку и джинсы и, не в силах раздеться полностью, рухнул в постель.

13

Кардиолог доктор Клей Хэдли и психиатр доктор Дуглас Лэнгдон вместе учились в медицинском колледже и потом на протяжении многих лет тесно общались. Обоим по пятьдесят с небольшим, оба разведены, оба – члены правления фонда Гэннона, они в одинаковой степени желали, чтобы фонд остался в руках Грега и Питера Гэннонов.

Будучи молодым врачом, Клей был представлен Гэннонам матерью Оливии Морроу, Региной. Еще тогда он уловил выгоды от налаживания тесных контактов с Грегом и Питером. Это было незадолго до того, как он пролез в правление фонда. Позже именно он познакомил Гэннонов с Лэнгдоном, предложив того в качестве идеальной замены на место одного из друзей старого мистера Гэннона, ушедшего из правления.

В пятницу вечером они с Лэнгдоном встретились за коктейлем в отеле «Элайсе» на Восточной Пятьдесят четвертой улице, выбрав столик в тихом углу, где могли бы спокойно побеседовать. Клей явно нервничал и, зная, что привычка теребить волосы часто придает ему взъерошенный вид, нарочно стиснул руки, лежащие на столе. Он едва дождался, пока официантка принесет мартини и отойдет за пределы слышимости, и произнес тихим, напряженным голосом:

– Я выяснил, куда на днях ездила Оливия.

Столь же тихо, но спокойно Лэнгдон спросил:

– Как тебе это удалось?

– Один человек из обслуги ее дома сообщил мне, что в вестибюле она встретилась с шофером и отсутствовала почти весь вторник после полудня. Он купился на байку о том, что я очень обеспокоен ее здоровьем, поэтому старается помочь мне присматривать за ней, но он не знал, куда она ездила. А вчера я вспомнил, что она всегда пользуется услугами одного и того же транспортного агентства, и позвонил туда. Шофер, который ее возил, Тони Гарсия, должен был прийти только после полудня, и они не захотели дать мне его номер. Сегодня он сам мне позвонил.

Лэнгдон ждал. Одетый в безупречный темно-серый костюм с едва заметными голубыми полосками, темноволосый, с правильными чертами лица, он излучал уверенность в себе, спокойствие и силу. Однако в голове у него кипели беспокойные мысли. «Клей может раздобыть сведения о внучке, но вряд ли поможет избавиться от старой леди», – думал он.

– И что рассказал тебе шофер? – спросил он.

– Он сказал, что возил Оливию в Райнбек.

Лэнгдон округлил глаза.

– Она ездила в монастырь? Ты хочешь сказать, она отдала бумаги Кэтрин монахиням?

– Нет. Это единственный плюс из всего. Она лишь ходила на кладбище, где похоронена Кэтрин. Это подсказывает мне, что она все еще пытается найти решение.

– Если бы Оливия Морроу отдала доказательство монахиням, то это было бы весьма неудачным развитием событий. Смерть Моники Фаррел, следующая сразу за этим открытием, любому вдумчивому детективу показалась бы неслучайной. Ты думаешь, папка по-прежнему в сейфе Оливии?

Теперь тон Лэнгдона был ледяным.

– Когда на днях я был у нее дома, она как раз прятала туда папку. За прошедший год умерли две ее лучшие подруги, так что вряд ли есть кто-то, кому она доверилась бы. Я уверен, папка по-прежнему в сейфе.

Лэнгдон долго молчал, потом опять принялся за свое:

– Ты так и не нашел способ дать Оливии средство, от которого она умерла бы дома в твоем присутствии?

– Пока нет. Подумай о риске. Если она показала или передала кому-то папку Кэтрин, то, даже учитывая ее возраст и состояние здоровья, копы могут потребовать вскрытия, если к тому же внезапно умрет Моника Фаррел. А что насчет парня, которого ты нанял?

– Он позвонил мне. Требует повысить гонорар. Теперь это сто тысяч долларов наличными, причем авансом. Как он прямиком объяснил мне: «Знаете, у меня репутация человека, который всегда держит слово. Но, учитывая ваши цели, полагаю, что стартовая цена была, к великому сожалению, чересчур низкой».

14

Моника не представляла, какого рода квартира может быть у Райана Дженнера. Она догадывалась, что если он по-прежнему выплачивает ссуды, взятые на обучение в колледже и медицинской школе, как большинство из ее ровесников, то, скорей всего, живет в небольшой квартире – пусть даже у него сейчас хороший доход. Она поймала себя на том, что с удовольствием предвкушает встречу друзей из Джорджтауна. Райан послал ей по электронной почте подробности: коктейли с семи до восьми, затем ужин в ближайшем тайском ресторане.

В пятницу из-за нескольких опоздавших пациентов она пришла домой только без четверти семь. Досадуя на то, что опоздает на вечеринку почти на час, она быстро приняла душ, надела черные шелковые слаксы и подходящий белый кашемировый джемпер. Не слишком нарядно и не слишком буднично, решила она. Макияж состоял лишь из туши для ресниц и блеска для губ. Поначалу она хотела собрать волосы в пучок, но потом, бросив взгляд на часы, оставила их распущенными. «Если не успею к восьми, они решат, что я не приду, и отправятся в ресторан, – думала она. – Я не знаю даже номера сотового Райана, чтобы предупредить об опоздании».

При этой мысли она заспешила еще больше, засунула в сумку мамины бусы и серьги из черного жемчуга, но не забыла проверить, заперта ли задняя дверь. Схватив пальто, она выскочила из квартиры, промчалась по коридору и выбежала из таунхауса.

– Моника.

При звуках знакомого голоса она обернулась.

Это был Скотт Альтерман.

Он стоял на тротуаре и явно ее ждал.

– Сейчас холодно, – сказал он. – Позволь, я помогу тебе надеть пальто. Ты красивая, Моника. Еще красивей, чем я помню.

Когда он попытался забрать у нее пальто, Моника потянула его к себе.

– Скотт, тебе следует кое-что понять. – От потрясения и смущения, вызванных его появлением, ее голос немного дрожал. – Мы не то чтобы закончили. Мы и не начинали. Ты выжил меня из Бостона. Из Нью-Йорка тебе меня не выжить.

Проехало такси с горящим огоньком. Она подняла руку, но попытка оказалась тщетной.

– Я подвезу тебя, Моника. Я на машине.

– Скотт, оставь меня в покое!

Моника повернулась и побежала прочь по улице, жалея, что в последнюю минуту надела туфли на высоких каблуках. Добравшись до Первой авеню, она бросила взгляд через плечо. Скотт не пытался ее преследовать. Он так и стоял там, засунув руки в карманы непромокаемого пальто, сшитого на заказ (в чем она не сомневалась). Его высокая прямая фигура освещалась уличным фонарем.

Через пять минут она поймала свободное такси, а в двадцать минут девятого поднималась в лифте в квартиру Райана на Уэст-Энд-авеню. Узнав от привратника, что доктор Дженнер с друзьями еще не уходили, Моника постаралась успокоиться, но никак не могла унять страх при мысли о том, что с ней станет теперь, когда вновь появился Скотт.

Жена Скотта, Джой, была ее лучшей подружкой с самого первого дня в детском саду. Они были как сестры. Будучи единственным ребенком в семье, Моника, которую часто вовлекали в семейную жизнь Джой, обрела чувство принадлежности к большой семье, что стало особенно важно после смерти матери, которую она потеряла десяти лет от роду.

Именно Джой постоянно навещала отца Моники в доме престарелых в Бостоне. «Они со Скоттом были с ним, когда он умирал, а я в это время сдавала последние экзамены, – вспоминала Моника. – Джой и Скотт помогли мне организовать похороны. Скотт, как юрист, занялся улаживанием папиных дел. Но почему, ради всего святого, он помешался на мне? Джой винит меня, но я ни единым взглядом его не поощряла – я это знаю.

Это напоминает ту старую шутку: “Моя жена сбежала с моим лучшим другом, и мне так его не хватает”. Скотт разрушил мою дружбу с Джой, и мне ужасно ее не хватает. А теперь, если он переберется в Нью-Йорк, чтобы быть поближе ко мне, что мне делать? Добиваться судебного запрета, если до этого дойдет?»

Внезапно Моника осознала, что медленный скрипучий лифт уже остановился на девятом этаже и дверь открылась. Она успела выйти, прежде чем дверь снова закрылась. «Повезло, что не уехала обратно вниз», – усмехнулась она. Изучая номера квартир, она решительно пыталась выкинуть Скотта из головы. Райан сказал ей, что живет в квартире 9Е. Сюда, решила она и повернула налево. Не успела она нажать на кнопку звонка, как дверь квартиры открылась. Радушная улыбка Райана Дженнера мгновенно улучшила ее настроение. Он не дослушал ее извинений.

– Я сам виноват, не взял номер твоего сотового. Не волнуйся. Я позвонил в ресторан, и мы перенесли бронирование на час.

Все, что он мог сказать еще, потонуло в бурных приветственных криках коллег из Джорджтауна. Вновь увидев их, Моника поняла, насколько ей до сих пор не хватало дружеского общения. «Восемь лет жизни, – думала она, обнимая друзей. – В те годы мы много трудились, но, конечно, и развлекались немало».

Она была близко знакома с двумя из восьми гостей, Натали Креймер и Дженин Уэстервелт. Дженин только что открыла частную практику пластического хирурга в округе Колумбия. Натали работала врачом «скорой помощи». «Я ведь не слишком знаю Райана, – подумала Моника, усаживаясь в кресло с бокалом вина. – Он был на три курса впереди меня, и я никогда не бывала с ним на лекциях. На расстоянии он всегда казался мне сдержанным и строгим. Даже и теперь, когда бы его ни встретила, на нем костюм и галстук, за исключением тех случаев, когда он в медицинской форме. Сегодня же он совсем другой – в вельветовой рубашке и джинсах, сидит на полу, со стаканом пива в руке. Вид у него абсолютно беспечный, ему явно все это нравится».

Она продолжала разглядывать его. Райан специализировался на травмах головного мозга. «Интересно было бы узнать его мнение по поводу компьютерной томографии Майкла О’Кифа. Может, попросить его взглянуть на снимки, перед тем как я встречусь со священником на предмет этого предполагаемого чуда? Наверное, так и сделаю», – решила она.

Она непроизвольно осмотрелась по сторонам, надеясь получить общее представление о Райане Дженнере исходя из вида его жилья. Но в обстановке комнаты отсутствовал единый стиль – две одинаковые кушетки, обитые узорчатой голубой тканью, старинный шкаф, приставные столики с замысловатыми хрустальными светильниками, случайные стулья с голубой и кремовой обивкой и ковер голубых и коричнево-красных тонов.

– Райан, у тебя чудесная квартира, – говорила Дженин. – В этой гостиной поместится вся моя квартирка. Не могу позволить себе ничего иного, пока на мне висят эти учебные ссуды. А когда выплачу, мне уже придется сделать самой себе пластику на лице.

– Или заменить мне колено, – вставила Ира Истон. – Между прочим, наши учебные ссуды совпадают только в части ежегодных взносов по страхованию профессиональной ответственности.

«У меня нет ссуд на учебу, – подумала Моника, – но нет и многого другого. Папа так долго болел, счастье еще, что у меня нет финансовых трудностей».

– Начнем с того, – сказал Райан Дженнер, – что это не моя квартира. Это квартира моей тети, и все здесь, за исключением моей зубной щетки, принадлежит ей. Она постоянно живет во Флориде и рано или поздно выставит квартиру на продажу. Ну а пока пригласила меня пожить здесь, при условии, что я буду оплачивать коммунальные услуги. Так что вот. И я тоже погашаю ссуды на учебу.

– Теперь нам полегчало, – ухмыльнулся Сет Грин. – Пойдем. Я проголодался.

Час спустя в ресторане разговор переключился с размера страховки профессиональной ответственности на трудности расширения различных больниц и проблемы со сбором средств на благотворительность. Райан рассадил гостей так, что сам оказался рядом с Моникой.

– Не знаю, слышала ли ты, – тихо произнес он, – но деньги, обещанные нашей больнице на педиатрическое отделение, могут не дойти. Фонд Гэннона объявил о сокращении прибыли и вряд ли что-то даст.

– Райан, но нам обязательно нужно это отделение! – не сдержав эмоций, повысила голос Моника.

– Я слышал, что собираются устроить встречу с Гэннонами, чтобы убедить их изменить решение, – сказал Райан. – Никто лучше тебя не сможет говорить о проблемах педиатрии в «Гринвиче». Хорошо бы тебе там присутствовать.

– Постараюсь, – горячо откликнулась Моника. – В воскресных выпусках «Таймс» часто мелькает лицо этого Грега Гэннона как филантропа высшей лиги. Мой отец в течение нескольких лет, до самой смерти, работал консультантом-исследователем в лаборатории Гэннона в Бостоне. Гэнноны заработали деньги на патентах, выданных на протезы суставов. Папа говорил, что в течение срока действия этих патентов они получили несметные деньги. Они обещали нашей больнице пятнадцать миллионов. Пусть теперь платят!

15

Завернувшись в купальный халат, Розали Гарсия разбудила мужа в шесть утра понедельника.

– Тони, у ребенка температура. Наверное, подхватил простуду от меня.

Тони силился открыть глаза. Накануне вечером он возил супружескую пару на свадьбу в Коннектикут, а потом дожидался, чтобы отвезти их домой. Получалось, что он спал только три часа. Но когда до него дошли слова Розали, он моментально проснулся и, отбросив одеяло, помчался во вторую крошечную спальню их квартиры в доме без лифта на Восточной Сороковой улице. Не обращая внимания на бутылочку с молоком, сонный Карлос с покрасневшим лицом беспокойно ерзал в кроватке. Тони ласково прикоснулся ко лбу сына и убедился, что лоб горячий.

Он выпрямился и повернулся к жене, вполне понимая, почему она паникует.

– Послушай, Рози, – успокаивающе произнес он. – У него нет больше лейкемии. Не забывай этого. Дадим ему аспирин, а в восемь часов позвоним доктору Монике. Если она захочет осмотреть Карлоса, я сразу же его отвезу. Тебе нельзя выходить с твоей простудой.

– Тони, я хочу, чтобы она его осмотрела. Может, это обыкновенная простуда, но…

– Милая, доктор сказала, что нам теперь нужно относиться к нему как к обычному ребенку, который может удариться головой, простудиться или у которого могут заболеть уши, потому что теперь он нормальный здоровый мальчик. У него прекрасная иммунная система.

Но, говоря так, Тони понимал, что ни он, ни Розали не успокоятся, пока доктор Моника Фаррел не осмотрит Карлоса.

В семь часов он дозвонился до Нэн, которая только что вошла в кабинет. Она велела привезти Карлоса в одиннадцать, потому что к этому времени доктор вернется из больницы.

В половине одиннадцатого Тони надел на сонного Карлоса теплую куртку и шапочку и усадил сына в коляску. Потом укутал его в одеяло и опустил пластиковый фартук для защиты от ветра. Широкими шагами он пошел в сторону кабинета Моники, до которого было десять кварталов. На такси ехать он не захотел, сказав жене:

– Рози, я быстрее доберусь пешком. К тому же такси туда и обратно стоит тридцать долларов. А Карлос любит, когда его возят в коляске. В конце концов он уснет.

Когда через двадцать минут он добрался до кабинета Моники, та как раз снимала пальто. Она взглянула на Тони, в глазах которого был заметен страх, потом быстро отстегнула пластиковый фартук и пощупала лобик Карлоса Гарсия.

– Тони, у него температура, но невысокая, – ободряюще сказала она. – Элма подготовит Карлоса для осмотра, но пока я считаю, что ему нужен лишь детский аспирин и, возможно, антибиотик. – Она улыбнулась. – Так что перестаньте волноваться, а не то доведете себя до сердечного приступа. Я ведь педиатр, а не кардиолог.

Стараясь сдержать непрошеные слезы, Тони Гарсия улыбнулся в ответ.

– Просто, доктор… Понимаете…

Посмотрев на него, Моника вдруг ощутила себя намного старше этого молодого отца. «Ему не больше двадцати четырех, – подумала она. – Он сам так похож на ребенка, и Розали тоже. За последние два года им столько пришлось вынести». Она дотронулась до его плеча.

– Понимаю, – ласково произнесла она.

Полчаса спустя Карлоса снова одели и усадили в коляску. Тони был выдан рецепт на трехдневный курс антибиотика.

– Послушайте, – предупредила Моника, провожая его до двери, – не сомневаюсь, что через пару дней от него опять не будет покоя, но если все-таки температура поднимется, можете в любое время звонить мне по сотовому.

– Конечно, доктор Моника, еще раз спасибо. Не могу выразить…

– И не надо. У меня мало времени.

Моника кивнула в сторону приемной, где находились четверо маленьких пациентов и среди них парочка орущих близнецов.

Тони, взявшись за дверь, чуть задержался.

– Ох, одну секунду, доктор Моника. На прошлой неделе я возил очень приятную пожилую женщину. Я показал ей фото Карлоса и рассказал, как вы заботились о нем, а она сказала мне, что знала вашу бабушку.

– Знала мою бабушку? – Моника смотрела на него с удивлением. – Она что-нибудь о ней рассказывала?

– Нет. Сказала только, что знала ее. – Тони открыл дверь. – Я вас задерживаю. Еще раз спасибо.

Он ушел. Монику так и подмывало побежать за ним вслед, но она сдержалась. «Позвоню ему позже, – подумала она. – Могла ли эта женщина знать мою бабку с отцовской стороны? Папа не имел представления, кто была его настоящая мать. Его усыновили люди, которым было тогда лет по сорок пять. Они умерли много лет назад, как и мамины родители. Папе и маме было бы сейчас по семьдесят пять. А будь живы их родители, им вообще было бы за сто. Если эта леди знала папиных приемных родителей, она сама должна быть очень старой. Тут какая-то ошибка».

До самого конца напряженного дня Монику не покидало навязчивое желание позвонить Тони и спросить, как звали старую женщину, утверждавшую, что она знала ее бабушку.

16

Сэмми Барбер потратил выходные на серьезные размышления. Тот тип, с которым он имел дело, был крупной рыбой. Когда он назначил встречу в кафе, то не назвал своего имени, только номер сотового, и, разумеется, это был не отслеживаемый номер с предоплатой. Однако не возникало сомнений, что для этого человека подобные дела непривычны. Этот тупица подъехал к кафе на собственной машине и считал себя очень умным, припарковавшись за квартал от кафе.

Сэмми поехал за ним и с помощью камеры сотового сфотографировал номерной знак автомобиля, а потом, воспользовавшись одним из своих контактов, узнал имя владельца – Дуглас Лэнгдон.

Когда Сэмми позвонил Лэнгдону на условленный номер сотового с требованием повысить оплату за убийство доктора Фаррел, то не признался, что знает его имя, поскольку хотел сначала обдумать следующий шаг. А раз Лэнгдон проигнорировал его требование, Сэмми уже понимал, как будет действовать дальше.

Лэнгдон был психотерапевтом и, более того, членом правления фонда Гэннона, а за этим стояли миллионы и миллионы долларов. Сэмми рассудил, что если Лэнгдон идет на риск, заказывая убийство женщины-врача, значит, у него большие неприятности. «Наверняка он в состоянии зачерпнуть из фонда грант в миллион долларов в качестве благотворительного взноса для Сэмми Барбера. То есть для меня. Конечно, это надо сделать завуалированно. Лэнгдон может снять миллион с уже одобренного гранта. Такое, должно быть, происходит постоянно».

Сэмми горько пожалел о том, что не записал на пленку свой разговор с Лэнгдоном, но не сомневался, что ему удастся убедить Дуга в наличии такой записи. И разумеется, на следующей встрече он не забудет о диктофоне.

В понедельник в одиннадцать утра Сэмми появился в вестибюле здания на Парк-авеню, где находился врачебный кабинет Дугласа Лэнгдона. Когда из охраны позвонили, чтобы подтвердить назначенное время, секретарь Лэнгдона, Беатрис Тиллман, категорически заявила:

– Мистер Барбер не записан.

Охранник сказал ему именно то, что ожидал услышать Сэмми.

– Она не знает, что доктор говорил со мной в выходные и разрешил прийти. Я подожду его.

Сэмми заметил в глазах охранника недоверие. Несмотря на то что на нем были новый пиджак, брюки и его единственный галстук, он полностью отдавал себе отчет в том, что не похож на человека, готового растрачивать на психотерапевта тысячи долларов.

Охранник позвонил Тиллман, выждал немного, потом положил трубку и взял пропуск. На нем он нацарапал фамилию Лэнгдона, номер офиса и вручил пропуск Сэмми.

– Доктор придет не раньше чем через пятнадцать минут, но вы можете подняться и подождать.

– Спасибо.

Взяв пропуск, Сэмми неторопливо прошествовал к лифтам, где другой охранник пропустил его через турникет. «Охрана ерундовая», – презрительно подумал он.

Но интерьеры ему понравились. Офис под номером 1202 был небольшим, но симпатичным. Конечно, секретарша психотерапевта не совсем поверила в его байку, но предложила ему сесть в приемной рядом с ее столом. Сэмми постарался устроиться так, чтобы Лэнгдон, открыв дверь, не увидел его.

Через десять минут появился Лэнгдон и заговорил с секретаршей, но та перебила его, тихо сообщив ему что-то, чего Сэмми не расслышал. Врач повернулся к нему, и Сэмми, едва сдерживая смех, увидел на холеном лице ничем не прикрытое выражение паники.

Сэмми поднялся.

– Доброе утро, доктор. Так любезно с вашей стороны, что вы смогли меня быстро принять. Весьма признателен. Вы ведь знаете, у меня иногда бывает неладно с головой.

– Входите, Сэмми, – отрывисто произнес Лэнгдон.

Игриво помахав рукой Беатрис Тиллман, чье лицо выражало любопытство, Сэмми последовал за доктором по коридору в его кабинет. Пол там был покрыт ковролином темно-малинового цвета. На стенах полки из красного дерева. Основное внимание привлекал красивый письменный стол с покрытой кожей столешницей. За которым стояло кожаное вращающееся кресло. Перед столом разместились два одинаковых кресла, обитых красной и кремовой тканью.

– И никакой кушетки? – в недоумении спросил Сэмми.

Лэнгдон в это время закрывал дверь.

– Вам не нужна кушетка, Сэмми, – сердито произнес он. – Что вы здесь делаете?

Сэмми без приглашения обошел стол и уселся во вращающееся кресло.

– Дуг, я сделал вам предложение, а вы мне не перезвонили. Я не люблю, когда мной пренебрегают.

– Вы согласились на двадцать пять тысяч долларов, а теперь требуете сто тысяч, – раздраженно напомнил ему Лэнгдон.

– Думаю, двадцать пять тысяч не так-то много за убийство Моники Фаррел, – заметил Сэмми. – Она не какой-то там интерн, о котором никто не слышал. Она – как бы это сказать… незаурядная.

– Но вы согласились на эту цену, – не отступал Лэнгдон, хотя теперь Сэмми, как и ожидал, услышал панические нотки в его голосе.

– Дело в том, что вы не созвонились со мной, – заявил Сэмми. – Вот почему гонорар еще раз повысился. Теперь это миллион долларов авансом.

– По-моему, вы спятили, – прошептал Лэнгдон.

– Ничуть, – заверил его Сэмми. – Я записывал вас в тот вечер в кафе и записываю сейчас. – Он расстегнул пиджак и продемонстрировал провод, подключенный к сотовому. Потом нарочито медленно застегнулся и встал. – То, что известно вам или кому-то еще о материалах на меня, не сыграет большой роли, если дело дойдет до суда. Копы вмиг снимут обвинение в обмен на эту запись и ту, другую. Теперь слушайте внимательно. Я хочу миллион долларов, тогда выполню задание. Я придумал, как обставить дело, будто это неудавшееся ограбление. Так что достаньте деньги, и можете спать спокойно. У вас хватит сообразительности понять, что, сделав работу, я не стану посылать копам записи.

Он поднялся и, прошмыгнув мимо Лэнгдона, взялся за дверную ручку.

– Достаньте деньги к пятнице, – сказал он, – или я пойду в полицию. – Сэмми открыл дверь. – Благодарю вас, доктор, – произнес он достаточно громко, чтобы услышала секретарша. – Вы очень мне помогли. Как вы говорите, «нельзя во всем винить мою старушку. Она сделала для меня все, что могла».

17

Выходные оказались для Эстер Чемберс весьма тягостными. Ее совершенно выбил из колеи визит Томаса Десмонда и его коллеги из Комиссии по ценным бумагам и биржам. Когда в среду вечером она застала их в вестибюле своего дома, то по просьбе Десмонда позволила им подняться в квартиру.

Там, у нее дома, Десмонд рассказал ей, что комиссия в течение некоторого времени ведет слежку за ее боссом и что против него может быть выдвинуто уголовное обвинение в инсайдерских сделках. [3]

Он также рассказал, что и ее тщательно проверили, но она, безусловно, живет по средствам. Поэтому они уверились в том, что она не замешана ни в какой противозаконной деятельности. Ей было предложено сотрудничать и информировать их о деловых операциях Грега. Особенно они подчеркивали крайнюю важность соблюдения конфиденциальности и сказали, что ее почти наверняка позовут давать показания перед большим следственным жюри.

– Я просто не могу поверить, что Грег Гэннон замешан в каких-то тайных махинациях, – сказала она тогда Десмонду. – Зачем ему это? Дела в инвестиционной фирме всегда шли успешно, и много лет подряд он получает большое жалованье в качестве председателя правления фонда Гэннона.

– Дело не в том, сколько у него есть, а в том, сколько он хочет, – возразил Десмонд. – У нас были и есть мультимиллионеры, которые за всю жизнь не могут потратить полностью свои легитимные деньги, но тем не менее продолжают мошенничать. Некоторые поступают так потому, что это дает им ощущение власти. Но в конце концов, перед тем как их поймают, большинство из них предчувствуют это и начинают паниковать.

«Начинают паниковать». Эти слова убедили Эстер в том, что она не ошиблась. «Грег Гэннон действительно начинает паниковать», – подумала она.

Десмонд огорчился, узнав, что она подала заявление о выходе на пенсию. Он спросил, не может ли она это отменить, но потом одернул себя.

– Нет, не думаю, что это хорошая мысль. Бьюсь об заклад, сейчас он боится кому-либо доверять. Он может истолковать резкое изменение намерений как намек на то, что вы у нас под колпаком. Вы говорите, что выразили готовность остаться еще на месяц?

– Да.

– В таком случае не сомневаюсь, что он этим воспользуется. Сейчас он в большом затруднении. В последнюю минуту не оправдалась важная информация о слиянии. В одном из своих хеджевых фондов он потерял четверть миллиарда. Он не станет прямо сейчас вводить в курс дел нового сотрудника.

«Вот как все поворачивается», – думала Эстер в понедельник утром. Когда в четверг Грег увидел ее заявление, он подошел к ее столу.

– Эстер, меня не удивляет, что вы хотите уволиться. Тридцать пять лет – чертовски большой срок для работы на одном месте. Но мне бы очень хотелось, чтобы вы остались еще на месяц по меньшей мере и занялись отбором кандидатов на ваше место. Когда найдете кого-нибудь достойного, введите ее в курс дела. – Он помолчал. – Или его, – добавил он.

– Я знаю, что вам безразлично, будет ли это мужчина или женщина. Обещаю, что найду себе хорошую замену, – сказала Эстер.

На мгновение при виде обеспокоенного лица Грега сердце Эстер смягчилось. Она разглядела в нем честолюбивого молодого человека, вступившего в отцовское дело через неделю после окончания университета. Но потом вся жалость улетучилась. «При всех его талантах, если он действительно мошенничал, то делал это для себя, манипулируя деньгами, которые с трудом заработали другие люди», – подумала она с презрением.

Томас Десмонд попросил ее узнать календарь встреч Грега.

– Мы хотим знать о его деловых обедах, – объяснил Десмонд. – Не думаю, что все встречи занесены в его официальный календарь. Мы знаем, что некоторые из звонков проходят через ваши офисные телефоны, но далеко не все. Мы прослушали разговоры людей, предположительно сообщающих ему о сделках присоединения и приобретения, но некоторым Гэннон звонил, пользуясь предоплаченной картой. К счастью, у некоторых из его агентов, передающих конфиденциальную информацию, не хватает смекалки пользоваться телефонами, которые мы не могли бы отследить.

– Многие из звонков Грега не проходят через меня, – согласилась тогда Эстер. – Очевидно, у него есть сотовый, но счета за него оплачиваю я. Часто бывает, что я пытаюсь переключить деловой звонок к нему в кабинет, а он не берет трубку. Можно предположить, что он говорит с родными или друзьями, но это случается так часто, что вряд ли он говорит по обычному сотовому.

Отдавая себе отчет в том, что обещала проинформировать Томаса Десмонда о деловых встречах Грега Гэннона, включая его обеды с клиентами, Эстер сказала:

– Мистер Гэннон, я записала вас на обед с Артуром Сэлингом. Заказать для вас столик?

– Нет, Сэлинг хочет встретиться со мной в своем клубе. Это потенциальный новый клиент, и притом крупный. Держите за меня кулачки. – Гэннон повернулся и пошел в свой кабинет, бросив на ходу: – Не соединяйте меня ни с кем, пока я не дам вам знать, Эстер.

– Конечно, мистер Гэннон.

Оставшаяся часть утра была, как обычно, заполнена делами. Позже позвонил исполнительный директор по развитию из больницы Гринвич-Виллидж. На этот раз она не услышала в его голосе привычной сердечности.

– Эстер, говорит Джастин Бэнкс. Как вы, безусловно, знаете, мы планируем создать в больнице новое педиатрическое отделение. Взнос, официально обещанный вашим фондом, просрочен уже на полгода, и, откровенно говоря, деньги совершенно необходимы нам сейчас.

«Бог мой, – изумилась Эстер. – Грег принял это обязательство почти два года назад. Почему деньги еще не выплачены?» Она тщательно подбирала слова.

– Я с этим разберусь, – произнесла она профессионально выдержанным тоном.

– Эстер, нас это не устраивает. – Он повысил голос. – Поговаривают, что фонд Гэннона объявляет о грантах, которые не собирается выплачивать по крайней мере до тех пор, пока они не станут настолько неопределенными, что повод для их финансирования пропадет. Мои коллеги и я настаиваем на встрече с мистером Гэнноном и другими членами правления фонда. Мы хотим объяснить им, что они не должны поступать таким образом с детьми, о которых мы заботимся и надеемся заботиться в будущем.

18

В понедельник вечером, после первого дня работы в престижной юридической фирме, Скотт Альтерман отправился на пробежку в Центральный парк. В выходные он занимался самобичеванием. Серьезной и непростительной оплошностью было показываться у таунхауса, в котором жила Моника. Ведь он напугал ее, а таким способом своей цели не добьешься.

Он понимал, что четыре года назад проявил в общении с ней излишнюю напористость. У него не хватило ума догадаться, что для Моники было неприемлемо встречаться с мужем лучшей подруги.

«Но теперь мы с Джой окончательно расстались, – думал он, передвигаясь неторопливой трусцой и наслаждаясь свежим осенним ветерком. – Развод был мирным, и Джой даже согласилась с тем, что глупо было жениться через полгода после знакомства. Мы не знали друг друга по-настоящему. Она пришла на работу в нашу компанию сразу после юридического колледжа. Я слишком поспешил купить ей кольцо и внести первый взнос за кооперативную квартиру.

Это одна из причин, почему семьи у нас не получилось, – размышлял он, обдумывая планы в отношении Моники. – Джой наконец поняла, что только уязвленное самолюбие побуждало ее сохранить наш брак. Разумеется, ни к чему хорошему это не привело. Три долгих года разговоров и попыток реанимировать отношения оказались прожитыми впустую. Но я понимал, что, пока Джой не признает наш брак безнадежным, у меня не будет никаких шансов заполучить Монику. Теперь Джой говорит, будто никогда всерьез не верила, что Моника встречается со мной. В тот год, когда развелись, мы оба испытали облегчение…»

У него возникла мысль упросить Джой позвонить Монике и объяснить ей все это. Ведь Джой даже восхищалась его щедростью, поскольку он оставил ей квартиру и всю мебель. И картины. А теперь они стоили гораздо больше, чем в те времена, когда он их покупал. Альтерман гордился своим чутьем на хорошее искусство и вынашивал идею собрать новую коллекцию.

Его бывшая жена Джой сейчас являлась владелицей кооперативной квартиры, приличного счета в банке. Более того, перед тем как сообщить своим партнерам об уходе, Альтерман попросил рассмотреть возможность сделать Джой их партнером. Он надеялся, что они согласятся. «Она мне за это благодарна, к тому же она чертовски хороший адвокат и заслуживает этого. Я знаю, она рада, что я ушел из фирмы. Ей не хочется каждый день со мной сталкиваться. Я слышал, она встречается с мужчинами, и это только к лучшему. Благослови Бог моего преемника».

Скотт начал пробежку от входа в парк, расположенного у Западной Девяносто шестой улицы. Он побежал на юг, в сторону Пятьдесят девятой улицы, потом вдоль восточной стороны парка к Сто десятой улице, далее вдоль западной стороны обратно к Девяносто шестой. Испытывая удовлетворение от того, как легко далась ему пробежка, он вернулся в свою съемную квартиру, принял душ, переоделся и, потягивая скотч, устроился в кресле напротив окна с видом на парк.

«Хорошо, что я переехал – пусть даже пока рядом нет Моники, – мелькнула мысль. – На Манхэттене для адвоката, выступающего в суде первой инстанции, больше перспектив, чем в Бостоне».

Моника. Как всегда, стоило ему подумать о ней, и в его сознании в мельчайших подробностях возникало ее лицо. В особенности эти невероятные зелено-голубые глаза, выражавшие столько тепла и любви, когда она говорила ему и Джой о том, как много для нее значит их забота о ее отце, когда тот находился в доме престарелых, и что она надеется однажды встретить такого человека, как Скотт. Но те же глаза испепеляли его презрительным взглядом, когда он имел глупость пригласить ее на ужин.

Скотт не любил вспоминать, с каким тупым упорством названивал ей, надеясь, что она передумает.

«Она все-таки испытывает ко мне какие-то чувства», – говорил он себе, совершенно уверив себя в этом.

«Когда я влюбился в Монику? Когда я перестал воспринимать ее как лучшую подругу Джой, а увидел в ней желанную женщину, женщину, с которой хотел бы провести всю жизнь?

Почему я не посоветовал ей прислушаться к догадкам ее отца относительно его происхождения?

Она видела фотоснимки, которые сравнивал ее отец, и сразу же отметала их. “Папа всегда пытался найти своих настоящих родителей, Скотт, – как-то сказала она. – Он, бывало, указывал в газете на фото одного человека, на которого походил, спрашивая себя, не его ли это отец. Грустная, все время повторяющаяся шутка. Он так хотел узнать правду, но это ему все-таки не удалось”».

Скотт чувствовал, как состояние умиротворенности начинает его покидать. Должен найтись способ разыскать настоящих родителей Эдварда Фаррела. Сходство между ним и Александром Гэнноном просто поразительное. Гэннон никогда не был женат, но в 1935 году он составил завещание, в котором не упоминалась жена, однако почти все состояние он оставлял в первую очередь своему потомству, если таковое будет, и только во вторую – брату. Вполне вероятно, что отец Моники был прав в своих подозрениях. «Может быть, если я скажу об этом Монике, она захочет со мной увидеться. Если даже не удастся жениться на ней, – уныло подумал он, – то я смогу хотя бы представлять ее в суде. В качестве ее адвоката я получу приличный процент от денег, которые ей причитаются».

Скотт с пренебрежением оглядел удобную, но ничем не примечательную мебель съемной квартиры. «Надо заняться поисками квартиры, – подумал он, – такого места, где однажды захочет жить Моника. И дело вовсе не в деньгах из фонда Гэннона, которые, возможно, принадлежат ей. Мне нужна она, и я для нее готов на все».

19

В понедельник вечером детектив в отставке Джон Хартман позвонил своей соседке Нэн Родс. Он уже знал, что по понедельникам она иногда встречается со своими сестрами, только не был уверен, что это бывает каждую неделю.

Бездетный вдовец, единственный ребенок у родителей, Хартман, несмотря на широкий круг друзей, часто сожалел, что не родился в большой семье. В тот вечер он непонятно почему был в особенно подавленном настроении, поэтому безмерно обрадовался, когда в половине восьмого Нэн сняла трубку после первого же звонка.

Когда он сказал ей, что сомневался, застанет ли ее дома, поскольку помнил о встречах с сестрами, Нэн рассмеялась.

– Мы встречаемся раз в месяц, – сказала она. – Будь это чаще, мы, вероятно, вспоминали бы прежние стычки вроде: «Помнишь, как ты носила мой новый свитер еще до того, как мне самой удалось его надеть?» Пусть лучше будет так.

– Я продержал у себя фото доктора Фаррел дольше, чем намеревался, – сказал он. – Отпечатки на нем не принадлежат ни одному из известных уголовников. Просунуть его под дверь?

«Почему я это сказал? – спросил он себя. – Почему не предложил занести?» Ответ Нэн порадовал его.

– Я только что заварила чай и, как говорится, «согрешила» – купила в кондитерской шоколадный торт. Почему бы вам не зайти и не выпить чашку чая?

Не догадываясь, что Нэн ужасается собственной смелости и в то же время довольна, что он принял приглашение, Хартман торопливо вытащил из шкафа только что почищенный кардиган и надел его поверх повседневной рубашки. Через пять минут он уже сидел напротив Нэн за обеденным столом.

Пока она разливала чай и разрезала торт, он решил, что не отдаст ей фото сразу. Он поймал себя на том, что наслаждается теплом, исходящим от Нэн Родс. Он знал, что у нее есть сын. «Всегда интересуйся детьми», – напомнил он себе.

– Нэн, как поживает ваш сын?

Глаза у нее засияли.

– Я только что получила от него новый снимок с женой Шарон и малышом.

Нэн бросилась за фото. Когда она вернулась и он посмотрел снимок, они заговорили про ее семью. Потом обычно сдержанный Джон Хартман поймал себя на том, что рассказывает ей, каково это – быть единственным ребенком и о том, что в детстве он уже знал: когда-нибудь непременно станет детективом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org