Автор : Устименко Татьяна Ивановна Название книги: Второе пророчество Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/ustimenko-tatyana-ivanovna/vtoroe-prorochestvo Татьяна Устименко Второе пророчество Все совпадения с реальными лицами или событиями – случайны. Homo homini lupus est [1]. Пролог Лица сидящих за столом мужчин скрывали низко надвинутые капюшоны свободных белых одеяний, сильно похожих на монашеские. Ни единое дуновение ветра не колыхало пламени зажженных свечей, потому что в полутемной комнате не было окон, а застоявшийся воздух этого помещения имел довольно неприятный затхлый запах, присущий именно таким, не слишком-то часто проветриваемым погребам и подвалам. Или склепам, ибо сие меткое определение куда более точно соответствовало мрачноватому интерьеру данной комнаты. Для полноты сравнения не хватало только гробов да скелетов по углам, хотя их с успехом заменяли наполовину осыпавшиеся траурные фрески непонятного содержания да рисунок в форме ромба, занимающий большую часть стола. Из плавающих в темноте углов склепа (на самом деле называвшегося Убежищем) тянуло сыростью и вековым холодом разверстой могилы, а вместо светильников под потолком висели прочно увязшие в липкой паутине и иссохшие до состояния мумий трупики летучих мышей. Подобный, до жути зловещий и инфернальный антураж еще никогда не удавалось воплотить в реальность ни одному, даже самому талантливому голливудскому сценаристу, потому что создавался он не прихотливой фантазией человека, а самой смертью, чье дыхание буквально реяло под невысокими сводами сего подземного убежища. Впрочем, пятерых собравшихся вокруг стола мужчин это ничуть не пугало. Да и что, спрашивается, могло смутить древних существ, с весьма большой натяжкой подходивших под определение «мужчины». Кстати, и под «люди» – тоже… Сгорбленное, плотно закутанное в отороченный золотой каймой балахон создание, восседающее во главе собрания, протянуло над столом длинный рукав, из коего медленно выдвинулось нечто скрюченное и костлявое, густо поросшее грубой седой шерстью. – Она,– глухо проскрипело из-под капюшона.– Золотая роза племени лугару! [2] – От кисти, а скорее лапы, отделился кривой палец, ультимативно уткнувшийся в белое пятно, явственно проступающее в центре ромбического рисунка.– Истинная дочь Сокола! Три головы согласно кивнули в такт этим словам, но последний из присутствующих в подземелье неожиданно выпростал из рукавов смуглые сильные ладони безупречно красивой формы и решительно сбросил капюшон, открывая прекрасное лицо греческого бога, обрамленное завитками коротких черных локонов. – А мужчина? – с неподдельным интересом спросил черноволосый.– Неужели в пророчестве ничего не говорится о том, когда и где он родится? Значит ли это, что он обязательно станет сыном волков? Из-под капюшона председательствующей за столом фигуры раздался саркастичный смешок, мгновенно перешедший в затяжной кашель. – Ур [3] Наставник! – Черноволосый встрепенулся, гибким молодым движением вскакивая с резного дубового кресла.– Вам плохо? Но закутанное в балахон существо остановило его небрежным взмахом мохнатой лапы, протестующе мотнув капюшоном, под которым на мгновение вспыхнули две кроваво-отсвечивающие яркие точки. – Мне хорошо, Волк, ибо мой недуг именуется не болезнью, а старостью. Облегчения же от старости не существует… – Но возможно, лечебные снадобья добрых прислужниц человеческого бога… – осторожно начала другая фигура, чей голос поражал благозвучностью и богатством интонаций. Названный Наставником усмехнулся еще ехиднее: – Глупости, Солнечный Вестник! Тебе и самому известно – за уходящую жизнь цепляются только глупцы… – А мудрецы? – с любопытством перебил черноволосый Волк, по-молодому горячий и несдержанный. Но Наставник не укорил ученика за невежливость, а, наоборот, поощрительно погладив его запястье своими расслоившимися от немощи когтями, изрек: – Мудрец никогда не держится за преходящее, превыше всего ставя истину и будущее своих детей! Волк смущенно покраснел… – Как же ты еще молод, Лайош! – ласково произнес Наставник, впервые обращаясь к тому по имени.– Молод и смел… – Прикажи отдать за тебя жизнь,– Лайош почтительно поднес к губам край белоснежного одеяния учителя,– и я не раздумывая выполню такой приказ! – Тю-у-у, смельчак неразумный! – С шутливым порицанием Наставник наигранно оттолкнул Волка от себя, но это выглядело не наказанием, а скорее одобрением.– Зачем мне твоя жизнь? А вот помощь совсем не помешает… – Прикажи! – еще возбужденнее повторил черноволосый, но его речь неожиданно прервал громкий скрежет открываемой двери… На пороге комнаты появились двое молодых мужчин, одетых в короткие модные кожаные куртки с металлическими заклепками, возможно слишком легкие для нынешнего холодного декабря, и сжимающие в руках мотоциклетные шлемы. – Ур Наставник! – Вновь прибывшие учтиво преклонили колени, приветствуя всех сидящих за столом.– Роза расцвела! Еще одна, уже вторая! – Свершилось! – благоговейно выдохнул Наставник, хватаясь за плечо Вестника и тяжело привставая с места.– Ты слышал их, Эзра? Второе пророчество – свершилось! – Успокойся, Абадайя,– заботливо попросил Вестник, бережно усаживая Наставника обратно в кресло.– Помни, излишние волнения опасны для твоего здоровья.– Он подал Абадайе наполненный вином кубок и лишь после этого повелительно повернулся к переминающимся у порога посланцам: – Рассказывай ты, Ворон! Носящий прозвище Ворон – стройный, востроглазый, с тонким профилем хищной птицы – довольно блеснул ровными зубами, с некоторой толикой превосходства подмигивая оставшемуся не у дел товарищу, и торопливо заговорил: – Мы посетили могилу принцессы Дагмары на острове Маргитсигет. Три отшельницы-монахини по-прежнему преданно ухаживают за усыпальницей матери народа лугару и за священной дубовой рощей. Но как же безмерно было наше удивление, когда мы обнаружили, что розовый куст на могиле принцессы расцвел в самое неподходящее время года, причем теперь на нем распустились сразу два бутона… Эзра и Абадайя понимающе переглянулись. – Почти целых двадцать пять лет подряд куст радовал нас всего одним цветком, подсказывая – дочь Сокола родилась и жива. Но сегодня нам дан второй знак, свидетельствующий: будущая чаладанья солнечного народа достигла возраста свершений и готова принять на свои плечи весь груз бед, предначертанных в пророчестве… – А мужчина? – Неугомонный Волк Лайош опять упрямо вернулся ко второму черному пятну, расположенному точно посередине ромбического рисунка.– Что знаем мы о нем? – Ничего,– с откровенным сожалением покачал капюшоном Абадайя,– пока ничего… – Я молился,– тихонько добавил Эзра,– я просил бога указать мне точное место, где следует искать молодую чаладанью. А на заре вчерашнего дня был ниспослан мне вещий сон, однозначно подсказавший – здесь! – Он вытащил из складок своего одеяния карту и четко указал на огромное государство, соединяющее Европу и Азию. – Россия! – потрясенно воскликнул Наставник.– Наследница рода Сокола, потомок принцессы Дагмары живет в России? Но это же немыслимо! Каким образом могла попасть в Россию дочь народа лугару? – Бог никогда не ошибается! – весомо констатировал Вестник.– И еще я чувствую – нам следует поторопиться. – Да, ур! – вмешался в разговор второй мотоциклист, высокий и мускулистый.– На острове мы также видели и трех трусливых шавок, шпионящих для Порченых. А это значит, грязные псы уже тоже наслышаны о свершении второго пророчества и постараются нас опередить… Абадайя и Эзра переглянулись вновь, на сей раз даже не пытаясь скрыть овладевшего ими волнения. – Вот тебе и выпала желанная возможность проявить себя, Волк,– вздохнул Наставник.– Посети наших детей – Чистых и передай им мою просьбу пробудить Изгоя, коего следует незамедлительно отправить на спасение дочери Сокола. – Но,– недовольно хмыкнул Вестник,– разве не сказано в глиняных табличках главного храма: «Берегись сына нечистой крови, несущего зло да сеющего на своем пути мор и глад…» – Один значок в этом тексте немного затерт, и мы не знаем точно, о каком именно мужчине говорится в послании Заратустры,– беззлобно упрекнул Вестника Абадайя.– О сыне чистой или нечистой крови… А что касается Изгоя, то я все-таки верую в светлую сторону его души… – А я – нет! – холодно отрезал Эзра.– Он сын лугару по крови, но создан исключительно для убийства. Он не станет помогать дочери Сокола, а постарается ее погубить. – Увидим,– задумчиво бормотал Наставник, пристально вглядываясь в ромбический рисунок, в центре которого отчетливо выделялись два пятна – белое и черное.– Увидим… Часть первая Блондинка в дозоре Глава 1 Вопреки красивому женскому имени, записанному в моем паспорте, я иногда напрочь отказываюсь принимать банальный, сугубо бабский облик, ровно двадцать пять лет назад навязанный мне кем-то свыше. Возможно – богом, возможно – дьяволом, но, вероятнее всего, легкомысленными родителями, в двухмесячном возрасте оставившими меня на воспитание дедушке – Льву Казимировичу Сокольскому и безответственно свалившими в неизвестном направлении. «И черт с ними!» – обычно сердито добавляла я, маясь на занятиях у ненавистного логопеда и шепеляво, по слогам, пытаясь произнести свое невероятно аристократичное имя, по причине вопиющей экзотичности частенько отравлявшее мою жизнь,– Евангелина! Львовна, кстати, по документам, спасибо любимому дедушке! Блин, и угораздило же меня родиться девчонкой, да к тому же отнюдь не писаной красавицей или законной наследницей заокеанских мультимиллионеров. Хотя, наверное, не стоит мне на судьбу плакаться, потому что как раз с таких вот обыденностей и начинается история про Золушку: жила-была девочка с самой обычной внешностью старательной зубрилы, средними умственными способностями и абсолютным отсутствием первоначального капитала. Но вожделенный призрак кареты в виде запряженной крысами тыквы и хрустальной туфельки еще маячил где-то впереди, а посему на протяжении всего отрочества моя самооценка инертно плавала где-то в пределах между «два с плюсом» и «три с минусом», усиленно прикрываясь тщательно взлелеянной наглостью и грубостью. Невзирая на многочисленные комплексы, к восемнадцати годам она неожиданно дозрела, устаканилась и вылилась в полностью сформировавшийся синдром непризнанного гения. Я критично хмыкала, недовольно рассматривая в зеркале свое бледное лицо, и пафосно сетовала вслух, удачно воспроизводя тягучие интонации актрисы Ренаты Литвиновой: – Ну вот как с таким незавидным багажом себе путь в жизни пробивать прикажете? Как страшно жить! Да у меня же ничегошеньки за душой нет, а из всей движимой и недвижимой собственности – только неисправимый идеализм и пышное имя: Евангелина! Кстати, точно так же, кажется, звали дочку жутко заносчивых плантаторов в знаменитом американском романе «Хижина дяди Тома». М-да, с этаким выпендрежным именем уже не пойдешь в уборщицы или продавщицы, для него требуется изыскать какую-нибудь другую, более интеллектуальную профессию. Евангелина Львовна Сокольская – это вам не фунт изюма, это звучит гордо, да к тому же претенциозно – ну просто до крайности! А уж если ты заявилась в этот мир с нехилыми претензиями на харизматичность и с потугами на неординарность, то будь добра, веди себя прилично и готовься к неприятностям, которые, конечно, не заставят себя долго ждать. Так оно и случалось: я несколько раз чуть не попала под колеса автомобилей, меня зверски шпыняли в школе и не любили в институте, меня выгоняли с работы и всячески унижали. Я регулярно влипала во всевозможные истории. Мне банально не везло ни в большом ни в малом. Недаром я всегда подозревала: человеческая жизнь могла бы оказаться исключительно замечательной штукой, но лишь при одном обязательном условии: если бы мы знали, что с ней нужно делать… Но все мои детские неприятности оказались еще цветочками, ягодки поджидали меня впереди. Оглядываясь в прошлое, я могу с уверенностью засвидетельствовать: все мои особенно яркие злоключения начались с приемной комиссии университета, когда мадам председательша – сухопарая очкастая грымза с породистым носом до нижней губы – ошеломленно вытаращила на меня свои бесцветные глазенки и осведомилась томным голоском: – Простите, милая барышня, а у вас случайно дворян в роду не водилось? Я тут же сделала умное лицо и честно попыталась представить – как могут водиться дворяне? Но вместо этого услужливое воображение немедленно нарисовало мне целый выводок жирных тараканов, на правах гастарбайтеров нелегально проживающих в кухонном шкафу у бабы Глаши, нашей соседки по коммунальной квартире. Тараканы, самоуверенные словно выпускники Гарварда, чем-то неуловимо напоминали саму дворничиху Глафиру – постоянно полупьяную, неопрятную тетку неопределенных лет, обладательницу темной жиденькой поросли на лице, изрядно смахивающей на усы… Я не сдержалась и саркастично фыркнула… Мадам председатель приемной комиссии тут же сдвинула очки ниже и посмотрела на меня еще заинтригованнее. – Извините, а можно узнать о вашем образовании? – задала второй вопрос она, намеренно игнорируя мой школьный аттестат, лежащий прямо перед ней.– Вы, кажется, школу номер пятьдесят шесть закончили? Никогда прежде не видела, чтобы из этого гадюш… – она иронично хмыкнула,– из этого учреждения выходили золотые медалисты! – Образовалась от слияния яйцеклетки со сперматозоидом! – четко отрапортовала я, с удовольствием оптом мстя за насмешки над всеми безмерно уважаемыми мной учителями, над своим зачуханным рабочим кварталом и убогой интернациональной коммуналкой. Породистая мадам со стуком уронила очки с носа и нервно затрясла подбородком, пытаясь побороть некстати подкативший смех. – Интересно,– медленно протянула она, разглядывая меня уже ничем не вооруженными глазами, без толстых линз оказавшимися наивно голубыми и по-щенячьи добрыми.– А разрешите-ка полюбопытствовать, откуда это у нашей бедной девочки с далеко не идеальными внешностью и манерами взялось так много ехидства и склонности к зубоскальству? – От верблюда,– нахально парировала я, справедливо решив, что терять мне уже нечего. Весь мой недавний страх куда-то испарился, сменившись оптимизмом, который появляется у людей тогда, когда хуже уже некуда (в отличие от пессимизма, возникающего в ситуациях, когда лучше уже не надо).– И учтите, это не моя фигура далека от идеала, это вашим убогим идеалам далеко до моей фигуры.– Я балетным пируэтом эффектно прокрутилась на носке правой ноги, демонстрируя свои тощие метр восемьдесят, забранные в хвост светло-русые волосы с серебристым отливом и некое подобие бюста – чуть больше нулевого размера.– Да я же практически модель! – Ага! – ошарашенная моими мослами, мадам председательша растерянно оглянулась на двух своих ассистенток, но обе платиновые блондинки со старшего курса и буферами размером с баскетбольные мячи уже давно находились в глубокой интеллектуальной отключке, осоловело хлопая густо накрашенными ресницами. Очевидно, их коэффициент ай-кью не вынес напора дерзкой абитуриентки и объявил безоговорочную капитуляцию.– Деточка! – уже увереннее продолжила мадам, наконец-то поняв, что наше общение приобрело форму «тет-а-тет», уподобившись беспощадной дуэли один на один.– Да вы хотя бы отдаете себе отчет в том, что уже напрочь завалили собеседование, дающее вам право на бесплатное поступление? – Она возмущенно затрясла кипой моих дипломов о победах на различных городских, областных и региональных олимпиадах по литературе.– А на платное вам не пройти, у вас денег даже на приличную обувь нет! Вы что, дура? – Отнюдь! – спокойно заявила я, демонстративно любуясь своими донельзя изношенными кроссовками кустарно-китайского производства.– Дур у вас и без меня хватает, куда вам их еще, солить, что ли? – Я насмешливо покосилась в сторону безмолвно разевающих ротики красоток.– К тому же каждой умной женщине известно, что деньги придумали хитрые мужчины с маленькими… – и я ввернула откровенно грубое слово, испытующе глядя на мадам, так же как и я не отличающуюся стандартной привлекательностью и не блистающую наличием обручального кольца. Глаза мадам заволокло тусклой поволокой, похоже вызванной воспоминаниями о чем-то своем, личном. Она протянула морщинистую, усыпанную веснушками лапку, схватила меня за рукав грошового трикотажного свитерка и любезно усадила на поставленный перед столом стул. – А ведь вы правы, деточка! – прочувствованно признала она.– Кстати, будем знакомы, меня зовут Эмма Эдуардовна! – Ева! – мило улыбнулась я. – Первая женщина, значит? – Эмма Эдуардовна приветливо кивнула седыми буклями.– И чего же вас понесло на факультет журналистики, резвое дитя? – Хочу мир спасти! – откровенно брякнула я, поняв, что сумела чем-то покорить ее сухое академическое сердце.– Пока еще не поздно! – А как же постулат: мир спасет красота? – Седые полоски бровей мадам председательши насмешливо вознеслись на лоб, к линии роста волос.– Слыхали небось? – Вот эта красота, что ли? – Я бесцеремонно ткнула пальцем в одну из красавиц-ассистенток, сияющую заученно-бестолковой улыбкой.– Силиконово-карамельная? Безмозглая? Ну разве только в горизонтальном положении… Эмма Эдуардовна вдруг заразительно расхохоталась, звонко и совсем по-девчоночьи. – Браво! – Она даже хлопнула в ладоши.– Браво, милая девочка! Если бы вы только знали, как я уже устала от этих глупых протеже олигархов, папенькиных дочек, сыновей нефтяных магнатов и племянниц чиновников. Возможно, вы имеете все шансы стать новым лицом и… – она выдержала многозначительную паузу,– умом нашей журналистики. Удачи.– Она размашисто расписалась на бланке результатов собеседования.– Жду вас на лекциях. Я уже шла к дверям, когда меня настигла последняя коварная реплика: – Собираетесь начать новую жизнь? – Ну да,– недоуменно повернулась я,– а что? – Тогда советую вам для начала выкинуть все рваные колготки и завтра же отправиться в магазин за новыми.– Эмма Эдуардовна напряглась как гончая, ожидая моего прощального ответа и надеясь все же посадить меня в лужу собственным остроумием. – Отчего же не выкинуть, можно и выкинуть,– лениво произнесла я, берясь за дверную ручку.– Вот только в чем я тогда в магазин пойду?..– За моей спиной воцарилась гробовая тишина. Так я поступила в университет и стала журналисткой, а точнее – языкатой стервой, одержимой фанатичным желанием спасти мир. А что, спрашивается, в этом странного? Ну не всем же вынашивать заветную мечту выбиться в балерины или полететь в космос. На Земле пока тоже дел хватает… Нет, наверное, я все-таки мужчина, потому что в упор неспособна запомнить даты дней рождений своих подруг и не выношу пустую телефонную болтовню. Я не люблю шопинг, ненавижу журнал «Космополитен», не посещаю бутики, не наращиваю ногти и не грежу о норковой шубе. Хотя – вру, одной исконно женской слабостью я все-таки обладаю: я мечтаю о принце, вернее, мечтала о нем до недавних пор. Ну что же тут поделаешь, тайные эротические слабости имеются у каждого из нас, даже у сантехников и стриптизерш. Мой принц звался Вадимом Серебряковым и обладал всеми наглядными атрибутами романтического героя: смазливым лицом латиноамериканского типа а-ля Антонио Бандерас, накачанным прессом, очень высоким ростом и чрезвычайно низкой душонкой, что, впрочем, выяснилось намного позже. Он походил и на ангела и на демона одновременно, а скорее – на падшего князя Света, сброшенного с небес на землю, в самую пучину греха и разврата. Особенно пристальное внимание со стороны женского пола обращали на себя его глаза – огромные, жгуче-карие, казалось так и пронизывающие тебя насквозь. Глаза опереточного злодея и совратителя. Но тогда, в период наших непродолжительных конфетно-букетных отношений, мой прекрасный брюнет вел себя весьма продуманно, блистая безупречной галантностью. Заметно тяготясь своим койко-местом в каком-то задрипанном общежитии, он настолько быстротечно и целенаправленно стремился узаконить наши отношения, что я и опомниться не успела, как приобрела статус солидной замужней дамы. Моя репутация была спасена, а вот душевное равновесие оказалось загублено безвозвратно. После того как мы с Вадимом скоропалительно посетили ЗАГС и поставили государство в известность о том, что спим вместе, от былой обходительности моего распрекрасного муженька не осталось и следа. Собрав свои немногочисленные пожитки, уместившиеся в единственном чемодане, принц настырно въехал в мою двухкомнатную квартиру и принялся форсированно репетировать роль царя природы. А чему же тут удивляться? Быстрый карьерный путь «из грязи в князи» всегда являлся пределом мечтаний любой лимиты. Следует заметить, что к периоду нашего знакомства с господином Серебряковым я в полнейшем одиночестве проживала на пятидесяти трех двухкомнатных квадратных метрах, доставшихся мне в наследство после смерти горячо любимого дедушки. Дедуля успел-таки исполнить свою заветную мечту уже в самом конце тяжелой и затяжной болезни, в итоге сведшей его в могилу,– выбил бесплатную квартиру из каких-то запасных фондов, положенную ему как ударнику тыла и многолетнему работнику органов безопасности. И лишь только после его похорон, в ходе разборки личных вещей Льва Казимировича, перемежающейся бурными слезами, мне стало понятно – я не знала о своем деде практически ничего. Мой доблестный дедуля, словно совершая привычный ритуал, раз в год достававший из шкафа парадный, украшенный орденами и медалями китель, вел воистину спартанский образ жизни, довольствуясь малым. Он не имел вредных привычек, не страдал болтливостью и почти никогда не заводил разговоров, даже косвенно бы касавшихся загадочных личностей моих недобросовестных родителей. Основываясь на нескольких его скупых намеках, я пришла к выводу, что мы с ним состоим в родстве по мужской линии, хотя вопиющее несходство наших внешностей сразу бросалось в глаза любому далеко не самому наблюдательному человеку. Я уродилась натуральной блондинкой с волнистыми волосами, а Лев Казимирович в молодости обладал густой каштановой шевелюрой, к восьмидесяти годам основательно поредевшей и поседевшей. Невысокий и коренастый, он отстал от меня на целую голову, объясняя это тем, что ростом я пошла в мать. Фотографий родителей у него не сохранилось, ибо, по словам деда, все их документы, с семейным архивом вкупе, сгорели в автомобильной катастрофе, выжить в которой сумела лишь одна я. – Так, значит, они меня не бросали? – обиженно вскрикнула я, заостряя внимание на неосторожно вырвавшейся у деда фразе.– Ты мне врал? Но зачем? Не ты ли меня учил – одна маленькая ложь всегда порождает большие недоразумения! – Много будешь знать – скоро состаришься! – хмуро проворчал отставной вояка, краснея до кончиков ушей и поспешно обрывая сей сумбурный, несомненно, весьма неприятный для него разговор.– Сама со временем все поймешь… Больше мы никогда уже не заговаривали на эту тему, но несколько лет спустя, вернувшись домой после погребального ритуала и сидя над коробкой с его личными вещами, я подробно припомнила те необъяснимые слова, неосторожно сорвавшиеся с губ деда и заведшие меня в глухой тупик. Я абсолютно не сохранила в памяти хоть сколько-нибудь явственные образы родителей, погибших столь страшно и печально, и сейчас мучительно размышляла, стараясь понять, чем же успели они до такой степени насолить Льву Казимировичу? Насолить настолько, что в отместку он – добрейший и терпеливейший из всех известных мне людей – начисто вычеркнул их из своей жизни? – Господи,– растерянно прошептала я, автоматически перебирая какие-то газетные вырезки, заботливо сложенные в жестяную коробку из-под печенья,– да я ведь даже их имен не знаю… – Меня терзало смутное чувство собственной вины, вызванное непоправимостью происшедшего.– И что мне теперь делать? – Почти ничего не соображая, я тупо уставилась в газетные заметки более чем двадцатилетней давности и принялась читать. Пробежав глазами выцветшие пожелтевшие газетные вырезки с полустершимся текстом, я задумчиво потерла виски, тщетно пытаясь усмирить боль, завладевшую моей головой. Что ни говори, а думать – самая трудная работа! Теперь я запуталась окончательно. Три разрозненных листочка из московских многотиражек скупо сообщали о некоей кровавой резне и перестрелке, учиненной в тихом спальном районе, в результате которой погибло несколько человек и сгорела пара машин. Если вдуматься, то ничего особенного тут нет, обычная криминальная хроника. Но почему дед хранил эти вырезки столь педантично? На самом дне коробки, под документами на квартиру, я обнаружила тяжелый золотой дукат, бережно упакованный в непрозрачный целлофан. Я никогда не разбиралась в антиквариате, но моментально поняла – эта монета стоит целое состояние, ибо кроме приличного веса она несла на себе физически осязаемую ауру глубокой старины и, несомненно, обладала огромной исторической и культурной ценностью. Реверс дуката украшало изображение раскинувшей крылья хищной птицы, предположительно сокола, а на аверсе были отчеканены два изящных профиля – мужской и женский, наложенные один на другой. Оба лица обладали идентичными, скорее всего, близкородственными чертами и поражали некоей возвышенной одухотворенностью, придающей им облик богов. Их архаичные прически венчали королевские короны. Я долго разглядывала драгоценную монету, но так и не смогла определить ее национальную принадлежность, ибо по краю золотого диска шла совершенно нечитаемая надпись, составленная из клинообразных черточек. Возможно, это был просто декоративный орнамент. Подобные дукаты имели хождение во многих европейских странах, особенно в Средние века, но столь оригинальную письменность я встретила впервые, невзирая на мое фанатичное увлечение древними культурами. – Что за загадка кроется в этой надписи? – недоуменно пожимала плечами я, укладывая дукат обратно в коробку.– Почему монета лежит вместе с газетными вырезками? И дукат, и заметки выглядят очень интригующе, но связи между ними я не вижу… Надеюсь, в наследстве скончавшегося деда больше ничего мистического не обнаружится? Однако я ошиблась, потому что самые интересные открытия и непредсказуемые роковые события еще ожидали меня впереди, причем в самом ближайшем будущем. Итак, обретя прочные тылы и екатеринбургскую прописку, мой принц на следующий же день бросил тот штукатурно-малярный техникум, в коем числился исключительно ради пресловутого койко-места, и занялся обустройством теплого места под солнцем. Для начала он, вместо визитной карточки вполне успешно пользуясь своей, уже обманувшей меня, импозантной внешностью, устроился продавцом в крупный гипермаркет бытовой техники, где тут же принялся ухаживать за племянницей хозяина – рыжеволосой Софочкой. Сия дама, к тому времени уверенно прошедшая через «огонь, воду и фаллопиевы трубы» двух неудавшихся браков, принадлежала к широко распространенной породе женщин, имеющих лишь одну эрогенную зону – мужской кошелек. Разорив двух совсем не бедных мужей, сорокапятилетняя София, кокетливо утверждавшая, что ей исполнилось всего лишь тридцать два, успела сколотить тот неплохой капитальчик, коий и подстегнул алчность моего распрекрасного Вадима. Коттедж за городом, с зимним садом, бильярдом и бассейном, а также три автомобиля да шестизначный счет в банке – это вам не тесная двушка в стандартной панельной девятиэтажке, а потому новая страсть моего ветреного принца выглядела весьма убедительной. У безнадежно вышедшей в тираж Софочки моментально снесло крышу, а ее прежнее благоразумие испарилось быстрее, чем лужа под лучами весеннего солнца. Даже не вылезая из SPA-салонов, она уже давно отчаялась поймать действительно завидного мужчину, отращивающего на животе не пивной шарик, а мышечные кубики. Нужно ли говорить, что рыжая бестия мертвой хваткой вцепилась в молодого красавца, орудуя всеми двадцатью отлично наманикюренными пальцами? Участь моего недолгого брака оказалась предрешена. Мужчины в принципе ничем не отличаются от мышей. Смотришь на них со стороны и вроде бы видишь хорошенького, этакого безобидного и трогательного зверька. Но как только такой милый «маус» заводится у тебя в доме, руки сами так и тянутся его отравить. Первыми с тонущего корабля бегут мыши и крысы, а с тонущего корабля семейного благополучия – конечно же мужчины. Сам Вадим зарабатывал немного. Я же, в данный момент в качестве рекламщика подвизавшаяся в некоем сомнительном пиар-агентстве, неожиданно лишилась работы и временно осталась без средств к существованию. Не получая на завтрак любимую сырокопченую колбасу и не имея возможности попивать вечером ароматный коньяк «Араспел», мой нежный принц загрустил и моментально забыл сакральное «…и покуда смерть не разлучит нас». Ощутив на голове неуютную тяжесть рогов, я решила подать на развод… Если вы считаете, что любовь – это сплошное счастье и непрерывная череда удовольствий, то поспешу вас разочаровать: все это не так. Медовый месяц и период слепой эйфории проходят довольно быстро, а серые будни и насущные проблемы остаются с вами навсегда. Любовь подобна розовым очкам, сильно искажающим и приукрашивающим окружающую нас действительность. Каждый, даже самый умный и предусмотрительный человек абсолютно беспомощен в любви, ибо, влюбившись, он мгновенно утрачивает рассудок и начинает совершать глупости. Самостоятельно расстаться с состоянием влюбленности весьма затруднительно, и лишь грубо разбитые чьей-то рукой розовые очки способны низвергнуть нас с небес на землю, заставляя прозреть. Печально одно – процесс исцеления от неблагодарной любви сопряжен с болью и разочарованием. И ладно бы в партнере, но гораздо хуже, если в самом себе… Наступило двадцать пятое декабря две тысячи девятого года. День моего рождения. Сегодня мне исполнилось ровно двадцать пять лет, и это почти мистическое совпадение цифр внушало некоторую слабую надежду на счастливый поворот судьбы, возможно поджидающий меня впереди. Ну а почему бы и нет? Должно же мне повезти хотя бы раз в жизни! К тому же уже прошел целый месяц с той поры, как я устроилась на работу в крупнейший глянцевый журнал «Тайны Урала» и сегодня получила там свою первую зарплату. Господин Зимин, главный редактор и душа издания, впечатлился моим крайне самоироничным резюме и принял неудачницу на должность помощника младшего корректора, заметив, что как раз испытывает нужду в креативных сотрудниках со свежими идеями. Затарившись разными, отнюдь не дешевыми, вкусностями и нагрузившись так, что от тащимой мною сумки с продуктами испуганно шарахнулась бы и ломовая лошадь, я призадумалась. Неделю назад я подала на развод, пока еще не поставив мужа в известность о свершенном мною судьбоносном деянии. В девяноста девяти случаях из ста бабы ведут себя как идиотки, но вот на сотый оказываются хитрее любого мужика. Мне предстояло осуществить процедуру развода с минимальным для себя ущербом, ибо я уже многократно прокляла тот злосчастный день, когда по глупости, поддавшись на настойчивые уговоры Вадима, прописала его в свою квартиру. Отпущенная с работы пораньше (спасибо чуткому начальству), я пробежалась по магазинам и теперь резво мчалась домой, намереваясь задобрить капризного принца своей первой, весьма неплохой зарплатой и каким-то волшебным образом спасти наш трещавший по всем швам брак. Я решила устроить романтический ужин на двоих, мечтая вернуть почти угасшую любовь. Невзирая на неприкрытую измену супруга, я по-прежнему питала к нему самые нежные чувства. Я еще надеялась, что Вадим ко мне вернется. Я все еще его любила. Я была дурой! Надеясь, что муж не забудет о моем дне рождения и хоть поздно, но все-таки прибудет домой, я стрелой взлетела на седьмой этаж, даже не обидевшись на вечно неработающий лифт. Выудила из сумки ключ и открыла замок, а затем втащила в прихожую громоздкие продуктовые пакеты. Бутылка шампанского радостно стукнула о вытертый линолеум, имевший тот же однообразно-серый цвет, как и вся моя жизнь в целом. Сунув на полочку мокрую вязаную шапочку и стянув растоптанные сапоги, я мысленно выдала себе очередное несбыточное обещание – куплю новые со следующей получки, и шагнула в комнату… – А, вот и наша именинница явилась не запылилась! – встретила меня насмешливая реплика. На диване сидел Вадим… – Ты почему так рано пришел? – с ненатуральным удивлением брякнула я, прекрасно понимая, что несу дикую чушь вместо проявления более уместных сейчас восторгов по поводу неожиданной внимательности мужа. Но вот не поверила я в его исправление, и всё тут! Вадим, вольготно развалившийся на продавленных, обшитых дешевым репсом подушках, немного помолчал, наслаждаясь моим растерянным видом и оценивающе наблюдая, как я стаскиваю насквозь промокшую куртку – на улице пуржило… – М-да,– вынес обвинительный приговор он,– ты ни одеваться, ни раздеваться красиво не умеешь! Я немедленно запуталась в насквозь прохудившейся подкладке рукава… – А пришел я потому, дорогая, что решил от тебя уйти! – непоследовательно продолжил он, в кои-то веки выдав нечто похожее на каламбур: – Чао, бамбина! Не нужна ты мне больше, Евангелина! – издевательски пропел он.– Ясно? Я остолбенела. Все-таки это совершенно разные вещи – подать на развод с целью приструнить загулявшего супруга или вдруг с бухты-барахты попасть в число брошенных, никому не нужных женщин. Я почувствовала себя жалкой, на глаза навернулись слезы отчаяния… – Но, Вадюнчик,– жалобно зашмыгала я,– я же на работу устроилась, я тебе денежки принесла. Хочешь, купим тебе тот замшевый пиджак, который ты в «Джей-ди» присмотрел? – Я суетливо полезла за кошельком.– У меня хватит… кажется… – Мое старое портмоне неловко раскрылось, на пол посыпалась мелочь. – Ну а дальше? – неприязненно осведомился муж, брезгливо стряхивая купюру достоинством в сто рублей, спланировавшую на носок его лакированного ботинка.– Потом опять весь месяц одной картошкой питаться? А крахмал, между прочим,– он демонстративно провел ладонью по своим красиво уложенным блестящим темным волосам,– очень вреден для внешности. Мой диетолог прописала мне минеральную воду «Эвиан», балык, черную икру и киви! У меня вдруг что-то оборвалось внутри, и я, задыхаясь, прислонилась к обшарпанному косяку. – Ты это серьезно? – Про балык? – хамовато выгнул ровную бровь Вадим. – Про «ухожу»?.. – Конечно.– Он томно закинул ногу на ногу и рассмеялся мне в лицо.– Разве тебе не достаточно тех полгода жизни, которые ты уже у меня украла? Я истратил их попусту! А ведь я мог использовать их куда практичнее, с гораздо большей выгодой для себя… «Украла?» – Я ощутила, как в моей душе закипает холодная волна гнева. А как же эти пресловутые полгода, проведенные за стиркой и глажкой его рубашек, готовкой легких диетических блюд и вечной погоней за подработкой, уходящей на его модные шмотки? Я мыла полы в подъездах, выгуливала чужих собак и продавала газеты – в общем, хваталась за любую возможность подхалтурить, чтобы купить моему принцу немыслимо элегантные ботинки или нежнейший кашемировый пуловер, стоящий дороже всего моего гардероба. «Украла?..» – Но я же устроилась на хорошую постоянную работу,– извиняющимся тоном промямлила я.– Подожди немного, скоро я дорасту до помощника редактора, и тогда… – Тогда? – Яркие губы красавца изогнулись в саркастичной ухмылке.– Да у меня раньше седые волосы появятся! И потом, тебя же вышибут из этого журнала так быстро, что я и глазом моргнуть не успею. Помнишь то рекламное агентство? Тебя уволили за новаторский слоган: «Плавайте поездами Аэрофлота!» Или за вторую нетленку – про туроператоров и гинекологов, от которой до сих пор в агентстве наверняка вздрагивают: «Мы работаем там – где другие отдыхают!» Пойми, ты дура и неудачница. Я не хочу с тобой жить! «Ну да,– презрительно подумала я,– для тебя жить – это значит жрать балык три раза в день и валяться на пляжах Мармариса…» – Я не создан для убогого прозябания! – словно угадав мои мысли, соловьем разливался супруг.– Я хочу иметь машину. И не какую попало рухлядь, а только «Ламборджини Диабло». Я не могу одеваться в китайские подделки с Таганского ряда и питаться овсянкой. Я рожден для богемной жизни… «Да ну! – про себя усмехнулась я.– И кто же тебя для нее родил, в этом вашем-то Верхнем Урюпинске? Похоже, как говаривала незабвенная Эмма Эдуардовна, Верхний Урюпинск представляет собой настоящий заповедник непуганых идиотов, и дворяне там водятся в немыслимых количествах!» – Я рожден для шикарных женщин! – Пафосный тон мужа вырвал меня из сферы печальных раздумий.– А не для бесцветных белобрысых лахудр! Я тебя не любил, а просто использовал. Теперь ухожу к другой, более достойной моей внешности и интеллекта! И тут я поняла – все, это предел, мое терпение истощилось! То, что невозможно согнуть, можно сломать! Последние полгода жизни, проведенные с Вадимом, гнули меня по-всякому, да, видимо, я оказалась на удивление крепкой. А сегодня он, не раздумывая, сломал мою любовь, очевидно собираясь заодно втоптать в грязь и мою непростительно сентиментальную душу. Но похоже, он просчитался, ибо из разлома ненужной привязанности внезапно проклюнулся молодой побег – шипастый зачаток тщательно скрываемого экзотического цветка, называемого гордостью и самолюбием. Прежняя, робкая и вечно угождающая ему, Евангелина умерла здесь и сейчас. Ее место заняла совсем другая женщина – спокойная, сильная, уверенная в себе… Я небрежно прислонилась спиной к межкомнатной двери, покрытой старой, местами облупившейся краской, и скрестила руки на груди, настолько внимательно рассматривая Вадима, словно увидела его впервые в жизни. Впрочем, так оно и обстояло на самом деле. Лишь заглянув в человека поглубже, можно разглядеть, как он мелок. Розовые очки ушедшей любви разбились вдребезги, больно изрезав мое сердце, но уже на зашоривая глаза. Нынче я подмечала в нем совсем не то, что хотела видеть ранее, возводя обычного неотесанного мужика на пьедестал принца и полубога. Нет, теперь я узрела его истинную сущность, показавшуюся мне омерзительной и отталкивающей. Передо мной сидел совсем не принц, а обычный неблагодарный эгоист, бесполезный трутень, привыкший жить за счет других. Да, Вадим был красив. И я подметила, как сильно изменился он за последние месяцы. Фирменная одежда и посещение салонов красоты сделали его иным, к сожалению затронув лишь внешность, но не душу. Внутренняя сущность красавца осталась неизменной, наоборот утратив последние крупицы совести и справедливости. Отныне я поверила в существование монстров и энергетических вампиров, скрывающихся под поддельной личиной обычных миролюбивых обывателей. И мне еще сильнее, чем прежде, захотелось спасти этот мир, пока он окончательно не погрузился в пучину фальши и меркантильности. Потому что в этом мире не существовало настоящей, полноценной жизни. – К ней уходишь, к Софочке? – безразлично поинтересовалась я, ожидая, возможно, что он все же окажется не совсем уж безнадежным, бессердечным мерзавцем и поведает мне о душещипательной любви к той, богатой женщине. – К ней! – самодовольно ухмыльнулся Вадим.– Вот она-то, в отличие от тебя, понимает, какое сокровище получает. Она уговорила дядюшку сделать меня замом директора и обещала познакомить с владельцем элитного модельного агентства. София считает,– мой муж артистично повел широкими плечами,– мне нужно попробовать себя на подиуме… – Значит, все-таки к ней! – ответно усмехнулась я.– Ну ладно, жить, но как ты можешь спать со старой и притом целлюлитной женщиной? Лицо Вадима перекосилось от возмущения, служившего, возможно, лишь деланой маскировкой для чего-то другого, тщательно скрываемого даже от самого себя. Он вскочил с дивана, схватил меня за руку и насильно подтащил к установленному в прихожей зеркалу. – А ты,– злобно заорал он мне в ухо,– считаешь себя красавицей? Ты давно ли на свое отражение любовалась-то? Думаешь, много кайфа – спать с этаким мешком костей? – Мешок костей? – с язвительным смешком передразнила я.– Не ты ли, радость моя, всегда восхищался худенькими фигурками прославленных манекенщиц? Чем хуже я этой знаменитой Натальи Водяновой или анорексивной куколки Кейт Мосс? – Я критично присмотрелась к своим высоким скулам, впалым щекам, миндалевидным, слегка приподнятым к вискам глазам, необычного оттенка мокрого асфальта. Я сдернула резинку со своих светлых волос, и они тяжелыми волнистыми прядями рассыпались по спине, окутывая меня почти до колен. Подумаешь, худая и грудь маленькая – так это сейчас даже модно. Фигура в стиле унисекс. Зато рост у меня модельный и ноги, что называется, от ушей.– А в редакции мужики смотрят мне вслед и языками восхищенно щелкают! – сообщила я раскрасневшемуся от гнева мужу.– Пожалуй, зря я никогда косметикой не пользуюсь. Завтра же отправлюсь к Галке в салон и подберу себе макияж… – Накраситься, значит, собралась? – возмущенно протянул Вадим, глядя на меня с враждебным испугом.– Хочешь привлечь к себе внимание? – Ага,– наигранно-невинно хлопнула ресницами я.– У нас программист Гелий – такой лапочка и не женат пока… А ты иди к своей Софочке, иди-и-и… Женщины иногда не понимают мужчин по самой тривиальной причине: зачастую мужчины думают отнюдь не головой, а тем пресловутым органом, коего у дам и в помине нет. А иначе откуда бы возникла столь занятная фраза: «ни себе – ни людям»? – Дрянь! – взбешенно взревел Вадим и сильно ударил меня по щеке.– Шлюха! Сиди дома, не смей никому на глаза лезть! – Внезапно он обеими руками обхватил меня за шею и начал душить. Похоже, даже с учетом предстоящего развода, его почему-то совершенно не радовал мой спонтанно пробудившийся интерес к другим мужчинам. Непонятно, что на него нашло? А как же знаменитое: «Баба с возу – кобыле легче»? Развод – разводом, но умирать я пока еще не собиралась, а поэтому мой инстинкт самосохранения сработал безотказно. Неожиданно для себя я встрепенулась и заехала мужу коленом между ног, ощущая, как ослабевают его пальцы, и вырвалась из удушающего захвата. Акробатическим прыжком влетела в комнату и выхватила из ножен висящий на стене дамасский кинжал, некогда принадлежавший дедушке… Кряхтя и чертыхаясь, Вадим ввалился следом за мной. Его глаза полыхали от неконтролируемого бешенства, бицепсы угрожающе бугрились под шелковой рубашкой. – Убью! – хрипел он, наступая на меня.– Раздавлю, гнида! Испортила мне всю тщательно спланированную операцию… – Попробуй! – дерзко выкрикнула я, пропуская мимо ушей эти непонятные слова и выставляя вперед тонкий остро заточенный клинок. Муж зарычал и махнул кулаком, целясь мне в грудь… С пронзительным ведьминым визгом я взметнула оружие вверх, полоснув по запястью обезумевшего мужчины. Он вскрикнул от боли, из глубокого пореза хлынула струя крови. – Ага, давай, подходи, если жить надоело! – поддразнила я, в этот момент не боясь никого и ничего.– В лохмотья порежу… «А он неадекватный,– вихрем пронеслось у меня в голове.– Слишком импульсивно он себя ведет, излишне даже – для обычной ревности. И этот его явный страх… Чего он испугался? Ведь не потерять же меня, на самом-то деле?» – Но мне тут же стало не до психоанализа, ибо Вадим повел себя еще парадоксальнее. – Истеричка психованная! – Вместо того чтобы попробовать меня обезоружить, муж опасливо отступил назад, подхватывая с дивана свой шарф и обматывая им раненую руку. Кажется, в нем обнаружился трус, способный избивать лишь слабых и беззащитных. Или это было что-то другое? – Я тебя по судам затаскаю. Ты у меня за это в тюрьму сядешь. Я у тебя квартиру отберу. Жди теперь звонка из милиции… – Он подхватил дубленку и опрометью выскочил за порог квартиры, напоследок так шарахнув дверью об косяк, что с потолка посыпалась штукатурка. – Недаром в книгах пишут, что раненого вампира нужно добивать сразу! – с нервным смехом всхлипнула я, сползая спиной по стене.– Это же классика жанра ужасов! – Я давилась смехом, чувствуя, как по щекам стекают слезы, оставшиеся от пережитого стресса. Возможно, мое состояние могло показаться ненормальным, но я совсем не испытывала за собой чувства вины перед мужем, да и не ощущала себя запуганной или брошенной. Это лишь в душещипательных любовных романах пишут о дремучей наивности и неисправимой романтичности обманутых жен, усиленно внедряя в податливые женские мозги слезливо-идеализированный образ современной леди. Но я отнюдь не претендовала на роль беззащитной и слабонервной красавицы, ибо цинично осознала – отныне я обрела свободу. Не только от никчемной влюбленности, но и от нелепой неуверенности в себе, прежде скрываемой за показной грубостью и хамоватостью. Лишь закрыв за собой дверь в прошлое, можно распахнуть дверь в будущее, а чуть не снесенная моим мужем створка хлопнула слишком красноречиво. Итак, отныне я стала свободной, а еще сильной – назло всем врагам, недоброжелателям и моральным фашистам! Успокоившись и умывшись холодной водой, я извлекла из сумки свою старенькую «Нокию», намереваясь позвонить закадычной подружке Галке Ковалевой. Мы дружили с нею еще со школьной скамьи и, невзирая на полнейшее несходство наших характеров, а возможно, именно благодаря этому, наша дружба стала на удивление прочной и долговечной. – Приезжай! – стараясь не хлюпать носом, попросила я.– Посидим, выпьем, посумерничаем, музыку послушаем. Не хочу оставаться наедине со своими мыслями… – Ой, только не этого твоего любимого классика, со странной милицейской фамилией! – ультимативно потребовала Галка. – Ладно,– покладисто согласилась я,– Мусоргский отменяется… – А Вадим где? – недоуменно мурлыкнул томный Галкин голосок. – Выгнала,– коротко бросила я и в нескольких словах обрисовала сложившуюся ситуацию. – Туда ему и дорога! – ликующе возопила подруга.– Я же тебе сразу говорила, что у него внешность альфонса… – Говорила,– печально вздохнула я.– Зря я тебя не послушалась. С твоим-то опытом… Галина снисходительно хмыкнула. Говоря откровенно, ее опыт по части общения с мужским полом и в самом деле внушал уважение даже более искушенным, чем я, личностям. Будучи моей ровесницей, к двадцати пяти годам Галина успела четырежды побывать замужем, а счет ее любовников давно перевалил за сотню. Притом нужно отдать должное подруге – она обладала врожденным талантом выжимать мужиков досуха, причем как материально, так и морально. Я всегда подозревала: производная ума женщины на красоту – есть величина постоянная. А точнее, природа не терпит пустоты, и если в одном женщине отмерено много, то в другом – закономерно меньше. В школе Галина никогда не блистала знаниями, мирно перебиваясь с тройки на тройку, несмотря на все списанные у меня домашние работы и решенные за нее контрольные. Помню, как однажды, на уроке литературы, получив простецкий вопрос: «Знаете ли вы убийцу Лермонтова?», Галка возмущенно вышла к доске и эмоционально выдала: – Вы что, меня совсем дурой считаете? Всем известно – Лермонтов был поэтом, а не убийцей! Поступить в институт мадемуазель Ковалева даже и не пыталась, отшутившись – мол, она не претендует на звание «Леди синий чулок», оставляя его мне. И якобы чулки она предпочитает исключительно французские, черные, с кружевной резинкой. Уже семь лет моя подруга трудилась в должности администратора крупнейшего в городе салона красоты, успешно совмещая полезное с приятным. «Я рождена ходить по магазинам, но вынуждена ходить на работу» – так говорила о себе моя самая близкая подруга. Стать фотомоделью или актрисой ей помешала некая прискорбная склонность к полноте, на мой беспристрастный взгляд – только придающая Галке особый шарм, и сугубо русский нос картошкой, исправлять коий путем хирургического вмешательства панически боящаяся всего режущего инструмента Галина отказалась категорически. Во всем же остальном сия очаровательная девица – с голубыми, чуть навыкате глазами и искусно покрашенная в платиновую блондинку – была, безусловно, хороша и привлекала к себе повышенное мужское внимание в любой ситуации и в любом месте. Ее природные метр семьдесят плюс умопомрачительная шпилька в точности равнялись моим метру восьмидесяти без каблука. «Типичная и атипичная блондинка» – так называли нас знакомые. Что ж, со стороны-то оно завсегда виднее! – А может, это и к лучшему,– философски продолжила Галка,– без мужика жить? Меньше проблем! Представь, как здорово выглядел бы наш мир без мужчин! – Да уж,– с готовностью зафантазировала я,– никаких преступлений и множество счастливых толстых женщин… Галка весело захихикала, потому что я озвучила ее заветную мечту: долой диеты! – Что тебе подарить? – с некоторым напряжением в голосе спросила подруга, наверно с содроганием вспоминая все объезженные в прошлом году букинистические лавки и муторные поиски томика моего любимого Гумилева.– Опять фигню для души? – Да лучше бы шмотку от Версаче! – неожиданно выдала я. Галка понимающе присвистнула. – Лед тронулся, господа присяжные заседатели, в Еве проснулась женщина! – торжественно провозгласила она, возвращаясь к своему бессменному амплуа пожирательницы мужских сердец, мозгов и прочих сексуальных органов.– Понятно. Лучше поздно, чем никогда. Жди, через полчаса подъеду! – И мой телефон выдал череду заунывных гудков. Я подмигнула своему отражению в зеркале и пошла на кухню накрывать на стол… «Вот и все,– безропотно покорившись судьбе, совершившей крутой и стремительный вираж, вздохнула Галка, убирая телефон в сумочку,– наша спокойная жизнь закончилась. Это – началось!..» Она не обладала всей полнотой информации о происходящих рядом с ней событиях, а поэтому решила временно воздержаться от поспешных выводов. Она послушно отдастся на волю случая, поприслушивается-поприглядывается и сделает то, что ей поручили… Она пока что не уверена, хорошо или плохо ей придется поступить… Но между тем какая-то крохотная частичка недовольства собой уже поселилась в ее душе, кусая нечистую совесть и нашептывая: гибрид добра и зла во сто крат хуже откровенного вреда, ибо он называется просто пакостью… Многие из нас категорически недовольны тем миром, в коий все мы приходим согласно прихоти судьбы и по глупости безответственных родителей, не заручившись на то его милостивым дозволением. Наш мир чрезвычайно суров к слабым, зато благосклонен к храбрым. Но более всего достается от него тем, кто не смиряется с жестоким произволом слепого фатума, желая самостоятельно вершить свой нелегкий земной путь. Участь любого человека тяжела, а его дорога, пролегающая сквозь всевозможные жизненные перипетии, усыпана отнюдь не розами. А уж если ты настолько разочаровался в окружающей действительности, что вознамерился изменить ее сообразно своим взглядам и принципам, то будь готов противостоять мощнейшим ударам судьбы, способным значительно умерить обуревающий тебя энтузиазм. Мир – сильный противник, и без боя он не сдастся, а поэтому начни с малого – попробуй изменить себя. Если ты устал от преследующих тебя невезений, погряз в неудачах и набил немало шишек с синяками, то не торопись сдаваться и ставить на себе крест. Просто нужно подойти к зеркалу и громко произнести вслух, взывая к гордости и смелости, беспробудно спящим долгие годы в глубине твоей души: «Я уже устал считаться никем и ничем. Отныне я сознательно становлюсь самым умным, красивым, везучим и так далее! (Выбранное качество подчеркнуть проникновенной интонацией.) И в моем благородном устремлении мне теперь не помешают ни война, ни экономический кризис, ни лень. Аминь!» И вот после того, как ты бросишь курить, запретишь себе есть после шести вечера, приучишься делать ежедневную зарядку и привыкнешь обливаться холодной водой, то можешь адекватно проанализировать пройденный этап и признать: программа минимум – выполнена. Ты себя усовершенствовал. Теперь настала пора засучить рукава, мобилизовать силы и переходить к программе максимум – начинать переделывать мир. Вечерело. Снег безостановочно лепил в окна, присыпая внешние карнизы уютными сугробиками. Прижавшись носом к стеклу, я с любопытством всматривалась в спешащих по улице людей, занятых приятными предновогодними хлопотами. С высоты седьмого этажа они напоминали мне трудолюбивых муравьев, тащивших набитые продуктами сумки и забавно сплющенные, втиснутые в прозрачный целлофан елки. Наверное, единственный праздник, вера в который не проходит с возрастом,– это Новый год. Надежда на чудо неистребимо живет в наших сердцах, заставляя загадывать желания, вслушиваясь в размеренный бой кремлевских курантов. И разница заключается лишь в том, что в десять лет это желание запивается шипучкой «Буратино», а в двадцать – сладким, холодно ломящим зубы шампанским. Да еще Дед Мороз все больше выпадает из образа абстрактного седобородого старика, приобретая зримые черты обнаженного Брэда Питта… Красный Галкин «феррари» затормозил у моего подъезда. Подруга распахнула переднюю дверцу автомобиля и энергично выпрыгнула на утоптанный снег, немедленно воткнувшись в него своими высоченными каблуками. Добродушно усмехаясь, я наблюдала, как она кокетливо запахнула полы короткой норковой шубки и вывалила из багажника огромную полосатую сумку, сразу же становясь похожей на таджикского челнока с вещевого рынка. Лифт конечно же не работал… Беззлобно переругиваясь, мы тащили неподъемный баул с этажа на этаж. – У тебя там что, кирпичи? – с надсадным пыхтением возмутилась я, пихая сумку ногой. – Не у меня, а у тебя,– хитро прищурилась Галина.– «Три орешка для Золушки», помнишь этот фильм? – Угу,– неразборчиво буркнула я, вспоминая нас, тринадцатилетних сопливок, млеющих от обтянутой белыми колготками загадочно бугрящейся промежности до неприличия красивого чехословацкого актера, исполнявшего роль принца.– А хрустальную туфлю ты мне тоже привезла? – Пфе! – небрежно отреагировала подруга.– Бери выше – фирменные итальянские сапоги. Все равно без дела валяются, мне у них голенища узкие… Это ведь только тебя,– она с завистью покосилась на мои мослы,– даже в Освенцим без справки примут! Мы дружно рассмеялись. А десять минут спустя мы уже сидели за празднично накрытым столом и Галка капризно воротила нос от не доставшегося Вадиму балыка: – Ой, я же на диете! – Лопай давай, все равно выбрасывать! – командовала я.– Знаю я твою диету: в понедельник – огурчик, во вторник – помидорчик, в среду – кремация… Подружка смешливо фыркала в бокал с мартини и послушно ела. – А теперь не грех и делом заняться! – Галина усадила меня спиной к зеркалу и взяла пальцами за подбородок, придирчиво поворачивая мое лицо из стороны в сторону и рассматривая опытным взглядом профессионала.– И чего ты столько лет себя почем зря гробила, не развлекалась, не наряжалась? – Вопрос прозвучал риторически. Я покаянно хмыкнула: – Женщина почти беспомощна, пока у нее не высохли накрашенные ногти… Хотя,– я демонстративно набычилась,– при желании, от любого мужика всегда отбиться можно! – Если есть желание, то зачем отбиваться? – Галка недоуменно пожала пухлыми плечами. Я показала ей язык. – Значит, так,– глубокомысленно рассуждала подруга, пропустив мимо ушей мои оправдательные сентенции и глупые выходки,– черты лица у тебя явно не русские, а скорее – европейские. Вон носик какой аккуратный: тонкий, кончик чуть приподнят, ниже переносицы – горбинка. Не то что мой шнобель! – Галина игриво ущипнула меня за нос.– А лицо худое, поэтому открытый лоб придает тебе нечто лошадиное, делая похожей на Ксюшу Собчак. Но это мы исправим, выстрижем челку! – В ход немедленно пошли филировочные парикмахерские ножницы. Я безропотно отдавала себя на растерзание… – Дальше поступим так… – увлеченно бубнила непризнанный стилист, выкладывая на стол кучу косметики.– Ты белокожая и светловолосая, золото тебе не пойдет. Уши проколоты, а серьги не носишь.– В мои мочки тут же вдели два широких чеканных серебряных кольца.– Теперь макияж. Немного серых теней на внешний угол глаза и серебристых – под бровь. Тонкая черная подводка… То-о-онкая, я говорю, мы же из тебя не царицу Нефертити делаем! Ну и глазищи у тебя, Ева! Ни у кого больше таких не встречала, а уж баб в наш салон ходит – будь здоров! Они же у тебя почти черные, вон – зрачка не видно… Ну прямо как у колдуньи! Ресницы красим серой тушью, брови – тоже серым карандашом. Немного румян и розовая перламутровая помада! А теперь вот эти брюки… – Из ее бездонной волшебной сумки появилась гора тряпок… Я, словно сомнамбула, покорно надевала каждую подсунутую мне вещь… – Ну все! – довольно изрекла Галина и подтолкнула меня к зеркалу.– Любуйся! Я глянула на себя и потрясенно взвизгнула. В моей затрапезной прихожей стояла прекрасная незнакомка! Мужчины, помните: есть женщины некрасивые, которые даже не догадываются о своем уродстве. Избегайте их, ибо они глупы. Есть женщины некрасивые, понимающие степень своего безобразия. Пожалейте их, потому что они несчастны. Есть женщины красивые, не признающие силу своей привлекательности. Они скромны – помогите им. А есть красавицы, полностью осознающие весь блеск своей красоты. Они в помощи не нуждаются, ибо сами решают – что, когда и как им с вами делать… Вот уж не думала, что челка и макияж способны так разительно изменить мое блеклое, ничем не примечательное лицо, превратив меня в девушку с обложки модного журнала. Мой лоб прикрывала легкая кудрявая челка, а остальные волосы тяжелыми серебряными локонами лились по плечам, идеально гармонируя со стилизованными под старину серьгами. Косметика превратила меня в красавицу – нежную и загадочную, подчеркнув необычный контраст белой кожи и темно-серых глаз. Губы напоминали два соблазнительно сомкнутых лепестка розы. Тонкую шею обнимал ворот зеленой водолазки, стройную талию подчеркнул кожаный жилет, а широкие черные брюки в стиле Марлен Дитрих придали моим ногам совершенно запредельную длину. – Ну какова? – радостно потерла ладони Галка.– Бритни Спирс нервно курит в сторонке! Я продолжала зачарованно таращиться на свое отражение, шокированная произошедшей со мной метаморфозой. Живая иллюстрация к сказке о Золушке, преображение Гадкого утенка! – Едем! – не терпящим возражений тоном приказала Галина, бросая мне черную, обшитую полосками песцового меха курточку.– Я тебя с такими мальчиками познакомлю – закачаешься! Кстати,– ее брови угрожающе нахмурились,– у меня новый друг – адвокат. Чего там Вадичка про «отберу квартиру» гавкал? Да и в целом нужно лечить твою затяжную депрессию! Я весело кивнула, пьянея от новой себя. Лечить так лечить! Все последующие дни запечатлелись в моей памяти непрерывной цепочкой феерических развлечений и увеселений. Галина водила меня по клубам и дискотекам, заставляла пробовать неизвестные мне ранее сорта спиртных напитков, учила танцевать и играть на бильярде. Я увлеченно сбрасывала надоевшую шелуху своей прежней нелюдимости, вливаясь в бьющую ключом жизнь ночного города. Я ощущала себя расстриженной монашкой, покинувшей привычную келью, в которой я безвыходно провела целых двадцать пять лет. Годы учебы в универе стали для меня периодом зубрежки и сидения в библиотеке, и только сейчас я узнала, как много удовольствий прошло мимо меня, не задев ни душу, ни тело. Я видела, что нравлюсь мужчинам, и посему флиртовала с ними довольно смело, дав волю своей всегдашней любви к шуткам и иронии. Но я так и не смогла подвигнуть себя к интимной близости с кем-нибудь из новоприобретенных поклонников, несмотря на все уговоры Галки. Нанесенная Вадимом сердечная рана еще не зарубцевалась окончательно, давая знать о себе при виде каждого высокого брюнета. Мое разочарование в мужчинах оказалось слишком велико, а потому мое сердце оставалось закрытым для всех… Ну и конечно же самым ярким событием в моей совершившей крутой поворот судьбе стала встреча Нового года, произошедшая у главной городской елки на центральной площади. Часы пробили двенадцать, когда мы откупорили бутылки с шампанским и принялись спешно разливать его по пластиковым стаканчикам, оделяя выпивкой знакомых и незнакомых людей. Рядом оглушительно визжали какие-то малолетки, в небо взлетали яркие огни праздничного салюта. Рыжеволосый Игорь расчувствованно чмокнул меня в щеку и чокнулся со мной стаканом, пролив половину себе на дубленку. На площади царила непринужденная атмосфера, попадать в кою мне раньше не доводилось. Гирлянды на елке переливались сказочными огнями, в желудке весело плескалось выпитое натощак вино, и, наверно, поэтому весь окружающий мир казался на редкость доброжелательным, готовым принять меня в свои призывно распахнутые объятия. И в тот миг я была счастлива. Счастлива, как никогда! – Ева! А ты какое желание загадала? – спросила меня Галка взволнованным голосом, едва различимым на фоне гремящей музыки и поздравительных выкриков. – Хочу спасти мир, правда, пока еще сама не знаю от чего и зачем! Сделать его лучше! – проникновенно призналась я, совершенно не осознавая, насколько я пьяна.– Подарить его людям… – Ну-ну! – вдруг необычайно зло хмыкнула подруга.– Не будила бы ты лихо, пока оно спит тихо! Гляди не сглазь свой едва наладившийся быт… Я ошеломленно уставилась на непрошеную пророчицу, удивленная ее непривычно неприязненным тоном и загадочными словами… Галка же ответно смотрела на меня в упор, пренебрежительно кривя губы с растекшейся помадой… – Галь, да ты чего? – пораженно начала я, но на нас внезапно налетел хоровод кружащихся в танце друзей, подхватывая и увлекая за собой… Мы снова наливали и пили, куда-то ехали на машинах, запускали петарды, и вскоре непонятные реплики подруги напрочь выветрились у меня из головы. А потом я, кажется, попала к себе домой и бессильно упала на кровать, все еще чувствуя во рту сладкий привкус новогоднего шампанского, напоследок почему-то приобретшего оттенок какой-то ядовитой горечи… Недремлющая интуиция всегда остается настороже, нередко весьма доходчиво предсказывая приближение страшных бед, ожидающих нас в жизни. Жаль только, что в то время я еще не научилась к ней прислушиваться… Глава 2 За окном непрерывно моросил мелкий нудный дождик, изредка перемежавшийся крупными, неряшливо скомканными снежинками. Нависшие над городом тучи опустились совсем низко, своими серыми, распухшими от влаги брюхами почти касаясь острого шпиля нарядной ратуши да грузно шоркая по облицованным стеклом многоэтажным небоскребам, заполонившим деловую часть старинной Вены. Но зато здесь, в тихом респектабельном квартале, словно встарь застроенном одноэтажными особнячками эпохи барокко, разыгравшаяся непогода не выглядела чем-то отталкивающим, образуя естественный симбиоз с намокшим от дождя кленовым парком. Посыпанная гравием дорожка петляла между голых стволов деревьев, уводя прочь от кованой чугунной ограды и заканчиваясь у высокого крыльца, примыкающего к ухоженному, довольно безликому зданию, сложенному из белого кирпича. Вполне приемлемое сочетание педантичной, повсеместно распространенной классики и удобных нововведений в виде пластиковых стеклопакетов да прочной металлочерепицы. Дом как дом, каких в округе уж если не сотня, то десяток-другой точно наберется. Увидишь такой в первый раз и равнодушно пройдешь мимо, даже не задержав на нем беглого взгляда. В расположенном справа архиве считали, будто бело кирпичный скромник принадлежит какой-то частной благотворительной организации, а в примостившейся по левую руку крохотной типографии полагали – в доме за оградой находится тайное представительство некоей захудалой и никому не интересной секты. Однако ни та ни другая версия не имели ничего общего с объективной действительностью, как обычно своей неправдоподобной затейливостью намного превосходящей любую, пусть самую сумасбродную выдумку… Стоящий у окна мужчина нетерпеливо побарабанил пальцами по толстому пуленепробиваемому стеклу, сердито наблюдая за ползущей по небу тучей и мысленно желая ей напороться на одно из высоченных офисных зданий. «Хотел бы я видеть, как лопнет твоя омерзительная, нашпигованная снегом туша,– злорадно подумал он,– и он по самые крыши завалит этот чертов город, всю эту чертову страну, не знающую, что такое настоящее тепло и солнце!» Проклинающий непогоду господин абсолютно не выносил зимнюю Вену, впрочем, как и всю Австрию, без исключения. Адольф фон Крюгер, штурмбаннфюрер СС, предпочитал солнечную Аргентину. Герр Крюгер раздраженно опустил непроницаемые тканевые жалюзи, надежно изолировавшие его от унылого зрелища лишенных листвы кленов, и, держа спину так прямо, словно он проглотил ручку от швабры [4], хотя данное сравнение ни в коей мере не показалось бы ему оскорбительным, уселся в выдвинутое из-за письменного стола кресло. Он окинул критическим взором все окружающие его предметы: чопорные шкафы, стеллажи и тумбочки, выполненные в тяжеловесном викторианском стиле, столь милом сердцу любого педанта и зануды,– и остался доволен. Царивший в кабинете идеальный порядок немного успокоил герра штурмбаннфюрера, направляя его мысли в привычное русло жесткой дисциплины и дотошной исполнительности, свойственных лишь истинному арийцу. Со стены напротив, точно глаза в глаза, на герра Крюгера взирал его знаменитый тезка, носивший куда менее благозвучную фамилию – Шикльгрубер, которого, впрочем, весь мир знал как Адольфа Гитлера. Герр штурмбаннфюрер благоговел перед своим кумиром, в глубине души даже самому себе не осмеливаясь признаться в том, что его фамилия звучала куда благороднее и уж точно имела ничуть не меньшее право стать настолько же легендарной. Ну или почти настолько же… Крюгер стремился походить на фюрера и в большом, и в малом. Он придерживался старомодной прически с челкой набок, прилизанной ко лбу столь плотно, что она казалась нарисованной, и ежедневно тщательно подстригал усики хорошо узнаваемой формы, боясь даже на миллиметр отступить от желаемого идеала. Не имея возможности постоянно носить форменный мундир своей дивизии, он демонстративно предпочитал костюмы военного образца, со строгими пиджаками, сильно смахивающими на китель, благо в этом сезоне стиль «милитари» снова вознесся на самый пик моды. Он обладал ярко выраженным нордическим характером, нередко проявляя ничем не обоснованную склонность к спонтанной агрессии и насилию, и, выражаясь конкретнее, являлся законченным отморозком – жестоким и беспринципным. Он происходил из семьи чистокровных арийцев, в настоящее время проживающих в Аргентине, и воспитывался в традициях нацизма, с молоком матери впитав заветы Третьего рейха: «Дело Гитлера не умрет никогда!» К тридцати семи годам герр Крюгер сделал неплохую карьеру, числясь в составе элитной дивизии «Тотенкопф» [5]. О, с какой огромной неохотой расставался штурмбаннфюрер с милой его сердцу Аргентиной, обрекая себя на хронические насморки и хрипы в горле, немедленно поразившие по прибытии в Вену привыкший к теплому климату организм. Впрочем, это было сущим пустяком по сравнению с тем, для чего герр Крюгер прибыл в столицу Австрии. Он был направлен в Вену для выполнения исключительно важной и чрезвычайно тайной миссии – он работал на будущее. Фанатично верящий, что его историческая родина, некогда побежденная и поставленная на колени, возродится и достигнет небывалого могущества, Адольф из Аргентины был чрезвычайно честолюбив, а потому и способен на все. Да ради возможности хотя бы на шаг приблизиться к величию своего кумира – Гитлера – он ни перед чем не остановится… Адольф Гитлер, незаконнорожденный сын сапожника и крестьянки, самостоятельно взошедший на самый верх иерархической лестницы, вверг не только свою страну, но и большую часть мира в пучину войны, ставшей самой кровавой за всю историю человеческой цивилизации и унесшей миллионы жизней. Однако было бы неправильным полагать, что история заботливо выпестованной им нацистской Германии закончилась в мае тысяча девятьсот сорок пятого года, перечеркнутая красным флагом, водруженным красноармейцами над полуразрушенным куполом рейхстага. Увы, это не так… Сейчас, в году две тысячи девятом, к великому сожалению, идеи Гитлера обрели последователей и продолжают жить, сменив лишь географическое местоположение, но отнюдь не цели и сущность… Тот пистолетный выстрел, что прогремел в подземном бункере под рейхсканцелярией и чрезвычайно удачно лег в основу хрестоматийной версии смерти Адольфа Гитлера и Евы Браун,– был ли он правдой? Официальная, общепринятая версия самоубийства фюрера полностью устраивала правящую мировую элиту. Алчный Адольф, мечтавший установить «новый порядок» во всей Европе, но поверженный Красной армией и вступившими позднее в войну союзниками, мешал всем… Но разве, понимая всю безвыходность положения Германии к концу войны, столь хитрый стратег, как Гитлер, не позаботился бы о создании запасной базы и организации своего убедительного исчезновения? Существует версия, что первого мая тысяча девятьсот сорок пятого года на одном из участков фронта неожиданно прорвалась группа немецких танков, на огромной скорости двигавшаяся на северо-запад. В рядах колонны было замечено несколько мощных гражданских автомобилей. После прорыва эти машины сразу же покинули колонну и исчезли в неизвестном направлении. Согласно агентурным данным в этих автомобилях находились Гитлер и его приближенные. Доказано, что экспертиза останков Гитлера и Евы Браун, найденных в обугленной яме, проводилась крайне неряшливо. Несколько лет спустя на основании ее материалов американские исследователи установили факт подлога. Основным доказательством «подлинности» обгорелых останков фюрера и его супруги служили зубные протезы и пломбы. По данным американцев, в ротовую полость останков Евы Браун советскими спецслужбами были вложены золотые мосты, изготовленные по ее заказу, но, как выяснилось позже, никогда не использованные подругой Гитлера при жизни. Похожую махинацию проделали и с черепом «самого Гитлера». Экспертиза опознания подтверждалась личным дантистом и зубным техником фюрера. Оба медика попали в руки агентов Смерша [6] и писали свои признания под их диктовку, свидетельствуя подлинность обнаруженных челюстных фрагментов. Подложные останки Гитлера и Евы Браун спешно захоронили в тайном месте под Лейпцигом сразу же по окончании «успешного» опознания обгорелых костей, а затем, в тысяча девятьсот семьдесят втором году, их выкопали и сожгли повторно, развеяв прах по ветру. Спрашивается, зачем это сделали? Не потому ли, что в те годы наука при помощи генетического анализа уже могла дать вполне точный ответ, чьи именно кости выдавались в свое время за останки Гитлера? Словом, никаких серьезных доказательств подлинности останков фюрера и его подруги, кроме протоколов и донесений смершевцев от мая сорок пятого года, не было и в помине… Напрашивающиеся выводы слишком очевидны: мировая история подобна двуликому богу Янусу, имеющему две опровергающие друг друга стороны. Первая доступна всем и каждому, а вот вторая, тайная, открывается лишь избранным, вплотную подошедшим к постижению загадочных жизненных фактов, сокрытых в глубине веков. Патриотические мысли, в последнее время все чаще посещавшие честолюбивого герра Крюгера, заставили его покинуть рабочее кресло и подойти к дальней стене кабинета. Сдвинув неприметную декоративную панель, за коей обнаружилась дверка стального сейфа, штурмбаннфюрер набрал шестизначный код, кроме него самого известный лишь беззаветно преданной делу рейха ассистентке. Он повернул ручку и открыл вместительное хранилище, помимо денег и документов скрывающее еще нечто, заботливо упакованное в темный пластиковый футляр с застежкой. Адольф фон Крюгер извлек футляр из сейфа, вынул из него парадный мундир темно-синего сукна и разложил на столе, стараясь не помять и обращаясь с ним предельно аккуратно. Он восхищенно провел ладонью по шелковистому материалу, чистейшему мериносу без примеси всякой плебейской синтетики, глубоко вздохнув при виде нарукавной ленточки с вышитым на ней девизом СС: «Честь моя зовется верность». Лацканы мундира украшали черные бархатные петлицы с двойными серебряными руническими молниями и четырьмя звездочками по углам – знак присвоенного воинского звания. Темно-синий и серебряный – церемониальные цвета нынешней главной базы, тайного оплота неонацистов, именуемой Новый Швабеленд. Адольф, не принадлежавший к первому поколению покинувших Германию немцев, лишь родившийся в Аргентине, пока еще не удостоился чести попасть на главную базу, но поддерживал с ней постоянную связь. И сейчас он находился в Вене именно по заданию АНШ – Армии Нового Швабеленда. Чванливо поглаживая безупречно пошитый китель, штурмбаннфюрер ощущал, что сим нехитрым действием он приобщается к мировой истории, сейчас вершимой через него и посредством его целенаправленных усилий. Порученная ему миссия имела чрезвычайную важность для всей планеты! И кто знает, каких высот он еще сможет достичь! Не удержавшись, фон Крюгер надел высокую офицерскую фуражку, предварительно полюбовавшись гербом, выполненным в форме распахнувшего крылья имперского орла, несущего в когтях лавровый венок. В центре венка находился полярный медведь со свастикой на спине. Крюгер надменно хмыкнул, представив себе изумление, которое постигло бы любого непосвященного, узревшего на гербе рейха белого медведя… Белый медведь! Впрочем… – Тсс! – Мужчина заговорщицки приложил палец к губам, не доверяя даже стенам собственного офиса, ибо в этом изображении и крылась величайшая тайна Нового Швабеленда, состоявшая в том, что… В двери кабинета вежливо постучались. – Айн момент! – мгновенно откликнулся штурмбаннфюрер, педантично запечатывая мундир обратно в футляр и убирая его в сейф. Он пригладил челку ладонью и невозмутимо уселся в кресло, постаравшись придать себе донельзя начальственный вид: – Входите, фрейлейн Ган! Створка двери из натурального ореха медленно отворилась… Шагнувшая на порог женщина обладала весьма неординарной внешностью, не только ничуть не уступающей тщательно продуманному облику своего босса, а наоборот, выгодно с ней контрастирующей, в чем, кстати, не было ничего удивительного. Как известно – противоположности притягиваются. Чистокровная австриячка, фрейлейн Ган звалась непритязательным именем Марча, на первый взгляд избитым до банальности. Но так обстояло лишь именно на первый взгляд. Благодаря своему высокому росту Марча возвышалась над герром Крюгером на целых две ладони и изначально производила впечатление дамы до крайности ленивой и даже сонной. День-деньской посиживая за установленным в приемной компьютером, белобрысая австриячка медлительно тыкала пальцем в кнопки клавиатуры или же, почти не поднимая припухших век, окаймленных светлыми, какими-то телячьими ресницами, тягуче отвечала по телефону. Она оказалась далеко не самым образцовым секретарем, но штурмбаннфюрер ценил свою ассистентку за совсем другие качества – редкостные, а возможно, и уникальные. Он отлично понимал: женщины, подобные Марче Ган, похожи на бесценные произведения искусства, ибо они существуют в единственном экземпляре и ценятся на вес золота. Глядя на эту рослую, жилистую девицу, не блещущую ни пышным бюстом, ни тонкой талией, на ее мускулистые икры в форме бутылок, никто бы даже и не заподозрил в ней опытнейшего киллера и великолепного телохранителя по прозвищу Белая Кобра. Но, обычно апатичная ко всему на свете, в минуту опасности Марча преображалась кардинально, превращаясь в идеальное орудие убийства – гибкое, ловкое, непредсказуемое. Она в совершенстве владела смертельными приемами рукопашного боя, стреляла из всех видов оружия, фехтовала, метала ножи и, при необходимости, запросто ломала шеи внушительным мордоворотам из элитных спецвойск. А посему, имея за спиной столь непревзойденного бойца, герр Крюгер имел все основания не опасаться за сохранность своей жизни, доверяя Марче, будто самому себе. А временами – и гораздо больше. Вторым по значимости занятием, после убийств конечно, способным без остатка завладевать вниманием Марчи Ган, был секс. Безмерно боготворя Адольфа фон Крюгера, она всецело принадлежала ему душой и телом, пользуясь любой подвернувшейся оказией, способной упрочить их и без того близкие отношения. Она питала надежду, что когда-нибудь штурмбаннфюрер сделает ей предложение руки и сердца, ну а до той вожделенной поры просто выполняла все порученные ей задания, и, нужно признать, выполняла их блестяще. Вполне удовлетворенный собачьей привязанностью этой опасной ассистентки, штурмбаннфюрер иногда допускал ее до своего тела, справедливо признавая – в постели Марча творила настоящие чудеса, доставляя ему немало удовольствия. И все-таки она была явно не в его вкусе. К счастью, виртуозно обведенная вокруг пальца, фрейлейн Ган даже и отдаленно не догадывалась о своем плачевном положении. Адольф придерживался очень мудрого правила: спишь с коброй – умей сцеживать ее яд. И пока он вполне успешно справлялся с сей щекотливой проблемой... Хмурый взгляд герра Крюгера оценивающе скользнул по прямоугольной фигуре фрейлейн Ган, подмечая и ее демократичную юбку до середины колена, и не слишком элегантные туфли на удобном низком каблуке. Неустойчивые шпильки Марча не носила никогда, как не обладала она и броской сексуальностью, столь ценимой герром Адольфом в других женщинах. Наверное, из протеста, в его памяти сразу же всплыло сладостное видение прелестных барышень, подвизавшихся в известном стрип-баре «Три поцелуя», но усилием воли штурмбаннфюрер отогнал неуместные сейчас фантазии и встретил свою ассистентку сугубо по-деловому: – Что у нас там? – Почта,– четко отрапортовала дисциплинированная помощница,– под грифом «Строгая секретность». Пришла минуту назад… – С того самого адреса? – недоверчиво приподнял бровь герр Адольф. Марча вымуштрованно кивнула. Фон Крюгер вздрогнул и развернул положенную перед ним компьютерную распечатку… Спустя мгновение он задумчиво откинулся на спинку кресла и жестом указал ассистентке на стул, предлагая присесть. – Что вы знаете о России и населяющих ее дикарях, Марча? Фрейлейн Ган приподняла припухшие веки, под которыми внезапно блеснули светло-серые водянистые, но отнюдь не пустые глаза, смотревшие цепко и испытующе. О-о-о, в некоторых вопросах Марча заметно превосходила своего не слишком-то умного патрона. – Если в Европе алкоголь – приправа к жизни, то в России – он лекарство от нее. Герр Крюгер еле удержался от ироничной улыбки: – И этому вас учили в школе разведки? Хотя да, культура употребления спиртных напитков способна сказать о многом… Что-то еще? – Как и у традиционного инструмента – балалайки, в душе простого русского мужика натянуты только три струны: патриотизм, пофигизм и алкоголизм. – А у русских женщин, Марча? В чем состоит их слабость? Наемница насмешливо фыркнула и склонила к плечу коротко остриженную беловолосую голову. «Адольф не разбирается в женщинах?» – это случайное открытие стало для нее чем-то новеньким. А впрочем, он ведь никогда не принадлежал к числу выдающихся интеллектуалов и не являлся мозговым центром их опасного дуэта. – Мужчины! – категорично объявила она.– Любую женщину можно поймать на мужчину или – на мужчине... – Похоже, тут этот номер не пройдет, хотя вариант неплох.– Герр штурмбаннфюрер недовольно постучал пальцем по листку с текстом.– Придумайте что-нибудь другое, Марча. – Любопытство,– вслух рассмеялась фрейлейн Ган.– Все женщины любопытны словно кошки… – Замечательно! – Герр Адольф ослабил узел галстука и позволил себе принять чуть более непринужденную позу.– Вы незаменимы, Марча. У меня возник оригинальный план. Пошлите шифрованные сообщения всем нашим агентам, операция «Ведьма» начнется завтра! – Главная база дала сигнал? – уточнила ассистентка. – И оперативные данные,– подтвердил фон Крюгер. – А мы примем в этой операции непосредственное участие? – продолжала допытываться Марча, проявляя непростительную назойливость, идущую вразрез со строгой служебной субординацией, и намеренно выделяя интонацией слово «мы». – Я – да! – подначивающе усмехнулся штурмбаннфюрер, желая узнать, какие методы воздействия способна применить его сообразительная помощница, дабы добиться желанного итога. – Возьмите меня с собой! – жарко шепнула Марча, придвигаясь совсем близко и опуская руку на колено штурмбаннфюрера.– Я пригожусь… – Женские пальцы настойчиво ползли вверх, нахально пользуясь предоставленной им свободой… «Каждая женщина, как и Моника Левински, мечтает подержать в руках… э-э-э, ну это самое – интимный президентский рычаг управления мировой политикой! – насмешливо подумал Адольф, наблюдая за Марчей, торопливо снимавшей юбку и колготки.– Вот оно пресловутое любопытство в действии. – Подкинутая фрейлейн Ган идея обретала кровь и плоть и уже казалась штурмбаннфюреру его собственной.– Ради удовлетворения терзающей их слабости женщины готовы на все…» – Но тут наемница уселась на стол, и, склонившись над ее распаленным желанием телом, штурмбаннфюрер временно отрешился от всех насущных деловых проблем... Марча заслужила поощрение… Глава 3 Если хочешь больше узнать о характере человека – внимательно проследи за тем, что, как и сколько он пьет. Трезвенники и язвенники, конечно, не в счет. И если мощность заряда взрывчатки неизменно измеряют в стандартном тротиловом эквиваленте, то склонность к хамству, грубости и приземленности – всегда только в этиловом. Не жди романтики от употребляющего водку мужчины и не надейся на слабость пьющей водку женщины. Бизнес-леди выбирают элитные вина, а бабы-спекулянтки, что торгуют на рынках,– напитки покрепче. А не намеревающийся продемонстрировать свою подлинную сущность человек никогда не напивается до неконтролируемого состояния, ибо пить тоже нужно умеючи, красиво и в меру – впрочем, это правило можно применить к чему угодно, в том числе и к любви. Коньяк я не пью, у меня на него аллергия, а поэтому обычно предпочитаю что-нибудь полегче: красное фанагорийское вино или импортный вермут, да и то исключительно белый и лишь в весьма умеренных дозах. А еще лучше – освежающее пиво «Лайм» с легким привкусом лимона. Но жизнь – штука непредсказуемая, а непредвиденные отступления от правил случаются у каждого из нас… Меня разбудил громкий заливистый звонок. Ни для кого из любящих всласть поспать засонь не является секретом одна непреложная истина, гласящая: иногда будильник помогает проснуться, но в основном он мешает нам выспаться. Я всегда подозревала: утро – это такое время суток, когда завидуешь безработным. «Стоп! Но ведь сейчас вроде бы выходной?» Я рефлекторно протянула руку, хлопнув по кнопке надоедливого пластмассового садиста, но настырное пиликанье не исчезло, продолжая раскаленным штопором ввинчиваться в мою несчастную голову, гудевшую не хуже раритетного Царь-колокола. – Уроды! – невнятно изрекла я, обращаясь к изрядно продавленной подушке.– Козлы! – Я уронила на пол ни в чем не повинный мобильник, безмолвно прикорнувший на прикроватной тумбочке и совершенно непричастный к творимому надо мной издевательству. Телефон закатился под кровать, а звонок не умолкал ни на секунду, кажется вознамерившись трезвонить до скончания веков. Похоже, она обладала воистину железными нервами – та чертова персона, вздумавшая во что бы то ни стало поднять меня на ноги. Блин, да эта зараза и мертвеца из гроба поднимет… «И кто такой этот «спать»? – мысленно иронизировала я, пытаясь разлепить тяжелые, будто налитые свинцом веки.– Почему я его всегда хочу?» Между тем звонок блажил не переставая… – Вадим, открой! – взмолилась я, наконец-то опознав гундосый сигнал нашего домофона, и тут же прикусила себе язык, вспомнив слова из песенки в исполнении Эвелины Бледанс: «Ангелы здесь больше не живут…» Хотя Вадиму до ангела – как мне на карачках до Луны… – Иду, иду,– сдалась я, со стоном сползая с кровати и враскачку плетясь в прихожую. Белая пластиковая трубка чуть не выскользнула из моих негнущихся, перепачканных чем-то липким пальцев: – Кто там? – Галиматья! – кто-то истерично визжал в динамик, установленный на подъездной двери. – Ни фига себе! – непонятно чему обрадовалась я.– Ко мне уже бред в гости ходит? «А жаль все-таки, что не Брэд Питт,– одновременно промелькнуло у меня в голове.– Пить надо меньше…» – Да не «бред» это! – поспешили разочаровать меня с улицы.– Гали мать я, Елена Александровна! Ева, Галина у тебя? – Нету,– облегченно буркнула я, вешая трубку домофона. Уфф, слава богу, умственное расстройство и галлюцинации мне пока не грозят. Я нагнулась к тумбочке для обуви, разыскивая тапочки и философски размышляя, какое средство от головной боли действует быстрее – цитрамон или топор? Выпрямилась и с воплем ужаса отпрыгнула назад, увидев в зеркале нечто страшное – опухшее, красноглазое, закутанное в мой любимый байковый халат поверх серебристого клубного топика. К счастью, при ближайшем рассмотрении этим чудовищем оказалась я сама – с потеками размазанной косметики на лице и явными признаками некстати вылезшей аллергии… – И какая сволочь напоила меня коньяком? – с оттенком риторичности рявкнула я, вытаскивая из тумбочки упаковку влажных салфеток и вытирая тушь со щек и румяна с подбородка.– Убью гада! – Но моя угроза прозвучала ненатурально. – Да ты его и так чуть не убила, когда он к тебе целоваться полез.– Из неплотно прикрытой двери, ведущей в большую комнату, выглянула смеющаяся Галкина мордочка, свежая и цветущая.– Ка-а-ак саданула ему кулаком в глаз… – Кому? – опешила я, воззрившись на подругу безумным взглядом Гамлета, обнаружившего призрак своего покойного отца.– А ты здесь откуда? – Здрасте! – от всего сердца обиделась впечатлительная мадам Ковалева.– Била ты рыжего Игорька аккурат после того, как перевела с немецкого полученное Стасом письмо, а они на радостях тебя целовать начали. А мне ты велела готовиться к Ночному дозору, сама же с парнями напросилась идти… – Та-а-ак.– Я прошествовала в комнату и тяжело плюхнулась на диван.– Проклятое похмелье, ничего не помню… А это что еще за фигня? – Находившийся в центре залы столик застилала моя лучшая льняная простыня, в середине которой красовалось большое красное сердце, жирно нарисованное итальянской губной помадой. – Это – наше знамя! – гордо заявила Галка, картинно упирая руки в боки.– Нравится? – И что обозначает сия аляповатая аллегория? – вопросительно усмехнулась я.– Японцы выбирают корвалол? – И вовсе нет,– надула губы подружка, не понявшая моего сарказма.– Наш отряд «Гейши в ботфортах»… – Жрицы свободной любви, значит… – сообразительно расшифровала я, заодно уяснив: в японской моде Галка смыслит гораздо меньше, чем в европейской.– А почему не «Куртизанки на тарзанке», «Гетеры из партера» или не «Содержанки на лежанке» – так ведь лучше звучит. Слушай, Галь,– я испуганно подпрыгнула в кресле, наконец-то в полной мере проникшись смыслом непрезентабельного определения «гейша»,– я там, случаем, ни с кем по пьяни не того-с?.. – Не-а,– разочарованно повела пухлыми плечами подруга.– А зря! Игорек так набивался, он даже согласился принять нас в свой отряд. – И он, значит, девушка для чайной церемонии? – язвительно хихикнула я.– Ну-ну! Галка выразительно нахмурила брови, намекая – с юмором у меня всегда обстояло как-то ненормально, еще с самого третьего класса, когда я соседскую кошку ириской накормила и садистски хохотала над намертво склеившей челюсти животиной. – Не гейша,– с умным видом поправила меня Галина.– Он – диггер! – Ага,– окончательно запуталась я.– Ты давай-ка садись рядом и рассказывай все толком. – А чего тут еще рассказывать? – кокетливо прижмурилась подруга.– Нас пригласили в Ночной дозор! Здорово, правда? – Однако! – Идею с контрактом на съемки в фильме я отмела сразу же, как самую фантастическую. На всякий случай ощупала пальцем свои клыки, но ничего патологически-вампирского в них не обнаружила. Оставалось последнее… – В игру? – с сомнением в голосе уточнила я. Галина смотрела на меня как на тормозную. – Ну да, я об этом и говорю. Они в нее каждый год играют, как раз в новогодние праздники, когда всем пить уже надоедает. А теперь мальчишки и вообще что-то крутое замутили, недаром ты им письма из Интернета вчера переводила. Сегодня вечером назначено подготовительное совещание, а завтра… – она восторженно прихлопнула в ладоши,– вперед, за сокровищами! В моем мозгу мелькали обрывки разрозненных воспоминаний: толпа возбужденно гомонящих парней, распечатки с какими-то текстами, выкрики про утерянную во времена Второй мировой войны Янтарную комнату и легендарную библиотеку царя Ивана Грозного… Ну это уж они совсем лишку хватили! Но я ведь правда что-то им переводила… Я еще со школы свободно говорила на немецком, а за несколько лет до смерти деда, уступив его настоятельным увещеваниям, начала углубленно изучать венгерский язык, на котором сейчас уже могла изъясняться вполне бегло. Зачем дедуле понадобилось приобщать меня к венгерскому, ума не приложу. Но этот язык пошел у меня на удивление легко, да и сразу мне понравился. – Пригодится! – Лев Казимирович шутливо щелкнул меня по лбу.– Потом все узнаешь. А с любопытной Варварой помнишь, что стало? – Ей на базаре нос оторвали! – хохотала я, продолжая водить пальцем по карте города Будапешта.– Деда, а мы туда поедем? – Обязательно,– по-военному козырял дед.– Вот когда ты все улицы назубок выучишь, так непременно и поедем… – …а потом они как закричат: да это же противоречит всем правилам! – увлеченно рассказывала Галина, вырывая меня из паутины воспоминаний.– Но тут диггер возмутился, и такая буча поднялась… – Она замахала руками и засмеялась.– Ладно хоть до драки не дошло! – Они – это кто? – уточняюще спросила я, потихоньку начиная разматывать запутанную цепочку абсолютно выпавших из памяти событий. – Мастера ролевых игр,– охотно пояснила подруга.– Они якобы изначально совсем другой сценарий для игры написали, а потом кто-то из рядовых игроков получил по и-мейлу эту информацию относительно спрятанных в подвалах сокровищ и прохода, обнаруженного за сломанной стеной канализации на строящейся станции метро… Что тут началось! – Она эмоционально схватила себя за щеки.– Особенно когда Стас сказал, что метростроевцы все эти провалы забетонируют сразу после нерабочих дней. Ну ясно дело, тут диггер и завопил – мол, нужно там все самим немедленно разведать, пока есть такая возможность, и не упускать свой шанс. Сразу же все присутствующие, кто играть захотел, разделились на несколько, вроде бы пять, отрядов и выбрали себе командиров. Сегодня вечером они у Игоря дома собираются, чтобы планы маршрутов обсудить и друг другу не мешать, когда внутрь подземелья попадем… – А мы-то с тобой тут при чем? – Последний кусочек мозаики упорно не желал вписываться в общую, довольно логичную картинку.– Я этого Игоря не знаю… – Знаешь уже,– виновато опустила глаза Галка.– Он друг моего Стаса, ну того самого, с которым я пару недель назад познакомилась… «Стас и Игорь… – Я покопалась в вяло побренькивающих черепках, называемых моей головой.– Широкоплечий с каштановыми волосами и странными холодными глазами – это Стас. Незаурядный тип! Лощеный будто мачо, но накачанный словно культурист, и даже в модных шмотках производящий впечатление очень сильного человека, причем обладающего этакой хищной и чрезвычайно опасной силой. И еще – сразу же показавшийся мне отнюдь не глупым. Присмотреться бы к нему повнимательнее. Чужой он какой-то, не наш… И второй, который, видимо, и есть тот пресловутый Игорь – верткий и гибкий, как уж, длинные рыжие волосы заплетены в многочисленные косички-дреды…» – Галь, не нравятся они мне,– откровенно призналась я.– Что-то с ними не то… Не могу пока сказать точно почему, но лучше бы нам от них подальше держаться… – Ой, да брось ты! – скривилась любвеобильная красотка.– Где мы еще таких клевых парней найдем? Пойдем, а? – Она блудливо поморгала вызывающе накрашенными глазками.– Съездим к Игорю, потусуемся в компании, а ты там, на месте, и разберешься, что к чему… Я сначала хотела ответить ей резко, четко дав понять – мне лишние неприятности ни к чему и что ни в какие подземелья нам лезть не следует, но проклятое любопытство, разбуженное разворачивающейся вокруг нас авантюрной историей, неожиданно захлестнуло меня с головой, властно увлекая навстречу чему-то необычному и неизведанному. «Дура,– укоризненно нашептывал мне здравый рассудок,– ты куда суешься? Мало тебе проблем с Вадимом, захотела еще чего посерьезнее огрести?» – «Не дрейфь, Ева! – резвой чечеткой выстукивало мое шебутное сердце.– Разве тебе еще не надоело уныло жить в своем тихом скучном болотце и строить из себя этакую неприметную серую мышку? Вот она – настоящая жизнь, лежит перед тобой на блюдечке с золотой каемочкой! Нужно просто смело протянуть руку и взять все сразу – сколько сможешь захватить и унести с собой: красивых и интересных мужчин, тайны, приключения… А иначе так и умрешь, ничего не узнав и ничего не попробовав…» И, каюсь, чертово любопытство оказалось намного сильнее менторских увещеваний разума, звучавших все тише и вскорости совсем заглохших. Большинство происходящих с нами неприятностей мы создаем себе сами, рискованно бросаясь в погоню за призрачной мечтой, влекущей нас к легкой наживе и красивой любви. А ведь все действительно ценное и значимое достается только тем, кто готов сполна платить за удачно приобретенные блага, зачастую внося эту оплату в ущерб своей жизни и здоровью. Тем, кто не только готов рискнуть, но и умеет взвешивать последствия такого риска. К несчастью, задумываться о подобных вещах я научилась лишь намного позднее… – Ладно, едем! – сообщила я радостно просиявшей Галке.– Авось ничего плохого с нами не случится… – Типун тебе на язык! – игриво хихикнула подруга.– Нашла тоже чем меня пугать – тоннелями недостроенного метро и обычной игрой! Я неопределенно улыбнулась. Вроде бы сама я никогда неврастенией не страдала, к беспричинным страхам не тяготела и в мнительности замечена не была. Но вопреки всем аргументам здравого рассудка сегодня меня определенно что-то беспокоило… Что-то, да вот только что именно? Вместо цитрамона я выпила таблетку супрастина, усмиряя надоедливую аллергию. Галка сварила нам крепкий кофе, влила в меня рюмку мартини и утешила спорной фразой: «С бодуна хуже всех приходится колобку – у него все болит». Мы накрасились и привели себя в порядок. – Слушай, а какое сегодня число? – взглянув за окно, спросила я, шокированная царящим на улице запустением. На проезжей части почти не наблюдалось автомобилей, а люди во дворе словно вымерли – лишь изредка поодиночке то входя внутрь, то выходя из автоматически раздвигающихся дверей супермаркета, расположенного непосредственно под самыми моими окнами. – Третье января две тысячи десятого года! – многозначительно ухмыльнулась Галина.– Самая клевая машина времени – это коньяк. Запросто переносит в будущее, глазом моргнуть не успеешь… – Похоже,– нехотя согласилась я.– И провалы в памяти от него нехилые! Мадам Ковалева только собралась добавить что-то ехидное, как неожиданно зазвонивший стационарный телефон оборвал наши высокопарные рассуждения. Я сняла трубку: – Да? – Вечер добрый! – поприветствовал меня красивый мужской голос.– Узнала? – Игорь,– наобум брякнула я. – Точно,– в интонациях моего собеседника проскользнули вальяжные нотки полностью довольного собой человека, безоговорочно уверенного в собственной значимости и неотразимости,– он самый! – И?..– немного смутилась я. – А ты не икай, красавица моя,– игриво усмехнулся Игорь.– Икота, она здорово целоваться мешает! – Он грубо заржал, теперь посчитав себя еще и самым остроумным мужчиной на свете.– Все уже собрались, одних вас ждем.– А вот это прозвучало уже намного серьезнее.– Приезжайте, да не мешкайте.– Он назвал адрес. – Едем,– сообщила я и отключилась. – Быстрее,– заторопила меня Галина, сметая не глядя разномастной кучей к себе в сумочку всякие дамские мелочи и хватая лежащие на подзеркальнике ключи от машины. Я ответила ей косым взглядом исподлобья, прыгая на одной ноге и натягивая сапог. Галка не понимала главного: спешка уместна при поносе и ловле блох, во всех других ситуациях неизбежно приводя к ошибкам и недоразумениям. Но я-то, после конфуза с Вадимом, в подобных подлянках судьбы разбиралась отлично, а потому на душе у меня стало еще неспокойнее… Глава 4 Каучуковые подошвы его теплых зимних туфель мягко ступали по мокрой мостовой, не издавая ни звука. Он неохотно снял свое белое жреческое одеяние, из соображений конфиденциальности сменив привычный наряд на длинное драповое пальто неприметного серого цвета. Голову мужчины по-прежнему закрывал глухой капюшон, что с учетом нынешней ненастной погоды выглядело совершенно уместным. И даже если намеренно не принимать во внимание его уникальное умение отводить от себя взоры досужих зевак да стирать из человеческой памяти воспоминания о случайной встрече, то было ли кому дело на улочках вечерней Буды до этого высокого, худого, немного сгорбленного мужчины, явно спешащего по одному ему известной надобности? Время близилось к вечеру, погода сегодня выдалась на редкость отвратительной, а посему прикрывающимся шляпами и зонтами прохожим стало совершенно не до любопытства. Порывы колючего северного ветра подхватывали водные брызги и, присовокупив к ним пригоршни липкого снега, так и норовили просочиться за поднятый воротник куртки или забраться под полы плаща. Тут уж не до любопытства, скорее бы домой попасть – поближе к теплому калориферу или под плед на диван. К тому же как назло, вблизи автовокзала на улице Миклоша столкнулись двухъярусный туристический автобус и шикарный «мерседес-бенц», образовав шумный затор и создав лишнюю суматоху. Говорят, есть пострадавшие, да и раритетный автомобиль побился изрядно. Вот ведь что нынче непогода творит! Поэтому праздношатающихся гуляк на улицах сегодня не наблюдалось, торопились и спешили все без исключения, а пуще всего тот самый мужчина в пальто с капюшоном, который умел при необходимости становиться идеально невидимым и неслышимым. А путник все прибавлял и прибавлял шаг, ибо ему предстояло преодолеть немалое расстояние – аж до самой горы Хармашхатар-хедь. У приходской церкви района Уйлак он, кинув неодобрительный взгляд на ее вызолоченный, увенчанный ажурным католическим крестом шпиль, сел в автобус, идущий до самого конца проспекта Сепвёлди. Заплатив контролеру два форинта за поездку, он получил разовый талон синего цвета и занял последнее в ряду место у окна, специально отвернувшись к запотевшему стеклу. Но остерегался он напрасно, ибо продавшая ему билет женщина, пожилая и задерганная невиданным наплывом пассажиров, в тот же миг забыла про этого странного человека, не обратив никакого внимания ни на его скрытое капюшоном лицо, ни на необычной формы руку, затянутую в непроницаемую кожаную перчатку. За окном автобуса медленно проплывали стены домов, до неузнаваемости искаженные мутным водным потоком, непрерывно льющимся с разверзшихся небес. Зима в Венгрии – далеко не самое приятное время года, и трясущийся в автобусе путник привык проводить его совсем не так, как сейчас, но сегодня у него попросту не было иного выбора. Уж слишком многое и неожиданное произошло за последние дни, вот и пришлось ему покинуть Убежище под храмом да отправиться в сей долгий путь, морщась от кислого, гнилостного запаха окружающих его людей. Это ведь только самим смертным кажется, будто человек благоухает изысканным ароматом используемых им духов. А на самом деле – человек недолговечное существо, стареющее и разрушающееся за несчастные пятьдесят – шестьдесят лет, пахнет тем, чем и положено пахнуть всему нежизнеспособному: резкой вонью разложения и миазмами могильного праха. Вот почему, абстрагируясь от толпы, путник предпочитал хладнокровно смотреть в окно, не уставая удивляться мощи этого величественного города, уже пережившего и намеревающегося пережить еще немало сотен человеческих поколений, ошибочно считавших древний Будапешт своей собственностью. О нет, это далеко не так! Город никогда не принадлежал людям, это они принадлежали ему целиком и полностью, уходя и приходя так мимолетно, что огромная столица даже не успевала заметить очередную смену населяющих ее жителей, уделяя им внимания ничуть не больше того, что уделяет мудрый зверь ползающим по нему насекомым. Досадно, неудобно – да и только… И следует признать, что молчаливый путник совсем неспроста относился к своему городу с неким переходящим в благоговение уважением, признавая за ним полное и законное право пренебрегать интересами хрупких смертных созданий. Сам он обоснованно причислял себя к абсолютно иному роду, изначально входя в некое – весьма ограниченное – число тех, кто городу не принадлежал, а, наоборот, на протяжении столетий хранил и оберегал его традиции – и потому знал о Будапеште все. Невесомые снежинки легкомысленно стукались о грязное стекло и тут же резвыми мутными каплями скатывались вниз, проделывая это настолько быстро и бессмысленно, что успевали опережать даже размеренный ход времени, сегодня – словно замерзший от холода и слегка притормозивший. И пожалуй, только время да еще дорогие, не стирающиеся из сердца воспоминания о прошлом, помогающие легче понимать сумбурное настоящее и предвидеть туманное будущее, занимали мысли этого чрезвычайно сдержанного в проявлениях эмоций путника. Мужчина устало склонил на грудь прикрытую капюшоном голову и неподвижно замер в мягком автобусном кресле, дыша столь редко и тихо, что казался неживым. Он вспоминал… Они пришли сюда первыми, с кровью и потерями отвоевав сей благодатный край у необузданных наездников-скифов. Их, гордых сыновей Римской империи, с первого взгляда заворожили эти зеленые холмы, гостеприимно омыли волны величаво катящейся голубой реки и безудержно опьянил вкус местного винограда – сладкого и золотистого, как лучи взрастившего его солнца. Назвав свою новую провинцию Паннонией (Благодатной), легионеры спешно отстраивали военное поселение Аквинк, в первую очередь старательно возводя роскошный беломраморный храм бога Митры – сына солнца. Солдат сопровождало некоторое количество прибывших из Рима жрецов, среди которых находился и дремлющий нынче в автобусе путник. С той поры минуло почти два тысячелетия… Мы способны не замечать неумолимый ход эпох лишь в том случае, если время тоже не замечает нас, не торопясь побыстрее погрузить нашу жизнь в пучину великого небытия. Но, увы, желанного удела избранных, способных противостоять испепеляющему дуновению времени, удостаиваются не многие, а только те, кто добровольно отказался от человеческого облика и, что еще ужаснее, от человеческой души, со всеми присущими ей качествами и недостатками: умением любить и ненавидеть, пониманием доброты и неприятием зла, желанием отличать свет от тьмы. Бессмертие всегда приравнивается к безразличию, в котором уже не имеет никакого значения вкус вина, нежность поцелуя, улыбка ребенка. Бессмертие – безлико, ибо практически не подвержено воздействию самых значимых критериев вечности: жизни и смерти. К нему испокон веков стремились храбрецы и мудрецы, за него сражались герои и злодеи, его искали алхимики и философы, воспевали поэты и певцы, но досталось оно отнюдь не им... С самого начального момента разумного осознания себя человечество ведет настойчивые поиски того, кто однажды заскучал, захотел развлечься да и создал первого из них по образу и подобию своему. И вот за последние тысячелетия чего только не предпринимали люди, чтобы хоть на шаг приблизиться к своему неведомому Создателю, проникнуться смыслом его сути и постичь грандиозность дальнейших замыслов. Именно ради этого строили они Вавилонскую башню и Ноев ковчег, возводили пирамиды и выходили в космос, вели войны и совершали открытия. Но все усилия оказались тщетными, пропав втуне,– Творец не торопился явить людям свой лик, ужасаясь творимым человечеством злодеяниям, медленно, но верно разрушающим подаренный им мир. Мир, который они так и не смогли полностью оценить и понять… Люди оставались всего лишь наивными детьми, упоенно ломающими доверенную им игрушку,– проказливыми и непредусмотрительными. Но зря человечество вело себя столь неосторожно, решив, будто за их действиями никто не наблюдает. Оно ошиблось… Прибывшие в Паннонию жрецы принесли с собой серебряные пластинки, исписанные необычными клиновидными значками, не понятными никому, кроме них самих. То были священные скрижали, завещанные самими Творцами и гласившие: «…и прибыли на пустынную планету два брата-близнеца, несомые огненной колесницей, прилетевшей из черной бесконечности. Первый из них звался Ормуздом-светлым, а второй – Ариманом-темным. В четыре руки совместно взяли они кусок глины, слепили из нее фигурку и, дунув с двух сторон, вдохнули искру бытия. Так появился первый человек – Ранних, а затем и жена его – Лирия, и начали они жить и плодиться. Добрый Ормузд учил людей выращивать хлеб и ухаживать за животными, ткать полотно и строить дома, врачевать, вырезать из тростника свирели, петь и танцевать. Злобный же Ариман, чье жгучее дыхание способно испепелить все живое, портил любое начинание брата – дал людям оружие, подбивая их на обман, насилия и убийства. Люди не смогли слушаться обоих Творцов сразу, и в итоге братья поссорились. Они порознь покинули Землю, затаив обиду на созданных ими существ и друг на друга, а человечество в итоге раскололось на две половины, идущие разными путями – дорогой добра и дорогой зла. Но Творцы оставили вместо себя справедливого судью, призванного незыблемо стоять на небесном мосту Чинват, соединяющем мир живых с миром мертвых, и взвешивать поступки проходящих по мосту душ, отлетающих из тел усопших. И имя тому – бог Митра. Творцы установили срок, к окончанию коего Митра обязан собрать все совершенное людьми добро и зло, да сравнить – которое из них перевесит. А если доля зла намного перетянет чашу весов, то уничтожит справедливый бог все погрязшее в грехах человечество силой своего гнева…» Жрецы бога Митры трепетно блюли заветы Творцов, наблюдая за происходящими в мире событиями, но никогда не прикасались лично к неустойчивой стрелке весов, попеременно склоняющейся то в сторону зла, то в сторону добра. Проходя семь степеней посвящения, жрецы – Ворон, Воин, Сокрытый, Волк, Страж, Солнечный Вестник и Наставник – обретали мудрость, а вместе с ней и бессмертие. Вот только цена за преданное служение богу оказалась слишком велика, ведь избранные утрачивали не только человеческую оболочку, но и душу, становясь равнодушными ко всему. Поселение Аквинк росло и ширилось, став городом Будапештом, а люди все так же жили и умирали в его стенах, внося посильную лепту в противостояние Ормузда и Аримана. И так продолжалось очень долго, до тех пор, пока в тысяча четыреста восьмидесятом году один из жрецов Митры, Волк, не полюбил прекрасную смертную девушку – младшую сестру венгерского короля Матиаша Корвина, принцессу Дагмару из рода Сокола... Автобус достиг конечного пункта назначения и остановился. Его дверь с тихим шорохом отошла вбок, выпуская наружу немногочисленных пассажиров, зачем-то добиравшихся в столь отдаленный район столицы. Путник решительно покинул теплый салон автобуса, выходя под проливной дождь, в момент промочивший насквозь его пальто. Но стихия свирепствовала зря – высокий мужчина под капюшоном уже давно разучился ощущать холод и сырость, не придавая ни малейшего значения примитивным физическим неудобствам. Он признавал лишь власть разума, да еще довлеющий над миром суровый рок, готовясь выполнить предначертанное ему свыше и воплотить в действительность волю тех, кому служил слишком долго. Жрец Митры бесконечно устал, уже не желая ничего – даже бессмертия, не принесшего ему ни радости, ни разочарования. Он осознавал себя пустым, выгоревшим дотла светильником, зря коптящим небо. Он устал от творящегося вокруг зла, несомого в этот мир жестокими детьми Аримана, разрушающими все на своем пути и нагло попирающими заветы Создателей. Творимые людьми злодеяния уже до краев наполнили черную чашу весов Митры, намного перевесив противоположную, почти пустую – белую. Весы справедливости покачнулись и начали настойчиво клониться в сторону гибели. Последний час Земли близился… – Никто из них не заслуживает спасения! – удрученно шептал жрец, настойчиво продираясь сквозь дождь и ветер.– Ни люди, ни грязные псы-мутанты, ни даже наши дети – Чистые, случайно пришедшие в этот мир. Проклятая, окаянная любовь – как часто нарушает она благой промысел богов, случайно или преднамеренно вмешиваясь в закономерный ход событий. Именно она породила народ лугару, а теперь возродила род Сокола, но сегодня я задавлю ее на корню, не позволив помешать тому, что должно случиться. Земле суждено погибнуть, ибо, лишь искоренив все прогнившее и порочное, можно начать жить сначала, с белого листа, начисто переписав судьбу вселенной. А посему любое совершенное мною злодеяние становится оправданным… Говоря откровенно, он сам никогда не верил в возможность свершения второго пророчества. Со дня смерти Дагмары и короля Матиаша, не оставившего после себя потомства, род Сокола считался прервавшимся. Прошло больше пятисот лет, и вот, на тебе, золотая роза лугару, дочь законных правителей Венгрии, возродилась снова, неся в себе все черты легендарных Корвинов: темные, почти черные глаза, светлые волосы и… еще кое-что, являвшееся строжайшей тайной, тщательно оберегаемой храмом Митры. Второе пророчество сбылось! И поэтому сейчас ему следовало поторопиться, чтобы не допустить осуществления еще и третьего, последнего из записанных Заратустрой пророчеств. К тому же там, где появляется женщина, уже не жди ничего хорошего, ибо с ее приходом в жизни всегда начинаются беспорядок и неразбериха, мешающие упорядоченному вращению колеса судьбы… Он криво ухмыльнулся, понимая – слишком многие назвали бы предательством то, что он намеревался сделать прямо сейчас. К счастью, никто об этом не узнает. Лугару неторопливы, а бушующая на улицах Будапешта стихия, похоже, действует заодно с ним… Пройдет еще немало часов, прежде чем отправленный Наставником посланец достигнет дома главы чалада [7] Чистых – благочестивого Калеба и передаст ему приказание Абадайи. А потом они вместе отправятся в усыпальницу Изгоя и нарушат сон подло предавшего свой народ воина, чтобы отправить его на встречу с дочерью Сокола. Но он знал, что они не успеют, ибо к тому времени ложе сереброволосого выродка окажется пустым, а сам он будет уже далеко отсюда… Погода ярилась напрасно, так и не сумев остановить фанатично настроенного путника. Он все-таки достиг желанной цели, добравшись до Палвёдской сталактитовой пещеры – самой большой по протяженности (длина ее более тысячи метров) и, безусловно, самой красивой из всех известных. В пещере, открытой для осмотра с начала апреля до конца октября, имелось электрическое освещение, а дорога была вымощена камнем. Впрочем, все эти подробности жреца не интересовали. Путешественник вынул из кармана своего пальто тяжелый медный ключ и отомкнул сваренную из стальных прутьев ограду, закрывающую вход в пещеру. Предусмотрительно оглянулся, но не обнаружил ни единой живой души – один лишь ветер протяжно завывал в темноте, уже сдавшись и даже не пытаясь воспрепятствовать зловещим замыслам одинокого путника. Жрец высокомерно усмехнулся и шагнул внутрь подземного лабиринта, хорошо ему знакомого. Не обращая внимания на окружающие его красоты, он торопливо преодолел экскурсионную часть пещеры, свободно передвигаясь среди причудливо свисающих с потолка сталактитов и не хуже кошки видя в царящей под землей непроглядной темноте. Могильную тишину пещеры нарушал частый стук капель, срывающихся с граней меловых наростов, кажущийся непомерно громким. Жрец проследовал в узкий боковой коридорчик и прикоснулся к стене, на первый взгляд выглядевшей абсолютно однородной и монолитной. Но, подчиняясь строго определенной череде нажатий, часть базальтовой плиты с тихим шорохом отъехала в сторону, открывая начинающийся за ней туннель – заброшенный и заросший пятнами зеленоватой плесени. Ничуть не испугавшись спертого воздуха и ловушек, возможно поджидающих его впереди, путник уверенно пошел вперед, осторожно ступая на некоторые из плит расчерченного на ровные квадраты пола и старательно избегая других – фальшивых, способных увлечь в глубину смертоносного провала. Пройдя через несколько многократно разветвившихся проходов, жрец Митры попал в округлое помещение, в центре которого покоился хрустальный саркофаг, плотно закрытый прозрачной крышкой. Температура в погребальной камере оказалась настолько низкой, что покрывающий ее стены иней не таял даже от теплых клубов дыхания, вырывающихся из-под опущенного капюшона пальто. Путник вынул из кармана небольшой сверток, сквозь полиэтилен которого просвечивали пачка денежных купюр, документы, билет на самолет да вороненое дуло пятнадцатизарядного пистолета «беретта», и положил его на пол возле саркофага. Он вытянул из-под постамента хрустального гроба длинный узкий меч и откинул холщовую тряпицу, оберегавшую оружие от сырости и мелового налета. Извлек клинок из ножен и мгновение просто стоял, молча любуясь волнистым, отсвечивающим холодным светом лезвием, еще наполненным страшной энергией Изгоя, не иссякшей даже за прошедшие двадцать пять лет. Вздрогнул от отвращения и небрежно бросил меч рядом с принесенным им пакетом. Клинок укоризненно звякнул… Жрец наклонился над выпуклой поверхностью саркофага, вглядываясь в помутневшее стекло. Он пробежался пальцами по панели управления, отключая камеру анабиоза и подавая команду начать процедуру пробуждения находящегося в ней человека. Струи теплого воздуха заполняли саркофаг, постепенно поднимая температуру тела того, кто провел в нем целую четверть века. Жрец испытующе всматривался в рассыпанные по изголовью длинные светлые волосы, острые скулы, высокий лоб и правильно очерченные бледные губы. Крышка консервационной камеры поднялась… Веки спящего в ней человека задрожали, готовясь распахнуться, жилка на шее мелко запульсировала, и тогда путник, ожидающий именно этого момента, наклонился над саркофагом и прошептал прямо в ухо пробуждающегося к жизни человека: – Найди ее, эту возрожденную дочь Сокола! – Он нервно впился своими кривыми, покрытыми густой шерстью пальцами в край саркофага.– Не дай ей спасти наш греховный, приговоренный к гибели мир. Она есть зло в чистейшем виде, несущее нам неисчислимые беды. Останови ее, убей ее!.. – Ба-а-а, какие люди в Голливуде! – преувеличенно радостно расшаркивался Игорь, гостеприимно распахивая дверь своей квартиры и пропуская нас с Галкой в тесную, обклеенную невзрачными обоями прихожую. – Сплошные звезды, а не люди! – кокетливо продолжила Галина, сбрасывая дубленку на его услужливо подставленные руки.– Поухаживаешь за дамами, хозяин? Рыжий диггер немедленно закивал и изобразил неловкую, гротескную пародию на светский поклон. Я неприязненно дернула уголком рта, наблюдая за его шутовскими ужимками. Определенно моя интуитивная антипатия к Игорю только усилилась. Он явно переигрывал, стараясь произвести на нас исключительно благоприятное впечатление. Подобное возможно лишь в двух случаях – либо мы зачем-то были ему очень нужны, либо предприимчивый парень изо всех сил стремился сойти за того, кем на самом деле не являлся. Я окинула беглым взглядом установленную в коридоре вешалку для одежды, на которой насчитала шесть мужских курток, и тут же вспомнила – команд вроде бы набиралось пять. Похоже, Игорь не врал, ждали только нас. – А кто шестой? – заинтересованно спросила я, проходя в комнату и щурясь от клубов плавающего в полутьме табачного дыма. Помещение еле освещал ночник под зеленым тканевым абажуром, придавая царящей в нем атмосфере ауру совсем не деловой интимности. Небрежная обстановка диггерской берлоги, показавшаяся мне омерзительнее жизни угнетенного российского рабочего накануне великой пролетарской революции, красноречиво подчеркивала калибр личности самого хозяина – ухватистого, жадноватого и немного неряшливого. Потертый шерстяной ковер производства фабрики «Красная ткачиха», тройка разнокалиберных, ветхих от старости кресел, колченогий журнальный столик, загроможденный донельзя захватанными пивными бокалами с отчетливыми отпечатками пальцев. Мечта криминалиста. На щербатую тарелку кучкой вывалено содержимое пары пакетиков – вяленые кальмары, а у дивана практически стоят заскорузлые носки, источая едкие миазмы, перебивающие даже густой сигаретный смог. Уютом тут и не пахло, ведь женщины в этом доме отродясь не водилось. Мне сразу стало понятно, что наш диггер придерживается закоренелой холостяцкой мудрости: «Лучше молоко в холодильнике, чем корова на кухне». – Девчонки!..– Навстречу нам поднялся высокий блондинистый парень, так и дышащий ядреным водочным перегаром.– С Новым годом! – Он с ходу попытался облапить Галку, но покачнулся и под дружный хохот всех собравшихся неловким кулем обвалился обратно в кресло. – Отвали, дебил! – протестующе взвизгнула моя подружка и, перешагнув через чьи-то длинные, протянутые поперек ковра ноги, вскарабкалась на колени к Стасу, сидящему в углу и ритмично покачивающему головой в такт льющейся из колонок музыке. Я прислушалась. Кто-то пел на венгерском красивым мужским баритоном – мягким, но чуть хрипловатым. Я удивленно приподняла брови, вникая в смысл песни, напоминающей лирическую балладу. Нам не прощают гордый нрав, Не разбирают: прав – не прав… Здесь зла нетронутый анклав, И все – враги. А коль ты просто человек, То счастья не найдешь вовек, Коротким станет твой забег, Себе – не лги. И бьют тут в глаз – отнюдь не в бровь, И ежедневно льется кровь, Чужим богам не прекословь, А прочь беги… Раз не даны тебе клыки, То с сильным драться – не с руки, Герои – просто дураки, У них – долги. Пред чьей-то совестью чужой, Перед отсроченной бедой, За то, что жизнь еще с тобой, Им – помоги. И может, через злобы лед Она незримо прорастет, Позвав в безудержный полет, Сквозь рев пурги. Тогда, назвав ее – любовь, Из пепла ты воскресни вновь, А о погибших – не злословь, Честь – береги… [8] Я невольно вздрогнула всем телом, переведя короткие четверостишия, огненными искрами впивающиеся в мою душу. Мне казалось, еще чуть-чуть – и я пойму, о чем же на самом деле поет этот незнакомый, определенно талантливый и самобытный, исполнитель. – Нравится? – насмешливо спросил Стас, бдительно следя за выражением моего лица.– Оригинально, правда? Не то что всякие там попсовые «муси-пуси»… – Еще бы,– согласно улыбнулась я, стараясь вести себя естественно и ничем не выдать своей настороженности.– Кто он? Там фоном посторонний шум идет, запись точно не студийная… – Эта улыбочка далась мне нелегко и вряд ли сошла бы за искреннюю, если бы не спасительная полутьма. Ну да, впрочем, от улыбок никому еще не становилось светлее, невзирая на клятвенные уверения всяких детских песенок – мол, проверено на слонах и маленьких улитках. – Я прошлым летом ездил на фестиваль нетрадиционной музыки в Будапеште.– Знаток венгерских достопримечательностей одной рукой легко приподнял кошечкой льнущую к нему Галку и склонился набок, выключая музыкальный центр. В комнате сразу стало тихо.– Они его каждый год проводят на одном из островков посреди Дуная, фестиваль поэтому даже так и называется «Сигет» [9]. А группа эта местная, пока еще малоизвестная – «Тайекозтато», что переводится как «Вестник». «Вестник»,– мысленно хмыкнула я.– Ой, чего-то шибко будоражащее послание он нам несет…» – А шестой – это я,– непоследовательно сменил тему парень, отвечая на мой вопрос.– Только я с вами не пойду, не тянет меня по подземельям шастать. Там,– он язвительно усмехнулся,– и шею сломать недолго. Зато информация моя верная, мне ее друзья прислали. Удивительно, но почему-то я чрезвычайно спокойно восприняла тогда его категорический отказ лезть в городские катакомбы, хотя, если разобраться, мы и собрались-то в диггерской квартире именно для обсуждения подробностей этого мероприятия. Спрашивается, какого рожна было нужно Стасу от нашего сборища, если сам он решил остаться в стороне? И если бы я в тот вечер чуть повнимательнее отнеслась к своим подсознательным ощущениям, то не проигнорировала бы подсказки интуиции, едва ли не кричавшей: «Он – врет! Он что-то замышляет!» – А не лучше ли на дискотеку свалить? – лениво предложил кто-то, чиркая зажигалкой. Диггер испуганно дернулся, беспомощно оглянулся на Стаса и зачастил убедительной скороговоркой: – Да вы что, ребята, это же экзотика! – Ага,– не сдавался его оппонент, – плавали, знаем. Я вот прошлым летом в погоне за этаким экстримом с парашютом прыгнул… – И как? – спросил Стас скептично, щелкнув пробкой раскупоренной пивной бутылки. – Как, как… – Рассказчик выдержал драматичную паузу, видимо смакуя дорогие его душе воспоминания.– Да вот так! Ощутил, из какого именно места жидкий адреналин выделяется… Мой рыжий поклонник демонстративно хихикнул. – Игорек! – вдруг бурно возопил пьяный блондин.– Диггер чертов! А есть ли они на самом деле под городом – подземелья-то твои? – Есть,– уверенно ответил хозяин квартиры, подмигивая мне с самым завлекающим видом.– Ох и люблю же я туда красивых девушек водить, блондинок – в Ночной дозор… – Смысл, вложенный в последние слова, казался более чем прозаическим. – Дозор – позор! – мстительно срифмовала Галка, утыкаясь носом в шею Стаса и мурлыча, словно кошка. Парни одобрительно заржали. – Так ты у нас, значит, исследователь со стажем? – без обиняков спросила я, опираясь на полированный шкаф с разболтанными дверками и эротично округляя бедро. Хотелось присесть, ибо гадостные последствия похмелья все еще шумели в моей голове, однако меня совсем не привлекал низкий диван, застеленный зачуханным, усеянным бурыми пятнами покрывалом. Хрен его знает, чем на этом диване занимались… И с кем… Но не обративший ни малейшего внимания на мою брезгливую гримасу Игорь хвастливо приосанился, откидывая за плечо свои африканские косички: – А то ж! Уже почитай лет десять, как подземными розысками занимаюсь… – И успешно? – поддела я насмешливым тоном. Самоуверенный диггер высокомерно надул губы. Я видела, по возрасту он моложе меня года на два-три, а поэтому пыжился все больше, старательно напуская на себя вид взрослого самостоятельного мужчины. – Это что, проверка интеллекта? – небрежно поинтересовался Стас, движением век приглушая блеск нездорово засветившихся глаз, а я почему-то впервые обратила внимание на его чересчур густые волосы, узкими бакенбардами спускающиеся к скулам. И еще этот непонятный запах, более резкий, чем обычный мужской пот, перебивающий даже аромат дорогого одеколона. Нет, остальные парни так не пахнут… – Не доверяешь нам, красавица? Или полагаешь – все диггеры по жизни простофили и неудачники? Я засекла, как напрягся Игорь, становясь похожим на туго натянутую струну. «Черт, да что здесь происходит? – вихрем пронеслось у меня в мозгу.– Нужно срочно разрядить обстановку…» – А почему бы и нет? – Я сложила губы бантиком, всем своим обликом недвусмысленно намекая: я блондинка, тупая кукла Барби.– Я вовсе не хочу заводить отношения с дураками или, что еще хуже, лезть в подземелье за компанию с тупыми маньяками. – Проверяй! – милостиво разрешил любитель венгерского фольклора, обменявшись с диггером скорым, донельзя облегченным взглядом. «Ситуация становится все интереснее,– подметила я.– Они явно действуют в сговоре, причем их совсем не интересуют другие парни. Что бы это значило?» – Да ладно, проехали! – Я постаралась замять возникшее недоразумение, переведя свои слова в шутку, но парни загалдели наперебой, требуя проверить Игорька на «вшивость». – Ну хорошо! – Я попросила листок бумаги и ручку, к месту вспомнив прикол, неделю назад поставивший на уши половину сотрудников нашего издательства.– Вставь нужные буквы.– Я проставила на листочке шесть точек и показала Игорю, предлагая отгадать слово. Даже не потрудившись подумать, с ходу рыжий диггер выдал абсолютно неприличное слово. – Неверно! – невозмутимо сообщила я.– Ты в пролете, милый. Восторженно ржущие парни находились на грани истерики... – Так нечестно! – возмутился уязвленный в самое сердце Игорек.– Требую помощь зала или звонок другу. – Да ради бога! – разрешила я, и листок с ребусом немедленно перекочевал в руки Стаса. – Фиаско,– спокойно произнес тот.– Задачка-то – раз плюнуть… «Похоже, мои подозрения подтвердились полностью: Стас – намного умнее и находчивее Игорька, а в их неизвестно зачем созданном тандеме именно он играет лидирующую роль. Ох и не нравится же он мне…» – Зато я – везунчик! – вознамерился реабилитироваться рыжий диггер, весьма смущенный бездарно проваленным тестом на сообразительность. – Правда? – изображая наивность, спросила я, решив обязательно разобраться в затеваемой дружками афере. А в том, что они замыслили нечто хитроумное, я теперь не сомневалась… – Видишь,– он хвастливо повел вокруг веснушчатыми руками,– квартирка-то на свои денежки куплена, на кровные, собственным горбом заработанные! – Неужели под землей можно найти что-то ценное? – искренне изумилась я.– Вроде все уже у нас вдоль и поперек перекопано… – Места подходящие знать надобно,– осклабился Игорь.– Вот,– он снял с полки шкафа толстую пластиковую папку и зашуршал прозрачными файлами,– это керенки, это екатеринки. Коллекционеры царские деньги хорошо берут. А в заброшенных подземных ходах можно и золотишком разжиться, и фарфором антикварным, и художественным литьем. Помню,– он разудало хохотнул, вкрадчиво беря меня за руку и притягивая к себе,– нашел я как-то дореволюционную купеческую захоронку. И чего там только заначено не оказалось… – Его пальцы осторожно переместились на мое бедро.– Пойдем в спальню, покажу кое-что интересное.– Глаза диггера маслено поблескивали, не отрываясь от моей груди.– Я там все самое ценное храню… – Ну ясно дело,– скабрезно фыркнул пьяный блондин,– чего только девке ни посулишь, чтобы в койку ее заманить… Игорь обиженно мотнул косицами: – Да я не вру! – Верю-верю.– Я гадливо сняла со своей ноги его навязчивые пальцы – гибкие, тонкие, напомнившие мне суетливо копошащиеся паучьи лапки.– В другой раз покажешь… Игорь нехотя отступил, глядя на меня все так же жадно. – Ну может, хватит уже баб лапать? – недовольно протянул чей-то грубоватый голос.– Чай, не за этим собрались! Вы это, оставьте обжимания на свободное от работы время, не фиг кислое с толстым смешивать... – А ведь и верно,– хлопнул себя по колену Стас, сгоняя недовольно скривившуюся Галку.– Прости, дорогая, труба зовет.– Он достал из кармана сложенный втрое листок бумаги, развернул и протянул мне: – Читай еще раз, образованная наша, а то я в этом швабском путаюсь постоянно… Я послушно пробежала взглядом по отпечатанному на принтере тексту, связно переводя с немецкого и сразу же зачитывая вслух: «Доводим до вашего сведения информацию об обнаружении достоверных данных, полностью подтвердивших факт состоявшегося побега трех военнопленных, приговоренных к трудовым работам на объекте NN города Свердловска. Зимой 1948 года рядовые Шульц, Аксман и унтерштурмфюрер Зальц, по донесениям контрразведки ранее причастные к деятельности научной организации «Аненербе» [10], совершили дерзкий побег, имея при себе некий предмет – изначально считавшийся личным, но позднее квалифицированный как секретный и чрезвычайно важный. Сбежавшим лицам удалось достичь подземных катакомб, расположенных непосредственно под жилой частью города. Операция по их поимке успехом не увенчалась. Вход в подземелье замуровали, таким образом полностью исключив возможность обратного выхода военнопленных на поверхность». – Откуда у тебя взялся этот документ? – поинтересовалась я у Стаса. Он лукаво усмехнулся: – Как говорит Игорек – места подходящие знать надобно! Есть у меня связи в Берлинском архиве, оттуда бумага и всплыла. А что, не внушает доверия? – Наоборот,– в тон ему ответила я.– Я где-то читала, что семейство Аксманов много лет занимало командные посты в рейхсканцелярии и даже имело отношение к созданию нацистской молодежной организации Гитлерюгенд. Сомневаюсь, что сбежавший на самом деле был просто рядовым… – Возможно,– иронично сморщился Стас, довольный моей проницательностью,– вполне возможно… Попадем в катакомбы – проверим! – Так,– взялся командовать Игорь, почувствовав себя в привычной стихии,– все в курсе новости о станции метро «Южная», возводящейся напротив Дворца спорта по улице Фрунзе? Парни лениво закивали. – Завтра в шесть вечера собираемся возле нее. Форма одежды по собственному разумению. Но предупреждаю: внизу стоит чертова холодина. Если привяжутся менты, то официальная версия такова: мы играем в Ночной дозор… – А на самом деле? – подпустила шпильку я. Диггер лучезарно улыбнулся: – А какая разница? – А такая,– схамила я, добавив всем известную скабрезность,– вот какая разница! Стас заржал, излишне громко и ненатурально восторженно. А я начала подозревать, что дело с этим Дозором может оказаться далеко не безобидным… – Ясно.– Один из присутствующих в комнате парней, невысокий, пухлый и круглолицый, старательно записывал в блокнот полученную информацию.– И насколько долго затянется наша операция, жратву с собой брать? – Да уж, воистину путь к сердцу мужчины лежит через его желудок! – презрительно рассмеялась я.– Он без провианта и полдня не выдержит. Пухлый покосился на меня с враждебным отвращением: – Если путь к сердцу мужчины лежит через желудок, то понятно – почему все бабы такие язвы! – Зато путь к сердцу женщины никогда лежать не должен! – игриво подмигнул Стас.– Настоящему мужику все по плечу: и бабы и подземелья… – Катакомбы – это вам не дамы, их гусарским наскоком не возьмешь,– убежденно парировала я, глядя на него в упор.– По своим ли силам осину ломите? Шатен недовольно стиснул челюсти, враждебно поигрывая узловато проступившими на них желваками: – Моя бы воля, так я бы вообще таких сомневающихся в нас баб в подземелье не приглашал. Но без тебя… – Он вдруг резко осекся, в его глазах промелькнул испуг. – А чья в том воля-то?! – пользуясь удачно подвернувшимся моментом, напирала я. К счастью, на нас почти не обращали внимания, засыпая Игорька вопросами, касавшимися экипировки и мер предосторожности, необходимых для безопасного пребывания под землей. Стас посмотрел на меня с непонятной ненавистью и с явным желанием убить. – Не твое дело,– неприязненно буркнул он, понимая, что выдал себя с головой. Но в следующий же миг черты его лица разгладились, обретая прежнее благодушное выражение.– Да это все Игорек чудит,– сладко пропел хитрец.– Он на тебя запал крепко, ну и пытается произвести впечатление. Смотри, Ева,– в его голосе проскользнула небрежно замаскированная под шутку угроза,– как бы с тобой чего необычного под землей не приключилось… Я сильно сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и призадумалась. Мне стало понятно: идея позвать нас в Дозор принадлежала вовсе не этим двум парням, а кому-то гораздо более умному, причем стоящему над ними обоими и к тому же основательно во мне заинтересованному. Вот и пришлось Стасу, за что-то изрядно меня ненавидящему, но до поры до времени вынужденному скрывать свои истинные чувства, собрать волю в комок да выполнять данное ему поручение. Вот только кем и зачем оно было дано? И какой смысл крылся за недосказанной фразой: «но без тебя…»? Для чего я им понадобилась на самом деле? Но, увы, правда об истинных целях затеянного Стасом похода пока оставалась скрытой за семью печатями, потому что даже самая большая правда всегда бессильна против маленькой лжи, если эта ложь устраивает всех! Их ловко придуманное вранье, похоже, волновало только меня, а потому я горела прямо-таки безумным желанием обязательно разобраться в сей непонятной, лихо закручивавшейся вокруг меня афере. А тот факт, что нас с Галкой намеренно втянули в знакомство с диггером и в импровизированный Ночной дозор, нынче стал уж слишком очевидным… Глава 5 Мужчина, при рождении получивший имя Рейнгольд фон Берг, открыл глаза, словно подернутые изморозью, настолько необычен был их цвет – светло-серый, с серебристым отливом. Несколько минут он бездумно смотрел на неровный потолок пещеры, испещренный крупными кристаллами желтоватого кварца, прислушиваясь к своим невнятным ощущениям… Он не понимал, кем является, где находится сейчас и почему попал в столь странное место. Поначалу он совсем не чувствовал своего тела, но потом его охватила ужасающая боль, вызванная ускорением кровотока в восстанавливающихся после анабиоза конечностях. Начинаясь в пальцах ног, горячая волна скачками поднималась по телу, распространяясь на каждый нерв и клетку, вызывая непроизвольное сокращение мышц, и в итоге вырвала негромкий стон из-за его плотно стиснутых зубов. Он рывком поднял голову, безжалостно отдирая пряди примерзших к подушке волос, и вскрикнул, но не от физической муки, а от куда более невыносимого душевного страдания, инициированного вернувшейся памятью. Он снова обрел себя, а вместе с тем повторно пережил в мыслях все выпавшие на его долю испытания… Согласно фамильным метрикам Рейн родился в тысяча девятьсот десятом году, в знаменитой немецкой семье фон Бергов, насчитывающей в своей длинной родословной немало выдающихся ученых, исследователей и путешественников. Его отец Эрнст фон Берг заведовал крупнейшей из кафедр Берлинского университета, посвятив жизнь антропологии, археологии и изучению древних религий. Профессор фон Берг принял участие в нескольких научных экспедициях, исследовавших самые отдаленные уголки мира и окутанных аурой строжайшей секретности. Женился он поздно, к вящему неудовольствию семьи выбрав себе в супруги не какую-нибудь почтенную арийскую девушку с безупречной репутацией, а полудикую венгерскую красавицу, с коей познакомился в одной из своих авантюрных поездок. К облегчению всех членов многочисленного семейства фон Бергов, так и не признавших брак Эрнста законным, девушка умерла вскоре после родов при весьма таинственных обстоятельствах, оставив после себя маленького сынишку – Рейна. Свою нестандартную внешность – очень высокий рост, бледную кожу и совершенно белые волосы – Рейнгольд унаследовал от матери, которую совершенно не помнил. Как ни странно это выглядело, но в доме не сохранилось ни одной ее фотографии, поэтому мальчику пришлось полагаться на слова отца, клявшегося, что в их роду лишь одна иноземка Ханна имела такие прямые светлые волосы, бледную кожу и гипнотический взгляд прозрачных, словно родниковая вода, глаз. Сверстников Рейн чурался, недолюбливая задиристых мальчишек за издевательские насмешки над его броской внешностью. Они так и не приняли юного фон Берга в свою компанию, с некоторой завистью прозвав того «привидением». Впрочем, на самого Рейна это не производило никакого впечатления. Все свободное время он проводил за книгами, с отроческих лет поражая отца четкостью мышления, талантом к точным наукам, мелодичностью голоса с ярко выраженными вокальными данными и склонностью к языкам, дающимся ему с необычайной легкостью. Рейн рос воистину необыкновенным ребенком. И лишь одно явление немного омрачало пору его безоблачного детства – странные провалы в памяти, преследовавшие тихого долговязого мальчишку, да редкие приступы ночного сомнамбулизма, заводившие Рейна то на крышу родового имения, то и вовсе на узкие улочки близлежащего городка. Эти не поддающиеся логическому обоснованию вылазки всегда заканчивались сильными головными болями, многочисленными обильно кровоточащими ссадинами и порезами, да еще полнейшей неспособностью вспомнить о том, где именно он был и что делал. Отец сердито хмурил брови и торопился увести сына домой. К счастью, с достижением половозрелого возраста лунатизм Рейна заметно поутих, постепенно сойдя на нет. Его спокойная жизнь закончилась в тысяча девятьсот тридцатом году, когда отец отвез двадцатилетнего Рейна в Будапешт, намереваясь познакомить с родственниками матери. Сначала, собственными глазами увидев представленных ему удивительных существ, совершенно не верящий в сказки и всевозможные предрассудки юноша испытал настоящий шок, чуть не доведший его до умопомрачения. Но все же он хоть и с заметным усилием, но справился-таки с обуревавшими его эмоциями, правда с трудом принимая открывшуюся ему истину, ибо истина сия оказалась более чем ужасна… А вскоре началась кровавая война, развязанная оголтелым нацистом Адольфом Гитлером. Профессор Эрнст фон Берг, не пожелавший поделиться совершенными им открытиями с курируемой рейхом группой «Аненербе», собравшей под свое крыло самых безумных мистиков и парапсихологов, сгинул в застенках гестапо. Оставшийся сиротой Рейнгольд попал под покровительство своего дальнего родственника Константина фон Нейрата, водившего близкое знакомство с фюрером, а потому юношу, у которого к тому времени были сильнейшие проблемы со здоровьем (у Рейна обнаружили рак крови), оставили в покое, милостиво предоставив возможность тихо умереть в фамильном поместье под Веймаром. Возможно, причиной его неизлечимого заболевания стало подорванное в Венгрии душевное равновесие, а возможно – и какая-то подцепленная там зараза, доселе неведомая передовой немецкой медицине. Врачи сокрушенно разводили руками, признавая собственное бессилие. Семья списала состояние Рейна на дурную наследственность, доставшуюся ему от матери, и предпочла забыть о медленно угасающем юноше, навсегда вычеркнув его из своей памяти и фамильных метрик. Не отступился от больного фон Берга лишь один Константин, принимавший в нем самое горячее участие. Кстати, именно он и познакомил Рейна с молодым, но уже скандально известным генетиком – доктором Йозефом Менгеле, проводившим немыслимые в своей бесчеловечности опыты над узниками нацистских концлагерей. В тысяча девятьсот сорок третьем году, когда поражение Германии стало уже очевидным, Менгеле предложил доживающему последние дни Рейну добровольно принять участие в секретном эксперименте. Смысл его заключался в переливании крови подопытному от противоестественного создания, сам факт существования коего не укладывался ни в какие научно объяснимые рамки. Объективно рассудив, что терять ему уже нечего, Рейн согласился… Их насчитывалось почти пять сотен – молодых, идеально здоровых мужчин и женщин, преимущественно русских, румын и венгров, набранных доктором Менгеле в концлагере «Оберзальцах», проходившем в документах СС под названием «образцовая колония для научных исследований». Йозеф так и не открыл, из каких неведомых источников получил он кровь, вводимую подопытным, но ходили неясные слухи, будто бы он стремился создать бессмертных, ведь именно этим качеством якобы обладал исходный образец, так и оставшийся Рейну неизвестным. Впрочем, позднее он сам обо всем догадался, но было уже поздно… Из пятисот подопытных, получивших инъекцию странной крови, к завершению эксперимента уцелело не более восьмидесяти. Среди них оказался и сам Рейн, не только полностью исцелившийся от рака, но и обретший новые, совершенно немыслимые качества. Впрочем, нечто подобное приобрели и остальные выжившие, хотя проявились они у всех по-разному. Одни стали телепатами, способными легко читать человеческие мысли, другие получили чудовищную силу, третьи обросли острыми костяными выступами. Но способность к трансформации своей физической оболочки получили все без исключения. Именно тогда Рейнгольд, притягивающий к себе разряды статического электричества, а потому способный управлять погодными явлениями, и познал обновленную, истинную сущность своего имени. Он стал Рейном – Воином дождя, идущим по воде убийцей, способным противостоять любому оружию. В секретной лаборатории Менгеле он познакомился с румыном по фамилии Логан и его прекрасной сестрой Людвигой, которая пробудила в холодном сердце возрожденного немца доселе неведомое ему чувство – чувство страстной любви к женщине… А затем начался исход немцев из Германии. Проигравшие войну фашисты спешно бежали в Аргентину и Бразилию, вывозя из агонизирующей страны награбленные богатства и имущество, а также ученых – лучшие умы нации. Рейн не относился к числу заключенных, да к тому же имел значимых покровителей и влиятельных, хоть и отказавшихся от него, родственников. Он получил официальное приглашение перебраться в Новый Швабеленд – как образец одного из величайших достижений современной науки, таящий в себе секрет столь желанного, но пока так и оставшегося недостижимым для людей бессмертия. Однако фон Берг понимал – его новые друзья, пребывающие в унизительном статусе простого лабораторного материала, не имеют столь заманчивого будущего и обречены на мучительную смерть под скальпелем прозектора. Он никогда не смог бы безучастно наблюдать гибель красавицы Людвиги, бесспорно достойной иной, куда лучшей участи. А потому, пользуясь оказанным ему доверием, Рейн организовал массовый побег, спасая жизни своих друзей и выводя любимую девушку из жуткого вивария доктора Менгеле. Так он стал предателем в первый раз, предав своих соотечественников ради спасения, по сути, мутантов. Дерзкий побег удался. Спасаясь от наступающих им на пятки агентов СС, возглавляемые фон Бергом беглецы укрылись в Венгрии. Тамошняя родня Рейна приняла их весьма холодно. Ведь он-то уже прекрасно осознал, чья кровь вернула ему жизнь, попутно породив несколько десятков чрезвычайно опасных мутантов, сейчас неистово защищающих свое право на выживание. Пришлые вели себя излишне вызывающе, незаконно требуя часть исконной территории хозяев Будапешта. Послушавшись отнюдь не чужого для их семьи Рейна, те согласились и выделили мутантам более молодую часть города – Пешт, а сами же остались в его старой половине – Буде, где находились и священные развалины древнеримского Аквинка. Голубая лента Дуная разделила два рода, две стаи, два чалада – первый из которых дал жизнь второму, пусть и невольно. И вот, на несколько последующих лет, между ними установилось некое подобие шаткого перемирия, старательно соблюдаемого и поддерживаемого. До тех самых пор, пока в игру не вступила слепая любовь, сметающая все на своем пути и разрушающая любые препятствия... Любовь – уже неоднократно ставившая этот мир на грань катастрофы. До того как познакомиться с его отцом – Эрнстом, мать Рейна состояла в браке с мужчиной по имени Янош Фаркаш [11], несшим в себе каплю крови королевского рода Сокола. Он скончался очень рано, оставив Ханну молодой вдовой с сыном Белой на руках. Рейн так и не сумел выяснить, при каких именно обстоятельствах его будущая мать познакомилась с аристократичным немецким археологом и почему согласилась выйти за него замуж именно по венгерскому обряду, а затем оставила малолетнего сына от первого брака на попечение родственников и уехала в Германию. Но, так или иначе, именно к своему сводному брату – Беле Фаркашу, занимавшему весьма высокое социальное положение в запутанной иерархии закрытой будапештской общины, и обратился молодой фон Берг, умоляя о защите и крове над головой. Возможно, Бела и не стал бы прислушиваться к речам совершенно ненужного его семье полукровки, но как мог он отказать в просьбе сестре Логана – Людвиге, жалобно взиравшей на него прекрасными голубыми глазами? Бела полюбил ее с первого взгляда, точно так же, как и Людвига с первого взгляда полюбила Белу… Некоторое время им удавалось вполне успешно скрывать свою страсть от всех, пользуясь молчаливым пособничеством преданного Рейна, разрывавшегося между заботой о счастье любимой девушки и благодарностью к принявшему его родичу. Иногда чистая, идущая от сердца любовь принимает довольно странную форму, подобную той, что воспевается в балладах и не умирает в веках. Рейн осознал – Людвига выбрала не его, не сумев устоять перед необузданной силой захватившей ее любви. Так имел ли он право в чем-то обвинять беззащитную девушку, весьма недолго дарившую ему свою благосклонность – только до тех пор, пока она не повстречала настоящего возлюбленного, ниспосланного ей судьбой? Нет, Рейн не винил ее ни в чем, старательно оберегая хрупкое счастье двух самых дорогих для него людей. То же, что произошло дальше, навсегда запечатлелось в душе отвергнутого влюбленного, наполняя ее непроходящим ужасом и отчаянием… Стоял теплый осенний вечер, представлявший собой одно из последних мгновений тишины и сонного забытья, предшествовавших наступлению дождливой и слякотной зимы. Огонь мирно бился в зеве мраморного камина, лениво пожирая золотистые липовые дрова, при сгорании испускающие тонкий медовый аромат. Аромат уходящей любви… Длинные пальцы Рейна бережно ласкали изящный гриф черной испанской гитары, извлекая из ее струн нежные, похожие на всхлипы звуки, идеально гармонирующие со светлой грустью, царившей в его душе. Скупой на откровения и неохотно идущий на сближение с кем-либо, он привык изливать свои эмоции в стихах и песнях, получив уважительное прозвище «Певец любви и правды». Поставив на каминную решетку обутую в высокий сапог ногу, Рейн положил на свое колено изогнутый бок гитары, разительно напоминающий волшебную линию стройного бедра его возлюбленной. О да, на этих коленях она тоже когда-то лежала, но это длилось так недолго… Никогда уже впредь не вкусит он сладости ее алых губ, не приникнет поцелуями к ее распущенным светлым кудрям, струящимся небрежной волной и отливающим чистейшим серебром. Нынче Людвига принадлежит другому… Нет, он не роптал. Он стойко перенес потерю любви, пообещав самому себе: «Я ни за что не опущусь до зависти, ненависти или мести!» Он навсегда останется их другом – оберегающим и хранящим то, что ему не досталось. Ангелом, оберегающим их любовь… Он не захотел покарать и убить брата Белу, укравшего у него сердце любимой девушки. Он не захотел причинять боль самой Людвиге, а значит, Рейн любил ее намного сильнее… Плакали сгорающие в огне дрова, источая капли душистой янтарной смолы. Заунывно плакала гитара, рождая мелодию несостоявшейся любви, плакала душа поэта, изливаясь в проникновенных строках, передающих всю красоту и возвышенность его добровольной жертвы. Следы цепочкой на снегу… И вот уже, не чуя лап, Я от судьбы своей бегу, Себе признаться не могу: Что ранен я, что нынче слаб. А за спиной все громче вой, И злобно щелкают клыки, Беги, вожак, не то с тобой Легко расправится другой, И помни – все вокруг враги. Свой главный бой я проиграл, И проигрыш тот невосполним, Я кровью землю замарал, Но слез из глаз не выжимал, А что она?.. Она – с другим… Мы все обмануты не раз, Кто обмануться сам мечтал, Наивной парой нежных фраз, Случайной сменой лунных фаз Беспечно стерт любви накал. О, женщины, вам имя – ложь! Как хрупок вашей страсти лед, Разлука – шерсть мне не ерошь, И так сжимает сердце дрожь, Боль из души веревки вьет… А помнишь, прошлою весной, Ты в вечной верности клялась… На хвойном ложе под сосной Любовный мне дарила вой… Другому – нынче отдалась. А он – способен так любить? До слепоты, до глухоты… Кого в разрыве нам винить? Поддался я… не смог убить Того, кого так любишь ты… И вот бегу, не чуя лап… Теряю жизнь, теряю кровь, Силен ли тот, кто духом слаб, Кто предан, будто жалкий раб? Но в ком еще жива любовь… А кровь из этих страшных ран Цветком душистым по весне Вдруг прорастет, презрев обман, И вновь, неся любви дурман, К тебе придет. Но лишь – во сне… Внезапно дверь комнаты широко распахнулась. От неожиданности Рейн уронил гитару, чуть не угодившую в огонь. С протяжным стоном лопнула разорвавшаяся струна. На пороге стоял Бела Фаркаш… – Они нас выследили! – надрывно закричал он, напугав Рейна своими панически расширенными зрачками, огромными, словно два озера страха и горя.– Логан все знает! Рейн вскочил, хватаясь за клинок, лежащий на полу подле его стула. – Что с Людвигой? – Она в порядке! – Бела пошатывающейся походкой подошел к столу, взял графин с вином и начал жадно пить прямо из горлышка, не ощущая ни крепости, ни вкуса изысканного напитка.– Пока в порядке. Но ищейки Логана взяли наш след и уже не отступятся… Рейн задумчиво теребил свой гладковыбритый подбородок… – Брат,– в голосе Белы проскользнула нотка надежды,– может, ты поговоришь с Логаном и все ему объяснишь? Он тебя уважает, и если к кому-то и прислушается, то лишь к тебе… – Бесполезно,– негодующе мотнул волосами Рейн.– Глава чалада Падших ненавидит вас – Чистых. Ведь это ваша кровь сделала нас уродами и мутантами, навсегда вычеркнув из мира нормальных людей! Логан намеренно видит в жизни только черный и белый цвета, он и знать не хочет о существовании чего-то другого, не укладывающегося в его принципы. Если он и совершает какие-то милосердные поступки, то делает это по-своему. Он даже добро – причиняет, а справедливость – наносит… Бела обреченно поник головой: – Тогда мы попали в западню. Людвига ждет ребенка… – Ребенка? – гневно закричал не поверивший своим ушам Рейн.– Ребенка?! Да как ты посмел подвергнуть ее такой страшной опасности? – Он смотрел на брата с презрением.– Как мог ты обойтись с ней столь неосмотрительно и эгоистично? Ты… – Он хотел добавить «похотливое животное», но сдержался, здраво рассудив, что оскорбления ничего уже не исправят. Фаркаш виновато отвернулся: – Мы встречались слишком редко,– сбивчиво лепетал он, пытаясь оправдаться,– а потому напрочь забыли об осторожности… Рейн одарил старшего брата повторным, еще более уничижительным взглядом. Да-а-а, уж он-то сам относился к благополучию Людвиги куда как бережнее… – Твои уже знают? – напрямую спросил он, имея в виду стаю Чистых. – Да,– вынужденно признался Бела.– Логан выследил нас с Людвигой и стал свидетелем последнего свидания. А затем он обратил внимание на ее недомогание и сделал правильные выводы...– Голос незадачливого влюбленного охрип от тщетно скрываемых слез.– Он встретился с нашим старейшиной Калебом... – Дьявол! – бессильно сжимая кулаки, завопил Рейн, исступленно пиная каминную решетку. Рой искр взметнулся из огня, окрасив светлые глаза мужчины в цвет свежей крови.– При заключении мира Калеб раз и навсегда категорически запретил смешивать кровь двух чаладов. А Калеба невозможно разжалобить! – Нам конец! – потерянно схватился за голову Бела.– Людвиге удалось сбежать от охранников брата, но теперь обе ранее враждующие стаи объединились и идут по нашему следу. И Чистые и Падшие считают,– Фаркаш захохотал как безумный, оседая на пол,– что мы должны умереть… – Тише,– Рейн заботливо помог брату подняться, ободряюще обнимая его за плечи,– я этого не допущу! – Ты нам поможешь? Спасешь Людвигу и ребенка? – Черные глаза Белы смотрели так доверчиво.– Пожалуйста, брат… Губы Рейна искривила печальная усмешка. – Помогу.– В нем боролись любовь и горе.– Клянусь спасти жизнь вашего ребенка, даже если мне придется отдать за нее свою! Оставаться в Венгрии стало небезопасно, но возвращаться в Германию тоже не имело никакого смысла. И тогда Рейн выбрал Россию. Они смогли купить билеты на поезд и незаметно покинули Будапешт. Они прятались и скрывались несколько месяцев, а потом у Людвиги начались роды, и беглецам пришлось обратиться за медицинской помощью. Их выследили и нашли очень быстро. Рейн сражался, спасая не себя, а Людвигу и ее новорожденную дочку. Но способен ли один, даже называемый Воином дождя и считающийся непобедимым, противостоять многим? Рейн дорого отплатил за жизни беспощадно убитых Людвиги и Белы, уничтожив десятки тех, кто еще недавно являлся его родственниками и друзьями. Так он стал предателем во второй раз… Его схватили. Рейн собственными глазами видел трупы погибших влюбленных, защитить которых он так и не смог, но не знал, какая же участь постигла их новорожденную дочку. Он скорбел, в глубине души кровавыми слезами оплакивая прекрасную Людвигу и крохотную малышку, вырванную из его рук. Но внешне Рейн оставался абсолютно безучастным, мрачно сжимая помертвевшие губы и не опуская обличающего взора холодных глаз. Беспощадного, проклинающего, мстительного взора, даже без слов наводившего тихий ужас на всех вокруг него… Его судил объединенный совет двух чаладов и приговорил к смертной казни. Отныне он не принадлежал ни к одному из народов и получил прозвище Изгой – проклятый выродок, проливший кровь своих сородичей. Но в тот самый момент, когда все уже казалось решенным окончательно, за Рейна неожиданно вступились жрецы Митры, предложив заменить смертную казнь на долгий искусственный сон под сводами сталактитовой пещеры. Древние имели свои связи во внешнем мире и сумели достать экспериментальное, идеально подошедшее для их целей оборудование. Изгою не дали ни малейшей гарантии выживания, да, впрочем, его согласия никто и не спрашивал. Но перед тем как погрузить в анабиоз, с Изгоя взяли нерушимую клятву – если осужденного однажды простят и вернут к жизни, то он беспрекословно выполнит порученное ему задание. Рейн дал слово… Последним, что он запомнил, стали скорбно склоненные над его саркофагом морды Древних – великих жрецов Митры, страшные и мохнатые. А затем проклятого смертника окутал могильный холод, жуткий и колючий, пронизывающий до самых костей и повелительно напевающий: – Спи, спи… Веки Рейна сомкнулись… Изгой поднял голову с подушки, с болью отрывая примерзшие к ней волосы и кривясь от неприятного покалывания в затекших мышцах. Интересно, сколько времени он спал? Прозрачную крышку камеры для анабиоза покрывал толстый слой пыли, но его одежда, упакованная в герметично запаянный пластик, осталась безупречно чистой и свежей. Рейн неторопливо оделся, испытывая нарастающее чувство голода и вспоминая местоположение небольшого кафе, где он по своей давней привычке частенько обедал ранее. Ну тогда, до всех приключившихся с ним невзгод… Он подхватил любимый меч и, легко совершив несколько пробных выпадов, вложил его в подвешенные на поясе ножны. Полностью пробудившееся тело повиновалось Рейну безукоризненно, ничуть не утратив прежней гибкости и силы. Вот только оставленное ему огнестрельное оружие выглядело абсолютно незнакомым, буквально ошеломив непривычно изящными обтекаемыми формами. Впрочем, по принципу устройства оно оказалось ничуть не сложнее доброго старого немецкого люгера. Рейн засунул в карман белого плаща документы и внушительную пачку денег, пообещав себе разобраться с ними чуть позднее. Он шокированно расширил глаза, прочитав указанную на авиабилете дату – третье января две тысячи десятого года. Выходит, он проспал целых двадцать пять лет! Изгой взволнованно присвистнул, заметив выведенное на пыли слово: «Сегодня!» Позаботившийся о нем доброжелатель оставил Рейну и его фамильный серебряный перстень, удивляющий необычным рисунком, нанесенным на его поверхность,– снежинкой, помещенной в центр спирали, и прежний наручный хронометр, швейцарский, подаренный еще отцом. Золотая безделушка оказалась заведенной и сейчас исправно тикала, отмеривая минуты и секунды его новой жизни. Приглядевшись, Рейн понял – самолет вылетает ровно через четыре часа. Изгою следовало поспешить. «Значит, так,– решил Рейн,– сначала ужин в кафе, а дальше – в аэропорт». Он развернулся на каблуках и покинул пещеру, даже не бросив прощального взгляда на убежище, столь долго служившее ему приютом. Воин дождя прекрасно запомнил нашептанное ему задание, хотя и не разглядел произносящего слова жреца. Но разве это имело какое-то значение? Рейн торопился… На следующий день снегопад резко усилился, а столбик температуры застыл, будто вкопанный, остановившись в районе минус трех градусов по Цельсию и радуя нас неожиданной оттепелью. Снег валил стеной, успешно противодействуя и свету включенных фар и жалким потугам автомобильных «дворников». Я скормила проигрывателю диск с записью последнего альбома Сезарии Эворы и немного сдвинула связанную из ангорки полоску, прикрывающую уши. Скрученные в компактный узел волосы отягощали мой затылок. Сильно начерненные ресницы и малиновая помада на губах повторяли цвета теплой синтепоновой курточки. Я приподнялась, удовлетворенно разглядывая свое лицо в зеркале заднего вида. Не бывает некрасивых женщин! Просто есть женщины, еще не научившиеся правильно пользоваться своей красотой… Я снова душою проста — Как гладь беспредельного моря, Ведь смыты волною с листа Слова откровений и горя. Любовь из подводных глубин На берег всплывает пугливо, Нас к счастью ведет путь один — Иди, босоногая дива! Салон автомобиля заполнила чудесная песня, что с волнующей хрипотцой пела Сезария, удивительно гармонично сплетая свой чарующий голос с завораживающими переливами гавайской гитары. Мою душу наполнила смутная тоска по свету далеких звезд, вызванная одиночеством и ожиданием новой, настоящей любви. Я почти физически ощутила приближение чего-то светлого, не присущего нашему погрязшему в пошлости миру… Но тут Галка, совершенно не воспринимающая эту португальскую певицу, зато фанатично обожающая Диму Билана, пренебрежительно наморщила нос и убавила громкость. Я саркастично фукнула сквозь зубы. Одни предпочитают слушать музыку, напрочь забивающую ритм жизни, а другие ту, которая делает его еще отчетливее. – Ну и погодка, мать ее! – занудно брюзжала клещом вцепившаяся в руль Галина.– Хороший хозяин собаку на улицу не выгонит. Нормальные люди сейчас дома у телика сидят, матч «Локомотива» с «Зенитом» смотрят… – Фантазерка, паровоз с фотоаппаратом играть не могут,– проказливо хихикнула я, желая немного развеять ее мрачные мысли, даже невзирая на то, что у меня самой кошки на душе скребли от какого-то нехорошего предчувствия. – Ну хохми-хохми, скрашивай нам дорогу,– хмуро откликнулась подружка.– Или все же обратно повернем, пока не поздно? – Вот так дела! – критически хмыкнула я.– А не ты ли сама, с флагами и песнями, меня на эту игру поехать сагитировала? – Я! – кисло подтвердила Галка, прибавляя скорости.– Но уже передумала… – Почему? – недоуменно вздернула брови я. – Страшно,– нехотя созналась она, нервно подергивая щекой.– Не понарошку, а действительно страшно! Витает сегодня в воздухе нечто такое,– она неопределенно прищелкнула пальцами,– опасное, ни фига не сказочное и не новогоднее... Я промолчала, не найдя подходящих слов, способных опровергнуть столь дикое заявление. Я тоже подмечала это навязчивое угрюмое оцепенение, нависшее над испуганно затаившимся городом, ждущим прихода чего-то древнего и мистического. Так ведет себя попавшая в паутину муха, обреченно предчувствующая приближение голодного паука, проснувшегося от многолетней спячки и вышедшего на охоту… «Дозор,– вдруг дошло до меня.– Ночной дозор! Это же не наша игра, это фикция, а мы в ней – всего лишь пешки… Но кто тогда призван стать главными игроками?..» На улице стемнело. Проезжая часть казалась бесконечным черным тоннелем, уходящим куда-то в пустоту и смутно освещенным ненадежно-переливчатым светом галогенных вывесок над витринами магазинов. Впрочем, эта часть города являлась более старой, удаленной от центрального проспекта, а поэтому здесь почти не попадались шикарные бутики и, следовательно, было намного темнее и тише. Город то ли вымер, то ли отсыпался впрок, устав от затяжной праздничной гулянки. Мы чувствовали себя крайне неуютно, из окна машины наблюдая проплывающие мимо нас безликие серые стены домов, еще вчера казавшиеся столь привычными и надежными. Я вдруг ощутила – сама реальность непредсказуемо утратила свои нормальные очертания, приобретая налет зыбкой инфернальной мистичности, идущей вразрез с приземленным человеческим мышлением и разбивая его на мириады крохотных алмазных осколков. Осколков иных, абсолютно чуждых нам миров, лежащих за гранью бытия. А наш город выступал в качестве некоего пропускного шлюза, на краткий миг связавшего меня и то, что просыпалось, мучительно прорываясь сквозь барьер веков и вновь становясь явью. Город ждал… А вместе с ним ждала и я… Снег перемешивался с дождем, толстым слоем облепляя прогнувшиеся под его тяжестью ветви деревьев. Жилые кварталы одевались в белые маскировочные халаты, пытаясь укрыться, спрятаться от подкрадывающегося извне хищника, способного сожрать всех и вся. И в этой зыбкой белизне проглядывало что-то невыразимо траурное, обреченное… «Черт,– беззвучно ругалась я, потрясенная происходящей с Екатеринбургом метаморфозой.– Да что же это такое? Похоже, погода сбрендила окончательно, наслушавшись разговоров о глобальном потеплении...» Внезапно я различила высокую мужскую фигуру, неподвижно стоящую посередине дороги и возникшую словно бы из ниоткуда. Я ошарашенно моргнула, надеясь – вот сейчас странное видение пропадет, но оно не исчезало. Наша машина неслась прямо на незнакомца, почти незаметного за снеговой завесой. Его бледное лицо, длинные, свободно распущенные по плечам серебристые волосы и белый кожаный плащ идеально сливались с разбушевавшейся природной стихией, становясь ее неотъемлемой частью. Я еще успела заметить его бескровные губы и совершенно пустые прозрачные глаза – светло-серые, словно подтаявший речной лед. И единственным ярким мазком, который резанул мне по глазам, был невозможно красивый обнаженный меч с волнистым лезвием, зажатый в руке этой фантасмагоричной мужской фигуры и полыхающий ослепительным светом… – Проснись! – острый, словно бритва, голос полоснул требовательным призывом, вызывая неконтролируемый ужас и дрожь узнавания чего-то привычного, просто временно затерявшегося в недрах памяти. Я так и не поняла, на каком именно языке он прозвучал, но ощутила болезненное покалывание в кончиках пальцев, постепенно распространившееся на все мое тело.– Проснись… До белоснежной фигуры оставалась жалкая пара метров… – Галка,– истошно заорала я,– мужик по курсу машины!.. – Ты че?! – визгливо хохотнула подруга, протестующе тряся пергидролевой челкой.– Дорого же! Ни один патентованный красавчик, включая симпатяшку Билана, столько не стоит… – Блин, щас ведь собьем! – Я схватилась за руль «феррари» и крутанула его в сторону. Автомобиль вильнул вбок, чуть не зацепив даже не потрудившегося шелохнуться незнакомца, проводившего нас пустым, ничего не выражающим взглядом… – Тебе жить надоело? – сердито поинтересовалась хорошо приложившаяся лбом о приборную панель подруга, потирая назревающую шишку.– Ты чего на руль, как на любовника, кидаешься? – Мы же его чуть не задавили! – Я ощущала противную струйку липкого пота, сбегающего у меня между лопаток.– Садись потом в тюрьму за какого-то умалишенного… – Да за кого? – недоверчиво хмыкнула Галина, поворачивая голову назад и старательно щурясь.– Там же никого нет. Тебе померещилось. Я оглянулась… Дорога была девственно-чиста и пуста, если не считать воды и снега. Но я все-таки пребывала в состоянии стопроцентной уверенности – он стоял именно там, этот похожий на манекен мужчина, словно слепленный из холода и равнодушия. Я не могла ошибиться – воин с мечом просто исчез так же загадочно, как и появился… Интересно, и кого это он пытался пробудить столь необычным способом, посылая свой безмолвный жгучий приказ – город или… меня? Я уговорила Галку не парковаться непосредственно возле самой строящейся станции метрополитена, а оставить машину чуть поодаль – в неприметном уютном дворике, расположенном среди однотипных кирпичных пятиэтажек. Сама не ведаю, какими соображениями я тогда руководствовалась, но внезапно давшая знать о себе интуиция властно подсказывала – нужно обеспечить скрытый путь к отступлению, утаив его от любопытных глаз. Вдруг да пригодится… Возле составленного из бетонных плит забора, огораживающего стройку, топталось человек восемь парней, беззлобно переругивающихся, покуривающих «Мальборо» и неторопливо попивающих пиво. Одинокий лучик фонарика, подвешенного у кого-то на шее, метался по сторонам, рывками высвечивая то пижонистые рюкзаки австрийского производства, то модные горнолыжные комбинезоны. Судя по доносящемуся от компании смеху, задуманная операция уже заметно утратила свой первоначальный статус грандиозной экспедиции к центру земли и превратилась в несерьезную вылазку, способную заинтересовать лишь неискушенных малолеток. Да и народу сегодня пришло гораздо меньше, чем планировалось изначально. Я обшарила взглядом собравшихся, отмечая и их дорогую одежду, и полнейшее отсутствие оружия. «Хоть бы ножи с собой взяли»,– мысль возникла спонтанно, поначалу показавшись мне совершенно неуместной. Но внезапно я поняла: там, куда мы собираемся спуститься, нас поджидает страшная опасность, и коснется она в первую очередь тех, кто окажется рядом со мной. Следовало немедленно отговорить дурачков от рискованного предприятия или хотя бы как-то отдалить их от себя… Я даже хотела повернуть обратно, но не успела – нас заметили. – А эти-то фифы на фига, спрашивается, приперлись? – нахально осведомился невысокий худощавый парень, едва достающий мне до плеча.– Только телок нам и не хватало… – Такие девки, и без оружия! – гоготнул кто-то.– Видно, не трусливые… – А может, у них имеется что-нибудь огнестрельное, колющее, режущее? – издевательски предположил мелкий.– А? – Режущее, точно, есть – стринги! – негромко буркнула я, но меня услышали. Парни оживленно захихикали. – С бабами – оно и теплее и веселее! – заметно взбодрился черноглазый брюнет, смазливый и благоухающий французским одеколоном.– Привет, цыпочки! – Послать бы их куда… – шипел плюгавый женоненавистник, строя из себя делового перца. – Можно в космос,– посоветовала я, вплотную подходя к расфуфыренной компании,– это и далеко, и вполне прилично. Брюнет одобрительно улыбнулся и томно причмокнул губами, раздевая меня взглядом. Я небрежно дернула плечом. «И как это мужики не понимают, что слова «мачо» и «чмо» практически ничем не отличаются одно от другого? А по смыслу – тем более…» – мысленно усмехнулась я. – Галочка! – радостно осклабился давешний навязчивый блондин, сегодня трезвый как стеклышко.– А поехали потом ко мне… – Пиво пить! – с пошлым намеком протянул другой, тот самый пухлый крепыш, который выспрашивал у Игоря про сухой паек. – Чрезмерное употребление пива вредно, ибо может привести к беременности! – серьезно сообщила я, вступая в круг света. – Ой, Влад, это она про тебя! – глумливо заржал блондин, тыкая пальцем в выпуклый животик товарища. Похоже, он не уловил всей иронии моего намека, предназначенного Галине.– Точно, про тебя! Влад посмотрел на меня будто на таракана. – Молчала бы ты,– неприязненно процедил он,– пока домой не выпроводили… – А что мне дома делать? – иронично усмехнулась я.– Я с вами хочу, мне мальчики нравятся… – Светленькие или темненькие? – немного оттаял Влад, зацепляясь большими пальцами за карманы своей куртки и принимая горделивую позу. – Умненькие! – Я передразнила его заискивающую интонацию.– Но вам это не грозит! – Ах ты… – Упитанный Влад оскорбленно взмахнул кулаком, целясь мне в лицо. Я отклонилась, но недостаточно быстро… На костяшках его правой руки остались мазок моей помады и несколько капель крови. Я торопливо отвернулась, скрывая довольную улыбку и делая вид, будто испытываю сильную боль в разбитой губе. – Нельзя так, она же девка,– наперебой зароптали парни.– А девок не бьют! – Сама напросилась, дура! – тоненько вскрикнул мой обидчик, не зная, куда деваться от разъедающего чувства вины.– Нечего наезжать было… – Нет, бабы, мы с вами не пойдем,– категорично заявил молчавший до этих пор парень, высокий и скуластый.– С вами вмиг не до поисков станет. Знаю я таких кошечек-неврастеничек – вы через полчаса устанете, потом ногу подвернете, потом заскучаете… – Правильно! – авторитетным басом поддержал кто-то.– Если хотят огрести приключений на свои филейные части, то пусть одни идут… Я прикрылась рукавом, старательно размазывая по щекам несуществующие слезы, а на самом деле – скрывая свое неподдельное ликование. Поставленной перед собой цели я достигла… Теперь мужчины уж точно предпочтут держаться от меня подальше, ибо я зарекомендовала себя как на редкость скандальная особа, да к тому же – кому из парней будет приятно иметь перед глазами постоянное напоминание о некрасивом поступке, совершенном их приятелем,– мою разбитую губу? Надо отдать им должное, может, они и пижоны, но кодекс чести блюдут свято – детей и баб бьют только трусы! – Да кто их вообще сюда позвал? – обоснованно возмутился кто-то. – Спокойно, Герасим. Не гони волну… – К нам неслышно подошел припозднившийся Игорек, выглядевший куда как серьезнее, чем прочие доморощенные первопроходцы. Диггер оделся во все темное, на поясе висел тесак в ножнах, а свои косицы он убрал под плотную шапочку.– Это я их позвал, и они пойдут со мной… Я вовремя вынырнула из-за рукава, чтобы успеть поймать его внимательный взгляд, направленный точно на меня. Никто другой его сейчас не интересовал. В карих глазах диггера промелькнуло облегчение, смешанное с опаской и затаенным непониманием. Так обычно смотрят на попавшуюся в расставленную ловушку змею, не зная точно – ядовитая она или нет. Я спокойно опустила руку и ответила диггеру смелым прищуром, словно вызывая на поединок и подбивая: а ты попробуй прикоснись! Игорь вздрогнул, смутился и, отвернувшись, юрко протиснулся в щель между плитами забора, даже не оглядываясь на остальных. Типа кому надо – те сами за ним пролезут… Мы один за другим проникали на территорию стройки. Ночной дозор начался… Глава 6 В центре огороженного бетонными плитами участка чернело жерло огромного котлована, лишь для виду, шаляй-валяй, прикрытое несколькими хлипкими досочками и обозначенное оранжевыми сигнальными ленточками. Я уныло попинала комья смерзшейся глины и обошла стороной торчащие из земли прутья стальной арматуры, обозначавшие вход в будущую станцию метрополитена. Никакой романтики здесь и в помине не наблюдалось, наоборот, провал в земле выглядел чертовски опасной штукой, не имевшей ни малейшего отношения к приключениям и поискам древних сокровищ. Скорее, за ним притаилась практически стопроцентная гарантия угрозы переломать себе руки-ноги и застрять в подземном лабиринте надолго, если не навсегда. – Вот дерьмо! – многозначительно процедила я, следя за нашими пижонами в импортных куртках, с энтузиазмом отдирающими доски и спускающимися в котлован.– Золота рейха им захотелось, понимаешь. Начитались, блин, Жюля Верна с его байками о путешествии к центру Земли. Галка, может, по домам рванем? Насмерть перепуганная подруга согласно щелкнула зубами, глядя на меня круглыми, панически вытаращенными глазами… – Знаешь что, Игорек… – извиняющимся тоном начала я, поворачиваясь к диггеру,– иди-ка ты туда без нас. Мы тут с Галиной посовещались и пришли к выводу – не бабское это дело – по подземельям шаста… – Я вдруг резко осеклась, чуть не прикусив себе язык и вылупив глаза еще пуще подруги, потому что диггер совершил такое, что просто не укладывалось у меня в голове… С совершенно безразличным выражением лица он выслушал начало моей оправдательной речи, а затем вдруг схватил мою подругу за руку, притянул вплотную к себе и приставил к ее боку дуло небольшого, неизвестно откуда взявшегося пистолета. – Мама-а-а! – колоратурным сопрано оперной примадонны навзрыд пропела Галка, без особого напряжения беря верхние ноты, закатывая щедро накрашенные глаза и намереваясь хлопнуться в обморок.– Евочка, спаси меня, ради бога… – Ты че, охренел? – негодующим шепотом заверещала я, потому что мои мелко трясущиеся губы оказались неспособны издать более громкий звук.– Это что еще за шуточки? – Не шуточки! – спокойно парировал Игорь, не отпуская почти повисшую на нем Галку, бледную и вялую.– Заткнитесь, дуры, и делайте все, что я прикажу. И тогда гарантирую – при проведении эксперимента ни одна блондинка не пострадает! – Наверно, у тебя пистолет не настоящий! – осторожно предположила я, все еще не желая верить в реальность происходящего.– Прекрати нас разыгрывать! – Предлагаешь проверить? – нехорошо усмехнулся рыжий диггер, вдавливая дуло в бок астматично хрипящей Галины.– Можно и проверить, да только после этого твоя подружка однозначно помрет, потому что некому ее в больничку везти, у меня другие планы на нынешнюю ночь. Так что, предлагаешь стрелять? – По его заострившимся скулам я поняла – парень не шутит. – Тихо, тихо. – Я успокаивающе подняла ладонь.– Я тебе верю. Не нужно никого убивать. Просто скажи – чего ты от нас хочешь? Нашу честь? – Вот дуры,– повторно припечатал диггер, ухмыляясь до отвращения пошло.– Фразу о том, что мужикам нужно от женщин только то самое, чаще всего повторяют именно те женщины, от которых мужчинам это одно в общем-то и не нужно. Да у меня таких шалав, как вы, десяток наберется! – А какого черта ты тогда меня щупать лез? – возмутилась я, чувствуя себя униженной. – Проводил усыпляющий твою бдительность маневр! – цинично признался диггер.– На нее мне наплевать.– Игорь иронично покосился на жалобно поскуливающую Галку.– Но вот ты,– он смерил меня враждебным взглядом,– должна пойти со мной и спуститься в подземелье. Выполнишь мои указания беспрекословно – и твоя подруга останется жива. – Ладно,– покладисто согласилась я, в настоящий момент сильнее всего напуганная состоянием Галки, а вовсе не угрозами наглого диггера,– отпусти ее, и я сделаю все, чего пожелаешь. – Клянешься? – недоверчиво прищурился Игорь. Я торопливо кивнула. – Заметано.– Он убрал пистолет в карман куртки и грубо подтолкнул подругу в спину, почти сваливая ее ко мне на руки.– Но учти – никаких фокусов я не потерплю! Галка повисла у меня на шее, обливаясь горючими слезами, частично от шока, а частично – из-за едкой, попавшей в глаза туши. Поверх ее макушки я ненавидяще посмотрела на террориста местного разлива, пообещав себе при первой же удобной возможности припомнить этому наглецу все нанесенные нам обиды плюс бонус за моральный ущерб. Сейчас он уже не выглядел тем недавним веселым пареньком, смешно мотавшим африканскими косичками и пытавшимся забраться ко мне под юбку. В блеклом свете единственного фонаря, со скрипом покачивающегося над строительной площадкой, из вечерней полутьмы нечетко проступало его лицо с безжалостно сжатыми челюстями и ультимативно нахмуренными бровями. Я уяснила – парень принял конкретное решение и отступать от него уже не собирается. – Короче, ситуация такова,– прямолинейно заявил Игорь, попутно ощупывая карабины своего альпинистского рюкзака.– Подробности его замысла мне неизвестны, но Стас заплатил кругленькую сумму за то, чтобы я заманил тебя в подземелье и отвел за Грань.– Его палец, выглядывающий из обрезанной шерстяной перчатки, уткнулся мне точно в лоб.– Типа ты должна найти там некую старинную штуку, предназначенную лишь для тебя одной. Что это за дрянь такая раритетная – не знает никто, но Стас божился, что ты непременно ее почуешь… – И ты ему веришь? – искренне изумилась я.– Да твои россказни на сказку смахивают… Диггер помрачнел еще сильнее: – Неважно, верю или нет, но такие деньги на дороге не валяются… Так что ты идешь со мной, добровольно или через ее труп.– Он насмешливо дернул Галку за капюшон куртки.– Все понятно, блонди? – Понятно,– угрюмо ответила я.– Ну и сволочи же вы оба! – Уж какие есть.– Игорь цинично сплюнул мне под ноги.– Чай, не в рыцарские времена живем, благородство сегодня штука неприбыльная, а кушать хочется всегда. – Игоречек, миленький,– сглатывая слезы, неразборчиво зачастила Галка,– отпусти ты нас, бога ради, а? Я тебе еще денег дам, а Стасу скажешь, будто мы и не пришли вовсе… Лоб диггера прорезала морщинка недолгого размышления. Я с интересом наблюдала за мимикой парня, стремясь понять сомнения, терзающие его мелкую продажную душонку. – Нет,– наконец категорично выдал Игорь, сжимая кулаки так, словно он силился подстегнуть самого себя.– Так не пойдет! Мы с Евой лезем в подземелье, я Стаса не предам. В универе нам читали краткий курс физиономистики, мотивируя это тем, что каждый хороший журналист просто обязан разбираться в подспудных душевных движениях своего собеседника или оппонента. Стоит упомянуть, что сей, отнюдь не бесполезный, предмет у нас вела именно та самая незабвенная Эмма Эдуардовна, всегда умевшая отлично разбираться в людях и сразу разглядевшая во мне бойцовский характер. – Запомни, Ева,– неоднократно поучала меня мудрая академическая дама,– лгать способны все, причем многие – весьма виртуозно. Никогда не верь словам и интонациям, не верь слезам и клятвам, ибо они могут оказаться поддельными. Учись правильно понимать язык тела, и уж он-то не обманет тебя никогда! Вот и сейчас, вовремя вспомнив науку любимого преподавателя, я внимательно следила за мельчайшими жестами своего врага. Распинаясь в истинной верности другу, Игорь гневно раздул крылья носа, а уголки его губ печально опустились вниз, образовав две глубокие морщинки, шедшие к подбородку. Мышцы шеи напряглись, кадык тяжело дернулся… «Ба-а-а,– осенило меня,– вот это номер! Да тут дружбой даже и не пахнет! Ты его ненавидишь и боишься, причем боишься так сильно, как не страшился еще ничего в жизни!» – Тогда не будем терять время,– я приглашающе махнула рукой, первой направляясь к провалу недостроенной станции метрополитена,– спустимся вниз. – Ага! – даже растерялся от неожиданности Игорь.– И ты больше ни о чем меня не спросишь? – Не-а,– иронично хмыкнула я.– На фиг мне твое очередное вранье сдалось? Я уже поняла: этот ваш Ночной дозор – липа от начала и до конца. Впрочем, как там говорится: поехали на рыбалку, а поймали триппер? Вот-вот, и у нас примерно то же самое получается… – Я бестрепетно поставила ногу на первую ступеньку деревянного трапа, заменяющего лестницу и спускающегося в глубь выкопанного строителями тоннеля. «Не спорь с мужчинами,– мысленно воспитывала себя я,– все равно они никогда не бывают правы…» – Я с вами,– обреченно взвыла Галка, вцепляясь в мою руку и семеня следом мелкими шажками нетрезвой гейши.– Не прогоняй меня, Ева! А я и не собиралась этого делать, рассудив так: пока она находится рядом, мне легче за ней присматривать. Мало ли на какие еще хитрости пустится мой загадочный противник Стас. Но в то же время, попытавшись мысленно совместить все уже известные мне факты, я запуталась окончательно. Почему Игорек так панически боится Стаса? За какую такую неведомую Грань он собрался меня отвести? Что за артефакт мы ищем и при чем тут тот странный, окутанный снегом мужчина, повстречавшийся нам на дороге? И хотя все произошедшие со мной события пока упрямо не желали складываться воедино, напоминая кусочки донельзя сложной, хаотически перемешавшейся головоломки, я твердо верила – каким-то образом они закономерно связаны между собой, являясь составными частями одной большой загадки. Мне нужно лишь проявить терпение и суметь разложить их правильно, пошагово восстанавливая ту логическую цепочку событий, в которую я оказалась вовлечена. Причем вовлечена целенаправленно и преднамеренно. И похоже, у меня и впрямь не оставалось иного выхода, чем последовать за диггером, потому что разгадка этой фантастической шарады кроется именно там – под землей. Значительно опередившие нас парни давно уже скрылись из виду, когда наша отнюдь не дружная троица кое-как преодолела ступеньки наклонно уложенного на откос котлована трапа и спустилась в неправильной формы яму, от которой отходил широкий, отделанный бетоном тоннель. Его начало находилось прямо перед нами, а конец терялся в темноте где-то далеко впереди. Попав под землю и уже не опасаясь, что нас заметят снаружи, мы включили фонарики. – Дилетанты,– снисходительно проворчал диггер, извлекая из своего рюкзака три резиновые ленты необычной формы, надевая одну из них себе на голову и протягивая нам остальные.– Это специально для фонариков. Вставьте их в крепление.– Он ловко проделал нужную процедуру и помог нам.– Ну вот, совсем другое дело.– Он довольно усмехнулся.– Великая штука – опыт, сын ошибок трудных… А теперь у вас и руки свободны, и полоса света правильно расположена… – А опыт по части шантажа и плесень на совести у тебя тоже на практике приобретены? – не сдержалась от подколки я, в глубине души признав – задумка с лентами просто великолепна. Недаром умные люди утверждают, будто все гениальное – просто. – Поговори еще,– брюзгливо пробурчал Игорь, бросая мне зажигалку и баллончик лака для волос.– Спрячь все это в нагрудный карман куртки, и предупреждаю,– он показал мне кулак,– не вздумай со мной спорить… – О’кей! – неразборчиво бормотнула я, запихивая в карман жестяную тубу с «Прелестью».– Плесень распространяется спорами, поэтому спорить с ней – бесполезно. – Умная шибко, как я погляжу! – блеснул зубами диггер, второй баллончик с лаком подавая Галке.– Сначала в оружии разбираться научись! – Это оружие? – недоверчиво хихикнула мадам Ковалева, кажется уже отошедшая от последствий недавнего стресса.– Да это же просто гадость! Учти, если что, я эту дрянь не стану брызгать себе на волосы даже под угрозой расстрела! – Ой, блин! – Парень страдальчески возвел глаза к округлому своду тоннеля.– Угораздило же меня связаться с блондинками! Если бы не этикет, предписывающий гуманное обращение с дамами, то я бы еще полчаса назад вам обеим морды набил… – Пистолеты и захват заложников в правила этикета не входят! – ерничала Галка, оценивающе разглядывая глину, налипшую на тонкие каблучки ее щегольских сапожек, совершенно не подходящих для предстоящего нам похода. Я потратила немало времени, уговаривая подругу надеть что-нибудь поудобнее, но поиски, произведенные в недрах ее обувного шкафа, успехом не увенчались. По-моему, у Галки даже валенки были на шпильках. – Если ты достиг совершенства в этикете, то попробуй съесть стакан семечек с использованием ножа и вилки,– с ехидством посоветовала я.– А когда… – Молчать! – рявкнул бесповоротно выведенный из себя диггер.– Нет, я сейчас точно тебе по губам добавлю! Пошла… – Он развернул меня спиной к себе и наградил увесистым пинком по ягодицам. Я проглотила вертевшееся на языке оскорбление и сделала первый шаг во тьму, нехотя расступающуюся под напором трех лучей света, бьющих из наших фонариков… Мы преодолели неровную серую полосу, в дальнейшем предназначенную стать пассажирской платформой, а пока представлявшую из себя всего лишь стальную, залитую бетоном сетку. Упрятанная под землю коробка новой станции оказалась не очень велика, но от нее отходил укрепленный распорками коридор, по которому в будущем проложат рельсы и пустят поезда. Игорь уверенно вел нас за собой, продвигаясь по свежевыкопанному тоннелю, отпугивающему непрезентабельным зрелищем сочащейся по стенам влаги и обдающему нас волнами промозглого холода. – Жуткое место.– Я зябко запахнула на груди воротник куртки, до самого подбородка застегивая молнию.– Окоченеем же… – Ничего с тобой не сделается, неженка! – насмешливо сообщил диггер, оглядываясь на меня, шедшую на шаг позади него.– Глубже под землей температура намного выше. Вы, главное, держитесь у меня за спиной и вперед батьки… – …в пекло не лезьте! – язвительно отрапортовала я.– Теперь ясно, кто эту фразу придумал. – Правильно,– довольно ухмыльнулся Игорь, игриво мне подмигивая. Похоже, к нему хотя бы частично, но вернулось прежнее балагурское настроение.– Вот видишь, при правильном подходе – дрессировке поддаются все без исключения, включая дурочек типа вас. А все-таки жаль,– он раздосадованно прищелкнул языком,– что мы с тобой не успели в койке покувыркаться… – Перетопчешься! – негодующе фыркнула я, уклоняясь от свисающих со стены корней деревьев.– Ну и где твой проход? Далеко еще? – Не нервничай, пришли уже.– Игорь махнул рукой, указывая вправо. Я повернула голову, направляя в нужную сторону луч своего фонарика, тут же высветившего небольшой проем в стене, метра на полтора поднятый над уровнем пола. – Они прокладывали шахту, предназначенную для движения поезда,– объяснял диггер, вскарабкиваясь наверх и подавая мне руку,– но случайно пробили стену и обнаружили за ней сеть заброшенных канализационных коммуникаций.– Он втащил меня в провал. – Фу, канализация! – брезгливо сморщила носик Галка, втянутая к нам.– Вот мерзость-то! – Настоящие мерзости нас ждут дальше,– щедро пообещал диггер, расплываясь в ослепительной улыбке.– А пока,– он гостеприимно развел руки так, словно мы снова очутились у него в квартире,– наслаждайтесь ландшафтом! Я заинтересованно вертела головой, оглядываясь по сторонам. Мы находились в довольно просторном высоком коридоре, сухом и тихом. Его стены выстилал растрескавшийся от старости бетон, под потолком шли толстые, оплетенные в гофрированный металл кабели. – Где мы? – потрясенно спросила я, приоткрывая рот от изумления и, кажется, даже не дыша.– Вот это размах! Игорь хохотал так восторженно, будто я сделала комплимент не подземелью, а ему самому. Видимо, он правда безумно увлекался этими своими диггерскими примочками, безусловно жутко опасными, а не посвященному в них человеку казавшимися совершенно непонятными. – Это подземная часть Екатеринбурга, его нулевой уровень, главная артерия, клоака и нервная система одновременно! – Фанатик подземелий покровительственно ущипнул меня за щеку.– Добро пожаловать в город Зеро, блондинка! Любой город является не только планомерным сочетанием мостов, улиц, домов и прочих архитектурных сооружений, но еще и неким самостоятельным организмом, живущим собственной, невидимой для людей жизнью. Возводя города, по мере их расширения и достраивания, человеческое сообщество всегда наслаивает один на другой новые пласты культуры, зачастую напрочь забывая о похороненных ниже тайнах, несущих в себе явственный отголосок пережитого им прошлого. И возможно, происходит так, что, стремясь изменить себя или открещиваясь от невыгодного для них темного прошлого, люди сознательно отсекают корни своей памяти, уходящие в глубину городского коллектора. Кто сейчас вспомнит, сколь огромное количество роковых тайн, неблаговидных поступков и угрызений нечистой совести безвозвратно погребено под тоннами строительного мусора, засыпавшего подвалы и подземелья каждого города? А тот факт, что свой нижний, подземный, уровень имеют все города без исключения, не вызывает сомнения ни у историков, ни у простых обывателей. Впрочем, его наличия никогда не скрывали ни люди, ни тем более сами города. Наблюдательный, не страдающий предрассудками человек, с интересом относящийся к истории своих предков, всегда воспользуется возможностью получить как можно больше информации о том городе, в котором он родился, и, возможно, не только проживет всю жизнь, но и умрет, смиренно упокоясь на одном из принадлежащих ему кладбищ. Проблема состоит в том, что в своих познавательных изысканиях мы крайне редко выходим за пределы библиотечных полок, предпочитая замечать лишь внешнюю, глянцево-лубочную сторону существования города. Означает ли сей факт сознательное примирение со своей второстепенной ролью, да еще подсознательную боязнь узнать нечто грандиозное, начисто опровергающее идею нашего безусловного лидерства? Возможно, да! Ибо, как оказывается в итоге, все человечество, гордо именующее себя «царем природы», неприглядно мало и слабо по сравнению с мощью многовекового каменного монстра, снисходительно взирающего на жалкие потуги копошащихся в нем существ. С самого момента своего зачатия и вплоть до скорбного мига погружения в кладбищенскую землю все мы по большому счету, представляем собой крохотную частицу города, связанную с ним как физическими, так и духовными узами. Мы ежедневно вносим свой посильный вклад в функционирование его зримой части, почти не задумываясь о навязанном нами симбиозе. Притом мы почему-то никогда не рассматриваем город как равноправного партнера в этом сложном нравственно-бытовом контакте, по аналогии с нами точно так же спящего, бодрствующего, поглощающего пищу и извергающего из себя отходы жизнедеятельности. И подобно тому как публично игнорируем мы некие низменные функции своего физического бытия, так не замечают люди и другие, абсолютно естественные процессы, ежеминутно происходящие в бездонном чреве города, в отличие от нас совершенно не стыдящегося быть безобразным, ранимым и прожорливым. Города не умеют лгать, манерничать и притворяться, в противовес людям всегда оставаясь только самими собой. Столица Урала, город Екатеринбург, имеет полное право называться городом уникальным, воистину загадочным и неоспоримо замечательным во всех отношениях. Заложенный когда-то по указке Петра Первого как железоделательный завод, город, чрезвычайно удачно расположенный и в территориальном, и в стратегическом отношении, служил также дозорной крепостью, охраняющей рубежи России. Славился он и как центр золотых промыслов… Сейчас, спустя более двухсот восьмидесяти лет существования, Екатеринбург конечно же разительно изменился, похорошел, разросся, став огромным современным мегаполисом, в котором проживают более полутора миллионов человек. И хотя сегодня город застроен многоэтажными красивыми домами, офисами из стекла, стали и бетона, тем не менее, выросший на месте тех самых старинных редутов, бастионов и рвов, сокрытых под толщей земли, он хранит в своих подземельях многовековые тайны истории, которые только еще предстоит раскрыть. Спустившись в подземелье под городом, мы очутились в совсем другом мире – непонятном и пугающем. Здесь не работал сотовый телефон, воздух был застоявшийся, фонарики светили куда более робко, чем на поверхности, и, кажется, даже время, неумолимый страж и судья наших поступков и мыслей, текло как-то иначе – медленно и не линейно. Ощущение реальности сместилось, властно подсказывая: «Величие города – незыблемо, а вы всего лишь жалкие людишки, слишком много мнящие о себе. Вы ничто пред лицом времени и вечности, и, если потребуется, я уничтожу вас, не задумываясь!» Распростертый над нашими головами каменный монстр давил, будто могильная плита, заставляя испуганно ухать сжавшееся от робости сердце и превращая участившийся пульс в дикий перестук кастаньет. И вместе с городом на нас взирала сама вечность – небрежно, высокомерно, отрешенно… Я растерянно передернула плечами и взглянула на свои наручные часы. Клянусь памятью деда, в тот момент я пребывала в состоянии твердой уверенности, что мы провели в этих богом забытых подземельях не менее суток, но, к моему безмерному удивлению, неторопливые стрелки отмерили всего лишь три часа с тех пор, как мы покинули внешний мир, кажущийся мне теперь таким родным и уютным. Все познается в сравнении. Все это время мы передвигались по сравнительно сухому и чистому тоннелю, выглядевшему вполне современным и ухоженным. Никакой тебе мистики и ужасов в стиле романов Стивена Кинга – обычная городская канализация, конечно, немного подзапущенная, но отнюдь не заброшенная. В общем, ничего такого, что хоть смутно намекнуло бы на конечную цель нашего путешествия. – Отдохнуть бы,– заканючила уставшая Галка, враскачку ковыляющая на своих каблуках,– ноги отваливаются! Игорь неодобрительно покосился на ее белые лаковые сапожки и осуждающе покачал рыжей головой. – Папочка, купи мне кроссовки, ведь лето уже на дворе,– тоненьким фальцетом пропел он, довольно правдоподобно имитируя жалобный голосок ребенка-попрошайки,– ну пожалуйста! – И тут же добавил наигранно басовито: – Нет, сынку, ты еще коньки не износил! Не сдержавшись, я прыснула, оценив адекватность его юмора. Галка обиженно надула губы. – И че куксимся? – насмешливо осведомился диггер, одновременно заговорщицки подмигивая мне.– Ты бы, блин, еще лыжи надела! – Так нет у меня другой обуви.– Галка подняла на него страдальчески распахнутые голубые глаза, набрякшие крупными слезами.– Не выпускают ее нынче без каблуков… – Ох, бабы! – философски буркнул наш похититель, умудрившись вложить в эту короткую фразу целую массу противоречивых эмоций.– И с вами нехорошо, и без вас – плохо. Садись… – Он бросил на пол свой рюкзак и приглашающе взмахнул рукой.– Снимай сапоги и давай их мне… Я посмотрела на диггера недоуменно. – А ты чего вылупилась? – хмыкнул он.– Сами же привал просили.– Игорь чиркнул ногтем по голенищу моего сапожка – удобного, на устойчивой плоской платформе.– Ладно, хоть ты оказалась чуточку умнее своей товарки.– Он вытащил из рюкзака плитку горького шоколада и термос с горячим чаем.– Самая подходящая в походе еда! Да садись уже, клуша! – сердито прикрикнул он на нерешительно переминающуюся Галку.– Я, конечно, в моде ничего не смыслю, но кое-что исправить могу… Он сунул мне термос, силой усадил Галину, мигом стянул с ее ног дорогущие финские сапоги и вытащил из укрепленных на поясе ножен здоровенный армейский тесак, с вделанным в рукоятку компасом. Я с усмешкой следила за его действиями, уже догадываясь о том, что сейчас произойдет… Игорь ловко пристроил Галкины сапожки на выступ бетонной плиты и двумя меткими ударами начисто оттяпал им каблуки. – Злыдень! – шокированно взвыла подруга, прижимая к груди изуродованную обувку.– Да ты хоть понимаешь, сколько они стоят… – На! – Диггер небрежно перебросил ей восьмисантиметровые кусочки белого каучука.– Потом сдашь в ремонтную мастерскую, чтобы тебе их обратно присопливили, делов-то… Мы наспех перекусили шоколадкой, компанейски передавая друг другу латунный стаканчик с чаем и запивая импровизированный обед обжигающе горячим напитком. Опытный диггер оказался прав – от подобного сочетания продуктов у нас сразу прибавилось сил, а по телу разлилась теплая волна бодрости и оптимизма. Мы немного посмеялись над вразвалку вышагивающей Галиной, вынужденной по-балетному расставлять в стороны задравшиеся кверху носки сапог, но тем не менее темп нашего движения возрос в разы, неумолимо приближая к искомой цели. – А куда мы идем-то? – миролюбиво поинтересовалась я, подстраиваясь под размашистую походку неутомимого диггера. Игорь, пару глотков хлебнувший из спрятанной на груди фляжки с коньяком и, видимо, потому заметно подобревший, ответил мне милостивой улыбкой. – Сама скоро все увидишь,– ответил он.– Этот коллектор ведет к площади Тысяча девятьсот пятого года, до революции называвшейся Кафедральной. Сейчас мы находимся в безопасной части подземелий, именно в той, которую Они и называют городом Зеро… – Они? – не поняла я.– Это кто? – Скоро узнаешь! – повторно пообещал диггер, наслаждаясь моим любопытством.– А знаешь,– он поощрительно похлопал меня по плечу,– ты вполне ничего! Из тебя мог бы получиться неплохой изыскатель. Не ноешь, умеешь держать темп и не дура. Да и симпатичная. При других обстоятельствах,– тут он вздохнул с неподдельным сожалением,– я бы и впрямь не отказался замутить с тобой романчик. Но, увы… «Господи! – мысленно ахнула я.– Что за обреченность? Уж не на убой ли он меня ведет?» – Но внешне я постаралась ничем не выдать овладевшего мною страха, ибо паника самый верный путь к гибели. – А зачем нам нужны эти Они? – как ни в чем не бывало продолжила расспросы я.– Я думала, ты и сам дорогу знаешь? – Понимаешь, я за Грань никогда раньше ходить не отваживался,– нехотя признался Игорь, смущенно отводя глаза и краснея так, словно я уличила его в недостойной мужчины трусости.– Опасно там очень,– он помолчал,– ну да сегодня нам все равно туда сунуться придется… – И?..– выжидательно подначила я. – Чего «и»-то? – назидательно хмыкнул он.– Вот сейчас придем на место, поговорим с Летописцем и вызнаем, как за Грань попасть можно с минимальным риском для жизни… – Слушай,– демонстративно обиделась я,– ты, похоже, меня совсем за дурочку держишь, да еще и брешешь не переставая. Город Зеро, Грань, Летописец, Они… – я драматично понизила голос,– еще хоббитов с эльфами ушастыми сюда приплети. Тоже мне, Толкиен недоделанный! Надеешься, я в твои сказки поверю? Так мне, чай, уже не десять лет… – А мне фиолетово, поверишь или нет! – ответно огрызнулся обозленный моим скептицизмом диггер.– Да только не привираю я ни капли. Смотри сама.– Он протянул руку, выставленным пальцем указывая вперед.– Убедилась? Я глянула в указанном им направлении, прищурилась и… увидела! Тоннель заканчивался весьма просторным круглым помещением с высоким потолком, там и сям подпертым мощными четырехгранными колоннами. Подземный зал освещался мутным светом нескольких фонарей, установленных прямо на полу. Большую часть свободного пространства занимали хаотично разбросанные матрасы и одеяла, на которых вповалку лежали и сидели грязные, неряшливо одетые люди, а в стенах помещения я заметила глубокие ниши, занавешенные цветастыми драными занавесками. В спертом воздухе подземелья витал запах несвежей пищи и нездоровых, давно не мытых человеческих тел. Галка брезгливо зажала нос, изумленно разглядывая этот приют страданий, вместивший в себя отребье человеческого общества. Я же, наоборот, жадно разглядывала представшую перед нами картину, прикидывая, насколько шумный фурор способна произвести статья о нижнем ярусе нашего полуторамиллионного города. Да мой главред просто кипятком писать будет! Трудно сказать, испытывала ли я тогда искреннюю жалость к этим людям, поправшим главный жизненный принцип – не сдаваться никогда и ни при каких обстоятельствах… Чаще всего случается так: каждый из нас лично отвечает за собственную судьбу и собственноручно кует свое счастье или несчастье. «А ведь ясно, что те, кто комфортабельно проживает наверху, даже и не догадываются о творящемся у них под ногами кошмаре,– возбужденно думала я, наблюдая за Игорем, без малейшего смущения бродящим между подземными жителями, непринужденно с ними болтающим да раздающим сигареты и дешевые леденцы.– Здесь обитают злосчастные неудачники, не сумевшие противостоять необузданной мощи города-спрута, запутавшиеся в удушающих объятиях его щупалец и смирившиеся с ролью слабых жертв!» Я невольно содрогнулась, в полной мере постигнув неприглядную истину, представшую передо мной во всей своей катастрофичности: вот оно, последнее прибежище, ожидающее любого из нас – оступившегося и не сумевшего вскарабкаться по лестнице успеха. Или, как весьма образно говаривала мудрая Эмма Эдуардовна, от подиума до панели всего один шаг, а вот в обратном направлении – бездонная пропасть… – Идем! – зычно скомандовал диггер, приглашающе взмахивая рукой и выводя меня из созерцательного состояния.– Летописец согласился нас принять… Повинуясь его призыву, я медленно пошла вперед, вынужденная лавировать между растянувшимися на полу телами, полностью лишенными каких-либо комплексов, образующихся под влиянием морали или навязанных обществом социальных норм. Попутно я с любопытством заглядывала за мало что скрывающие занавески, каждый раз невольно поражаясь и ужасаясь жизненным сценкам, разыгрывающимся в глубине уединенных ниш. Голенький ребенок, едва ли более месяца от роду, сосал синюшную грудь полуголой, пьяно посапывающей бабищи, сплошь покрытой синяками и кровоподтеками. Два обнаженных тела, мужское и женское, распухшие, покрытые незаживающими чирьями, сплелись в однозначной позе, являющей собой омерзительную пародию на акт любви. Почти раздетая светловолосая женщина, еще довольно молодая и сохранившая следы былой привлекательности, тянула набухшую узловатыми венами руку навстречу закопченному шприцу с мутной жидкостью, а рядом уже торопливо расстегивал ширинку высоченный, покрытый татуировками бугай. И еще много чего, категорически отказывающегося укладываться в мое потрясенное сознание, увидела я. Большей глубины падения и худшего уровня деградации разумных существ, уже полностью утративших чувство собственного достоинства, я и представить себе не могла… Таща за собой совершенно обалдевшую Галку и послушно следуя указаниям Игоря, я достигла дальнего конца зала, оказавшегося неожиданно чистым и даже уютным. Перегородка, сложенная из пустых картонных коробок, отделяла его от общей части, создавая иллюзию мнимой изолированности. Пол здесь устилали сносно чистые одеяла, а функцию мебели выполняли две заполненные книгами этажерки и положенная на кирпичи доска, заменявшая стол. На столе возвышался сильный автомобильный фонарь. Обклеенную журнальными картинками нишу занимал старенький скрипучий диван, на котором полулежал бедно, но опрятно одетый старик с длинной седой бородой и пронзительным взглядом подслеповато прищуренных глаз, испытующе разглядывающих меня из-под завесы кустистых бровей. – Здравствуй, Летописец! – заискивающим тоном поздоровался Игорь, присаживаясь на одну из разбросанных по полу подушек.– А раньше ты и разговаривать со мной не желал… – Не люблю мародеров,– презрительно заявил старик голосом, неожиданно оказавшимся очень внятным и благозвучным.– Вы похожи на крыс. Шарите по щелям, ищете, что плохо лежит, и мертвых беспокоите да обираете без зазрения совести. – Не ворчи, старик,– возмущенно ощерил зубы диггер, протестующе нахохливаясь и становясь похожим на голодного сыча-падальщика.– Мы никому вреда не приносим… – Так ведь и пользы тоже! – резонно парировал старик.– Шум от вас да хлопоты. Диггер сердито дернул плечом, будто надеясь отмести предъявленные ему обвинения. Но его собеседник уже утратил всяческий интерес к проделкам подземных исследователей, переключившись на меня. – А ну-ка подойди сюда, дочка, дозволь на тебя полюбоваться! – ласково позвал он, довольно поглаживая бороду.– Не, не подвело меня чутье, однако. Я знал, что рано или поздно ты к нам придешь… – Здравствуйте, дедушка! – немного растерянно произнесла я, подходя вплотную к дивану и учтиво наклоняя голову.– А откуда вы про меня знаете? – Ну не совсем про тебя,– улыбнулся старик.– По словам посвященных людей, тебя называют Светлой королевой из древнего рода, коей придется вступить в борьбу с жестоким богом и спасти Землю от гибели! – А это, случаем, не сказка ли? – иронично спросила я, подчиняясь красноречивому жесту старика и усаживаясь возле его колен. – Нет! – густо хохотнул подземный мудрец.– А вот и доказательства! – Он взял меня за руку, пальцем отслеживая линии на моей ладони.– Гляди, линия твоей жизни начинается сразу же под указательным пальцем, спускается вниз, трижды опоясывает запястье и, снова поднимаясь вверх, уходит к мизинцу. Готов подписаться под каждым своим словом – в мире не существует второго человека с таким же рисунком линий на ладони, свидетельствующим о врожденном сверхдолголетии и об ожидающих тебя приключениях. И еще… – Он положил руку мне на грудь и на мгновение прикрыл глаза, напряженно вслушиваясь.– Твое сердце, оно и правда особенное? – Да,– нехотя призналась я, всегда избегавшая разговоров на эту тему.– Но прошу вас, не стоит сейчас обсуждать мои секреты… – Хорошо! – согласно кивнул старик.– Как хочешь, королева! – А что с ее сердцем? – влез в разговор Игорь, неотступно следивший за нами горящими от возбуждения глазами. – Тебя это не касается! – сердито огрызнулась я. Диггер недовольно насупился. – Звать меня Василием Силантьевичем, а по-здешнему – просто Силычем,– степенно представился старик.– Я раньше, по молодости, в университете преподавал, а потом жизнь неудачно повернулась, покрутила, помотала – да и привела меня сюда… «Так вот почему он так правильно разговаривает,– с жалостью подумала я.– И следит за собой в меру возможности. Старого интеллигента ничем не сломишь – ни нищетой, ни бедами». – Ты бы, Силыч, нам про дорогу за Грань рассказал,– бесцеремонно потребовал Игорь, извлекая из своего рюкзака пару банок отличной тушенки, пачку галет, контейнер с одноразовыми пластиковыми стаканчиками и бутылку недешевой водки. – А на поверхность вы выходите? – спросила я. – А как же,– откликнулся старик, упоенно принюхиваясь к запаху мяса, исходившему из распечатываемых Игорем банок.– Есть у нас свои охотники да добытчики, они всех и кормят. Судя по худобе Силыча, кормились подземные жители отнюдь не досыта, скорее, жили впроголодь. – И как же вы живете в этом аду? – пискнула Галка, капризно потыкавшая пальцем подушку и только после такой проверки решившаяся доверить ей свои драгоценные ягодицы. – Э-э-э, милая моя, это место еще не ад! – благодушно хохотнул старик, с вожделением поглядывая на выставленную диггером выпивку.– Ад – это наша жизнь целиком минус водка и помноженная на бесконечность… – Здорово сказано, недаром тебя Летописцем выбрали! – подхалимски похвалил Игорь, разливая водку по стаканчикам. Нам с Галкой по чуть-чуть, а им с Силычем – почти до краев. – Эх, хорошо! – Старик выцедил спиртное, даже не поморщившись, будто воду, и довольно захрустел галетой с положенным на нее ломтем тушенки.– Вот что есть водка, к примеру? Если разобраться, то просто мелочь. Мелочь, а приятно. Хотя если приятно, то, значит, уже не мелочь… Я улыбнулась. Силыч мне понравился. Было в нем что-то привлекательное, этакое неистребимо жизнелюбивое и притягательное, не задавленное даже этими мрачными подземельями. Наверное, уважающие себя люди остаются людьми всегда, в том числе и в столь невыигрышной ситуации. – Дедушка Силыч, поведай нам про Грань, а? – мягко попросила я. – Э-хе-хе,– скорбно закряхтел старик, задумчиво разглаживая бороду.– Кому-то, кроме тебя, я бы посоветовал туда и нос не совать, но раз уж линия твоей жизни такова… – Он тяжело вздохнул, запустил руку в карман своих лохмотьев и вытащил засаленный, обтянутый кожей блокнот.– Слушайте.– Он уткнулся в блокнот и начал рассказывать: – Под обжитым нами уровнем подземелий скрывается еще один, куда более старый. А строить его начали не одну сотню лет назад, постепенно расширяя подвалы знаменитых купеческих домов – дворца лиходея Расторгуева, торговца «пьяным» товаром, да того самого заводчика Григория Зотова, коий Кыштымским зверем прозывался [12]… – И почему он столь оригинально прозывался-то? – невежливо перебила я. – Да уж дюже люто он с простыми работягами расправлялся,– напрямую пояснил Силыч.– Мучил их почем зря, издевался и голодом морил. Закрывал в своих подземельях и изводил десятками. А сильнее всего ненавидел он тех, кто супротив его устава старообрядческого выступал. Сказывают, выстроил он такую разветвленную сеть ходов под городом, что они на многие километры тянулись. И, мол, прятались в тех катакомбах святые мужи из подземного скита при горе Шунут. Дескать, переселились они туда и дали нерушимый обет – никогда здешние места не покидать. А мне рассказывали старожилы, будто и по наше время сохранились под городом их кельи да молельни заброшенные, самим великим старцем Дормидонтом, главой уральских раскольников, освященные. И якобы до сих пор хранятся в тех ходах иконы древние, чудотворные, еще Андреем Рублевым писанные, а потому – цену баснословную имеющие… При упоминании об иконах глаза Игоря вспыхнули кровавым алчным блеском… – Но мы-то тоже не просто так тут сидим, а надежно блюдем путь к люку, отделяющему наш жилой уровень от старого – окаянного, раскольничьего,– вдохновенно продолжил старик.– И называем мы тот люк Гранью, что защищает мир жизни от мира смерти, реальность от страшного вымысла и не дозволяет являться к нам призракам жутким, до сих пор водящимся в тех подвалах проклятых! Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org