Автор : Кулемин Анатолий Владимирович Название книги: На грани апокалипсиса Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/kulemin-anatolii-vladimirovich/na-grani-apokalipsisa Анатолий Кулемин На грани апокалипсиса Пролог Погода была отличная. Просто отменная была погода. Ночь выдалась темной, дождливой и ветреной. О лучшей погоде командир взвода разведки старший лейтенант Озеров и его группа из пяти человек не могли и мечтать. Они уже два часа лежали в засаде у немецких кухонь в надежде, что кто-нибудь появится, хотя с каждой минутой эта надежда таяла все больше: ужин у немцев давно уже закончился. В первых числах октября 1943 года 92?я гвардейская стрелковая дивизия форсировала Днепр и закрепилась на его правом берегу. Немецкое командование постоянно подтягивало свои резервы, бросало их в контратаки и всеми силами пыталось сбросить переправившиеся части в реку. Пятнадцатого октября старший лейтенант Озеров был вызван в штаб полка; командир роты и подполковник, которого Озеров никогда раньше не видел, были уже там. – Ну что, разведчик, на тебя вся наша надежда, – командир полка оторвал взгляд от карты и посмотрел на вошедшего старшего лейтенанта. В карих глазах полковника была и строгость, и озабоченность, и… теплота, и озорные искорки. – Еще пару дней такой обороны, и они нас сбросят. А допустить этого мы не имеем права, и погибнуть мы тоже не имеем права. Ну и какой напрашивается вывод? Озеров посмотрел на своего командира роты, потом перевел взгляд на полковника. «Для чего меня сюда вызвали? – ломал голову Озеров. – Что это за вопросы мне, командиру взвода? Почему нет никого из других старших офицеров полка?» – Самим ударить? – Правильно мыслишь. А что для этого нужно? – Разведать переднюю линию обороны немцев. И… «языка» взять нужно, товарищ полковник. – Смотрите-ка, соображает… – теперь командир полка озорно посмотрел на офицеров. – Правильно, старший лейтенант, нам нужен «язык». Подойди к карте. Озеров подошел к столу; карта была сложена таким образом, что был виден участок обороны только их роты. – Узнаешь знакомые места? – Так точно, узнаю. – Тогда смотри сюда. Твоя задача: разведать линию обороны немцев вот здесь, в районе высоты 162.2, южнее деревни Лиховки. – У них здесь нет сплошной линии обороны, товарищ полковник. – Правильно, нет. Откуда знаешь? – Прошлой ночью мы уже посмотрели вот тут и тут, – Озеров взял карандаш и тупым концом показал, в какие места они делали ночные вылазки. – Товарищ капитан, вы же в курсе… Сами нас посылали. – В курсе, в курсе… Мы все в курсе, что капитан посылал вас, – полковник вновь оторвался от карты. – Вот давай и воспользуйся тем, что у них нет здесь сплошной линии обороны. Подбери пять-шесть толковых ребят и нырни здесь. Пройдите на мягких лапах, посмотрите, что там и как. И делай что хочешь, старший лейтенант, но «языка» добудь. Это – приказ. – Есть, товарищ полковник, – козырнул старший лейтенант. «Это – смотрины, – понял он. – Такое задание мне мог и должен был дать командир роты, но никак не командир полка. Меня сюда вызвали, чтобы показать этому подполковнику. Вот только для чего? И кто он? Ладно, сами скажут». – И чтобы живым вернулся, – сказал незнакомый подполковник. – Это, кстати, тоже приказ. – Да я и сам не против того, чтобы вернуться живым, товарищ подполковник. Постараюсь выполнить ваш приказ с удовольствием. – Такой ответ был небольшой вольностью, если не сказать – дерзостью, но никто на это не обратил внимания. – Разрешите идти, товарищ полковник? …Дождь и ветер прекратились разом, как будто кто-то их выключил; сразу стало непривычно тихо. Тишина на войне – вообще штука редкая: по ушам бьет. – Смотри, командир, какая тишина, прям абсолютная, – шепотом сказал старшина Утесов (из-за своей легендарной фамилии во взводе его все звали – «Певец»; старшина не обижался). Они со старшим лейтенантом Озеровым лежали в полуметре друг от друга, остальные бойцы были рассредоточены по периметру. – Ни тебе стрельбы, ни тебе взрывов. Похоже, мы зря здесь загораем, не придет никто. Он как будто прочитал мысли своего командира, хотя немудрено: воюют вместе давно, знают друг друга хорошо, не раз бывали в различных передрягах, не раз вместе смотрели в лицо смерти. Озеров тоже лежал и думал о том, что надо менять место «охоты». – Абсолютной тишины в природе не существует, старшина. Шум тока крови в ушах все равно шипит… или звенит. – Может, ты и прав, командир… Вот только курить все равно охота. Я бы сейчас за одну затяжку… – Тихо… – оборвал старшину Озеров. Ему вдруг показалось, что до его слуха донесся какой-то посторонний шум. Точнее, звук. – Ты ничего не слышишь? – Кажется, мотоцикл. Точно, мотоцикл… – Командир, похоже, к нам гости, – к ним подполз один из бойцов. – Слышим… Быстро на свое место. Боец исчез, словно растворился. Теперь звук слышался отчетливо, а еще через несколько секунд стало понятно, что он приближается. Мотоцикл ехал к кухням. Напряжение, вызванное сомнениями в правильности выбора позиции, у старшего лейтенанта Озерова исчезло, будто его и не было. Появился азарт охотника с четкой и быстрой работой мысли. Возникновение такого состояния старший лейтенант замечал за собой уже несколько раз; оно ему нравилось, и… он его боялся. В таком состоянии Озеров терял осознанность смертельной опасности, терял чувство страха, а это – как считал он – уже плохо. За это однажды он уже чуть не поплатился жизнью. В том поиске во время короткой рукопашной Озеров выбил из рук немца оружие и решил сбить его с ног просто ударом кулака, но чуть не напоролся на нож. Потом, «дома», он проанализировал схватку: успокоился, потерял чувство самосохранения, потерял чувство опасности. Тот случай старший лейтенант запомнил и сделал выводы. …Мотоцикл подъехал медленно, с выключенным светом, вплотную к кухням. Две темные фигуры стали беспечно что-то выгружать из люльки. Все произошло быстро, четко и бесшумно. Один – он попытался оказать какое-то сопротивление – был убит ударом ножа в шею; это сделал старший лейтенант: он был ближе, ему было сподручнее. Второго скрутили в секунды. Парализованный страхом немец даже не оказал сопротивления. Им оказался ординарец командира взвода 114?го гренадерского мотострелкового полка; это выяснилось позже, при допросе в штабе. – Командир, не хочешь покататься? – спросил старшина и кивнул на мотоцикл. Он еще не закончил задавать вопрос, а старший лейтенант уже понял и его смысл, и успел посетовать на себя за то, что эта мысль не пришла ему в голову. Озеров стащил с немца плащ-палатку. – Хочешь жить? – спросил он по-немецки. – Вы немец? – В голосе пленного было не удивление, а надежда. Произношение у этого ночного призрака было безукоризненным. – Я – русский. Хочешь жить? – Да, господин офицер. – Пароль. – Девять. Числовой. – Всё. Тащите его домой, – приказал Озеров сержанту Ивановскому. – Мы со старшиной покатаемся… С убитого немца они сняли вторую плащ-палатку, и надели их на себя. – Это что за пароль он тебе назвал, командир? – спросил старшина, пока они обряжались. – Числовой. Девять. Патруль назовет любую цифру меньше девяти, я должен назвать число, чтобы в сумме получилось именно девять. Ну что, готов? Поехали. Ни на что не отвлекайся, твое дело – дорога. – А если с паролем он соврал? – У тебя есть предложения? – Поехали. Старшина сел за руль, старший лейтенант – в люльку. По переднему краю обороны немцев они проехали без приключений; их ни разу не остановили, и никто даже не окликнул. Боевые позиции отложились в памяти Озерова, как на фотопленке. Патруль остановил их на обратном пути, и на этом везение закончилось… Группа сержанта Ивановского с пленным немцем до расположения линии обороны своего полка добралась благополучно. Их встретил командир роты, особист и подполковник, который был в штабе полка. – А где старший лейтенант Озеров и старшина? – спросил командир роты Ивановского. Тревоги в его голосе не было; судя по виду прибывших, все прошло гладко, стрельбы не было, погони тоже. – Так они это… Они на трофейном мотоцикле поехали по немецкой передовой. Сказали: покатаемся… – Что?! Что вы сказали?! – Подполковник перевел недоумевающий взгляд с сержанта Ивановского на командира роты. – Они щас приедут, товарищ подполковник, – виновато, будто оправдываясь сам и защищая командира роты, словно и тот в чем-то виноват, заговорил сержант. – Щас приедут. Наш старший лейтенант – мужик везучий. Ну, посмотреть ведь надо у немцев… Подполковник отказывался понимать происходящее. – Они что, по улице Горького поехали покататься?! У немцев посмотреть!.. – передразнил подполковник сержанта. – Ну вот что, капитан, если Озеров погибнет, пойдете под трибунал. Он мне живой нужен, понимаете вы, живой! – Он мне тоже живой нужен, товарищ подполковник. А раз старший лейтенант Озеров принял такое решение, значит, в данной ситуации он считал его единственным верным, – жестко сказал командир роты. – Он не новичок и не авантюрист. Здесь передовая, и иногда приходится рисковать жизнью. В этот момент они услышали то, что все так боялись услышать: на переднем крае обороны немцев прострекотала длинная автоматная очередь, а через секунду там поднялся шквальный огонь. На короткое «Хальт!» Озеров дал длинную очередь из автомата и разом срезал всех троих патрульных. – Гони, старшина! – прокричал командир взвода разведки, разворачиваясь и принимая более удобное положение для стрельбы, насколько это возможно в люльке, – той секунды, которую немцы ему отпустили, для этого как раз хватило. До своей передовой они не доехали метров пятьдесят: старшина умер, мотоцикл перевернулся. Дальше старший лейтенант Озеров тащил Утесова на себе уже мертвого. Как потом насчитали, у него было пять ранений в спину, два из которых были смертельными. Как Утесов не умер сразу и вывез все-таки своего командира к своим, для всех навсегда осталось загадкой. «Извини, старшина, я был не прав, – подумал старший лейтенант, стоя над телом Утесова. – Абсолютная тишина бывает. И ты сейчас ее слушаешь. Вечная тебе память и… спасибо тебе». – Мне срочно нужно в штаб полка, – ни к кому конкретно не обращаясь, проговорил Озеров. – У меня важные сведения… – Пойдемте, Сергей Александрович, – как-то совсем не по-военному проговорил подполковник. – Мне тоже туда надо. Когда старший лейтенант предположил, что в штаб полка его вызвали на «смотрины», он попал в точку. Только никак не мог предположить Сергей Озеров, что встреча с этим подполковником круто изменит всю его дальнейшую жизнь. Настолько круто, что он на долгие годы забудет и свое имя, и свое отчество, и свою фамилию. Обязан будет забыть. Часть первая Глава 1 Поздним вечером, в двадцатых числах января 1945 года, к правительственной даче в Кунцево подъехала и мягко остановилась легковая машина. Было 23.45, время для подобных встреч обычное. Из машины вышел импозантный, с благородной проседью на висках, мужчина лет пятидесяти в ладно сидящей на нем генеральской шинели. Он на секунду замер, окинул взглядом дом, вдохнул полной грудью чистый морозный воздух и, чуть задержав, выдохнул, окутываясь плотным облаком пара; в правой руке мужчина держал довольно объемный портфель крокодиловой кожи. Это был нарком государственной безопасности Всеволод Николаевич Меркулов, а приехал он на дачу, которая принадлежала Иосифу Виссарионовичу Сталину. – Здравия желаю, товарищ комиссар первого ранга. Товарищ Сталин ждет вас, – вполголоса произнес встретивший наркома моложавый полковник, принимая из рук прибывшего портфель и взяв у него шинель и фуражку. Нарком подошел к большому настенному зеркалу, поправил волосы, убрал расческу во внутренний карман, одернул китель, повернувшись к полковнику, посмотрел на него и протянул руку: тот, секунду помешкав, вернул портфель обратно. Сталин принял приехавшего в малой столовой и после взаимных приветствий сразу же пригласил его к столу, накрытому на две персоны, – факт, уже говоривший опытному чекисту о многом: больше «приглашенных» не будет, разговор предстоит наедине, с глазу на глаз. – Товарищ Меркулов, вы, наверное, уже догадались, что я пригласил вас сюда не только для того, чтобы вы составили мне компанию, – сказал Сталин, сев за стол напротив наркома. – Разумеется, товарищ Сталин. – Хорошо. Тогда давайте совместим приятное с полезным. Давайте мы с вами немного перекусим, а заодно обсудим один, на мой взгляд, очень важный и, я думаю, очень своевременный вопрос и примем по нему совместное решение. Вы как, не против? Сталин говорил в присущей ему манере: медленно, с характерным грузинским акцентом, делая заметный упор на слова, определяющие смысл фразы, с интонацией, выдающей уверенность в том, что его слова будут восприняты как директива. Однако сейчас, задавая Меркулову вопрос, не против ли тот обсудить волнующую его, Сталина, тему за ужином, Сталин не играл в демократию. Ему действительно было необходимо узнать мнение наркома госбезопасности и степень реальной возможности выполнения того, что он, Сталин, задумал. – Нет, товарищ Сталин, – улыбнулся Меркулов и сделал попытку встать, но был остановлен. – Не вставайте. Протокольные церемониалы необходимо соблюдать на приемах и официальных встречах. Сегодня у нас с вами – встреча рабочая, а это мешает делу. Разлейте лучше вино. Дождавшись, когда Меркулов разольет мускат «Красный камень» (вино из этого сорта винограда очень нравилось хозяину, нарком знал об этом, поэтому и выбрал из нескольких бутылок именно эту), Сталин взял фужер, сделал глоток и отставил его в сторону. Затем, взяв свою трубку английской фирмы «Данхилл», лежащую тут же, на столе, он стал сосредоточенно набивать в нее табак. Обстоятельность действий хозяина, неторопливость его движений и, главное, отсутствие на этой встрече Берии – человека, без которого не обходилось обсуждение ни одного серьезного вопроса, связанного с деятельностью органов, – предопределяли ту серьезность, важность и секретность, которую Сталин придавал встрече. Чувствуя это, Меркулов тоже пригубил из фужера и тоже, как и Сталин, отставил его чуть в сторону: сейчас наркому необходимо было внимание не рассеянное, а сконцентрированное максимально. – Война подходит к концу. Счет идет уже на месяцы, – Сталин раскурил трубку, поднялся, вновь легким движением руки остановил попытку наркома встать и стал неторопливо расхаживать вдоль стола. – Это, конечно, прекрасно понимают и наши союзники, и гитлеровское командование. Еще в июле Молотов высказывал предположение о том, что Гитлер или кто-то из его ближайшего окружения может попытаться выйти на сепаратные переговоры с американцами или англичанами. Тогда в этом вопросе я с Молотовым согласился, но выразил уверенность в том, что ни Рузвельт, ни Черчилль на сделку с Гитлером не пойдут. Они будут искать другие пути для отстаивания своих интересов, как в Германии, так и в Европе в целом. В этом я убежден и сейчас. Однако в стане союзников могут найтись такие силы, которые способны реально оказать серьезное влияние на ход боевых действий на Западном фронте, и на которые гитлеровские генералы могут сделать ставку. Гитлеру уже сейчас чрезвычайно важно добиться от союзников либо перемирия, либо выторговать себе наиболее приемлемые условия, открыв войскам коалиции Западный фронт и перебросив значительную часть своих войск на Восточный. Допустить этого мы не можем. Нам необходимо знать точно, создаются ли предпосылки для ведения таких сепаратных переговоров, и если такие предпосылки создаются, то между кем. Сталин прервал свой монолог, который походил скорей на рассуждение вслух, и посмотрел на Меркулова: – Что же вы ничего не едите, Всеволод Николаевич? – Что?.. Ах, да… Спасибо, товарищ Сталин, – Меркулов взял с тарелочки маленький бутерброд и запил его вином. Сталин между тем вновь начал ходить вдоль стола, изредка поднося ко рту трубку и выпуская густые облака дыма. – Сведения о возможно готовящихся сепаратных переговорах с союзниками нам необходимы не только для того, чтобы при разработке плана Берлинской операции стратегически правильно рассредоточить свои войска. Эти сведения нам нужны еще и для того, чтобы уже сейчас мы смогли понять, каким будет внешнеполитический курс наших сегодняшних союзников после войны. Сталин замолчал, давая возможность собеседнику высказаться. – Работа по вопросу возможности сепаратных переговоров между гитлеровским правительством и представителями стран коалиции уже ведется по нескольким направлениям, товарищ Сталин. Наши люди, работающие и в Соединенных Штатах, и в Европе, в этом плане получили четкие указания. Однако пока никаких сведений об этом от них не поступало. – Это хорошо, что вы уже ведете работу по этому вопросу. Считаю необходимым сконцентрировать внимание в этом направлении всех каналов, поставляющих нам информацию, в том числе и тех, которые продолжают работать не только в Америке и в Европе, но и в Германии. – Слушаюсь, товарищ Сталин. – Сейчас войска союзников находятся от Берлина на расстоянии около пятисот километров, в то время когда наши войска стоят всего в ста, а местами даже меньше… – Сталин вдруг замолчал и с интересом посмотрел на Меркулова. – Да, а что вы думаете о том внешнеполитическом курсе Соединенных Штатов Америки, который они станут проводить в отношении Советского Союза после разгрома гитлеровской Германии? Меркулов несколько смутился и от столь неожиданного перехода Сталина к новой мысли, и от его прямого вопроса, однако тут же собрался с мыслями и ответил вдумчиво, взвешивая каждую свою фразу. – Внешнеполитический курс Америки предопределен тем политическим строем, который проповедует эта страна, – капиталистическим. Понятно, что он не изменится и после войны, отсюда логично предположить, что и политическое, и идеологическое противостояние между нашей страной и Соединенными Штатами Америки, впрочем, как и с другими капиталистическими странами, – неизбежно. И, если смотреть в глаза правде, противостояние это будет долгим. – Верно, – с нажимом сказал Сталин и будто в подтверждение этому качнул зажатой в кулаке трубкой в сторону Меркулова. – Это сейчас нас с ними объединяет борьба с общим врагом, а когда с ним будет покончено, сегодняшние союзники вновь станут нашими противниками. Раздел Восточной Европы, борьба за сферы влияния в той или иной ее части нам еще предстоит, и борьба предстоит нешуточная. Противостояние, как вы правильно сказали, будет неизбежным и долгим, и не только политическое и идеологическое. Будет неизбежна между нами и военная конфронтация. Последние фразы Сталин произнес задумчиво, стоя посреди комнаты и глядя перед собой невидящим взглядом. Казалось, он самому себе подтверждает правильность своих же рассуждений. Потом, погруженный в свои размышления, он на какое-то время замолчал. Меркулов тоже сидел, не нарушая тишины, он ждал, когда же Сталин перейдет к тому вопросу, ради которого нарком госбезопасности вызван этим поздним вечером Верховным главнокомандующим на встречу, больше походившую на тайную. То, что Сталин еще не приступал к этому вопросу, нарком чувствовал: вопрос о сепаратных переговорах, с которого начал Верховный главнокомандующий, – важный, но на сегодняшней встрече не главный. – Так вот, – Сталин, словно очнувшись, заговорил вновь. Он подошел к столу и, не садясь, сделал глоток вина. – Сегодня мы подошли к Берлину намного ближе, чем наши союзники. Как вы думаете, что будут делать немцы, когда мы начнем штурм Берлина? – Думаю, они будут драться до конца. – Драться до конца будут солдаты и ополченцы из фольксштурма, одураченные Гитлером. Верхушка, генералитет, старшие офицеры – эти побегут. Они воспользуются тем хаосом, той неразберихой, которые в это время будут царить в Берлине, и побегут сдаваться к англичанам и американцам. Мы, конечно, потребуем от наших союзников выдачи военных преступников для предания их военному трибуналу, и союзники нам их выдадут, но выдадут не всех. Они выдадут нам только тех, кого не смогут укрыть у себя от нас, и тех, кого не захотят укрывать. Это будет – надо, как вы говорите, смотреть в глаза правде и быть к этому готовым. Так вот, наша с вами задача, товарищ Меркулов, воспользоваться хаосом в Берлине и использовать царящую там неразбериху в своих интересах. И мы воспользуемся этим, а также воспользуемся нечистоплотностью наших союзников по отношению к нам в плане укрывательства пленных немцев. Мы подсунем им своего человека. Пусть они проглотят нашу наживку. Что вы думаете по этому поводу? «Вот оно. Вот тот главный вопрос, ради которого он сегодня вызвал меня сюда», – понял Меркулов. Еще он понял, что весь тот разговор о сепаратных переговорах Сталин затеял специально: это было то, что он, Меркулов, должен будет «отдать» Берии, когда тот спросит – а спросит он обязательно – о цели этой встречи. О том, что нарком НКВД узнает о ней, Меркулов не сомневался; был в этом уверен и сам Сталин. И та странная «просьба» Верховного, которую он высказал, «приглашая» Меркулова на эту встречу, и которая поначалу даже удивила и озадачила наркома, теперь более или менее была ему понятна. «Подберите несколько – пять-шесть – наиболее подготовленных кандидатов из числа сотрудников, прошедших или проходящих специальную подготовку для работы за рубежом, в возрасте до двадцати пяти лет и в совершенстве владеющих немецким и английским языками, – сказал Сталин два дня назад, когда лично позвонил Меркулову, – и с личными делами этих сотрудников приезжайте ко мне…» То, что Верховный задумал какую-то комбинацию, наркому было понятно. Смущал Меркулова возраст сотрудников, которых надлежало отобрать: до двадцати пяти лет. Это не тот возраст, в котором кого-то можно отправлять для выполнения серьезного задания за рубеж, а серьезность и сложность задания сомнений у него не вызывали, раз инициатива исходила от Сталина. Кроме того, начинать операцию по внедрению сейчас, накануне решающего и окончательного разгрома Германии, Меркулов считал делом малоперспективным. – Товарищ Сталин, план, который вы предложили – хорош. Я бы даже сказал – план гениален… – Что? Что вас смущает? Говорите. Я это чувствую по вашему голосу. Я ведь для того вас сюда и пригласил, чтобы выслушать ваши контраргументы и чтобы вы предъявили свои контрдоводы. – Возраст сотрудников, товарищ Сталин. В таком возрасте человек еще не может занимать сколь-нибудь значимый пост ни в одной из структур СС или вермахта, который мог бы хоть как-то заинтересовать англичан или американцев. А офицер младшего чина вряд ли может интересовать английскую или американскую разведку. Существует большой риск не получить ожидаемого результата от проведенной операции. – Американскую, – с нажимом уточнил Сталин. – Сейчас мы с вами обсуждаем вопрос о внедрении нашего человека именно в американскую разведку. – Он сделал довольно большую паузу, затем продолжил свои рассуждения: – Насчет того, что молодой офицер не может занимать высокого положения в структурах СС и германской армии, тут вы, пожалуй, правы. А вот насчет того, что офицер невысокого армейского чина не сможет их заинтересовать, тут я с вами не согласен. Кто, как не боевой офицер, сражавшийся с оружием в руках против большевиков, к тому же в совершенстве владеющий английским и… русским языками, может еще заинтересовать Управление стратегических служб США, которое уже сейчас разрабатывает планы будущих операций против Советского Союза? Нет, товарищ Меркулов. Окажись такой человек в руках людей Донована, они его из поля зрения уже не выпустят. И малый чин офицера вермахта – с эсэсовцем они могут и не связаться – послужит нам в данной ситуации на руку, он не будет способствовать глубинной проверке офицера. По крайней мере, на начальном этапе. А насчет риска… Скажите, Всеволод Николаевич, в вашей работе вам часто приходилось сталкиваться с решением подобных вопросов без определенного рода риска? Возможна ли вообще работа разведки без риска? – Нет, товарищ Сталин. – Вот видите. Я тоже думаю, что нет. Вы принесли с собой то, о чем я вас просил? – Да, товарищ Сталин, принес. Меркулов поднялся из-за стола, принес портфель, который он отставил к стене, когда вошел в столовую, и выложил на стол стопку папок голубовато-серого цвета. Это были личные дела сотрудников, которые отобрали наркому работники кадрового аппарата, и которые Меркулов предварительно тщательнейшим образом изучил сам. Сталин сел за стол, отложил трубку в пепельницу, взял верхнюю папку и раскрыл ее. Он долго всматривался в фотографию сотрудника, затем, убрав снимок в специальный кармашек на внутренней стороне титульной корки, стал внимательно читать листок по учету кадров. Изучив личное дело от корки до корки, Сталин отложил его в сторону и взял другую папку. «А он постарел…» – подумал Меркулов, глядя на сильно поредевшие волосы Верховного, на его усы, совсем не щетинистые, а скорей мягкие и даже чуть обвисшие, на густую сеточку красных прожилок, проступающую сквозь кожу на щеках и делающую заметной бледность лица. И еще Меркулову бросился сейчас в глаза общий облик Сталина. Это был совсем не тот облик, который все привыкли видеть в монументальных скульптурах и на гигантских полотнищах портретов вождя. В эти минуты перед ним сидел сильно изнуренный человек с уставшими плечами и чуть сутуловатой осанкой. Меркулов рассматривал Сталина исподволь, бросая на него короткие цепкие взгляды; тот же продолжал внимательно изучать личные дела и, казалось, совсем не замечал наркома. Только редкие уточняющие вопросы Сталина, на которые Меркулов давал исчерпывающие ответы, говорили о том, что Верховный не забыл о его присутствии. – Что, сильно я постарел? – не отрывая взгляда от документов и словно прочитав мысли наркома, неожиданно спросил Сталин. От столь точного попадания в ход его мыслей Меркулов смутился, ему даже стало немного не по себе. – Вы разглядываете меня, как цыган, покупающий лошадь. – Я думаю, товарищ Сталин, о том, смог ли кто-либо другой вынести ту ношу, которая с началом этой войны обрушилась на вас и которую вы, как Верховный главнокомандующий, все это время несете на своих плечах. Какой же внутренней энергией должен обладать человек, чтобы такой груз вынести? – Тяжесть войны, Всеволод Николаевич, обрушилась не на меня одного. Она обрушилась на весь советский народ, – Сталин поднял уставший взгляд и посмотрел на Меркулова. – Это советский народ вынес и сейчас продолжает выносить на своих плечах все тяготы этой войны и на фронтах, и в тылу. А меня жалеть не надо. Я еще крепко держусь в седле. В переносном смысле, конечно. Замолчал и вновь погрузился в изучение документов. Просмотрев все личные дела, Верховный снова взял папку, которую ранее отложил отдельно от других. – Красивое лицо. Открытый взгляд, – сказал Сталин, долго вглядываясь в снимок сотрудника. – Озеров Сергей Александрович, – прочел он на титульной стороне обложки личного дела. – И фамилия у него соответствует. Вы, Всеволод Николаевич, никогда не задумывались над тем, что фамилия часто оказывает влияние и на самого человека, и на его характер, привычки и даже на биографию? Озеров… Эта фамилия от слова «озеро». От этого слова веет чистотой, спокойствием и постоянством. А постоянство в нашем деле играет важную роль. Постоянство во взглядах, в преданности делу, которому служишь, в вере в справедливость этого дела… Именно это подразумевает верность нашей партии и нашему государству. Озеров… Хорошая фамилия. Что вы можете сказать об этом человеке? – Москвич… Закончил Институт связи. В поле нашего зрения Озеров попал в октябре 43?го года, он тогда воевал в составе 92?й гвардейской стрелковой дивизии, командовал взводом разведки. За форсирование Днепра был награжден орденом Красной Звезды… – Это все я вижу из материалов его личного дела, – не поднимая головы и продолжая неспешно перелистывать листы, перебил Сталин. – Что вы можете сказать о нем как о человеке, о его характере? Меркулов, вспомнив слова начальника Школы особого назначения, чуть улыбнулся: – Ершист. Поначалу написал несколько рапортов на имя начальника Школы с просьбой отправить его обратно на фронт. Сначала, говорит, хочу задушить фашистского змея своими руками, а уж потом готов выполнить любое задание. Пряча улыбку в усы, Сталин тоже улыбнулся, но тут же помрачнел: – Тут написано, что его отец погиб… – Да, товарищ Сталин. Подполковник Озеров пал смертью храбрых в бою при освобождении Белой Церкви в январе 44?го. Это установлено доподлинно, – предвосхитил вопрос Сталина Меркулов: «пал смертью храбрых» и «пропал без вести» – это совсем не одно и тоже. – Весть о гибели отца и побудила старшего лейтенанта Озерова писать рапорты о направлении его на передовую. Рвался отомстить за отца. Сталин вновь раскурил погасшую трубку, поднялся из-за стола и молча стал ходить взад-вперед. Нарком понял, что в эти минуты Верховный вспомнил о своем сыне Якове, который находился в немецком плену. Меркулов понял это по тому, каким сделалось лицо Сталина: оно вмиг приобрело землисто-серый оттенок, стало печальным и… беззащитным. – Сколько этот проклятый Гитлер принес нам страданий! Как можно пережить гибель родного человека: отца, матери, своего ребенка?! Здравым умом это ни понять, ни объяснить невозможно. Проклятая война… – Сталин вернулся на свое место и, посмотрев наркому в глаза, глухо проговорил: – У него будет возможность отомстить за своего отца. Только месть может быть не только на поле брани, ее можно свершить в войне куда более коварной и более изощренной. Передайте эти мои слова старшему лейтенанту. – Слушаюсь, товарищ Сталин. Верховный вновь подвинул к себе личное дело: – Откуда у него такая тяга к языкам? Тут сказано: в совершенстве владеет немецким, английским, испанским и португальским языками. – Его мать по образованию филолог, товарищ Сталин. До войны она преподавала в Московском университете. Она и привила сыну любовь к языкам, к тому же у него хорошая память. Можно сказать – феноменальная. Кстати сказать, Озеров и сейчас продолжает изучать иностранный язык. – Какой? – Французский. И, по отзывам преподавателей, делает в этом поразительные успехи. «У этого парня – большой интеллектуальный потенциал, – опять вспомнил Меркулов слова начальника Школы, которые тот сказал накануне: готовясь к этой встрече, нарком наводил подробные справки обо всех сотрудниках, чьи личные дела он представил Сталину. – После соответствующей подготовки Озерова можно будет задействовать в работе с большим объемом и повышенной сложности. Он умеет нестандартно думать, у него по-особому развита логика мышления. Этим он разительно отличается от других слушателей». Этот отзыв начальника Школы особого назначения об Озерове Меркулов тоже передал Сталину, тот утвердительно кивнул: – Хорошо. Именно это я хотел услышать от вас. Остановимся на этом кандидате. Так вы говорите, хотел своими руками задушить фашистского змея? А какой зверек не боится ядовитых змей и уничтожает их? – По-моему, еж… – пожал плечами нарком. – Правильно, еж. Еж обладает иммунитетом к яду змеи. Но у ежа есть заметные недостатки, слабое зрение, например, к тому же он безрассуден. Еж нападает на змею независимо от того, грозит ему опасность от нее или нет. Я имел в виду другого зверька. Я говорил о мангусте. Мангуст тоже не восприимчив к ядовитым укусам, но, в отличие от ежа, мангуст не нападает на змею первым. Он вступит в схватку тогда, когда у него уже не будет другого выхода. И в схватке мангуст использует прием опережения, за счет этого он побеждает врага. Осторожность, смелость, но не безрассудная, и умение опережать действия противника – это как раз те качества, которыми должен обладать разведчик и которыми, судя по вашим словам, обладает старший лейтенант Озеров. Мне кажется, «Мангуст» – будет подходящим оперативным псевдонимом для него. Будем готовить старшего лейтенанта Озерова к выполнению задания… Как вы сказали? Особой сложности? – Повышенной сложности, товарищ Сталин. – Будем готовить старшего лейтенанта Озерова к выполнению задания повышенной… и особой сложности. Сейчас мы с вами об этом задании поговорим подробнее. Да, и подготовьте утром приказ о присвоении старшему лейтенанту Озерову очередного звания «капитан». Встреча продолжалась еще один час двадцать минут. Сталин подробно изложил Меркулову свое видение цели того задания, которое предстояло выполнить старшему лейтенанту Сергею Озерову. – Пусть это личное дело пока полежит у меня. Я вам верну его позже, – Сталин неторопливо завязал тесемки на личном деле Озерова. – С этой минуты, товарищ Меркулов, оно должно храниться отдельно от всех. С этой минуты, кто такой Сергей Александрович Озеров, где и с какой задачей он находится, будем знать только вы и я. Даже для начальника разведки и для его куратора пусть он будет… ну, скажем, Морозов Владимир Алексеевич. И еще, – секунду помолчав, заметил Сталин, – я думаю, не стоит товарища Судоплатова посвящать в проведение этой операции. У него свой, не менее важный и не менее ответственный участок работы, которому мы придаем особое значение [1]. Не будем мешать ему в этом. Для всех же остальных, – продолжил прерванную мысль Сталин, – товарищ Озеров пусть будет просто товарищ Иванов. – И для товарища Берии – тоже? – Я же сказал: для всех. И для товарища Берии, и для товарища Абакумова – тоже. В нужный момент они помогут нам переправить товарища Иванова к немцам. Только в этом будет состоять их участие в этой операции. И это не потому, что я им не доверяю. Это люди многократно проверенные, им я доверяю всецело. Я не знаю тех, кто придет после них. Сталин посмотрел на Меркулова с такой многозначительностью, что у того выступила на лбу испарина: нарком почувствовал, что последняя фраза в полной мере относится и к нему. Справившись с секундным замешательством и придав своему голосу более или менее уверенную интонацию, Меркулов все же спросил: – А почему именно Морозов, товарищ Сталин? Сталин чуть лукаво улыбнулся, и в глубине его желтоватых зрачков Меркулов заметил озорную искру; от той напряженности, которая секунду назад сковала наркома, не осталось и следа. – У наших западных союзников Советский Союз ассоциируется прежде всего со знаменитыми русскими морозами, – ответил Сталин. – Морозы и в сорок первом году, когда немцы стояли под Москвой, оказали нам неоценимую помощь. Помните, какие морозы стояли в ту зиму? – Помню, товарищ Сталин, – с облегчением улыбнулся нарком. Уже в самом конце этой встречи Сталин вдруг спросил: – У него есть дети? В личном деле об этом ничего не сказано. – Нет, товарищ Сталин. Озеров женился перед самой своей отправкой на фронт. Решили подождать до конца войны, так он это объяснил. Сталин опять помрачнел, долго молчал, потом тихо сказал: – Плохо, если у человека нет детей, но в данном случае, я считаю, – этот поступок оправдан. Идите, товарищ Меркулов. Сегодняшней нашей встречей я остался доволен. После того как Меркулов уехал, Сталин ушел в свой кабинет и в свете настольной лампы еще долго сидел и вычерчивал на листе замысловатые фигуры, прежде чем положил перед собой папку с документами. Это были материалы, подготовленные к предстоящей Крымской конференции глав государств антигитлеровской коалиции – СССР, США и Великобритании, – которая была намечена на начало февраля и должна была состояться в Ялте. Глава 2 Луч карманного фонаря был довольно слабым, но его вполне хватало для того, чтобы командир взвода первого батальона 1008?го стрелкового полка 266?й стрелковой дивизии лейтенант Младенов – именно он шел впереди – мог уверенно вести свою группу по этому подземному лабиринту берлинских коммуникаций. Накануне, 29 апреля, во время штурма городской ратуши в подвале одного из прилегающих к ней зданий на Кенигштрассе личным составом взвода лейтенанта Младенова был обнаружен вход в эти старинные коммуникации; по этим ходам после ожесточенного сопротивления пытались скрыться (и многим это удалось сделать) оборонявшие ратушу гитлеровцы. Поначалу – после взятия ратуши и прилегающей к ней территории – по предложению начальника контрразведки полка во избежание проникновения в наш тыл немцев было принято решение эти подземелья взорвать. Однако после проведенной разведки силами все того же взвода Младенова совместно с разведчиками из разведроты капитана Ильюшенко, и после того как были обнаружены два выхода на поверхность, находившиеся на другом берегу Шпрее в подвалах полуразрушенных зданий, по настоянию начальника войсковой разведки полка приказ об уничтожении подземных галерей был отменен. Эти подземные коммуникации были удобны и для подразделений Красной армии: центральная часть города была еще в руках противника, и ее штурм был впереди. Сейчас, для выполнения задания, суть которого заключалась в обеспечении скрытой переброски объекта на территорию, находящуюся еще в руках немецких войск, эти подземные галереи пригодились. …Следом за лейтенантом шли три бойца из его взвода, за ними – начальник войсковой разведки полка майор Груздев и сотрудник контрразведки дивизии подполковник Зинченко, далее… Далее шел тот, ради кого и была организована вся эта операция, тот, настоящее имя которого – кроме Верховного – знал только один человек – нарком госбезопасности Меркулов. За подполковником Зинченко шел молодой человек двадцати пяти лет в форме офицера вермахта. То, что он был в форме офицера, можно было определить лишь по петлицам, которые были видны в расстегнутом вороте сильно потрепанного, порванного в нескольких местах комбинезона темного серо-зеленого цвета. Ни погон, ни других знаков отличия видно не было. Даже на голове у него была не фуражка, а солдатская каска, затянутая в тряпичный маскировочный чехол. Через плечо офицера был перекинут «шмайсер», на ремне – подсумок с рожками-обоймами к автомату, кобура с пистолетом и кинжал в ножнах, рукоятка такого же кинжала торчала из голенища сапога. Две ручные гранаты с длинными рукоятями были заткнуты под ремень со спины. Он и был тем самым «объектом», который должны были скрытно переправить к немцам. Кем был этот молчаливый молодой человек, прибывший в Берлин из Москвы в сопровождении человека в форме полковника авиации, и почему его переброске придавалось такое большое значение, ни подполковник Зинченко, ни майор Груздев, ни уж тем более другие участники этой операции не знали. Каждый из них исполнял лишь ту роль, которая была ему отведена: подполковник Зинченко, к примеру, отвечал за переброску. Он, Зинченко, после того как увидел, что прежде чем поздороваться за руку с полковником авиации, сам командир полка сначала взял под козырек и сдержанно произнес: «Здравия желаю, товарищ… полковник», мог лишь предполагать о том, кем был в действительности этот «полковник авиации», лишь догадываться о тех причинах, которые обусловливали важность и секретность порученного ему дела. И обращение к человеку в форме офицера вермахта – «товарищ Иванов» – всех, включая и сопровождающего его полковника авиации, говорило о многом… Замыкало группу отделение автоматчиков во главе со старшиной. Это были люди подполковника из контрразведки СМЕРШ; их отличие от бойцов лейтенанта Младенова было хорошо заметным: и обмундирование почти новое, в боях не истрепанное, и каски не выгоревшие и не исцарапанные. Шли уже минут пятнадцать: звенящая тишина, нарушаемая лишь легким шуршанием одежды да глухим звуком шагов, ибо даже сапоги были обмотаны тряпками (шли, часто останавливаясь и прислушиваясь), от которой за годы войны все уже порядком успели отвыкнуть, действовала давяще. Да еще постоянное напряжение от ожидания возможной встречи с немцами держало нервы в натянутом состоянии. О том, что такая встреча могла произойти, знали все: сейчас, когда войска Красной армии вплотную подошли к центральной части Берлина, когда запах смерти вместе с осознанием неминуемого краха висели в воздухе осязаемо, гитлеровцы дрались с остервенением раненого зверя, загнанного в угол. Защищаясь, они использовали все: и подвалы домов, и казематы, и подземные коммуникации; отступать им было некуда, терять, по заверениям министра пропаганды рейха доктора Йозефа Геббельса, – нечего. вернуться 1 ?Павел Анатольевич Судоплатов в это время занимался координацией деятельности советской резидентуры, которая вела в США работу по атомному оружию. – Стой, кто идет?.. – неожиданно остановил группу Младенова приглушенный голос. Отделение во главе с сержантом Кузминым было выслано для разведки на полчаса раньше основной группы и сейчас контролировало выход из подземелья в подвалах здания, на всех этажах которого было полно немцев: используя неожиданное затишье, они перегруппировывали силы, пополняли боеприпасы, готовились к отражению натиска советских войск. Кузмину повезло. Когда его отделение подошло к выходу из подземелья, немецкая речь глухо доносилась и с верхних этажей, и со стороны улицы, однако в подвале немцев не было. Воспользовавшись этим и почти полной темнотой (той предрассветной синевы, которая еле проникала через пробоины в стенах и полуподвальные окна, явно было недостаточно), Кузмин и девять его бойцов тут же заняли круговую оборону вокруг выхода. Двух бойцов сержант оставил внизу – контролировать выход со стороны подземелья. – Свои… Гранит, – отозвался Младенов, узнав голос рядового Бородина, однако остановился и, только дождавшись отзыва на пароль, подошел. – Ну что тут у вас? – Тихо пока, товарищ лейтенант. – Из темноты вышел, словно отделился от стены, боец с автоматом на изготовку. – Это хорошо, что тихо. Ты здесь один? Где остальные? – Слабый луч фонаря выхватил из темноты каменные ступени узкой лестницы, круто со спиральным загибом уходившей вверх. – Двое нас. Я и Трофимов. Нас сержант здесь охранять оставил, а сам с ребятами наверху выход стерегут. – Трофимов?.. – Тут я, товарищ лейтенант, – полушепотом отозвался второй боец, так же как и первый, неслышно проявляясь во мраке подземной галереи. – Хорошо… – Лейтенант повернулся к стоящим в двух шагах сзади офицерам – те тоже включили свои фонари и осматривались, отделение автоматчиков стояло позади чуть поодаль. – Пришли… Товарищ подполковник, сейчас мы выберемся в подвал, а уж оттуда – выход наружу. Сейчас там отделение сержанта Кузмина контролирует обстановку… – Младенов замялся, не зная, как ему продолжить. – Ну, чего стушевался, лейтенант, говори, – видя замешательство командира взвода, пришел ему на помощь майор Груздев. – Товарищ подполковник, пусть ваши люди не поднимаются в подвал. Лучше оставаться здесь. Подстрахуют, если что… А то черт его знает, кто сюда может оттуда выйти, – лейтенант мотнул головой в сторону подземного хода, по которому они только что пришли. – Да и большое скопление людей в подвале нежелательно. Меньше шума будет, а то на верхних этажах здания – немцы. И в случае перестрелки своих бы в темноте не перестрелять… – Никакой перестрелки не должно быть, лейтенант. Мы сюда не воевать пришли, у нас другая задача, – с раздражением проговорил подполковник Смерша. – Да я не против… – пожал плечами Младенов. – Сколько людей у тебя наверху? За командира взвода ответил встретивший их боец Бородин: – Десять, товарищ подполковник. Нам с Трофимовым командир отделения приказал здесь оставаться до вашего возвращения оттуда, – боец кивнул на потолок. – Так что, если что, мы ваших в обиду не дадим. – Веселая у тебя команда, лейтенант, – со смешком сказал командир полковой разведки. – Добро, – подполковник повернулся к своим автоматчикам. – Остаетесь здесь. Задача ясна? – Так точно, товарищ подполковник, – вполголоса ответил старшина. – Блокируем подход сюда с этой стороны до вашего возвращения. – Ну что, товарищи, – подполковник посмотрел на майора, потом задержал вопросительный взгляд на «немце», – пошли? – и, видя их готовность, сказал уже командиру взвода: – Веди, лейтенант. Офицеры повернулись и друг за другом стали подниматься по ступеням каменной лестницы, выходившей в подвал большого, старинного, сильно разрушенного здания на перекрестке Циммерштрассе и Фридрихштрассе. Ни эти офицеры, ни находившиеся вокруг немцы не знали, что наступившее вдруг в эти минуты – в четыре часа утра первого мая – затишье (относительное, разумеется, – автоматная и пулеметная стрельба слышалась в отдалении повсеместно, стихла только артиллерийская канонада) было вызвано переговорами между заместителем командующего войсками Первого Белорусского фронта генералом армии В.Д. Соколовским и начальником Генерального штаба германских сухопутных войск генералом Кребсом. И никто из них не знал, что, не дождавшись в назначенное время от германского командования согласия на безоговорочную капитуляцию, ровно в десять сорок Красная армия откроет ураганный огонь по особому сектору обороны центра Берлина. – Кузмин, – тихо позвал лейтенант Младенов, выглянув из отверстия в полу подвала. – Здесь я, товарищ лейтенант. Офицеры один за другим быстро поднялись в подвал, последним опять шел «немец». – Не будем терять время. Где можно выбраться наружу? – спросил подполковник Зинченко. – Там, – Кузьмин указал автоматом в сторону полуподвального окна. Подойдя к этому окну, офицеры вновь задержались. – Ну, желаю удачи, – пожал руку человеку в немецкой форме подполковник. – Спасибо… Потом пожал руку «немцу» начальник разведки: – Ни пуха… – К черту… «Немец» высунулся из окна подвала, огляделся по сторонам и рывком выбрался наружу. – Товарищ Иванов, – тут же услышал он тихий окрик и обернулся. В окне показался подполковник: – Не возвращайтесь, удачи не будет. Возьмите… – Зинченко виновато улыбнулся и протянул «немцу» планшетку. – Чуть ведь не забыл! – Бывает… Я тоже хорош… – «Немец» перекинул ремешок планшетки через голову и на прощание еще раз махнул рукой. – Ну, я пошел… Вам – удачного возвращения. Он уже не слышал, как через какую-то минуту, когда он скорой походкой шагал вдоль домов по Циммерштрассе, в подвале, из которого он только что вылез, разгорелся ожесточенный скоротечный бой: группа немецких солдат, спустившихся с верхнего этажа, наткнулась на отделение старшего сержанта Кузмина. И он так и не узнал, что все те люди, с которыми он только что стоял рядом, разговаривал, пожимал им руки, в этот момент были уже мертвы. Все они приняли бой, давая ему возможность уйти подальше, и погибли, выполняя задание по его переброске, в этом минутном, но яростном бою: немцы попросту забросали их гранатами. И те, кто оставались внизу – старшина со своим отделением автоматчиков и пятеро бойцов из взвода лейтенанта Младенова, – услышав, что наверху вспыхнул бой, кинулись на помощь своим товарищам и тоже погибли, попав под осколки гранат. В живых остались только трое: два автоматчика из отделения старшины да тот «веселый» боец по фамилии Бородин. Израненные сами, они вынесли смертельно раненного подполковника Зинченко и все-таки не смогли его, истекающего кровью, донести до своих живым. Он не узнал, какими были последние слова подполковника. Умирая, он прошептал бойцам: «Передайте… он у…» Глава 3 Перекрестие оптического прицела снайперской винтовки медленно перемещалось, хищно выцеливая очередную жертву, не оставляя той ни малейшего шанса. Приближенные сильной оптикой немые картинки, происходившие на расстоянии от нескольких десятков до двух-трех сотен метров, создавали ощущение нереальности. Сейчас, когда предрассветная мгла, усиленная то густеющей, то редеющей нескончаемой дымовой завесой, стала постепенно рассеиваться, снайпер стал более или менее отчетливо различать на фоне руин снующие фигурки людей. Снайпера не интересовали бегущие куда-то группами и поодиночке солдаты, люди в полувоенной форме и тем более гражданские лица (хотя под гражданской одеждой сейчас могли скрываться все кто угодно). Он упорно, с завидной выдержкой выискивал тех, кто был ему нужен. Вечером, еще до того как сгустились сумерки и стало трудно различать объекты, пять пуль, выпущенные из винтовки, поразили цели; сейчас снайпер вышел на утреннюю охоту. Тоненькие линии перекрестия вдруг замерли: в центре их сплетения, в полуподвальном окне высокого здания появился офицер и как-то странно огляделся. То, что это был именно офицер, снайпер понял по петличкам, выглянувшим из-под ворота комбинезона. Стрелок плавно положил палец на спусковой крючок, но вороватость, с которой офицер огляделся, прежде чем стал вылезать из окна, задержала выстрел. Поведение потенциальной «цели» заинтересовало стрелка: здесь не было русских, бояться было еще нечего… Палец плавно потянул спусковую скобу, но опять за тысячную долю секунды до выстрела замер: офицер, оглядевшись по сторонам, вдруг посмотрел прямо в оптический прицел. Его взгляд, голубые (или серые?) глаза, выражение лица заставили снайпера ослабить на скобе палец. А то, что стрелок увидел в следующее мгновение, совсем уж озадачило его: офицер, почти уже вылезший на поверхность, вдруг, будто спохватившись, опять склонился к окну, в котором показался силуэт человека в форме… русского офицера. Это длилось мгновение, но это было то мгновение, которое спасло жизнь человека в комбинезоне: снайпер убрал палец со спускового крючка. – Марта, смотри! – шепотом воскликнул юноша лет пятнадцати и легко толкнул в плечо девушку-подростка примерно того же возраста; именно она лежала со снайперской винтовкой и с любопытством наблюдала за событиями в оптический прицел. – Подожди, не мешай, – недовольно отмахнулась девушка. – Ну скорей, скорей… Смотри… Сейчас уедет… Марта с сожалением оторвалась от окуляра прицела и посмотрела в том направлении, куда указывал юноша. По Вильгельмштрассе, со стороны имперской канцелярии, на максимальной скорости, которая бы позволяла объезжать воронки и завалы, ехала легковая машина. Девушка быстро переместила винтовку и навела перекрестие на лобовое стекло. Несмотря на то что машина петляла из стороны в сторону, ей все же удалось увидеть, что за рулем сидел офицер в черной эсэсовской форме. Совместить перекрестие с эсэсовцем было делом нелегким, почти невозможным; стрелять по движущейся на такой скорости цели, к тому же меняющей направление, Марте еще не приходилось. И все же, улучив момент, она выстрелила. То, что она попала, девушка увидеть успела, но не более того, так как тут же переместила винтовку туда, где минуту назад видела молодого офицера-красавца. Но ни его, ни человека в русской форме в окне уже не было. Марта даже подумала, что все увиденное ею ей показалось, слишком уж невероятной была эта сцена. Но офицера, его глаза, взгляд, лицо, она – четырнадцатилетняя девушка – запомнила хорошо. Глава 4 Сталин остановился у длинного стола, оперся об него рукой с зажатой в кулаке трубкой и чуть повернул голову в сторону Берии и стоящего рядом по стойке смирно начальника Главного управления контрразведки Смерш Наркомата обороны Абакумова. Абакумов только что закончил доклад о том, что операция по переброске «товарища Иванова», о ходе которой Верховный главнокомандующий просил держать его в курсе дела, провалилась. Сталин выслушал доклад молча, ни разу не перебив, стоя прямо напротив начальника контрразведки и внимательно глядя в глаза Абакумова, затем повернулся и, не удостоив Берию даже взглядом, медленной мягкой походкой прошелся по кабинету. Атмосфера в кабинете Верховного главнокомандующего была накалена до предела. Абакумов кожей чувствовал эту наэлектризованность, понимал: сейчас решается его дальнейшая судьба, от того, какими будут первые слова Сталина, зависит, уйдет ли он отсюда в свой кабинет на площади Дзержинского, либо его выведут под конвоем… Простояв возле стола с полминуты, Сталин подошел ближе и остановился на этот раз напротив Берии. На высоком лбу наркома внутренних дел выступили мелкие бисеринки пота – признак сильнейшего напряжения и такого же сильнейшего волнения, хотя взгляд его был спокойным, уверенным. Не бегающим. Сталин про себя это отметил. – Что скажешь, Лаврентий? – Я разберусь в сложившейся ситуации, товарищ Сталин. Виновные будут строго наказаны. – Берия выдержал взгляд Верховного. Взгляд пристальный, в упор. Взгляд с прищуром, словно прицеливающийся. Нелегко ему это далось, не многим удавалось выдержать этот взгляд и не отвести свой. Сейчас Берия этот взгляд выдержал: прямой его вины в провале операции не было, операцию проводили люди из ведомства Абакумова, он, Берия, должен был лишь контролировать ход операции, помогать по мере необходимости. А за косвенную вину смертельно не наказывают, наотмашь не бьют. – А разве ты еще не разобрался? Тогда почему же ты, не разобравшись, пришел ко мне? Берия хотел что-то сказать: оставлять вопрос Верховного без ответа – это уже выходило за рамки несоблюдения простой этики, но легким движением руки Сталин остановил его: – Не надо. Не отвечай. Тебе нечего ответить. И каких виновных ты собрался наказывать, Лаврентий? Самый главный виновный – это я. С меня начинай. Ведь это я поручил тебе это дело, а ты с ним не справился. Сталин, будучи личностью властной и всесильной (а что таковой он является, сомнений не вызывало ни у кого и прежде всего – у него самого), не мог допустить нахождения в своем близком окружении человека, который хоть отдаленно походил бы на него или чем-то напоминал. Не столько из ревности, сколько из опасения заполучить скрытого соперника, способного не то чтобы отобрать власть – об этом ни у кого не могло, и не должно было возникнуть даже мысли, – а даже бросить на нее, власть, тень. Эта обостренная мания подозрительности вождя заставляла его использовать в своей работе интриги различного рода: когда соратники находятся в постоянном напряжении, в борьбе друг с другом, на крамольные мысли у них не остается времени. Такой ход Верховный использовал и в этом случае. Зная, каким влиянием Смерш пользуется в войсках, а также учитывая богатый опыт разведывательной работы ведомства Абакумова в тылу противника – а такая работа в борьбе с абвером проводилась, – Сталин возложил на него организацию переброски «товарища Иванова» на «ту» сторону. В то же время, учитывая взаимную неприязнь – Сталин о ней знал – между Абакумовым и Берией, а также принимая во внимание то огромное влияние на всех и вся, которым нарком внутренних дел Берия обладал, Сталин «попросил» его помочь и взять под личный контроль решение этого вопроса. «Товарищ Абакумов, – сказал тогда Сталин, – в проведении этого… мероприятия вам поручается наиболее сложная и наиболее ответственная задача. Вы должны обеспечить переброску “товарища Иванова” на территорию, которая еще находится под контролем врага. Я уверен, что с этой задачей вы можете справиться самостоятельно, без чьей-либо помощи. Этому есть ряд подтверждений в тех случаях, с которыми вы уже блестяще справились. Но этой операции я придаю особое значение, поэтому, – Сталин повернулся и посмотрел на Берию (они оба, так же как и сейчас, стояли перед ним на этом же месте, только с другим выражением на лицах и в другом настроении), – Лаврентий, помоги товарищу Абакумову в решении этой на первый взгляд простой задачи». «Всё, теперь они будут стараться вдвойне, – подумал Сталин, когда и Берия и Абакумов покинули его кабинет. – Теперь они будут подстегивать друг друга, ревностно следить за ошибками другого и стараться не допустить ошибок самому. А это пойдет только на пользу дела». – Или виновными ты называешь тех, кто, судя по докладу начальника контрразведки, – Сталин с пренебрежением кивнул на Абакумова, – погибли, выполняя ту задачу, которую перед ними поставили мы с вами, товарищ Берия, а? Все это Сталин проговорил с тихой гневной вкрадчивостью, которая была предвестником гибели многих из тех, кому суждено было ее услышать, затем, медленно повернувшись и мягко ступая, он подошел к своему рабочему столу и начал не торопясь набивать табаком трубку. Сегодня, первого мая, рано утром из Берлина Сталину позвонил командующий войсками 1?го Белорусского фронта Маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков. Этот звонок был вызван теми чрезвычайными обстоятельствами, которые произошли в Берлине ночью, и о которых Жуков обязан был немедленно доложить Верховному главнокомандующему. В связи с важностью этого доклада маршал даже попросил дежурного генерала разбудить Верховного: Сталин в это время был на даче и уже спал. Это был доклад, суть которого заключалась в том, что для ведения переговоров о перемирии на командный пункт 8?й гвардейской армии был доставлен начальник Генерального штаба германских сухопутных войск генерал Кребс. Для переговоров с генералом Кребсом он, Жуков, направил своего заместителя генерала армии Василия Даниловича Соколовского. Именно этот доклад, к тому же сделанный в такой знаменательный день – первого мая – заметно поднял настроение Сталина. В таком приподнятом настроении Верховный пребывал, стоя вместе с другими руководителями партии и членами правительства на трибуне Мавзолея Ленина во время Первомайского парада и демонстрации, в таком же настроении Сталин находился и сейчас. Даже «ложка дегтя» – сообщение Жукова о самоубийстве Гитлера – не смогла испортить Сталину ощущения праздничности и внутренней удовлетворенности. И вот теперь – это… Прошло не меньше минуты (или докладчикам так показалось?), прежде чем Сталин заговорил вновь, но сейчас интонация в его голосе изменилась. В нем уже не было пугающей вкрадчивости. – Разве мы можем обвинять в чем-то тех людей, которые и сейчас, ежеминутно рискуя своими жизнями, продолжают выполнять свой долг, добивая зверя в его же логове? Сталин раскурил трубку, посмотрел сквозь дым на Берию и Абакумова: те стояли, ожидая своей участи, не шелохнувшись. Неизвестно как сложилась бы их дальнейшая судьба, не будь ночного доклада Жукова… Сталин подошел к столу заседаний, отодвинул крайний стул из длинного ряда таких же близнецов, сел и жестом руки указал на стулья, стоящие напротив – по другую сторону стола, – приглашая тем самым к нему присоединиться. – Кому, как не вам, знать, что разведка, как и любая другая войсковая операция, состоит не только из побед, но и из досадных поражений, – дождавшись, когда докладчики усядутся, продолжил Сталин и вдруг неожиданно для них спросил: – А где Меркулов? Почему он не пришел с вами? – Он в приемной, товарищ Сталин, – ответил Берия. Он первым отошел от только что пережитого шока, хотя голос его все же подрагивал. Впрочем, как и Абакумов, он уже понял: на сей раз меч пролетел над головой так близко, что обдало ветром, но… он уже пролетел. – А не зашел… Ведь вы не вызывали его. – К Сталину по приглашению ходите, как на свидание к девице!.. Сталин вновь сделал длинную паузу, сидел, попыхивал трубкой, а когда заговорил снова, голос его был уже спокойным: – Я думаю, все участники этой операции должны быть отмечены правительственными наградами в зависимости от степени их участия. После того как Берия с Абакумовым покинули кабинет, вошел Меркулов. Сталин поздоровался с ним за руку и пригласил присесть на тот стул, на котором только что сидел Берия, сам же отошел к своему рабочему столу и, вернувшись, положил перед Меркуловым личное дело Озерова. – Его семья ни в чем не должна нуждаться… Позаботьтесь об этом, пожалуйста, Всеволод Николаевич. Глава 5 Оберштурмбаннфюрер СС Вилли Гарднер, сотрудник шестого отдела РСХА, с трудом открыл дверь машины и вывалился из нее на груду битого кирпича: пуля попала в правое плечо, и сейчас он его практически не чувствовал. Боли не было, плечо просто онемело, и рука абсолютно не повиновалась, висела плетью. К тому же, когда машина, потеряв управление, врезалась в обвалившуюся часть стены, Гарднер сильно ударился грудью о рулевое колесо, а головой – о лобовое стекло. Стекло, к счастью, осталось целым, а вот лоб он разбил сильно: кровь заливала глаза так, что веки слипались. «Все… Это конец. Наличие документов в машине я объяснить не смогу. Меня расстреляют и как дезертира, и как изменника. Если не сразу, то самое позднее – через час… Ну нет, этого удовольствия я им не доставлю, – Гарднер подумал об этом равнодушно, как о ком-то постороннем; только тут до него дошло, что он совсем не испытывает страха. Мозг автоматически анализировал ситуацию и выдавал констатацию факта. Вилли попробовал пошевелиться, но тут же от боли, которая будто разорвала его изнутри, чуть не потерял сознание. А вот сейчас он испугался. Испугался по-настоящему. Испугался, когда понял, что застрелиться не сумеет потому, что не сможет дотянуться до пистолета, а отравиться – потому, что у него попросту нет ампулы с ядом, и его возьмут как беспомощный мешок. Испугался, когда представил, как его, беспомощного, поволокут к этому идиоту из гестапо Шранку и как тот, прежде чем застрелить в назидание другим, вволю наиздевается над ним. – Этот такого случая не упустит… Ну и черт с ним. Все равно скоро всем крышка. Скоро здесь будет такой ад, что живые будут завидовать мертвым. Кто же это в меня стрелял? Неужели русские снайперы уже здесь? Быстро…» Гарднер не сразу понял, что к нему кто-то обращается, точнее, это не сразу дошло до его угасающего сознания. – Господин оберштурмбаннфюрер, вы живы? Гарднер разлепил веки, но ничего не увидел, лишь выдавил из себя: – Еще – да. Кто здесь? – Обер-лейтенант Кесслер, командир штурмовой группы… Подождите, я кого-нибудь позову. Вам необходимо сделать перевязку и вынести отсюда… – Стойте, Кесслер. Не надо никого звать. В машине, на заднем сиденье – саквояж. В нем – всё, что нужно… Обер-лейтенант открыл заднюю дверь. Кожаный саквояж валялся на полу, видимо, упал при ударе, однако в нем ничего не разбилось: бутылка со спиртом, склянка с йодом были целыми, бинты, вата, жгут, другие медикаменты были здесь же. – Пуля прошла навылет, господин оберштурмбаннфюрер, в этом вам повезло, но вы потеряли много крови, – определил характер ранения Кесслер, когда, распоров кинжалом китель, добрался до раны. – Сейчас я наложу вам повязку, затем займусь вашей головой. Потерпите немного. – Куда вы направляетесь? – спросил Гарднер, морщась от боли. Ему было наплевать на очередность действий этого обер-лейтенанта: оберштурмбаннфюрер увидел шанс на спасение. – Нам в руки попали документы русских… Планшетка с документами… – начал объяснять Кесслер, не прекращая своего занятия – Пока длится это затишье, майор Форст отправил меня с ними к полковнику Клюге… Может, эти документы помогут… Ну вот, с этим все, – сказал обер-лейтенант, закончив с перевязкой раны на плече и поправив пропитанный кровью китель. Гарднер почувствовал, что острая, рвущая боль стала угасать, уступая место боли тупой, пульсирующей, но ее переносить было уже намного легче. Гарднер облегченно вздохнул, мысли о фатальной неизбежности краха ушли, животный инстинкт самосохранения заработал с новой силой. – Подайте мне это… – Гарднер кивнул на бутылку со спиртом, и, когда обер-лейтенант исполнил его просьбу, сделал большой глоток прямо из горлышка и с силой выдавил из себя весь воздух в рукав. Пламя, полыхнувшее внутри, сразу бросило его в жар и отобрало последние силы: слабость была так велика, что Гарднер не мог держать даже бутылку. Он вернул ее обер-лейтенанту и обессилено привалился к колесу. – Где вы этому научились? – спросил оберштурмбаннфюрер, имея в виду то, как ловко и профессионально Кесслер наложил тугую повязку на рану на плече и теперь так же сноровисто делал перевязку головы. – Вы что, по образованию медик? – По образованию я радиомеханик. А этому, равно как и стрелять, и убивать коммунистов, меня научила война. Впрочем, думаю, не меня одного… Ну вот и все. Кесслер закончил перевязку головы, отер с лица раненого тампоном, смоченным тем же спиртом, уже подсыхающую кровь. – Чем я еще могу вам помочь, господин оберштурмбаннфюрер? Давайте я приведу сюда санитаров, а то с дороги из-за машины вас не видно. Я просто чудом вас заметил, и то… если бы вы не застонали… – Покажите мне те документы. Обер-лейтенант достал из планшетки карту, развернул и расстелил ее перед Гарднером; тот, только взглянув на нее, спросил: – Что-то есть еще? Кесслер подал кипу листов: приказ о передислокации части, наградные листы, рапорты, донесения. – Уберите… – Гарднер вновь обессиленно привалился к машине. – Теперь эти документы пригодны только для вашего семейного архива. После войны будете показывать своим детям и внукам. – Да, если останусь в живых… – А вы хотите остаться в живых, – эти слова из уст Гарднера прозвучали риторически, как утверждение. Кесслер посмотрел на него непонимающе. – Вот что, обер-лейтенант, слушайте меня внимательно. Слушайте и не перебивайте. Вы спросили меня, можете ли вы мне еще чем-то помочь? Можете. Хотя и так, за то, что вы уже для меня сделали, я вам многим обязан. – Гарднер закрыл глаза и замолчал, чувствовалось, что каждое слово ему дается с трудом: большая потеря крови, сильная слабость к длительным монологам не располагают. – Сейчас у меня нет ни сил, ни времени для того, чтобы что-то объяснять вам или в чем-то вас убеждать. Сейчас я прошу вас просто довериться мне и делать то, что я вам скажу. – Гарднер опять на несколько секунд замолчал, затем, собравшись с силами, заговорил снова, заговорил с нажимом, безапелляционно: – Вы должны помочь мне, а в конечном счете – себе… Западного фронта уже не существует, так, фикция… Англичане и американцы продвигаются сюда, практически уже не встречая серьезного сопротивления, но как бы быстро они ни продвигались, они не успеют. Русские возьмут Берлин раньше, это вопрос уже нескольких дней, если не часов… – Господин оберштурмбаннфюрер!.. – Не перебивайте меня, Кесслер! Это не горячечный бред, я знаю, что говорю, и отдаю себе в этом полный отчет. Так вот, пока этого не произошло и пока есть хоть какой-то шанс, мы должны использовать его. Мы должны выбраться из Берлина навстречу союзникам. Только в этом сейчас наше с вами спасение, и времени для этого у нас с вами становится все меньше… – Но это же преступление… Это – предательство… – снова перебил Гарднера обер-лейтенант. Оберштурмбаннфюрер поморщился то ли от боли, то ли от бестактности, однако промолчал: и сил у самого не было, чтобы продолжать, и решил дать Кесслеру высказаться, понял – без этого не обойтись. – Да, сегодня русские стоят у стен Берлина, но и мы стояли у них под Москвой! Это же исторический факт. Они ведь смогли тогда выстоять, так почему же мы, арийцы, не сможем так же, сплотившись, дать им отпор? Сейчас наша сила – в единстве; долг каждого немца в эту трудную минуту для нации – сплотиться вокруг фюрера в единый стальной кулак, выстоять или… умереть во имя Германии… – Сколько вам лет, Кесслер? – спросил Гарднер. Он задал этот вопрос тихо и обыденно, глядя с такой снисходительностью, что обер-лейтенант опешил. – Двадцать пять, а что? – Я старше вас почти вдвое, мне сорок. И, поверьте, я осведомлен намного больше вашего. Вы что в самом деле хотите умереть? Пусть даже во имя Германии! Вы что же, думаете, что ваша смерть остановит большевистскую лавину? У вас мания величия, Кесслер. Вы преувеличиваете свое значение в истории. И, раз уж мы заговорили об истории (кстати, это вы первым упомянули об историческом факте), напомню, что у русских хватило ума понять, что сдача Москвы Наполеону не является проигрышем в войне в целом. Чем все это тогда закончилось, вы знаете. А что касается долга… – Гарднер дотянулся до бутылки, выдернул зубами пробку и сделал еще один глоток из горлышка: сейчас он чувствовал себя уже намного лучше. Слабость постепенно проходила и – при желании – он уже вполне мог достать из кобуры пистолет, задним умом этот факт оберштурмбаннфюрер про себя отметил, но тут же отмел его: теперь его планы вновь обрели реальные очертания – теперь он снова хотел жить. – Долг каждого немца сейчас – выжить. Выжить, чтобы потом было кому возродить Германию, и было кому заново начать то, что не удалось сделать сейчас. Проиграна битва, Кесслер, эта битва, но не война в целом. Война будет продолжаться еще долго… До тех пор, пока будут существовать противоборствующие идеологии. Те кто сегодня выступают на стороне русских, я имею в виду американцев и англичан, в скором будущем будут на нашей стороне. Поэтому сейчас наша с вами задача, Кесслер, пробиться к ним. Гарднер замолчал и выжидательно посмотрел на обер-лейтенанта: ни глупых возражений, ни пропагандистских контраргументов от того сейчас не последовало. Опытный психолог, проработавший в разведке не один год, оберштурмбаннфюрер Гарднер внутреннюю борьбу Кесслера заметил и решил взять инициативу в свои руки окончательно. – Всё, обер-лейтенант, времени на полемику у нас не осталось. Вы поступаете в мое распоряжение. Это приказ. Если нас схватят не те… а эти, можете на него сослаться. Кесслер еще какое-то время медлил. Гарднер видел, как по его лицу блуждали тени сомнения, однако эти сомнения были уже иного рода. Гарднер просчитал и это. «Всё, он мой. Плевать ему на догмы о верности долгу перед эфемерной доктриной национал-социализма. Жить хочет, как и все, – подумал Гарднер, наблюдая за обер-лейтенантом. – Ухватился за малейшую возможность выжить, как только она появилась. Хотя он офицер вермахта, в партии может и не состоять». – Но Берлин в кольце, господин оберштурмбаннфюрер, нам не выбраться. – Мы должны использовать все шансы, а вот когда их не останется, тогда… Если мне суждено умереть, то я предпочитаю погибнуть в бою, а не на бойне. Помогите мне сесть в машину, а сами садитесь за руль. …Американцы задержали их через сутки, в районе Клица. Глава 6 – Видишь джип? Такой шанс упускать нельзя, – услышал Кесслер позади себя речь на русском языке. Это разговаривали два власовца, их привел на допрос дюжий солдат-негр, но следователь с переводчиком по какой-то причине вышли, и теперь эти двое стояли у окна в коридоре. Солдат сидел на подоконнике другого окна, упершись спиной в один откос-простенок, а ногой – в другой. Эдакая безмятежно-демократичная поза победителя. Каждое утро из числа военнопленных офицеров младшего и среднего начальствующего состава вермахта отбирались по нескольку человек «на выход для наведения порядка» – так это называлось – на различного рода работы. Их выводили за пределы символически охраняемой и огороженной легким забором из колючей проволоки территории, разводили по местам, выдавали задание и оставляли практически без конвоя: бежать было и некуда, и – главное – не имело смысла, вермахт – не СС. Сегодня очередь «на выход…» дошла до обер-лейтенанта Кесслера – ему достался коридор на втором этаже здания, которое оккупационные власти приспособили под нечто вроде следственного комитета. Здесь размещались кабинеты следователей, сюда приводили на допросы всех задержанных и арестованных – от младших чинов до старших офицеров, здесь решались судьбы многих из тех, кому посчастливилось не погибнуть, а оказаться «в белых перчатках» американской армии, не попасть на заклание к русским особистам. Пять раз сюда приводили и обер-лейтенанта Кесслера: «его» следователь – мистер Пакстон – так он представился через переводчика, тоже находился здесь, на втором этаже, его кабинет был дальше по коридору. В пригород Франкфурта Кесслера привезли шесть дней назад из Клица, где они, вырвавшись все-таки из Берлина, наткнулись на американцев и откуда Гарднер в бессознательном бреду был отправлен в госпиталь. Рана оказалась серьезнее, чем это показалось Кесслеру на первый взгляд; с тех пор они с оберштурмбаннфюрером больше не виделись. Обычно, насколько Кесслер успел это заметить, в коридорах было довольно многолюдно: следователи, подследственные, конвоиры-охранники. Сегодня, девятого мая сорок пятого года, здание почти пустовало. О том, что прошедшей ночью в ноль часов сорок три минуты немецкое военное командование в лице генерал-фельдмаршала Кейтеля, генерал-полковника Штумпфа и адмирала флота фон Фридебурга подписало акт о безоговорочной капитуляции Германии, ни Кесслер, ни те, с кем его поместили в длинный мрачный барак за колючей проволокой, еще не знали. – Говорю тебе: такой шанс упускать нельзя! Все нам на руку: народу мало, машина внизу, этот идиот спит на ходу, – тихо и быстро говорил один из власовцев; под «идиотом» он подразумевал солдата-конвоира. – Сейчас одного из нас вызовут. Тот, кого вызовут первым, должен ликвидировать тех, в кабинете. Тот, кто останется – конвоира. Все надо сделать быстро и тихо. Никто и опомниться не успеет… Пика у тебя при себе? – При себе… А что с этим делать? Возьмем с собой? Кесслер понял, что говорят о нем: обер-лейтенант продолжал находиться к власовцам спиной и заполнять ящики из-под боеприпасов мусором. – На кой шут он нам нужен? Если не уйдет куда-нибудь, то и его – тоже… Но сначала макаку. Терять, Гриша, нечего. В Россию нам никак нельзя, на куски порвут. А так, может еще повезет… – Слушай, Сом, а может, нас не выдадут? Загонят куда-нибудь, отмотаем у них срок… Какая им выгода выдавать нас? – Выдадут. Договоренность у них со Сталиным: тех, кто служил в РОА – выдавать в первую очередь. «Вышка» нам с тобой светит. Ну так что, ты согласен? – Куда деваться?.. Эти двое разговаривали вполголоса, уверенные в том, что если их кто-то и услышит, то ничего не поймет, поэтому переговаривались они без особой опаски, как люди, уставшие от постоянного страха. «Им терять действительно нечего… – подумал Кесслер. Чтобы ненароком не выдать того, что он понимает разговор власовцев, обер-лейтенант не стал поворачиваться в их сторону, он лихорадочно прокручивал в уме ситуацию и с напряжением посматривал вдоль длинного коридора, ожидая появления следователя и переводчика: те отсутствовали уже минут десять и в любой момент могли появиться. – Объяснять негру, что происходит, – долго и бесполезно, он действительно полусонный. Если эти двое что-то заподозрят, они могут кинуться… А вот когда следователь с переводчиком будут проходить мимо и поравняются со мной, мне надо будет их остановить и все рассказать». То, что произошло потом, Кесслер не просчитал: сработал стереотип мышления – куда ушел, оттуда и придет. Но следователь с переводчиком появились с другого конца коридора. Кесслер даже не видел, как они вошли в кабинет. – Сомов, проходите… – услышал позади себя обер-лейтенант: одного из власовцев приглашали войти. Кесслер обернулся: тот, кого назвали Сомовым, уже входил в кабинет. Времени на дальнейшее обдумывание ситуации и принятие решения не было… Когда власовец, оставшийся в коридоре, сделал шаг в сторону охранника, он невольно повернулся к Кесслеру спиной. Этого делать ему не следовало, но мысль о том, что сейчас ему предстоит заколоть конвоира, отключила инстинкт самосохранения: хладнокровно убить ножом человека, пусть даже врага, под силу далеко не каждому… Для того чтобы подхватить из ящика с мусором обломок кирпича, в два прыжка преодолеть разделяющее их расстояние и со всей силы обрушить удар на голову власовцу, Кесслеру понадобилось не более двух секунд. Все случилось так быстро и тихо, что конвоир сквозь дрему не понял, что произошло. Власовец еще не успел осесть на пол, как обер-лейтенант метнулся в кабинет. Кесслер не успел. Когда он влетел в дверь, Сомов уже оттолкнул от себя обессилевшее тело переводчика и был готов ринуться на парализованного страхом следователя. Власовец не ожидал такого развития событий, появление немца было для него полнейшей неожиданность, поэтому на долю секунды он остолбенел. Используя силу инерции, обер-лейтенант перемахнул через стол и, упершись об него руками, что есть силы ударил обеими ногами власовца в грудь. Удар получился такой силы, что Сомов буквально впечатался в сейф и, ударившись об него головой, сполз на пол уже бесчувственным. – Прошу прощения, сэр, но у меня не было другого выхода… – глубоко вздохнув, обратился Кесслер к следователю на чистейшем английском языке, но договорить он не успел. Сильнейший удар прикладом по затылку, который нанес ему вбежавший негр-конвоир, выключил сознание обер-лейтенанта, словно погасил свет лампы. Глава 7 Пакстон еще раз пересмотрел досье обер-лейтенанта Кесслера – протоколы допросов, собственноручные показания, перелистал офицерскую книжку, более внимательно перечитал послужной список, сопоставил его с данными оперативной проверки. Все правильно. Все сходится. За исключением одного: как после боев по обороне Зееловских высот в середине апреля, где погибли почти восемьдесят процентов защитников, в том числе и рота полка, входившего в состав 303?й пехотной дивизии, в которой обер-лейтенант командовал взводом, он, Кесслер, мог оказаться в Берлине и командовать штурмовой группой в составе полка полковника Клюге? Сам Кесслер объяснял, что семнадцатого апреля вместе с остатками этого полка он отступил с Зееловских высот, а затем, уже в Берлине, после скоротечной перегруппировки был зачислен в него и получил под свое начало штурмовую группу. Но свидетелей, могущих подтвердить это, в живых не осталось, а подтверждающих документов не было. – Не забивайте себе голову, Чарльз, – посоветовал Пакстону один из коллег. – Там творилось такое, что удивительно не то, как он там оказался, а то, как ему посчастливилось оттуда выбраться. Просто парню повезло. А путаницы подобно этой, да и похлеще, чем эта, будет еще столько, что нам ее не распутать никогда. Да и зачем вам это надо? Какой-то обер-лейтенант вермахта… Таких, как он, – тысячи. Невелика птица, не генерал… Пакстон вспомнил эти слова и усмехнулся: «Невелика птица, не генерал. Да уж… если бы не одно но… Если бы им не заинтересовались люди “конторы”, – подумал он и, поднявшись из-за стола, прошелся по кабинету. – Как мимо него, человека, владеющего английским и русским языками – ведь власовцев-то он понял, – прошли люди адмирала Канариса? И как могло случиться, что впоследствии им не заинтересовалось ведомство Шелленберга? Воевал на передовой? Ну и что?.. Стечение обстоятельств? Что ж, вполне допустимо. Или, может быть, он все-таки их человек? Но, судя по показаниям оберштурмбаннфюрера Гарднера, Кесслер случайно оказался с ним и вовсе не собирался покидать Берлин, а, напротив, был готов драться там до конца. Что-то здесь не то… Какая-то неувязка…» Пакстон вернулся к столу, запер досье Кесслера в сейф и вышел из кабинета. Несмотря на то что Кесслер пришел в себя и обрел способность ощущать окружающий мир, он ничем это не выдал и продолжал неподвижно лежать с закрытыми глазами. Ему необходимо было проверить свою память. То есть не только вспомнить события, предшествовавшие его беспамятству, а проверить и при необходимости восстановить память абсолютно, начиная с момента, когда человек помнит себя осознанно. Сейчас для Кесслера это было самым главным: вспомнить все. Голова болела нестерпимо, затылок будто был расколот надвое, сильная тошнота затрудняла дыхание, шейные позвонки ломило так, словно они были зажаты в тиски. Но память не подвела, память работала четко. Кесслер помнил не только события, произошедшие в коридоре и в кабинете следователя, он помнил все. Даже имена родителей той девочки, в которую был тайно влюблен в четырнадцатилетнем возрасте. «Интересно, кто это меня так хорошо приложил сзади? Наверное, этот негр, больше некому, – лежа на спине, размышлял Кесслер. – От души постарался союзник. Еще бы немного, и голова разлетелась бы, как переспевший арбуз. Ну, легкую амнезию от тяжелого сотрясения мозга он мне обеспечил, за это ему даже спасибо, теперь при необходимости память можно сделать избирательной, но если он повредил мне шею или позвоночник, тогда дело дрянь». Обер-лейтенант открыл глаза и попробовал повернуть голову: больно, но получилось. Он осторожно осмотрелся: небольшая чисто убранная комната, у кровати – прикроватная тумбочка, у стены – стол, застеленный светлой скатертью, два стула. «После барачных нар – гостиница. Чем вызвано такое… уважение? Моими “подвигами”? Вряд ли только этим, хотя… почему бы и нет? Ладно, гадать не будем. Пока все складывается неплохо», – удовлетворенно подумал обер-лейтенант. Он попытался встать, не удалось: перед глазами все поплыло, в ушах зазвенел противный зуммер. Кесслер снова осторожно лег. Врач, человек лет тридцати пяти, но уже с заметной проседью в реденьких волосах на голове, появился минут через двадцать: если велось скрытое наблюдение, пауза была выдержана выверенно. Он был словоохотлив, подчеркнуто вежлив и предупредителен, пожалуй, даже чересчур предупредителен; и это – к военнопленному вражеской армии… Проверив пульс и замерив давление, доктор мягко прощупал позвоночник, шею, поинтересовался, не тугая ли повязка на голове: обычный разговор при обычном медицинском осмотре, если бы не одно обстоятельство. С самого начала врач заговорил с Кесслером на английском языке. И сделал он это с само собой разумеющейся непринужденностью. – Ну что ж, молодой человек, – резюмировал доктор, – страшного ничего нет, но курс лечения, который я вам назначу, пройти необходимо. После него вы снова будете в состоянии прыгать через столы и махать ногами в воздухе. Где вы этому так научились? – Вы меня с кем-то путаете, доктор, – заговорил в ответ Кесслер тоже на безукоризненном английском: предложенную «игру» (а то, что эта «игра» началась, было видно невооруженным взглядом) он решил продолжить. – Я никогда не умел махать ногами в воздухе. – Скромность – эта та добродетель, которая украшает человека независимо от его вероисповедания и политической приверженности. Вы являлись членом НСДАП? – На этот вопрос я уже дал исчерпывающий ответ следователю, доктор. – Ну да, я, кажется, влез не в свою епархию… Извините, – врач дружелюбно улыбнулся. – И тем не менее один совет я все-таки вам дам: не подвергайте больше свою голову таким испытаниям. Думаю, она вам еще пригодится для других целей. – Я так в этом просто не сомневаюсь, – Кесслер потрогал повязку на голове и, чуть привстав, подбил подушку повыше. Доктор с готовностью помог ему в этом. Занимая более удобное положение, обер-лейтенант показал тем самым, что готов к длительному общению: ему было важно как можно больше узнать о сложившейся ситуации. Трудней всего Кесслеру было скрыть головную боль: заметив его состояние, врач немедленно бы прекратил беседу. – Могу я вас спросить, доктор? – Разумеется. – Где я нахожусь и сколько продлится мое лечение? – Вы в том же здании, в котором совершили свой подвиг. Эту комнату приготовили специально для вас в правом крыле на третьем этаже. Здесь тихо, нет кабинетов следователей. Здесь идет обработка поступающей информации и документов. Что же касается вашего лечения, думаю, оно продлится дней десять. Неделя – как минимум. – О каком подвиге вы говорите, доктор? Извините, но я почти ничего не помню. Видимо, мне крепко отшибли память. Кто это сделал? И, я надеюсь, память восстановится? Врач наклонился к лицу обер-лейтенанта и пристально всмотрелся в его зрачки: – Я тоже на это очень надеюсь, – тихо проговорил он, – теперь память вам понадобится как никогда. Голова у вас сильно болит? – Терпимо… Но вы не ответили на мои вопросы, доктор. Врач снова отстранился, однако его взгляд продолжал оставаться внимательно-цепким. – О подвиге?.. Ну как же, вы спасли жизнь двум американским гражданам – солдату и следователю – когда на них напали власовцы. Об этом сейчас только все и говорят. А ударил вас конвоир, кстати, тот, которому вы спасли жизнь. Он просто не разобрался в ситуации. Простой деревенский парень… Не хотелось бы, чтобы вы затаили обиду на всю американскую армию, – доктор улыбнулся на этот раз виновато, и тут же, без перехода, в упор спросил: – Вы помните, кто такой оберштурмбаннфюрер Вилли Гарднер? «И все же почему он заговорил со мной сразу на английском языке? Пробный шар? Возможно… Но тогда почему не задает вопрос, откуда я знаю английский? Значит, все-таки началась обработка, и если это так, то сейчас они копают по мне в две лопаты. И где Гарднер? Его показания сейчас очень были бы кстати. А почему ты думаешь, что он их уже не дал?» – задал себе вопрос Кесслер и ответа на него не нашел. – Это тот, с которым мы пробивались из Берлина? Да, доктор, помню. Его крепко зацепил снайпер. Не знаете, как его самочувствие? – К сожалению – нет, – врач вздохнул и, прихлопнув себя по коленям, поднялся. – Ну, не буду дольше докучать вам своим присутствием, отдыхайте. Это для вас сейчас лучшее лекарство. Я прописал вам снотворное, его вам скоро будут выдавать, а пока постарайтесь уснуть без него. Злоупотреблять этим препаратом не стоит. Да, чуть не забыл, – уже у двери спохватился доктор, – вас поставили на усиленное питание, так что не удивляйтесь. И еще… за вашей дверью сидит сержант, этому тоже не удивляйтесь. Это не мое распоряжение, так что его функции мне не известны. Хотя то, что любую вашу просьбу – в разумных пределах, разумеется – он выполнит, мне известно. Здесь нет электрической кнопки вызова, поэтому, если захотите позвать его, воспользуйтесь вот этим… – Врач подошел к тумбочке и достал из ящика маленький колокольчик. – Это выглядит немного театрально, но, учитывая почти полевые условия и ту поспешность, с которой готовили для вас эту палату… – Доктор на секунду замолчал, словно в чем-то сомневаясь, затем все же сказал: – Еще один вопрос, если позволите… Кесслер пожал плечами и осторожно кивнул. – Хочу спросить вас вот о чем… Только из любопытства, поверьте… Где вы так хорошо изучили язык? У вас абсолютно отсутствует германский акцент. Не знай я, что вы немец, я бы принял вас за соотечественника. В крайнем случае – за англичанина, хотя их английский отличается от нашего, американского. «Молодец. И эта пауза выдержана классически», – подумал Кесслер и, улыбнувшись, ответил: – Спасибо за столь высокую оценку моего произношения, но на этот вопрос я отвечу следователю. Если он его задаст, конечно. Извините, доктор. Секунду помолчав, врач поднялся – на сей раз уже окончательно – и направился к двери. – Доктор, – услышал он тихий голос Кесслера, уже взявшись за ручку, и обернулся. Обер-лейтенант смотрел на него взглядом таким же пристальным и цепким, каким минутами ранее врач сам изучал его зрачки. – Об оберштурмбаннфюрере я говорил только следователю и при этом его имени не называл. Я просто его не знал. – Кесслер улыбнулся. – До свидания, доктор. Врач молча отвел взгляд и, ни слова не говоря, вышел. Глава 8 Хелмс (Ричард Хелмс: родился в 1913 году в Сейнт-Девидсе, штат Пенсильвания; перед Второй мировой войной работал корреспондентом в Лондоне и Берлине; во время войны – сотрудник Управления планирования операций военно-морского флота США; в августе 1943 года переведен в Управление стратегических служб (УСС) США – внешнеполитическая разведка; в последние дни войны был направлен в Берлин для руководства разведывательной работой против Советского Союза. С 30 июня 1966 года по 2 февраля 1973 года – директор Центрального разведывательного управления США) сидел, откинувшись на высокую спинку кресла и терпеливо ждал, когда его помощник Пол Сэдлер, занимающийся вопросами изучения возможностей дальнейшего использования германских военнопленных в интересах УСС, закончит знакомиться с только что поступившим текстом декларации о взятии Советским Союзом, США, Англией и Францией верховной власти по управлению Германией на период ее оккупации. Декларация предусматривала: – полное разоружение всех германских вооруженных сил, включая сухопутные, воздушные, противовоздушные и военно-морские силы, СС, СА, гестапо и все другие силы или вспомогательные организации, имевшие оружие, с передачей оружия союзникам; – арест всех главных фашистских лидеров и лиц, подозреваемых в военных преступлениях; – принятие союзниками таких мер по разоружению и демилитаризации Германии, какие они сочтут необходимыми для будущего мира и безопасности. Сэдлер дочитал текст до конца, вложил документ в папку и, положив ее на стол Хелмса, устремил вопросительный взгляд на своего шефа. Он, разумеется, понял, для чего Хелмс ознакомил его с этим текстом: выполнение требований декларации не просто не сулило им ничего хорошего, оно осложняло их работу до максимума. А учитывая те варианты, которыми занимался сейчас Сэдлер, привычный ритм и отработанный стиль придется менять. Качества работы такие пируэты не улучшают. – Этот документ, Пол, в самое ближайшее время будет подписан, – сказал Хелмс, даже не пытаясь скрыть сожаления в голосе. Он взял папку и, подержав ее на весу, убрал в ящик стола. – Пятого июня. В Берлине. – Хелмс поднялся из-за стола и начал расхаживать по кабинету. – Уже решен вопрос об учреждении так называемого Контрольного совета по управлению Германией. В него войдут Жуков, Монтгомери и Делатр де Тассиньи. От нашей страны, разумеется, – генерал армии Эйзенхауэр. Определены и политические советники каждой из сторон. За исключением разве что французской. Там пока есть некоторые неясности. Но это уже деталь. Это несущественно, Пол. Несущественно… – задумчиво закончил Хелмс и вернулся на свое место: расхаживание по кабинету взад-вперед улучшало работу мысли, но создавало неудобства для собеседника. – Русские намерены потребовать в счет репараций демонтажа и передачи им ряда крупных военно-промышленных предприятий в том числе, по некоторым данным, химического концерна «И.Г. Фарбениндустри». Вот это уже существенно. Попаданию германских разработок и технологий в руки русских политики в полной мере воспрепятствовать не смогут, руки у них связаны решениями, достигнутыми на Крымской конференции. Этому помешать, если не в полном объеме, то по возможности максимально, должны мы. А именно такая ставится сейчас перед нами задача. Точнее – одна из задач… – Хелмс усмехнулся и с интересом посмотрел на своего помощника; тот продолжал внимательно слушать и сосредоточенно сверлить взглядом столешницу приставного стола. – Ну и как вам перспективка? Веселая? И это еще не все. Есть сведения, что в ближайшее время и в кратчайшие сроки русские намерены потребовать от нас вывода наших войск из Тюрингии, равно как от англичан – вывода их войск из района Виттенберга. Это тоже существенно. И этому политики воспрепятствовать тоже не смогут, и по тем же причинам. Эйзенхауэр – с санкции президента, разумеется – войска выведет. И англичане свои войска тоже выведут. Затем – и я в этом абсолютно убежден – русские потребуют перевода в свою зону всего того контингента, среди которого работаете вы и ваши люди. Потом очередь дойдет и до немецких военнопленных. Времени у нас с вами не остается, Пол. Нужен хороший весомый результат. Хелмсу самому не понравились последние фразы. «Хороший весомый результат требует тщательности, а тщательность требует времени, – подумал он. – Нельзя требовать от людей выполнения вещей, взаимоисключающих друг друга, тем более когда они и так стараются, работают, не считаясь с трудностями. На износ. А Пол старается, вон даже круги под глазами от недосыпания». Сэдлер неопределенно хмыкнул, оторвал взгляд от столешницы и посмотрел на своего шефа: – Эти заигрывания с русскими еще вылезут нам боком. Причем – всем. И Европе – в первую очередь. Сейчас, когда Германия повержена, фашистский режим разгромлен, претензии на мировое господство приходится ожидать уже от большевистского режима. Это же очевидно. О чем они только думали, когда подписывали соглашения в Ялте? – Сэдлер раздраженно достал пачку сигарет, закурил, щелкнув несколько раз зажигалкой, и только после этого, спохватившись, молчаливо спросил у хозяина кабинета разрешения. Хелмс улыбнулся, качнул головой и подвинул пепельницу поближе к своему помощнику. – И в Тегеране, и в Крыму, – жадно затянувшись и выпустив к потолку густое облако дыма, раздосадованно продолжил Сэдлер, – Сталин оказался хитрее и нас и англичан. Он не уступил в польском вопросе тогда, не отдаст Германию и сейчас. Он не допустит расчленения Германии на три части. Помяните мое слово, Ричард, Сталин опять окажется хитрее. С помощью Жукова он протащит через Контрольный совет не только вопросы репараций и отвода войск, но и другие, не менее, а может, и более серьезные вопросы. Вместо того чтобы и нам, и Европе – в первую очередь я имею в виду Англию – объединиться и единым фронтом отстаивать свои интересы, мы продолжаем играть с русскими в либерализм. Перспектива… Какая уж тут к черту перспектива… Успеть бы закончить то, что начато, и побыстрее убраться отсюда! У нас с вами, Ричард, долог ум да руки коротки. Мы видим проблему, но сделать ничего не можем. Это плохо, но не смертельно. Куда хуже, когда дело обстоит наоборот. Когда ум оказывается короче рук. И если этот, второй вариант, окажется применимым к нашим политикам, тогда это – страшно. Хелмс выслушал гневную тираду своего помощника молча; он, конечно, ожидал реакции Сэдлера, но не думал, что она окажется такой экспрессивной. Последние неудачи в вербовке среди советских граждан, угнанных немцами в Германию, и среди советских офицеров, бывших в германском плену, а после освобождения оказавшихся в американской зоне, настроения не улучшали. Среди военнопленных немецких офицеров дела обстояли тоже не лучшим образом. Если русские не шли на контакт либо из чувства патриотизма, либо из-за элементарного страха, то немцы готовы были выстроиться в очередь, лишь бы обрести высоких покровителей в лице правительственных органов страны-победительницы. Отобрать из такого количества «кандидатов» лиц, способных по-настоящему заинтересовать разведку, – дело тоже непростое. Хелмс знал, насколько загружен его помощник и как напряженно работает сеть его людей. Тем не менее именно такая напряженная работа давала не только отрицательные, но и положительные результаты. Примером тому служил недавний рапорт и подробный отчет Сэдлера о работе с одним из «объектов». И если полученная Хелмсом из Вашингтона информация могла хоть каким-то образом касаться этого «объекта» – предположение чрезвычайно смелое, если не сказать – фантастическое, то перед Сэдлером открывалась такая перспектива в работе, что при положительном ее результате все неудачи просто вычеркивались бы. Сэдлер об этой информации пока не знал. – Ну-у, Пол… Мне кажется, вы сильно сгущаете краски и несколько несправедливы к нашим политикам. Они тоже хорошо видят и понимают те проблемы, о которых вы говорите, только решение этих проблем не может быть таким же скоротечным (в определенном смысле, разумеется), как решение наших. Там решение – тягучее, рассчитанное на длительную перспективу. Там на карте – мироустройство будущего. Просто сейчас, на этом витке, мы вынуждены считаться с требованиями Москвы. Это не заигрывание, как вы говорите, это – расстановка фигур для удачного проведения сложных комбинаций и успешного ведения дальнейшей игры. И комбинации разыгрываются такого масштаба, о котором мы знать просто не можем… Возьмите хотя бы войну с Японией. Нам очень нужно, чтобы русские вступили, и как можно скорее, в эту войну, не только по экономическим причинам. Нам очень важно, чтобы в будущем Россия имела бы кровного врага не только на западе, но и на востоке. Так что обострять отношения с русскими сейчас нам не резон. Пока что русские нужны нам как союзники, а не как противники. И потом, вы же знаете, каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны. Нам с вами легко рассуждать, сидя здесь, в этих креслах, и не испытывая давления того бремени ответственности, которое испытывают они. Я уверен, Пол, наши политические лидеры сделают все, чтобы осадить претензии коммунистов на мировое господство, в том числе и в Европе. Так что давайте не будем драматизировать события раньше времени. Расскажите-ка вы мне лучше, как обстоят ваши дела с тем обер-лейтенантом. Кесслер, кажется?.. Сэдлер, в который уже раз, подивился своему шефу, его компетентности, его умению убедительно раскладывать свою аргументацию, способности выуживать из гущи информации ключевые позиции; ведь именно Кесслер был тем джокером, на который он, Сэдлер, делал ставку в своей работе, именно на Кесслера он возлагал большие надежды. Конечно, у Сэдлера были в разработке еще несколько имен, но там было не все так гладко: с членами СС работать было сложнее, советская разведка и контрразведка тоже не сидели сложа руки, нескольких перспективных «объектов» им уже удалось выдернуть, предъявив неопровержимые доказательства их преступлений. – Да, Кесслер. После инцидента с власовцами, я вам о них докладывал, он находится на лечении. Крепко ему досталось от нашего ретивого оболтуса. Так вот, с Кесслером, а с ним, как вы знаете, в контакте находится Пакстон, активной работы сейчас пока не ведется. Как только его состояние улучшится, я просил бы разрешить мне выехать на место и лично встретиться с ним. Больно уж интересные вещи сообщает о нем Пакстон. – Например? – Кроме знания языков Кесслер произвел и на Пакстона и на врача впечатление неоднозначное. Он произвел впечатление человека не просто всесторонне развитого, а человека мыслящего, к тому же имеющего свою точку зрения на вопросы, в которых двадцатипятилетний обер-лейтенант вермахта не то что разбираться, он и знать-то их не должен. К примеру, в одной из бесед с Пакстоном Кесслер вскользь обмолвился о тех ошибках германского командования, которые были допущены после высадки экспедиционных войск в Нормандии, – Сэдлер в недоумении пожал плечами. – Откуда? Простой командир взвода… Или еще любопытный факт: свои интеллектуальные способности Кесслер не то чтобы пытается скрыть, но старается их не выпячивать. Зачем? – Скромность? Сэдлер вновь недоуменно покачал головой: – Не знаю… А решительность, с которой он вступил в схватку с этими власовцами? Хотя… Тут, пожалуй, объяснение найти можно. Воевал, а на войне от решительности действий… – Или прошел спецподготовку. – Что вы имеете в виду? – спросил Сэдлер, и по мере того, как смысл сказанного Хелмсом стал до него доходить, он начал медленно меняться в лице: шеф был не из тех людей, которые занимаются гаданием на кофейной гуще. Сэдлер понимал: раз Хелмс вслух высказал такое предположение, значит, у него были для этого веские основания. И все же в мелькнувшую в его голове догадку Сэдлер поверить не мог – слишком она была невероятной. Абвер как самостоятельное Управление военной разведки и контрразведки при Главном штабе вооруженных сил Германии просуществовал до сорок четвертого года. После его расформирования функции абвера перешли к шестому отделу Главного управления имперской безопасности, которое занималось политической зарубежной разведкой, и руководил которым бригаденфюрер СС Вальтер Шелленберг. Когда обвиненный в заговоре против Гитлера адмирал Канарис в том же сорок четвертом был арестован, многие из офицеров, служившие под его началом, были отправлены на Восточный фронт. «Мог обер-лейтенант Кесслер оказаться одним из тех офицеров? – задал себе вопрос Сэдлер и сам же, однако с большой долей натяжки, на него ответил: – В принципе – мог». – Вы полагаете, что до того как Кесслер попал на фронт, он мог быть сотрудником абвера? – с сомнением спросил Сэдлер. Хелмс достал из кармана ключ, в задумчивости повертел его в пальцах и, поднимаясь из-за стола, на вопрос помощника ответил вопросом: – Вы ведь кажется, встречались с ним? – Я присутствовал на одном из допросов, но, к сожалению, из-за нехватки времени я пробыл тогда на нем не больше десяти минут. Я понимаю, что этого явно недостаточно, для того чтобы составить о Кесслере собственное мнение, именно поэтому прошу вашего разрешения на выезд во Франкфурт. Хелмс достал из сейфа папку и, вернувшись на место, протянул ее Сэдлеру: – Ознакомьтесь. Сэдлер открыл обложку и замер. Прошло не меньше минуты, прежде чем он оторвал взгляд от папки и посмотрел на Хелмса: тот вновь терпеливо, точно так же, как некоторое время назад, когда его помощник знакомился с текстом декларации, сидел и ждал его реакции. – Невероятно… – В глазах Сэдлера читалось все: и удивление, и неуверенность, и ошарашенность. Он достал из папки фотографию и еще какое-то время внимательно рассматривал ее. Затем отложил снимок в сторону и стал наскоро, с жадным любопытством просматривать листы с машинописным текстом. – В это просто невозможно поверить… Ричард! Откуда это у вас?! – Это я получил из Вашингтона. Вчера. Тот человек, на фотографии… Похож он на вашего обер-лейтенанта? – Что значит – похож? Это он – Кесслер! – В таком случае хочу вас спросить: вы по-прежнему считаете, что этот человек может быть нам полезен? – Сэр, – от волнения Сэдлер непроизвольно перешел на официальный тон; даже его голос сделался чуть сипловатым, – эти материалы требуют тщательного изучения и всесторонней проработки. Я не готов сейчас дать вам определенный, исчерпывающий и обоснованный ответ. – Сэдлер говорил медленно, взвешивая каждое слово, словно слушая себя со стороны. – Но даже поверхностное знакомство с содержанием этих документов… – Сэдлер, не закончив фразы, пристально посмотрел в глаза Хелмса. – Ричард, это мой шанс. Я хочу попытаться его использовать. – А вы отдаете себе отчет в том, чем вам это может грозить в случае проигрыша? Стоит ли рисковать так? – Все мы под Богом ходим. А без риска в нашей работе не обойтись. – Сэдлер достал из папки еще несколько листов и снова наскоро пробежал глазами по тексту. – Ну что ж, раз вы так считаете… Документы оставьте у себя. Изучайте, прорабатывайте. Ну и напоследок еще одна новость… Сэдлер, укладывающий документы обратно в папку, удивлено вскинул брови и с легкой тревогой повернулся к шефу. – Еще одна? Не много ли для одного раза? А то сегодняшняя ночь и так обещает быть для меня бессонной. – Ничего, я дам вам хорошее снотворное. Да и новость эта, думаю, будет для вас неожиданностью приятной, а приятные новости сна не ухудшают. – Хелмс выдержал небольшую паузу. – Меня, Пол, отзывают в Вашингтон. Причины не знаю. На мое место назначены вы. Кого пришлют вам помощником, мне неизвестно. Хелмс снова сделал паузу: произведенный эффект превзошел все ожидания. Сэдлер сидел, чуть приоткрыв рот и начисто забыв о тех документах, которыми он только что был поражен и которые только что аккуратно укладывал в папку. Один из этих листов он еще продолжал держать в застывшей в воздухе руке. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org