Автор : Тиммон Джулия Название книги: Солнечный зайчик Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/timmon-dzhuliya/solnechnyi-zaichik-147958 Джулия Тиммон Солнечный зайчик 1 – Все, Ким, все! Я так больше не могу! – Джосс врывается ко мне в гостиную в облаке бодрящего пропахшего весной воздуха. На коротком плаще мельчайшие капли дождя, волосы мокрые, под бровями отпечатки туши. Опять забыла зонтик. Впрочем, похоже, ей сейчас вообще не до чего. – Что делать – не знаю! Ты и представить не можешь! Закрывает лицо руками и прямо во влажном плаще тяжело опускается в мое любимое кресло – плюшевое, багровое, напоминающее по форме сердце исполина. Обожаю все необычное. Когда вокруг тебя сплошь причудливые вещи, не скучно жить. Могу себе вообразить, что последует дальше. Джосс посидит молча и неподвижно, а потом разрыдается. Я знаю ее как облупленную, пожалуй лучше родной матери. В гостиной полумрак. За окном хмарь и морось, а я не включаю свет. Бывает, приятно посидеть и поразмыслить в полутьме, особенно в воскресенье, когда от вчерашнего веселья немного гудит голова и никуда не нужно спешить. Плечи Джосс судорожно подпрыгивают, из груди вырывается стон. Я тяжко вздыхаю и неохотно поднимаюсь с дивана. – Может, сварить кофе? – Пока у подруги подобие истерики, лучше ее не трогать. И переждать бурю в сторонке. Успокаивается она быстро, так что можно не ломать голову, надо ли вызывать «скорую», звонить ее родителям или даже Эрику – он как никто умеет привести ее в чувства. У Джосс и мать такая, и отец, и сестра. Вспыхивают, как спички, из-за любой мелочи – могут кричать, размахивать руками, лить слезы, но их огонь скоро гаснет. Начинается самое страшное. Всхлипывания Джосс перерастают в душераздирающие рыдания. Она качает головой и вцепляется в волосы – с такой яростью, будто задумала вырвать их клочьями. Я иду готовить кофе, стараясь делать вид, будто не происходит ничего сверхъестественного. Скорее бы угомонилась! Шлеп-шлеп-шлеп! Ко мне подбегает мой Пуш – горячо любимый мальчик, баловень-сынок, моя отрада и спасение. Становится в позу суслика и чуть приподнимает свои вислые уши: может, угостишь вкусненьким? – Нельзя, мой зайка. Ветеринар ведь сказал: не перекармливай. Плач стихает как раз в ту минуту, когда я достаю две чашки, чтобы наполнить их горячим кофе. Раздается глубокий прерывистый вздох. Я не тороплюсь – даю Джосс время прийти в себя. – Ну, что у вас опять? – спрашиваю, наконец возвращаясь к ней и протягивая чашку. Джосс заправляет за уши волосы, делает первый глоток и опускает чашку на пол. Я молча переставляю ее на сервировочный столик – он между креслом и диваном. На паркете от горячих чашек остаются белые круги, а я живу не в своей квартире – в съемной. – Папаша мне устроил такое – это надо было видеть! – Покрасневшее лицо Джосс перекашивает от возмущения. – Заявил: я больше не намерен платить няньке, устраивай, мол, Долли в садик. И деньги на операцию ищи сама. Я вновь забираюсь на диван и поджимаю под себя ноги. Пуш тоже запрыгивает и толкает меня в бок своим вечно двигающимся носом – требует внимания. Осторожно кладу его на колени брюшком вверх и начинаю чесать теплую меховую пяточку. – По-моему, это он так, всего лишь припугнул тебя. Джосс выпучивает обрамленные расплывшейся тушью глаза. – Нет, теперь все серьезно! По их мнению, я лоботряска. Должна исправиться. Забыть о развлечениях, встречах с друзьями и шопинге, найти работу поприличнее и превратиться в молодую старуху! Папаша сказал: пока не перестанешь просиживать по два часа перед зеркалом, на мою помощь можешь больше не рассчитывать! Кричит, что я трачу весь свой заработок на тряпки и помады и нагло сижу вместе с дочерью на его чертовой шее! – Ее взгляд перемещается на млеющего от ласки Пуша. Она морщит нос. – Убери зайца с колен! Джосс не любит животных, не понимает, как можно убивать столько времени на чистку клетки, мытье туалета и тратить немыслимые деньги на покупку специальных кормов, кроличьих игрушек, сена. Странно, что у нас с ней такая крепкая дружба. Джосс для меня, точно сестра. Мы и не ссорились-то по-крупному никогда в жизни, ну, если не считать пары раз, из-за пустяков. – Не зайца, а кролика, – терпеливо поправляю я. – Сладкого Пушика. Никуда я его не уберу. – Того и гляди, нагадит прямо на диван. – Джосс смотрит на Пуша с неприязнью. Не понимаю. По мне, так подобную прелесть нельзя не любить. Стоит лишь взглянуть на него – и поет душа. – Он приучен к лотку. Джосс с шумным вздохом откидывается на спинку кресла, как видно тотчас забывает про Пушика и страдальчески морщит лоб. – Нет, Ким, на этот раз отец настроен решительно. Как никогда. – Может, тебе правда поискать другую работу? – осторожно предлагаю я. – И… поменьше веселиться? В субботу отдыхай, но в остальные вечера ни к чему разъезжать по гостям и клубам. Бери пример с меня. Джосс воинственно вцепляется в подлокотники. – И ты туда же? По-твоему, мой папаша прав? Качаю головой. – Жалеть деньги на операцию единственной внучки – это, по-моему, слишком. – Вот и я про то! – Джосс жалобно кривит губы, как будто вот-вот опять заплачет. – Неужели они не понимают: я езжу на проклятые вечеринки лишь потому, что хочу наконец найти свое счастье! Я молодая, во мне море энергии, и мне нужен мужчина, спутник. Если торчать лишь на работе и дома, время уйдет и останешься одна навсегда. – А с Эриком что? – С Эриком ничего! – вспыхивает Джосс. – Мы расстались! Окончательно. – В пятнадцатый раз, – бормочу я. – Этот раз последний, Ким! – восклицает Джосс, вскидывая руки. – Он не объявляется уже три месяца. Такого никогда не бывало. Пытаюсь вспомнить, как долго они не общались после Дня благодарения. Гм, да, Рождество уже встречали вместе. – Но с деньгами ведь может помочь? Джосс качает головой. – Не хочу ему ни звонить, ни напоминать об операции. Не люблю унижаться. – Она наклоняет голову почти к самым коленям, закрывает лицо руками и сидит так минуту-другую, громко сопя. Пушику настолько приятно, что он лежит не двигаясь, точно умер от восторга. Вспоминаю, чего мне стоило завоевать его доверие, и горжусь собой. – Послушай, но ведь ты сказала, что сама устроила последнюю сцену? Что наговорила Эрику разных гадостей, заявила, будто жалеешь, что в свое время предпочла его Альберту? Для мужчины услышать подобное от своей женщины хуже тумаков. – Он достал меня, – объясняет Джосс, не поднимая головы и не убирая от лица рук. – Я сама не понимала, что такое несу. Это безумно тяжело, Ким, жить с человеком, который каждую минуту пытается тебя перевоспитывать. Не туда поставила шампунь в ванной, не выключила свет, когда вышла из комнаты – всего на пять минут! – Она наконец поднимает голову, но спину не выпрямляет и смотрит на меня глазами избитого и выброшенного в подворотню щенка. Моя рука замирает на лапке Пуша. Может, в этот раз все действительно куда серьезнее? – С Эриком мне душно и плохо – хоть волком вой! – с чувством прибавляет Джосс. – Ладно-ладно, – утешительно бормочу я. – Про него больше ни слова. Глядя на меня с признательностью, она наконец разгибает спину. – Пей кофе, – говорю я. – Остынет ведь. – Ага. – Джосс берет чашку обеими руками и делает два больших глотка. Ее лицо становится заискивающе-робким, что настораживает меня. Не пришла ли на ум моей изобретательной подруге очередная безумная идея? – размышляю я, наблюдая за ней. – Мне нужны деньги, Ким, очень немалая сумма, – с обреченным видом заявляет она. И тут же прибавляет, будто эта фраза в состоянии что-либо изменить: – В долг, конечно! Я все отдам, как только смогу! Смотрю на нее в изумлении. Такое чувство, будто занять Джосс собралась у меня. Смех да и только! Я, естественно, работаю и зарабатываю достаточно, чтобы не клянчить деньги у братьев или у родителей. Но иной раз в ожидании очередной зарплаты, что называется, затягиваю пояс потуже. И на роль кредитора никак не гожусь. – Сколько же тебе надо? – интересуюсь я. Страдалица со вздохом откидывается на спинку кресла. – Я пока не посчитала. Этой суммы должно хватить, во-первых, на операцию; во-вторых, чтобы заплатить за садик. А в-третьих, чтобы снять жилье и уехать наконец из папашиного дома. В-четвертых, чтобы уволиться с этой работы и найти новую. Присвистываю. – Да уж, потребуется немало. Может, без чего-нибудь пока обойдешься? – Без операции? – Джосс смотрит на меня так, словно я предложила ей, чтобы освободиться от лишних проблем, собственноручно прикончить дочь. – Почему сразу «без операции»? Допустим, без квартиры, – говорю я. – А о том, что и Долли такая обстановка, как в доме у моих драгоценных родителей, вредна и неприятна, ты не подумала? – спрашивает Джосс, испепеляя меня взглядом. Долли три годика. Я люблю ее не меньше, чем Пуша. Может, даже больше. Вернее, нет, не больше и не меньше, просто, наверное, иной любовью. У нее рыжие, как у Эрика, блестящие кукольные кудри, всегда улыбка до ушей и сотня вопросов обо всем на свете. Еще она потешно путает слова – говорит «критик» вместо «кретин», «враждебный» вместо «врожденный». Слово «врожденный» малышка постоянно слышит от взрослых – врачи установили, что она родилась с близорукостью. Для того и нужна операция – чтобы улучшить зрение. Я тоже за Долли в ответе – она моя крестница. Вздыхаю. Можно было бы позвать их обеих ко мне, но у меня всего лишь гостиная и спальня. И Пушик, который всего боится, особенно маленькую Долли – не знает, чего от нее ожидать. – Но ведь ты работаешь всего полдня, – говорю я, продолжая раздумывать, нельзя ли найти более легкий выход. – С утра трудись себе, а после ланча подыскивай новое место. Я, естественно, помогу – как только поступит новая интересная заявка, сразу позвоню. Джосс жалостливо кривит губы, будто ее страшно оскорбили и в самый раз снова распустить нюни. – Да как ты не понимаешь, Ким? У меня и так ни на что не хватает времени! Я возвращаюсь домой, укладываю Долли. Потом она просыпается и мы идем гулять. Смотришь – на дворе уже вечер. Нельзя сказать, что Джосс скверная мать. После работы она правда несколько часов подряд не отходит от дочери, не отвлекается ни на что постороннее; бывает, даже не отвечает на телефонные звонки. А из зарплаты тратит на себя лишь половину или даже меньше, на остальные деньги покупает игрушки и одежду для Долли. Впрочем, питается и одна и другая действительно за счет отца и деда, а ведь мы с Джосс уже давно не девочки – нам по двадцать девять. – Мне нужно взять в долг, Ким, – со странной настойчивостью, даже мольбой повторяет она, словно толстая пачка купюр упадет ей на голову, как только удастся заручиться моей поддержкой. – У кого же ты станешь просить такие деньжищи? – спрашиваю я, теряясь в догадках и старательно делая вид, что не замечаю ее подозрительных намеков. – Не у папочки же! – Смеюсь. Джосс фыркает. – Это исключено. Он пошлет меня куда подальше вместе с Долли. Да и нет у него такой суммы. – Она на полминуты замолкает и гипнотизирует меня взглядом. Я опускаю глаза, прикидываясь, что хочу полюбоваться Пушем. Впрочем, он в самом деле бесконечно радует глаз, даже в минуты, когда совсем не до радости. – Послушай, Ким… – вкрадчиво произносит Джосс… Я замираю. Не подвело меня чутье! Но чем я могу ей помочь? – Знаешь, какая идея меня посетила? – сладким голосом, явно стремясь умаслить и вместе с тем осторожничая, произносит Джосс. Мне делается страшно. Какие Джосс посещают идеи, вы и представить себе не можете. Однажды еще в школьную пору, когда парень, с которым она тогда встречалась, пригласил ее на вечеринку к приятелю – у того уехали родители, – Джосс уломала меня тайком ускользнуть из собственного дома, улечься в ее кровать и накрыться с головой одеялом. Дело было в том, что ее строгий отец около полуночи непременно проверял, дома ли его дочери. Заходил к каждой в комнату и, если они уже лежали в постели, спрашивал: «Спишь?». Следовало промычать в ответ «угу», и никто ни о чем не догадался бы. Меня родители никогда не контролировали, поэтому из дома получилось сбежать без труда, но как раз в ту минуту, когда в начале первого отец Джосс вошел в комнату, мне приспичило в туалет. Я не услышала, что открывается дверь, решила быстренько сбегать в уборную и откинула одеяло. Скандал был чудовищный! До сих пор не пойму, как я согласилась на подобную аферу. Хотя ничего особенно удивительного тут нет: у Джосс дар убеждать. Это небезопасно. Поднимаю глаза и смотрю на нее, безмолвно предупреждая: играть с огнем я не желаю, имей в виду! – А что, если тебе принять предложение того парня? – спрашивает Джосс таким тоном, будто рассуждает вслух, съесть на ланч бутерброд или мороженое. – Ну, Грегори Колберта? У меня от возмущения перехватывает дыхание. – Ты что, совсем с ума сошла? – Я спросила бы посуровее и погромче, но побоялась, что от испуга уйдет в пятки трусливое кроличье сердце. Джосс поднимает руки и начинает размахивать ими, как дирижер перед симфоническим оркестром. – Подожди-подожди! Я сейчас все объясню! – Что тут объяснять? Еще предложила бы мне выйти на панель! – негодую я. – Ну! Это же совсем разные вещи, – говорит Джосс, наклоняясь вперед настолько, что пряди ее подсохших волос касаются стола. – Послушай меня – и сама увидишь, что от этого все только выиграют, в том числе и ты! Я настолько поражена ее наглостью, что готова схватить аферистку за грудки и выставить вон. – Не желаю я тебя слушать! – Главное, что тебе не придется ничего ему говорить – всего лишь наберешь номер, – оживленно начинает Джосс, будто я не запретила ей развивать эту мысль, а, наоборот, нашла план блестящим. – С Нейлом вы разошлись, так что ты свободна. Его, ты сама говоришь, не любила и не уверена, что вообще когда-либо влюбишься, так что терять тебе нечего! Ее лицо расплывается в торжествующей улыбке, и это настолько не вяжется с глазами, вокруг которых черные расплывчатые круги, что я едва сдерживаю смех. Впрочем, смеяться в моем положении странно. В самый раз заплакать. Джосс точно спятила. Пуш, почувствовав мое настроение, спрыгивает на пол, а я складываю руки на груди в неосознанной попытке защититься. – Выйдешь за Колберта, поживешь в богатстве и со всеми удобствами, а там, если совсем не понравится, разведешься. Ему заявишь, что он не подходит тебе по характеру. Вот и все! – Ты хоть соображаешь, что говоришь?! – спрашиваю я, расходясь. – Да как у тебя поворачивается язык делать мне такие предложения?! – Я не предлагаю, прошу… – с растерянно-виноватым видом, из-за которого сразу возникает желание сбавить тон, бормочет Джосс. – Ради дочери… – прибавляет она горестно и с упреком. Я начинаю чувствовать себя так, словно совершила проступок или чего-то не учла. Тревожный сигнал! За ним неизменно последуют душевные муки и долгие беседы с совестью. Финал непредсказуем. Пытаюсь бороться с опасным ощущением. – А если бы ты была на моем месте? Что, неужели без колебаний вышла бы за него? Только отвечай честно! Взгляд Джосс останавливается на невидимой точке в воздухе – пытается представить, что она – это я. – Гм… Может, не без колебаний. Сначала, конечно, взвесила бы все «за» и «против». А когда поняла бы, что «за» намного больше, отбросила бы любые сомнения. – Она поворачивается ко мне и с уверенностью кивает. – Да-да, отбросила бы. Я усмехаюсь. – Ты ненормальная, определенно! – Станешь тут ненормальной, когда все кувырком! – восклицает Джосс. – Если о завтрашнем дне и думать страшно! Ладно бы еще, если бы не было ребенка… Мне в голову приходит неплохая мысль. – Послушай, а давай я поговорю с твоим отцом? Объясню, что тебе требуется какое-то время… – Ни в коем случае! – Джосс вытягивает вперед руки. – После того что сегодня было! Лучше стать уличной попрошайкой, воровкой, чем вымаливать у него отсрочки и позволения! Мне становится совсем не по себе. После несчетных стычек с отцом она нередко сама просила меня побеседовать с ним. Старик Саттон, хоть и порой бывает непреклонен, мне всегда доверяет. Если теперь Джосс даже и слышать не желает о моем вмешательстве, дело, видно, правда худо. Она категорично качает головой. – К тому же он предупредил: и не пытайся подсылать ко мне подружку! С меня, мол, довольно. Явится – тотчас выставлю ее за дверь. Скажите, пожалуйста! Я ведь не о себе забочусь – для них же стараюсь. Чтобы жили по-человечески… – А этот Колберт, если присмотреться, даже ничего, – произносит Джосс неожиданно сладким голосом. – Ничего? – изумленно переспрашиваю я. – А не ты ли твердила, что с таким, как он, и здороваться бы не стала, будь он тебе хоть родным братом! Не ты ли называла его не иначе, как Гнусом, еще вчера вечером? Пуш ускакивает в спальню и начинает чем-то греметь. Джосс растерянно потирает нос, придумывая, как бы выкрутиться. – Да, правильно. Я называла его именно так, – медленно и миролюбиво говорит она. – Потому что он высокомерный гордец, не замечает никого вокруг, нелюдим и со странностями! – одним духом произношу я. Джосс с дурацкой улыбочкой кивает. – Да-да, все это так. Но тебя-то он заметил! – ликующе поднимает она палец. – Не представляю себе когда! – Видимо, в эту таинственную минуту ты смотрела в другую сторону. – Минуту? Разве можно за одну-единственную минуту разглядеть в человеке нечто такое, из-за чего возгоришься желанием связать с ним жизнь? Джосс пожимает плечами. – Может, у него особый талант. – Не талант, а проблемы с головой! – выпаливаю я. – Если он с небольшим сдвигом, тебе же лучше, – рассудительно говорит Джосс. – Не будет мучить совесть, когда заговоришь о разводе. Я набираю полную грудь воздуха с намерением крикнуть, что у нее нет сердца, но тут возвращается Пуш, и ради него я молчу. Джосс расценивает это как первый шаг к отступлению и атакует с удвоенным пылом: – Ну задумайся хорошенько: хоть попробовать, что такое замужество, тебе непременно нужно. Чтобы по крайней мере не жалеть потом об ушедших годах. Раз ты не можешь никого по-настоящему полюбить, значит, по идее не должна пользоваться чувствами влюбленных в тебя, дабы не разбивать никому сердце. А у Гнуса… то есть у Колберта никакого сердца в помине нет! И переживать-то будет не из-за чего! Может, он по той же самой причине сделал тебе нелепое предложение? Воспылать страстью к кому бы то ни было не в состоянии, но сознает, что это ненормально, да и папочка, наверное, требует: скорее женись! Вот он и выбрал первую попавшуюся женщину. Быть пределом Колбертовых мечтаний, клянусь, никогда не желала, но думать про себя «первая попавшаяся» как-то тоже, знаете ли, не очень приятно. – Может, тебе завидно, что не на тебя пал его выбор, а? – Я смотрю на Джосс в упор. Она фыркает. – Еще чего! А вообще-то… Ну, завидовать тут положим, нечему, однако не думаю, что это столь неинтересно… побывать в роли его жены. – Это ты теперь так говоришь, потому что вбила себе в голову такую дурь! – Разговор начинает меня злить. И больше всего то, что не стихает проклятое чувство вины. А ведь я совершенно ни в чем не виновата. И не обязана совершать безумства по той только причине, что у моей лучшей подруги нет достойно оплачиваемой работы, понимания с мужем и лада с отцом! Джосс с серьезным видом крутит головой. – Вовсе нет. Мне правда немного интересно, как это было бы – стать миссис Колберт? Только представь: живешь как сыр в масле. Изысканные кушанья, развлечения, драгоценности… – Ее перепачканная растекшейся тушью физиономия озаряется мечтательной улыбкой. Я в эту минуту настолько взвинчена, что так бы и щелкнула ее по носу. – Кто тебе сказал, что он тотчас осыплет жену драгоценностями? И с чего ты взяла, что если я выйду за него, то сразу дам тебе в долг, сколько ни попросишь? Улыбка сбегает с губ Джосс. Лицо вытягивается. – Но ведь иначе не бывает. Ты где-нибудь слышала о женах миллионеров, вынужденных зарабатывать собственным трудом на кусок хлеба? Или там на платье от модного дизайнера, в которых эти дамочки свободно расхаживают? Как только вы официально поженитесь, все его богатства станут вашими общими! – Она встряхивает волосами. – А деньги я обязательно верну! Заработаю. – Нет и еще раз нет! – отрезаю я. – Ну подожди, – бормочет Джосс, заискивающе заглядывая мне в глаза. – Не торопись. Ну хочешь… – она суматошно смотрит по сторонам, придумывая, что бы такое сделать, чтобы я согласилась, – я подружусь с твоим Пушем? – Она вскакивает с пола и устремляется к Пушику, который остановился возле коробки из-под моих новых туфель и собрался попробовать ее на зуб. Услышав шум, бедняга срывается с места, вбегает в свою огромную сделанную на заказ клетку и прячется в домике. Джосс медленно поворачивается ко мне и разводит руками. – Удрал… Мне становится ее немного жаль, и я злюсь, предчувствуя, что снова иду прямым путем в ловушку. – Конечно, удрал. С ним надо осторожно – и не из-за выгоды, а исключительно по любви. Джосс с понурым видом возвращается на место, но тут вдруг складывает руки перед грудью, сползает на пол и встает передо мной на колени. – Ну, пожалуйста, Ким! Ну что тебе стоит? – Что мне стоит? – Моему терпению настает предел. – Ты, очевидно, не подумала, что мне придется общаться с ним, жить, спать, в конце концов! – Общения будет наверняка самая малость, – опуская руки и усаживаясь тут же, на полу, поудобнее, деловито говорит Джосс. – Он не из болтливых. Я усмехаюсь. – У меня порой складывается впечатление, что говорить этот ненормальный вообще не умеет! – Умеет, – невозмутимо возражает Джосс. – Заказ ведь в баре делает не жестами. – Словно не замечая, что я отчаянно кручу головой, она спокойно продолжает: – Жить с ним не велика беда, сама подумай. У вас будет столько комнат, что можно сидеть себе где-нибудь в противоположном конце дома, не видеть его лишний раз и не слышать. – Колберт живет в весьма скромной квартирке, – напоминаю я. – Это потому что пока холостяк, – тут же объясняет Джосс. – И не желает лишний раз скандалить с кухарками и уборщицами из-за пыли на шкафу и непрожаренной осетрины или там севрюги – Бог их знает, чем эти богачи завтракают. А насчет того, что придется с ним спать… – Лицо Джосс становится таким серьезным, каким бывало на экзаменах, где, хоть знаниями она и не блистала, вечно притворялась заинтересованной в предмете. – Послушай, но ведь секс тебе в любом случае нужен. Так уж устроен наш организм… – Не могу я так, понимаешь?! – кричу я, уже не заботясь о бедном Пушике. Впрочем, он спрятался и чувствует себя в безопасности. – Ложиться с человеком в постель из-за каких-то там проклятых богатств! Не нужны они мне, их сумасшедшие деньги! – Они нужны Долли, – тихо произносит Джосс, изображая отчаяние. Хотя, может, она и правда отчаивается. Ее, бывает, не поймешь. – Я не проститутка, Джосс, – говорю я куда более спокойно. – К тому же, даже если бы мне пришелся по вкусу твой идиотский план и даже если бы я получила доступ к Колбертовым деньгам, я не смогла бы дать тебе в долг скоро. Так что давай забудем об этом. – С операцией можно немного подождать. Со всем остальным – тоже. А проституткой тебя никто не называет, – с нотками обиды в голосе и не глядя на меня, говорит Джосс. – Это вовсе не проституция. Он сделал тебе предложение, ты поразмыслила над ним, поняла, что, если скажешь «да», поможешь крестнице, и согласилась. И ему будет приятно с тобой пожить, и ты развлечешься. Что же касается постели, ну поспи с ним первое время, а потом под каким-нибудь предлогом перейди в другую комнату. Скажи, допустим, болит голова, хочу побыть в полной тишине или что-нибудь в этом духе. На следующий день придумай что-нибудь еще. – Ее лицо проясняется, очевидно на ум приходит новая мысль. – Кстати, и для развода это будет полезно. Выждешь какое-то время и заявишь: мы не подходим друг другу в сексуальном плане. Виноватым окажется он. Это ему взбрело в голову сразу жениться, без свиданий и ухаживаний. – Вот-вот! – подхватываю я. – Это его бредовое предложение пугает больше всего. Нейл хоть поначалу осыпал меня комплиментами, признавался в чувствах, совершенно без причины дарил цветы. Этот же не потрудился ни узнать меня как следует, ни сказать хотя бы, что я ему приглянулась. Солгал бы, в конце концов! Нет-нет! Об этом не может быть и речи. Давай поставим точку и больше не будем возвращаться к этому разговору. Джосс смотрит на меня так, будто не верит, что я могу быть столь жестокой. Я мужественно выдерживаю ее взгляд, даже не моргаю. Она медленно поднимается с пола и прямо так, с кругами вокруг глаз, идет к двери. – Ладно, пока, – бормочет она уже у самого порога, не оглядываясь. – Но ты не вешай нос, Джосс! – кричу я ей вслед как могу бодро. – Мы обязательно что-нибудь придумаем! За подругой тихо закрывается дверь, и груз моей вины утяжеляется вдвое. 2 Я купила Пушика после расставания с Нейлом. Конечно, не так, как нужно было – без должной подготовки и необходимых познаний. Нейла я правда не любила, в этом Джосс права. То есть, конечно, он мне нравился и было приятно чувствовать, что тобою восхищаются. Потом встречи переросли в привычку, и наша связь затянулась на несколько лет. Нейл все чего-то ждал, делал прозрачные намеки, явно страдал. Потом вдруг набрался смелости и спросил напрямую, люблю ли я его. Что было делать? Ответить нечто неопределенное? Или отделаться шуткой? Дело в том, что ничего близкого к сумасшествию или райскому удовольствию я с Нейлом ни разу не чувствовала. Может, такая она и есть, эта любовь, а поэты, писатели и певцы, вознося ее, лишь преувеличивают? Только в ту самую минуту я прислушалась к сердцу и ответила Нейлу «нет». Видели бы вы его глаза! Он посмотрел на меня так, будто я пришла навестить его в реанимации и тайком от врачей отключила систему жизнеобеспечения. Никогда не забуду этот взгляд! Поверьте, произнести проклятое «нет» мне было ой как нелегко, но я не желала морочить парню голову. После неприятного объяснения мы стали видеться значительно реже, Нейл замкнулся в себе. А спустя какое-то время пришел совсем чужой и сообщил, что женится на другой. Почему он так поступил? Захотел припугнуть меня или доказать себе, что и его могут любить? Не знаю. Я, естественно, не стала поднимать шум, хоть, признаться, была потрясена и сначала не совсем поняла, о чем идет речь. С тех пор мы не виделись. Говорят, он и правда женился. Счастлив ли? Не имею представления. Надеюсь, что да. В тот день сразу после его ухода я пошла бродить по улице – сидеть дома было тяжко. Нет, кусать локти не хотелось и не было желания повернуть время вспять и сказать вместо «нет» что-нибудь уклончивое. Но внутри образовалась некая пустота, нахлынули воспоминания о лучших временах вдвоем и накатила страшная тоска. Я и не заметила, как приблизилась к зоомагазину в соседнем квартале и вошла внутрь. Я с раннего детства без ума от животных. Понимаю их, чувствую их настроение. Это у меня, наверное, от папы. У нас всегда были собаки или кошки, а какое-то время даже то и другое – пес и кот. Клетка с карликовыми вислоухими кроликами стояла у противоположной стены. Мой взгляд сразу приковал к себе коричнево-серо-рыжий, с задумчивыми глазами, и, представьте, я влюбилась! Да-да! Вид Нейла, хоть, может, и грех сравнивать человека с зайцем, никогда в жизни не вызывал во мне столько предельной нежности, готовой выплеснуться наружу и окружить ею предмет обожания. Я смотрела на кролика чуть ли не со слезами, а всех остальных – его собратьев и прочих животных – не видела и не слышала. Не заметила и консультантку, которая поспешила приблизиться. – Чем могу помочь? Только когда она заговорила, я очнулась от легкого забытья. И спросила – больше из вежливости и чтобы не показаться чокнутой, хоть сама уже знала наверняка, что зверек будет моим: – Сколько такие живут? – Около восьми лет, – приветливо ответила консультантка. – Этих привезли только сегодня. Покупайте – ему будет легче привыкнуть к вам. Это теперь я знаю, что именуются эти чудные создания весьма забавно – «бараны», а тогда понятия не имела ни о том, что такие существуют, ни о том, как за ними ухаживать. Вот так пустота от потери друга до краев заполнилась безумно приятными хлопотами по созданию в квартире удобств для нового жильца, интернет-беседами с другими счастливыми обладателями декоративных кроликов, штудированием книжек и, конечно, невероятно интересным общением с виновником всех этих перемен. Я хотела придумать для него какую-нибудь оригинальную и милую кличку. Но, отклонив «Фантик», «Фунтик», «Пуфф», «Флафф» и множество прочих вариантов, стала звать его весьма тривиально – «Пушистиком», что со временем превратилось в «Пуш», «Пуша» и «Пушик». Теперь мы огромные друзья. Не знаю, что бы я без него делала, честное слово! В полдень по выходным мы ходим гулять, но сейчас, хоть уже одиннадцать тридцать, Пуш не показывается из домика. Может, уснул. Сижу все на том же месте, не зная, что делать. Позвонить Джосс? А что говорить? Извиняться мне не в чем, раскаиваться – как будто тоже. Перед глазами возникает образ Долли так отчетливо, что кажется, будто она явилась ко мне в гости. Как всегда улыбается, щеки красные от беготни и желания поскорее разгадать все земные загадки. У Долли потрясающе красивые глазки, но определить, на кого она похожа – на мать или на отца, – невозможно. И у Эрика и у Джосс глаза карие, большие, выразительные. Брови темные и прямые, будто выведенные углем, носы довольно тонкие, продолговатые. Только она брюнетка, а у него волосы темно-рыжие. Если не знать, что они не кровные родственники, скажешь: брат и сестра. Увы, Долли приходиться прятать глазенки под очками, которые ужасно ей мешают в бесконечных играх и познавании мира. Операция обещает решить этот вопрос, но на нее нужны немалые деньги… На миг задумываюсь, не позвонить ли отцу Джосс без ее ведома, но тут же отбрасываю эту мысль. Старина Саттон, если уж не на шутку обозлился, в самом деле не станет меня слушать. И не изменит решения. Однажды он так же проучил жену. Одно время она то и дело летала в Калифорнию к племяннице, которая младше ее всего на тринадцать лет и уже воспитывала двойняшек-мальчиков. Деньги на дорогу уходили большие, но отец Джосс все терпел. Потом вдруг, когда один из близнецов попал в больницу с воспалением легких и матери Джосс надо было ехать туда отнюдь не для развлечения, а чтобы помочь, он заявил, что не даст ей ни цента. А когда та спросила, можно ли хотя бы отправить некоторую сумму, рассмеялся ей в лицо и отрезал «нет»! Не представляю, за что она его полюбила, почему согласилась стать его женой. С таким – одни мучения. Впрочем, и она не сахар. Да у всех у нас, если задуматься, масса недостатков. Пушик высовывает мордочку из укрытия и настороженно проверяет, миновала ли гроза. – Иди сюда, мой зайчик! Выходит, осматривается, удостоверяется, что я одна, и скачет ко мне. – Ты мой красавец! Пуш, как ни странно, понимает мои слова. И прекрасно знает, что настало время прогулки. Надеваю на него специальную кроличью шлейку, и мы идем на нашу любимую полянку в дальнем конце парка. Тут не бывает ни кошек, ни собак и не ездят машины. Для Пуша благодать. Трава мокрая, но очень тепло и кончилась морось. Становлюсь у края поляны и полностью разматываю повадок – Пуш начинает задорно скакать и щипать молодую зелень. Я больше не желаю думать про Джосс, тем более про ее дикую затею, но мысли не остановить. Об этом предложении Колберта даже неудобно рассказывать. Он сын промышленника, первого в нашем городке богача. Их огромная фабрика по производству корпусной, офисной и прочей мебели находится в центре, куда старший и младший Колберты ездят каждое утро. Почему они не переселились туда всей семьей, я не знаю. Может, здесь им привычнее, или уютнее, или же приятно сознавать, что кругом тебе нет равных. В громадном городе таких, как они, пруд пруди. Миссис Колберт активно занимается благотворительностью и устраивает в своем доме-замке пышные приемы, куда съезжается вся наша знать, но с доходами скромнее, чем у Колбертов. Помимо старшего ребенка, Грегори, у них есть еще дочь, Мэри. Сейчас она учится в колледже – наверное, в Принстоне или в Оксфорде – и появляется дома лишь на каникулах. Не подумайте, что я внимательно слежу за событиями их жизни. По мне, излишества совсем ни к чему, без них намного спокойнее. Но о Колбертах болтают на каждом углу, поэтому узнаешь их новости буквально против воли. Впрочем, о Грегори никто ничего толком не знает. Потому что он странный, каких поискать. И несколько лет отсутствовал – где-то учился, потом работал. Никто точно не знает, где и кем. Одни утверждают, что отец не спешит делать его своим помощником – проверяет на прочность – и тот по сей день простой конструктор или менеджер по продажам. Или экономист. Другие говорят, Грегори Колберт давным-давно управляет фабрикой сам, а отец отошел от дел и лишь протирает в кабинете штаны. Третьи готовы поклясться, что Грегори открыл свой филиал и они с отцом, хоть и связаны разного рода обязательствами, шагают отдельными дорогами. До поры до времени я не очень-то прислушивалась к подобной болтовне – знать наверняка никто ничего не может, ибо ни один из моих знакомых не работает на предприятии Колбертов. Почему у нас так часто заходит разговор о них? Потому что Грегори Колберт каждую субботу неизменно является в наш любимый бар, садится за один и тот же столик и заказывает бокал виски. Вид у него… гм… сложно объяснить. Даже не то чтобы надменный, а такой, будто всех вокруг он презирает до такой степени, что не считает за людей, и не находит нужным замечать. Я ни разу в жизни не видела с ним рядом ни друга, ни женщины. Колберт сидит в одиночестве, держит голову презрительно высоко, потягивает свой виски и читает газеты. В баре бывает шумно, порой играет группа местных ребят, иногда на пятачке перед возвышением для музыкантов устраивают танцы. По праздникам проводят конкурсы, в предновогодние дни трещат хлопушками и жгут бенгальские огни. Колберт не видит ничего и никого вокруг. Неспешно выпивает виски и с гордым видом удаляется прочь. Поначалу я думала, что у него не все дома. Но потом услышала от знакомых ребят, будто, когда кто-нибудь пытается пристать к нему с разговорами, Колберт отвечает столь остроумно и сдержанно, что донимать его отпадает всякая охота. Не раз к нему подходили и девицы – кто просто из интереса, кто в надежде вскружить голову. И их он отшивает так, что хорошенькие лица вытягиваются, а с чаяниями удачно устроиться в жизни, во всяком случае благодаря Колберту, приходится расстаться. Может, его остроты и резкости проявление все того же полоумия? Во всяком случае, некоторого отклонения – если бы он был совсем с приветом, тогда, наверное, не работал бы, не разъезжал на машине и не читал газет. Так или иначе, он странный до невозможности. А своей заносчивостью ужасно отталкивает. Ума не приложу, почему однажды Колберт изменил своим дурацким правилам, подошел прямо ко мне и попросил выйти с ним на пару слов. Сказать, что я удивилась, значит, не сказать ничего. У меня из руки чуть не выскользнул бокал с коктейлем. В первое мгновение я подумала, что не стоит с ним беседовать. Кто знает, что у него на уме? Но мне вдруг стало интересно, да и у Джосс, стоявшей рядом, разгорелись глаза. Если бы я отказалась, она заявила бы, что можно было сходить хотя бы ради нее, чтобы она не умирала потом от любопытства. Измучила бы упреками. На поляну выходит мальчик лет десяти с пластмассовым роботом в руке. Смотрит на Пуша сначала равнодушно, потом вдруг округляет глаза и издает удивленный возглас. Пуш бежит ко мне, я сажусь на корточки, кладу руку на его теплую пушистую спинку и, глядя на мальчика, прижимаю палец к губам. – Тсс! – Это что, не собака? – озадаченно спрашивает он. Качаю головой. – Кролик. Мальчик с опаской приближается, будто боясь, что мой малыш нападет на него, и тоже опускается на корточки. – Ого! Какой хорошенький! А погладить можно? Пуш сидит, не дыша от страха. Было бы лучше не позволять мальчишке к нему прикасаться, но тот аж приоткрыл рот и уже поднял руку, но не наглеет – ждет ответа. – Только очень-очень осторожно, – тихо, чтобы немного успокоить Пуша, произношу я. – Знаешь ведь, кролики народ боязливый. Хоть и очень милый. – Ага. – Мальчик кивает и медленно опускает руку на спинку Пуша. Тот не пытается сбежать и не дергается в сторону. Может, каким-то образом почувствовал, что мальчик не затевает дурного. – Вот бы и мне такого же, – шепчет мальчишка, кладя робота на траву и забывая про него. – Поговори с мамой, – предлагаю я. – Может, согласится купить тебе маленького друга. – А где их продают? – оживленно, но так же тихо спрашивает мальчик. – В специальных магазинах, – отвечаю я. – Она знает. Только хорошенько подумай, сможешь ли ты ухаживать за ним, не хватать его почем зря на руки. В общем, тоже стать ему другом. Он живой и совсем не игрушка. Его надо любить. – Любить? – переспрашивает мальчик. – Я подумаю. Подумаю хорошенько. Идем с Пушем домой. Прогулка, как видно, пришлась ему по вкусу. Глазки блестят – явно доволен. Я все думаю и думаю о Колберте, и такое чувство, что от этих мыслей уже никуда не деться. В тот вечер мы вышли на улицу. Колберт указал на скамью в расположенном рядом сквере. Я подумала, что сесть надо непременно с краю, чтобы в случае чего было проще сбежать и вернуться назад, в бар. Хорошо, что всюду горели фонари и между деревьев не прятались зловещие тени. – Тебя зовут Кимберли, правильно? – спросил он, как только мы сели – на безопасном расстоянии друг от друга, что тоже утешало. Понятия не имею, откуда он узнал мое имя. Конечно, в этом баре почти все мои приятели, но Колберт, я уже сказала, ни с кем не желает знаться. – Правильно, – ответила я, стараясь говорить как можно неприветливее. На всякий случай, чтобы оградить себя от неожиданностей. – А меня Грегори, Грегори Колберт. Да что вы говорите? – чуть не сорвалось с моих губ. Я сдержалась и вообще не ответила. Какое-то время мы оба молчали. Признаться, было нечто интригующее даже в том, как он сидит, не произнося ни слова: по обыкновению гордый, засунув руки в карманы черного пальто – на нем всегда что-нибудь черное. Пиджаки, рубашки. Такое чувство, будто он носит вечный траур. Осенний вечер пах опавшей листвой и приближением морозов, но о холоде почему-то не думалось. Я не заметила, как повернула голову и принялась внимательно рассматривать своего странного собеседника. Джосс права: вообще-то он вполне ничего. Раньше я не приглядывалась к нему, знала только, что роста он среднего, но невысоким не смотрится. Что у него черные волосы и небольшая щетина. Что плечи всегда гордо расправлены. Сидя же с ним рядом успела рассмотреть густые не слишком длинные и очень прямые ресницы, нос с небольшой горбинкой и пересекающий бровь косой шрам. Колберт смотрел вперед, будто не чувствуя на себе мой взгляд. – У тебя сейчас нет ни парня, ни мужа, так? – спросил он, и я, опомнившись, тут же отвернулась. – Гм… Так. Признаюсь честно: его вопрос мне польстил. Я тотчас возомнила себя редкой птицей, ухитрившейся без малейших усилий покорить самое гордое во всей округе сердце. И настроилась на то, что он вот-вот превратится в растерянного влюбленного и начнет говорить, что я его мечта. Что-нибудь такое. Не тут-то было! Колберт сидел, глядя по-прежнему вперед, и не выражал восторга ни малейшим движением. Молчание снова затягивалось. – Какое тебе дело, есть ли у меня парень? – грубовато спросила я, разочарованная его спокойствием. Тут Колберт неторопливо повернул голову и, наверное, впервые в жизни посмотрел мне в глаза. То, что последовало, необъяснимо и странно. Об этом я не стала рассказывать даже Джосс – может, боясь, что она не поймет, или из желания оставить это впечатление в копилке сугубо личных, сокровенных переживаний. Мне показалось, что его взгляд проник внутрь меня. И что все мои секреты в мгновение ока стали ему известны. Еще возникло чувство, что он умудрился постичь такие тайны жизни, о которых веселое сборище в баре, в том числе и я, не имеет ни малейшего понятия. Меня охватило странное желание разузнать, как это ему удалось, но тут хлопнула дверь бара, на улицу высыпала компания хмельных хохочущих ребят, я очнулась и отвела взгляд в сторону. Чего доброго тоже тронусь умом, пришло мне в голову, и меня бросило в дрожь. – Ответь на вопрос или я пойду, – опять резковато сказала я – теперь больше потому, что слишком неуютно себя почувствовала. – Вообще-то мне нет особого дела до того, есть ли у тебя кто, – спокойно произнес Колберт и отвернулся. – А сказать я хотел вот что: если в один прекрасный день почувствуешь, что готова для создания собственной семьи, но надежного верного парня так и не найдешь, позвони мне. Я чуть не задохнулась от неожиданности. – Зачем?! – Выйдешь замуж за меня, – твердо сказал Колберт, будто знал наверняка, что именно так все и будет. Я разразилась столь диким хохотом, что курившие у бара ребята, будто по сигналу, выгнули шеи и уставились на нас. Один, рассмотрев, с кем я, громко свистнул, другой хлопнул в ладоши. По-моему, издевательски громкий смех, каким смеялась я, любой другой на месте Колберта принял бы за оскорбление. Он же и бровью не повел – не то поскольку презирал всех и вся и считал ниже своего достоинства принимать близко к сердцу что бы то ни было, не то из-за мудрости, которую я вдруг увидела в его глазах. И спокойно дождался, пока я успокоюсь. – Это что же – предложение руки и сердца? – едко спросила я. – Это предложение связать свою судьбу с моей, – ответил Колберт снисходительным, даже, я бы сказала, снисходительно-скучающим тоном. Меня взяла злость. – С чего это ты взял, что я… Он не дал мне договорить. – Я всего лишь сказал: если захочешь, позвони, – твердо, но без гнева или раздражения проговорил он. – Ты шутишь?! – вскрикнула я. – Ничуть. – Он достал из кармана небольшой кремово-розовый бумажный квадратик и протянул его мне. – Вот номер. Брать телефон, конечно, не стоило, но я, завороженная необычностью происходившего, взяла листок. Цифры были не напечатаны, а выведены рукой. Судя по всему, Колберт заранее написал номер, зная, что этот разговор состоится. Удивительно, что он дал не визитку – в наши дни шариковыми ручками и обычной бумагой пользуются все реже. – Если примешь решение, просто позвони. Даже ничего не объясняй и не напоминай об этой беседе. Я все пойму без лишних слов. – Он встал со скамьи и не прощаясь пошел прочь, к автостоянке. Я смотрела ему вслед, пока он не исчез из виду – высокомерный, непонятный никому из нас, одинокий. Потом еще долго сидела на холодной скамье, не замечая налетевшего ветра, – до тех пор пока из бара не выглянула Джосс и не позвала меня. Всю следующую неделю я только и думала, что об этом удивительном разговоре. Все пыталась понять, почему Колберт выбрал меня и что подразумевает под своим невероятным предложением. Может, затеял поглумиться надо мной? – роились в голове вопросы. Или наказать за грехи всего человечества? Но почему именно меня? Что я ему такого сделала? Как я взгляну на него в следующий раз? Может, какое-то время не ходить в бар к Стивену? Стивен Гранд – хозяин того заведения. Джосс уговорила меня не глупить. Ей тогда, после крупной ссоры с Эриком, без развлечений было никуда. Представьте себе! Когда мы пришли в следующую субботу, Колберт сидел себе за излюбленным столиком, потягивал обожаемый виски и читал чертовы газеты. На меня за целый вечер не взглянул ни разу, а около полуночи, как всегда, удалился. Мы с Джосс единодушно решили, что он того, она совсем прекратила звать его Колбертом и стала с особым смаком выговаривать «Гнус», а я больше не пыталась постичь загадочный смысл идиотской беседы. Все пошло по-старому. С того вечера минуло почти полгода. И тут – пожалуйста! Джосс сама будто рехнулась. Приходим с Пушем домой. Даю ему витамины и насыпаю в кормушку корм. Говорят, кролики сами знают, сколько и когда есть, поэтому еда у них должна быть всегда, но мой оказался обжоркой и врач настоятельно порекомендовал кормить его по расписанию. Уплетает «Витакрафт» за обе щечки и выглядит настолько милым, что я не удерживаюсь, достаю фотоаппарат и в тысячный раз щелкаю его. На сайте, где я общаюсь с подобными мне любителями кроликов и где я регулярно вывешиваю наши новые снимки, моего Пуша единогласно признают редким симпатягой. Впрочем, понятное дело, там обо всех ушастиках говорят только хорошее, а для каждого хозяина лучший из лучших – это свой. Варю себе кофе и раздумываю, не сбегать ли, не купить ли чего-нибудь вкусненького, но дождь внезапно припускает вновь и мне ничего не остается, как обследовать содержимое холодильника. Кусок сыра, купленного не помню когда, вчерашнее молоко, арахисовая паста, несколько яблок и одинокая баночка с вишневым йогуртом. В морозилке полуфабрикаты – бифштексы, пирог с фаршем и половина пиццы. Задумываюсь. Нет, жарить бифштексы нет ни малейшего желания. У меня, представьте себе, нет микроволновки. Старая сломалась, а на новую все никак не выкроить денег. Получая зарплату, я первым делом бегу в зоомагазин – покупаю все необходимое, чтобы пополнить быстро кончающиеся запасы и разного рода безделицы – кроличьи игрушки, корзинки, которые Пуш обожает погрызть. Мой зайчик должен знать, что я его люблю и готова вечно баловать, как родного ребенка. Побродить по бутикам тоже приятно, еще отраднее приобретать что-нибудь этакое. У меня особенный вкус. Одежду и обувь, как, впрочем, и все остальное, мне нужно выбирать непременно самой, без советчиков. Джосс устроена совсем иначе и, наоборот, когда затевает что-то купить, пристает ко мне: поехали вместе, посмотришь со стороны. Чудно! Я ведь смотрю на нее своими глазами, со своим вкусом, а носить ей – неужели она не понимает? Видимо, нет. Я, конечно, ее сопровождаю и, как могу, помогаю. Мне мало что нравится, зато когда на глаза попадается то, что нужно, я влюбляюсь в вещь с первого взгляда, примерно, как в случае с Пушиком. Потом и ношу с большим удовольствием. Словом, микроволновки у меня пока нет. А торчать у плиты и вообще готовить, признаюсь честно, я совсем не люблю. Не понимаю я этого. Подумаешь, подвиг: измельчить в комбайне оливки, брынзу и брокколи! Или там курятину и, допустим, яйца. Когда женщины в моем присутствии пытаются вытрясти друг из друга новенькие рецепты, мне становится ужасно скучно и, если поблизости есть мужчины, я переключаюсь на их разговоры, которые, на мой взгляд, всегда интереснее. Итак, сегодня на ланч у меня яблоко, засохший сыр, йогурт и кофе с молоком. Хорошо, что в хлебнице еще есть немного хлеба – с ним еда всегда сытнее и через полчаса не тянет снова заглянуть в холодильник. Усаживаюсь на диване перед столиком с нехитрым кушаньем, и в голову снова лезут настырные мысли. Помнит ли Колберт, что тогда предложил? Есть ли в словах Джосс хоть капля здравого смысла? Возможно ли это – претворить ее план в жизнь? Нет же, нет! Сосредоточенно ем нарезанное на дольки яблоко и стараюсь не думать о разных нелепостях. Хватает меня ровно на минуту. А если правда попробовать? – звенит в голове, и в носу начинает щекотать как обычно, когда воображаешь себе что-то запретное, трудновыполнимое или недосягаемое. Вспоминается взгляд Колберта и охватывает нездоровое желание снова очутиться под его прицелом. Нет, я точно схожу с ума! Становлюсь под стать ему и своей затейливой подружке! Вскакиваю с места, подхожу к клетке Пуша, замечаю «горошек» в лотке, несу его в ванную. Хочется убежать от раздумий, вытеснить их привычными заботами. Увы! Мыть лоток можно и под аккомпанемент мыслей. А если не слишком во все вникать, не ломать голову над последствиями? Взять и позвонить, а там будь что будет. Не ответит – вопрос отпадет сам собой. Скажет, что все это шутка, – рассмеюсь и заявлю: я тоже шучу. Ну, а если… По спине и рукам бежит холодок. Возвращаюсь в комнату, ставлю лоток на место, опять сажусь за стол. Нельзя ведь так просто отмахнуться от этой проблемы, а другого выхода нет, настойчиво шепчет совесть. Качаю головой, мечтая закрыть ей рот, но она говорит все громче: если не сделать операцию, Долли, не дай бог, вообще ослепнет. И что тогда? Каково тебе будет? Могла помочь – пусть столь необычным способом, – но не потрудилась и попробовать. Возилась со своим кроликом, а на человека плевать хотела. На собственную единственную крестницу! Вдруг сердце стискивает страх. Перед непознаваемым, всевидящим и карающим за бесчеловечность. Наверное, это и есть Бог. Сцепляю руки в замок, насилу одолевая порыв сложить их перед грудью. Не могу назвать себя набожной, да и в церкви бываю крайне редко, но мать моего отца, моя бабушка, глубоко верующая, а поскольку в детстве я с ней нередко общалась, на мне это, конечно, сказалось. Снова встаю, не притронувшись ни к сыру, ни к йогурту. Начинаю мерить гостиную шагами. Ощущаю все сильнее, что чувство долга переплетается в душе с воскресшим впечатлением о том разговоре, и делается все более и более страшно. В голове вновь и вновь звучат перечисленные Джосс «за», воображаемый взгляд Колберта следует за мной из угла в угол и, кажется, отыщет везде, убеги я хоть к самому черту. Я и представить не могла, что этот взгляд так ярко запечатлелся в памяти, и не подозревала, что настолько живо помню все те странные чувства… Вечереет. Как бесполезно проходит день! Хотелось отдохнуть, посмотреть телевизор. Телевизор! Хватаю пульт и жму на кнопку включения, надеясь, что болтовня актеров, шоуменов – кого угодно – станет долгожданным избавлением. Смотрю на экран, предельно сосредотачиваясь, но по прошествии нескольких минут ловлю себя на том, что в упор не вижу, кто передо мной и что это за канал. Думаю о своем. Все о том же! Кошмар! Вот на ум приходит спасительная мысль. Чтобы удостовериться в своей правоте, выдвигаю ящики компьютерного стола, просматриваю все, что в них храню, заглядываю на верхние книжные полки, даже на платяной шкаф. Обрадованно беру телефонную трубку и набираю номер Джосс. Та, когда я называюсь, отвечает с обидой в голосе: – Чего тебе? Досадую, хоть и прекрасно знаю: она это не всерьез, уже завтра и думать забудет, что должна для приличия надуть губы. – У меня уважительная причина! – победно восклицаю я. – Его номер исчез! – Как это? – изумляется Джосс. – Вот так! – Опускаюсь на диван и с облегчением вздыхаю. Даже начинаю не без интереса поглядывать на экран. – Бумажки нет. Наверное, я ее выкинула вместе с ненужными квитанциями и чеками. – Не может такого быть! – заявляет Джосс. – Ты не хранишь там ни чеков, ни квитанций! Удивленно сдвигаю брови. – Где – там? – В старой сумке, конечно, – с уверенностью говорит Джосс. – Где лежит диплом и прочие документы. Растерянно моргаю. Порой задумываешься: нужны ли они, столь близкие подруги? Кое-что о моем жилище Джосс известно лучше, чем мне самой. – С чего ты решила, что бумажка там? – спрашиваю я заметно поникшим голосом. Заглянуть в сумку мне как-то не пришло в голову. – Что значит «с чего»? – недоуменно спрашивает Джосс. – Ты сама ее туда положила. Что, не помнишь? – Нет, – признаюсь я. – А ты как запомнила? – В ту ночь я ночевала у тебя, – говорит Джосс тоном матери, уставшей талдычить ребенку, что зубы надо чистить дважды в день – утром и вечером. – А запомнила очень просто – такие вещи не забываются. Мне вдруг отчетливо вспоминается минута, когда я клала кремово-розовый листок в старую сумку, и на плечи опускается незримая гора обреченности. Теперь пути назад почти нет. Я практически призналась Джосс, что не отмахнулась от ее бредовой идеи, а целый день только и прикидываю, могу ли изменить свое решение. – Ким? – зовет Джосс. – Ты чего молчишь? Вспомнила или нет? – Гм… – Я чешу переносицу, зажмуриваю глаза. Куда деваться – не знаю. Хоть провались сквозь землю! – Нет, не вспомнила. Надо проверить. – Так иди и проверь, – нетерпеливо просит Джосс. – Сумка в спальне, а я в гостиной. – Мне страшно не хочется заглядывать в проклятую сумку. Такое ощущение, что в ней моя погибель. И вместе с тем при одной мысли о том, что бумажка сохранилась, возникает убийственное чувство. Как когда смотришь вниз с огромной высоты и знаешь: надо скорей отойти от края, но опасность притягивает и манит и ты продолжаешь смотреть, наслаждаясь головокружительным страхом… – Ну так сходи в спальню, – говорит Джосс. – Я в гостиной, – повторяю я. – И звоню не по сотовому. А домашний у меня старинный – с трубкой на проводе. Шнур не настолько длинный, чтобы повсюду таскать за собой аппарат. – Я просто тяну время. Придумываю трудности, которых, по сути, нет. Джосс цокает языком. – Подумаешь, проблема! Положи трубку, я подожду. Или перезвони. – Ладно, – с неохотой соглашаюсь я. – Только обязательно перезвони! 3 Рассматриваю цифры, написанные рукой этого чокнутого. Не слишком крупные и не мелкие, выведенные, судя по всему, без особого старания. Пытаюсь увидеть в них хоть незначительную подсказку – намек на то, кто он и что ему нужно. Цифры равнодушны, как январские сосульки, и не желают открывать тайн. Начинаю чувствовать себя пленницей – этого номера, Джосс, Колберта. Всего света. Звонит телефон. Беру трубку не глядя. – Ну что? – требовательно спрашивает Джосс. Да, не зря мне кажется, что я попала к ней в плен. – Что, что! Ты оказалась права. – Так, значит, ты… – ликующе начинает она. Я перебиваю ее: – Я всего лишь пыталась вспомнить, где эта бумажка. – Не ври, – ласково бормочет Джосс. – Ты еще раз прокрутила в голове мои слова и решила, что попробовать стоит, так? – Не так, – отрезаю я. – По-твоему, у меня мало других дел и забот? Джосс пропускает вопрос мимо ушей. – Не хитри, я определила по твоему голосу, – не унимается она. – Ты осознала, что упускать столь редкую возможность нельзя. – Прошло бог знает сколько времени! – Он что, определил сроки? – спрашивает Джосс, прикидываясь удивленной, хоть и прекрасно знает, что Колберт не поставил ни единого условия. – Нет, – устало отвечаю я. – Так в чем же проблема? До чего же она бывает надоедливой! Вот чем плоха всякая долгая дружба: приходится терпеть несчетное количество чужих недостатков, а не только мириться со своими собственными. – Я ничего не обещаю, Джосс, имей в виду, – как можно более строгим голосом произношу я. – Хорошо-хорошо! – тотчас отзывается она. – Знаешь, Ким, я очень везучая. – Чего? – Везучая говорю. Потому что у меня такая подруга. Подлизывается! Хочет сделать так, чтобы я возомнила себя полубогом и постаралась держать марку. – Я серьезно и без какого-либо умысла, – прибавляет Джосс проникновенным голосом. Как же, без умысла! Криво улыбаюсь. – Ты ответственная, Ким. Доверять можно только таким. – Хватит подмазываться! – кричу я, с опозданием вспоминая про Пушика и начиная искать его глазами. – Все равно не поможет. – Да это я просто, Ким! – восклицает Джосс. – Без намеков, честное слово. Только лишь потому, что действительно о тебе такого мнения! Вздыхаю. Спорить бессмысленно. Ей все равно сейчас ничего не докажешь. – Ладно-ладно. Но говорю еще раз: я ничего не обещаю. – Кладу трубку. Решение как будто принято. С трудом верится. О том, что последует за этим звонком, не желаю задумываться. В душе отвратительное чувство: будто на тебе висит чудовищный долг и ты выбиваешься из последних сил, чтобы наконец погасить его, но не заработала и половину требуемой суммы, а сроки поджимают, кредиторы торопят. Чтобы отвлечься, иду в супермаркет. Вид полок с разноцветными коробочками, пачками, банками, лица незнакомых людей – все это как будто немного успокаивает. Расплачиваясь в кассе за выбранные колбаски, рулетики с повидлом, салаты и сандвичи в пластиковых упаковках, твердо говорю себе в мыслях: сегодня звонить не буду. Дождусь следующей субботы, еще раз взгляну на него, а там уж будет видно. На душе становится легче. Домой возвращаюсь совсем в другом настроении – чувствуя себя человеком, наполовину освободившимся из-под гнета. Но вот наступает понедельник, за ним приходит вторник, один день сменяется другим – и снова выходные. Всю субботу с самого утра не нахожу себе места. Собираюсь в бар куда дольше обычного, хоть вообще-то в отличие от Джосс не люблю битый час торчать перед зеркалом – жаль времени. Для чего столь старательно подводить глаза и с такой тщательностью красить ресницы? Колберт не смотрит на меня целых полгода – чем суббота нынешняя отличается от той, что была на прошлой неделе? Ответ прост. Дело не в нем, а во мне. Я вдруг захотела – точнее, вынуждена – стать для него красивее и полна необъяснимых предчувствий. Сидеть дома больше нет сил. Кормлю Пушика и еду в бар, где еще почти никого нет, нет и Колберта, а ребята-музыканты разыгрываются и что-то обсуждают. Заказываю коктейль из мартини с малиной – очень уж нужно расслабиться – и выпиваю его буквально минут за пять. Звоню Джосс. Она отвечает не сразу, непривычно озабоченным голосом. – Ты собираешься к Стивену? – Не знаю. Наверное, – неуверенно отвечает она. Ну и ну! Чтобы Джосс просидела вечер субботы дома! Такого с ней, насколько помню, никогда не случалось. – Что значит «наверное»? Какие-то проблемы? – Отец действительно перестал платить няньке, – ворчит Джосс. – Два часа назад они с мамашей уехали в гости. Я с Долли одна. Уложу ее, дождусь предков… Ого! Смотрю в пространство перед собой и качаю головой. В то, что старик Саттон не даст денег на операцию, я поверила, но насчет няньки почему-то сомневалась. Все складывается хуже, чем можно было ожидать. Стало быть, у меня нет иного выхода… – Может, приеду попозже, – исполненным тоски голосом говорит Джосс. – Гнус… то есть Колберт, еще не нарисовался? – многозначительно спрашивает она. Мне становится тошно. Терпеть не могу, когда и так не знаешь, с чего начать ужасно сложное дело, а тебе еще кто-то без конца напоминает о нем. Это действует на нервы. На почти прошедшей неделе мы перезванивались с Джосс каждый вечер, и она всякий раз интересовалась таким противно угодническим тоном: «Ну как? Ты что-нибудь решила?» – Нет, его еще нет, – говорю я сдержанно-строгим голосом. – А что? – Да так, ничего. – Она горестно вздыхает. – Ну, в общем, я постараюсь приехать. Хотя, может, не получится… Заказываю еще один коктейль – мартини с шоколадом. Выпиваю его медленнее и киваю в знак приветствия собирающимся знакомым. Кровь начинает бурлить, требовать приключений. Алкоголь, смешанный со страшным волнением, способен творить непредсказуемое. Поднимаюсь из-за столика и выхожу на танцпол – совершенно одна. Музыканты смекают, что моя душа просит танцев, с улыбками переглядываются, кивают и начинают играть что-то быстрое, новенькое – не пойму что. Вообще-то мне все равно. Главное – выплеснуть эмоции в танце. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org