Автор : Канес Саша
Название книги: Мои мужчины
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/kanes-sasha/moi-muzhchiny

Саша Канес

Мои мужчины

Пожизненный срок и не только…

Есть вещи, которые повсеместно происходят в этом мире с другими людьми, но вы точно знаете, что с вами они не случатся никогда. Да, вы порой притворяетесь, что поговорки типа «От тюрьмы да от сумы не зарекайся» имеют для вас какой-то реальный смысл. Но на самом деле в глубине души вы, конечно, знаете, что сами-то никогда не пойдете побираться, никогда не попадете в тюрьму и даже вопреки всей логике нашей жизни вы лично никогда не умрете…

Сегодня вечером знакомая мне тяжелая стальная дверь распахнулась передо мной совсем по-новому, и холодный, пропахший дезинфицирующими веществами коридор впервые стал дорогой домой. Еще утром, выходя отсюда, я могла убеждать себя в том, что я здесь гостья. Хозяйкой тут я, разумеется, и сейчас не стала, но слова «пожизненное заключение», прозвучавшие в приговоре, сразу закрыли от меня весь мир, оставшийся за этими железными дверями и бетонными стенами.

У меня нет ощущения вины и почему-то нет страха. Плевать на приговор, плевать на вой родственников убитого мной ублюдка, что меня ждет еще и кровная месть. Главное, что дорогой и любимый мой человек жив! Он ранен и пока не может ходить и даже говорить… но он жив, жив… Теперь я знаю, что он свободен. Я верю, что он будет моим. Только бы он поправился! Я не сдамся! Я веду борьбу: впереди еще апелляции, адвокаты, журналисты… Мне обещали, что даже российское посольство будет ходатайствовать о том, чтобы добиться для меня отбывания наказания на родине. Тюрьма в России, конечно, похуже, но ее легче покинуть. Думаю, что за деньги этот вопрос можно решить и забить на все международные инспекции, проверяющие исполнение приговоров.

Я стараюсь не думать о своей личной боли, мне необходимо собраться и сосредоточиться. А для того чтобы найти хоть какой-то выход эмоциям, постараюсь привести в порядок свои воспоминания. Я не знаю, позволят ли мне теперь работать на компьютере. Скорее всего, нет. Побоятся, что я попытаюсь свести счеты с жизнью, вскрыв вены обломками экрана, или проглочу трехкнопочную оптическую мышь. Идиоты! Я слишком люблю свою жизнь, тем более когда она еще кое-кому нужна, кроме меня самой: моей дочери, маме и ему… Пока хотя бы принесли карандаш и бумагу. Я, слава богу, еще из того поколения, которое не разучилось писать. Наконец-то есть время вспомнить свою жизнь! Я, наверное, даже готова была бы поболтать о самой себе. Самое время – я теперь живу в камере-одиночке! И здесь, как нигде, осознаешь, что жизнь твоя всегда состояла из неискоренимой любви к самому себе и своим ближним, из жратвы, секса, собственного привычного толчка, из горячей ванны… и еще из разговоров. Болтовня и треп – то, без чего не проходит ни дня, а зачастую даже ни единого часа. Моя жизнь не была исключением. Изо дня в день я, не останавливаясь, говорила и слушала – в офисе, дома, по телефону, общаясь через Интернет. Я обсуждала все: бизнес, планы на отпуск, новые покупки. Но у меня в отличие от многих других баб никогда не получалось обсудить то, что действительно важно для меня, то, что больше всего занимало мое сознание, заполняло мою память и мучило мою душу. Я была не в состоянии никого подпустить близко к себе.

С тех пор, как мне исполнилось шестнадцать лет, я никому не верила настолько, чтобы рассказать о себе правду. Я преуспевающая бизнес-леди! У меня все прекрасно! Я богата и счастлива! Никто не должен знать, где и что у меня болит. Мой гинеколог не знал моего настоящего имени… И мой психиатр – тоже! Но молчать всегда невозможно. Недаром американцы платят огромные деньги своим психологам, как правило дармоедам, изображающим заинтересованность в пациенте и готовность выслушать всю ту дрянь, что накопилась у того на душе. Зачем? Ведь он ничем не поможет и уж тем более не вылечит! Он не психиатр – врач, который выписывает таблетки, глушащие невыносимую боль и тоску бесцветным туманом. Психолог при этом и не адвокат, который помогает избежать тюрьмы и разорения! Объяснение популярности профессии психолога лишь в одном: ему не стыдно все рассказать про себя. Не стыдно показывать себя, каким бы ты ни был, как не стыдно раздвигать ноги перед гинекологом или подставлять задницу проктологу. Выслушивать всяческую пакость – его работа. Он, за твои деньги, разумеется, обязан выслушать тебя и посочувствовать, вместо того чтобы заорать, что ты шлюха, а мужик твой – садист и дегенерат. Психолог скажет тебе много умных слов, которые, конечно, никогда не помогут. Но тебе станет легче – ведь рассказанный кому-то ночной кошмар перестает быть кошмаром. Душившее тебя во сне чудовище, если о нем рассказать вслух, становится смешным и нелепым.

Я никогда не ходила на приемы к психологам. Может, и зря, конечно…

Самый первый и не только…

Женщины моего возраста часто начинают рассказ о жизни со своего первого мужчины. Я считаю, что у большинства женщин, кроме разве что сирот, первым мужчиной в жизни был не тот ублюдок, что в силу идиотских обстоятельств первым в нее проник! Первый мужчина – это не тот прыщавый юнец или сластолюбивый дядечка, что отодрал девицу в первый раз, изнудев и исклянчив малолетнюю дуру до полной потери и без того невеликого соображения. Сколько их только за историю так называемого цивилизованного общества добивались своего, тупо и пошло загружая глупеньких девочек бредятиной, что, дескать, только она, чистая и невинная, спасет его, козла, от тоски и безысходности в этом жестоком мире! Первый мужчина – это и не влюбленный по уши паренек-отличник, и не дурачок-жених, отложивший самое «сладкое» на первую брачную ночь. Нет! Первый мужчина в нашей женской жизни – это отец, папа, папаша, папочка…

Мой отец, он же папочка, был классный, из тех, кого сегодня называют шестидесятниками: физик по профессии, лирик по призванию, неутомимый походник, альпинист и байдарочник. Порой он казался веселым и бесшабашным выпивохой, душой любой компании, а иногда представал перед самыми близкими молчаливым, углубленным в размышления о судьбах мира бесконечно одиноким человеком. Невысокий, коренастый, бородатый и с вечно нечесаной копной вьющихся волос, он был… нет, не красив – красивым его назвать было бы кощунством. Он был божественно прекрасен, когда брал свою старенькую ленинградскую гитару в мощные, огрубевшие от настоящей мужской работы руки и пел под завораживающий струнный перебор.

Музыкальность передалась отцу от его деда-испанца. Согласно семейной легенде, сто лет назад молодой секретарь испанского посланника был направлен с «деликатной миссией» в аптеку Цыханского на Самотеке. Ему надлежало заказать для своего высокого начальства свечи от геморроя, причем свечи эти должны были изготавливаться по некоему совершенно особому рецепту, полученному страдальцем от испанского доктора. Именно в этой аптеке юный гранд встретил очаровательную и аппетитную дочку провизора, которая поведала горячему испанскому парню, сколь важно для успешного рассасывания геморроидальных шишек в заднем проходе посланника дополнить рецептуру оных свечей облепиховым маслом. Неудивительно, что юная фея в накрахмаленном белом халате стала впоследствии моей прабабушкой.

Прадед был прекрасным исполнителем испанских песен. По семейным преданиям, он еще и виртуозно играл на гитаре. Передался музыкальный талант, увы, только через поколение. Мне, при полном отсутствии слуха, от него досталась не слишком распространенная в России фамилия, а от прабабушки я унаследовала бюст третьей полноты. Этим, видимо, все и ограничилось. Вообще-то мне в детстве казалось, что природа допустила ошибку, сделав меня девочкой. И я подсознательно старалась эту ошибку исправить: вместо художественной гимнастики и фигурного катания занималась самбо и пулевой стрельбой. Я ненавидела охотников, и моей мечтой было спасать зверей в лесу, безжалостно отстреливая любителей отдыхать, убивая ради забавы зверей и птиц. Увы, пока не сложилось!

Гости у нас дома собирались часто, почти каждую субботу. Кое-кто приносил с собой бутылку вина, тортик или кулек с фруктами. Но были и те, кто приходил просто так, с пустыми руками. Готовить кучу разнообразной еды у мамы не было ни времени, ни денег, но на покрытом старой клеенкой столе обязательно присутствовало ее фирменное блюдо – _картошка с солеными огурцами_. Для изготовления этого незатейливого кушанья брался обычный картофель, соленые огурцы, подсолнечное масло и, по возможности, свежая зелень. Пропорции более всего зависели от личного вкуса и еще от того, сколько чего было сегодня в доме. Очищенный картофель варился до готовности в слегка подсоленной воде, а затем, еще горячий, мялся в большой посудине с добавлением подсолнечного масла, самого пахучего, какое только можно найти. Не страшно, если оставались большие, нераздавленные куски, это даже к лучшему. В получившееся теплое пюре высыпались крупно порезанные соленые огурцы и свежая рубленая зелень. Получившееся блюдо оставалось вкусным не только в горячем виде, но и постепенно остывая. Как правило, в нашем «парадном» меню было еще что-нибудь, но картошка с солеными огурцами присутствовала всегда.

После ужина мы с мамой убирали грязные тарелки, и на столе оставались только стаканы с чаем и бокалы с вином. И мы, и наши гости смолкали и слушали папу. Мама обычно зажигала несколько свечей, предварительно воткнув их в пустые, но тяжелые бутылки из-под единственного известного нам тогда «Советского» шампанского. Свечи тепло и волнующе освещали напряженные внимательные лица слушателей, а воск, оплавляясь, медленно стекал по горлышкам бутылок и застывал в виде загадочных наростов, матово просвечивающих и поблескивающих в полутьме. Папа не видел никого и ничего – он пел. Пел про Колыму, про Амазонку, про бригантины и каравеллы, поднимающие паруса в далеких и недостижимых морях. У него были и свои, порой очень неплохие, песни, но почему-то он стеснялся их и на еженедельных посиделках в нашей маленькой квартире исполнял обожаемых всеми Высоцкого, Галича и Окуджаву. Имелись в его репертуаре песни Визбора, а также многих других известных и не очень известных бардов. Я не помню, когда в первый раз услышала папино пение. Вспомнить это так же невозможно, как вспомнить, когда я впервые увидела свет. Папин голос, звучащий под волшебный перебор гитарных струн, присутствовал в моей жизни всегда.

Когда я была совсем маленькой, он довольно часто исчезал на несколько недель и возвращался загорелый, пахнущий лесом и костром, с новыми друзьями и с новыми песнями. Чуть повзрослев, я стала ходить с ним в походы. Я видела, что он знает и умеет все, и решила, что никогда не выйду замуж, потому что найти такого мужчину, как мой отец, невозможно, а никакой другой мне не нужен. И я долго-долго верила, что всегда буду жить с родителями, то есть с папой! Ну, и с мамой… конечно! Я очень любила маму, но, наверное, с самых ранних лет по-детски ревновала ее к отцу, переживая, что единственный настоящий мужчина, живущий на этой земле, достался именно ей, а не мне. Мама могла порой сердиться и ворчать на отца, но я никакой критики в папин адрес не терпела. Я знать не хотела ничего о том, что из-за того, что папа занимается «чистой» наукой, но при этом не хочет играть в «конъюнктурные игры» и защищать диссертацию, зарплата его была мизерной, и маме приходилось работать за двоих. Мне было плевать, что папа ненавидел всякую домашнюю работу и называл ее барщиной. Что с того, что краны у нас вечно текли, а из щелей в оконных рамах дул настоящий ветер? Ведь папа за пятнадцать минут собирал на реке байдарку «Салют», моментально ставил брезентовую палатку на ветру и разжигал веселый жаркий костер прямо под моросящим дождем. Нет, я всегда очень любила маму. И она была прекрасной матерью, но отец… Отец был небожителем, осчастливившим нас близостью с собой.

Однажды я, будучи лет двенадцати от роду, застукала его ночью с пожилой походницей – так я тогда восприняла двадцатипятилетнюю аспирантку. Я пошла за чаем в «хозяйственную» палатку. В свете луны, пробившемся через приоткрытый полог, я увидела их, занимающихся _этим_ на залитом крымским портвейном старом спальнике. Они, думаю, даже не заметили, что в палатку кто-то заглянул. Я вначале несколько взволновалась, но потом меня просто разобрал смех. Да что тут такого?! Эта женщина, по моим понятиям, просто обязана была дать все что угодно такому мужчине, как мой отец, если он вдруг этого захотел. Мне было абсолютно очевидно, что именно она возжелала моего отца, и тот до нее просто снизошел. И за маму не было нисколько обидно. Она с нами в походы не ходила. Это ее право. Но нам с ней и так достался мой папа – лучший мужчина в мире! Он – ее на всю жизнь. Что же тут переживать, если он оттрахает в свое удовольствие какую-то чужую тетку? От нас не убудет! Сколько я прочитала книг и сколько видела фильмов, где дети оказывались до безумия потрясены сексуальной неверностью кого-либо из родителей. Я, признаться, этого никогда не понимала. Безусловно, распад нашей семьи, развал дома, который я обожала и в который вросла всем своим существом, был бы для меня катастрофой. Но вольный дух не покидал наших палаток и костров и залетал через открытую форточку в прокуренную кухню нашей маленькой московской квартиры.

Те времена называют сейчас годами застоя, и это правда был застой, но и в нем была своя прелесть. Никогда после я не чувствовала в душе своей такой свободы, как тогда. Советская власть важнейшим своим достижением провозглашала уверенность советских граждан в завтрашнем дне. И она и вправду была, эта уверенность, несмотря на то что самого завтрашнего дня уже не было. Ни у граждан его не было, ни, как показал этот пресловутый завтрашний день, у самой советской власти. Но мы-то были уверены в том, что эта чертова власть навсегда и что мы тоже навсегда и у нас, конечно, ни хрена никогда не будет ни в кармане, ни за душой, но мы зато кладем на эту власть с прибором и класть будем! И станем мы всю жизнь дышать дурманящим воздухом свободы на своих самых уютных в мире тесных кухнях и возле своих самых жарких в мире походных костров. Мы знали, что никогда не пройдем неторопливой походкой по Пиккадилли и не выпьем аперитив в маленьком парижском бистро. Зато наши песни под гитару были лучшими на земле. А других песен мы особо не знали и знать, честно говоря, не хотели.

Это был мой мир, царем которого был мой отец, но все-таки не все в этом мире были мне по душе. Иногда появлялись и застревали у нас никому не нужные, но очень прилипчивые друзья чьих-то друзей и подруг. И тоже становились неотъемлемой частью моего мира.

Когда я была в девятом классе, у нас стал появляться некий Славик. Он приходил со своей прокуренной, хриплой мамашей, которая вовсю пыталась проявить эмансипированность и разговаривала исключительно площадным матом. Она сама смеялась над собственными грубыми и тупыми шутками, и жутковатый хриплый хохот вырывался прямо из окутывающего ее беломорного облака. Я ее так и запомнила – как матерящееся вонючее облако. Без лица… А папаши у Славика, я думаю, вообще никогда не было. Во всяком случае, я, даже пытаясь вопреки естеству представить себя самым разнузданным и сексуально озабоченным мужиком в мире, не могла вообразить, как можно совершить с его мамашей те самые действия, которые привели к появлению Славика на свет. Но подвернулся все же какой-то опустившийся бич – бывший интеллигентный человек, из числа тех, кто настолько упивался своей внутренней свободой, что никогда и нигде не работал. При этом эти люди жили как хотели, то есть за счет эмансипированных от безысходности и недотраханности русских баб. Уж не знаю, как и зачем, но переспал он спьяну с этой несчастной нечесаной дурищей. Поняв, что таким образом заделал Славика, он, в ужасе от содеянного, смылся, как я поняла, бичевать то ли на БАМ, то ли на какую-то другую стройку развитого социализма.

В то лето мне исполнилось шестнадцать и я перешла в десятый, последний, класс школы. Славик был старше меня на два года и только что сдал летнюю сессию в своем нефтехимическом институте. Мы с отцом и двумя знакомыми семейными парами сплавлялись по реке Юрюзани в Башкирии. Для Славика это был первый поход в жизни. Его мать попросила моего папу взять его с нами, аргументировав это желанием сделать из Славика настоящего мужчину. Думаю, на самом деле у нее внезапно завелся какой-нибудь недоделанный хахаль-попрошайка, и Славик просто мешал короткому бабьему счастью.

На Урале в тот год стояла страшная жара, вода не несла совершенно, и мы две недели вкалывали как проклятые, перетаскивая ободранные острыми камнями байдарки через высохшие перекаты. При этом днем нас нещадно жрали слепни и оводы, а ночью изводили гнусным зюзюканьем и несносной почесухой озверевшие от великой суши комары. Справедливости ради надо сказать, что Славик все же старался быть полезным, но большого прока от его не в то место вставленных рук, разумеется, не было. Зато я обратила внимание на то, что он стал совершенно дико на меня пялиться.

Однажды мы заночевали возле задрипанного башкирского городка. Назван этот населенный пункт был в честь Салавата Юлаева – узкоглазого подельника Емельяна Пугачева. В пятидесяти метрах от нашей стоянки, на изгибе реки, был песчаный плес. Я проснулась рано утром от нестерпимой духоты, вылезла из палатки и пошла купаться. Побарахтавшись несколько минут нагишом в пованивавшей коровьим навозом теплой воде, я направилась к берегу. И в этот момент на берег вышел Славик и словно прилип взглядом к моему голому телу. Он так уставился на мои несчастные сиськи, вусмерть обкусанные за последние дни летучей кровососущей нечистью, что я подумала – у парня столбняк. Синие сатиновые трусы его самым бесстыдным образом оттопырились, и, пробормотав что-то невнятное, он ринулся в кусты. Я совершенно искренне захохотала, не спеша вышла из воды и обтерлась махровым полотенцем. Потом оделась. Это, надо сказать, был первый замеченный мной случай столь откровенной реакции мужского естества на мою персону. Скажу честно, произошедшее меня позабавило. Я к тому времени в теории знала об отношениях полов не меньше, чем нормальная взрослая женщина, но мысль, что сегодня «поприветствовали вставанием» именно меня, волновала.

В то утро была моя очередь готовить завтрак на всю нашу ораву, и, не углубляясь особо в размышления, я пошла разводить костер. Надо сказать, что завтрак в общем-то был уже почти совсем готов и требовалось совсем немного, чтобы довести его до ума. Еще накануне мы осматривали молодой ельник возле нашей стоянки и наткнулись на несметное количество маслят. И я решила, что на завтрак у нас будет пшеничная каша с грибами.

Для того чтобы приготовить ее, кроме собственно пшеничной крупы (в те годы она еще называлась «Артек») требуются репчатый лук, растительное масло для жарки и немного соли. Замечательно, если найдется пара морковок, которые можно натереть на терке, а в походных условиях просто мелко порезать вместе с репчатым луком. Грибы вовсе не обязательно должны быть маслятами – отлично пойдут и другие: белые, моховики, подосиновики, подберезовики, опята и шампиньоны – лучше, разумеется, лесные, а не магазинные. Грибы моем, чистим и режем на куски в полпальца величиной. Тем временем в глубокую сковороду наливаем масло, пригодное для жарки, и доводим его до кипения. В кипящее масло бросаем нарезанный репчатый лук и морковь. После того как лук станет золотистым, а морковь – оранжевой, положим туда же нарезанные грибы. Подождем, когда из грибов выпарится вода и они тоже подрумянятся в кипящем масле. Когда это произойдет, засыплем сухую пшеничную крупу прямо в образовавшуюся смесь и все тщательно перемешаем. Дадим крупе пару минут погреться в масле и только потом зальем кипятком. Прокипятив кашу минут пятнадцать на небольшом огне, накроем ее крышкой и снимем с огня. Лучше всего подавать приготовленную вечером кашу наутро, и вкуснее всего – прижарить ее на сковороде. При этом нет необходимости смазывать сковороду жиром – его достаточно в самой каше. Образуется замечательная золотистая корочка с неповторимым грибным ароматом.

Позавтракав, мы двинулись в дальнейший путь – всего за несколько коротких дней нам предстояло пройти пару сот километров по капризной реке, где длинные мели чередовались с опасными порогами.

В конце сплава нас постигла серьезная неудача. Две байдарки из трех, разогнавшись на стремнине, сели на топляк – разбухшие от воды бревна, осевшие на мелководье. Повреждения лодок были столь серьезны, что ремонтироваться пришлось весь день. Отец даже ночью продолжал работать, пытаясь не только проклеить расползающуюся резиновую «калошу» одной из них, но и привести хотя бы во временный порядок разваливавшийся дюралевый каркас другой. С огромным трудом, предприняв кучу вынужденных остановок, мы преодолели последние двадцать километров пути. Затраты времени оказались невосполнимыми. В конечном пункте маршрута мы очень удачно арендовали всего за двадцать целковых похоронный «пазик», только что освободившийся от покойника и его родни. Но когда мы прибыли на уфимский вокзал, наш поезд уже ушел.

В самый разгар лета, в период отпусков, шансов нормально добраться до Москвы практически не было. О том, чтобы уехать всем вместе, в одном поезде и тем более в одном вагоне, не могло быть и речи.

Но мой отец никогда не унывал и не привык даже расстраиваться от подобных жизненных трудностей. У него везде были друзья. Оставив весь наш измученный табор в зале ожидания железнодорожного вокзала, он бросился разыскивать приятелей – каэспешников и профессоров-физиков, которые могли бы нам помочь покинуть этот замечательный город. Кроме просроченных билетов, у нас оставалось совсем немного денег, и неутомимая папина активность была практически единственным источником оптимизма. Я даже представить не могла, что следующий день будет счастливейшим в моей жизни.

Это был день моего шестнадцатилетия. Я никогда не придавала особого значения дням рождения, предпочитая Новый год. Но в этот раз сама судьба сделала мне потрясающий подарок. Я встретила его, мужчину своей жизни! Нашла его в недрах прокуренного и заплеванного уфимского вокзала. Это была моя удача, мой шанс, который я упустила.

В свои шестнадцать лет я так же мало задумывалась о будущем, как и в десять, и в двенадцать. Мне было понятно, что буду учиться, работать, что у меня будут когда-нибудь какие-то мужчины, даже дети. Но в общем мне это виделось как-то абстрактно. Подсознательно я продолжала верить, что жить мы будем все так же, с мамой и папой, в той же квартире, с теми же походами и посиделками в выходные. Но все же гормоны делали свое дело, и в невесть откуда взявшихся девичьих грезах я порой представляла себе мужчину, который будет рядом со мной. Я не видела его лица, не знала, высок он или коренаст, но представляла себе его голос, знала, что он будет добр, ласков и силен и по совершенству своему будет приближаться, насколько это возможно, к моему любимому папе. Наяву я, разумеется, осознавала, что такое чудо просто невозможно.

Все изменилось в канун моего шестнадцатилетия. Как только отец убежал на поиски выхода из сложившегося положения, я тоже оставила всю нашу компанию и отправилась на поиски уборной. Каждый советский человек, живший в период застоя, знал, что найти это укромное место на любом железнодорожном вокзале было задачей не из простых, особенно если ты женщина. На уфимском вокзале в середине восьмидесятых любые указатели или отсутствовали, или могли лишь дезориентировать несчастного хозяина переполненного мочевого пузыря. Десять минут ушло только на то, чтобы обнаружить искомое место в лабиринте обшарпанных помещений вокзала. К вожделенной двери тянулась угрюмая очередь из двух десятков страдающих дам. Я поняла, что мне не дотерпеть и писать придется в кустах, что посажены вокруг грязной привокзальной площади, украшенной памятником Ильичу. Скуластого и раскосого вождя ваял, по-видимому, местный скульптор-алкаш, который взял в качестве натурщика то ли своего опустившегося собутыльника, то ли просто безвестного пастуха-башкира.

Рядом с тем местом, где заканчивался хвост очереди, тянувшейся вдоль выкрашенной синей масляной краской стены, я увидела дверь, обитую темно-коричневым дерматином, с табличкой, гласящей, что это здесь находится военная комендатура и вход сюда категорически запрещен.

Дверь внезапно открылась, и из источавших запах дешевого линолеума недр вышел среднего роста парень в полевой солдатской форме без знаков отличия. Он направился было куда-то по своим делам, но, встретившись со мной взглядом, остановился как вкопанный. Узрев страдальческое выражение на моем лице, он окинул взором длиннющую очередь, приоткрыл дверь в свое рабочее помещение и поманил меня. Я не знала, как мне реагировать. Он улыбнулся, сделал полшага ко мне навстречу и, не выпуская ручки двери, наклонился к моему уху и тихо произнес:

– По-моему, девушка, вы очень хотите срочно… помыть руки?

Я кивнула и пулей влетела в помещение военной комендатуры.

– Вам по коридору до конца. Затем направо.

Повторять ему не пришлось. Я бросилась вперед по пустому мрачному коридору, на ходу расстегивая пуговицы брюк своего пропахшего костром и потом штормового костюма. Вначале я все-таки перепутала двери и, уже с расстегнутыми штанами, влетела в кабинет, принадлежавший, как потом выяснилось, заместителю военного коменданта. На письменном столе, за которым сидел пожилой майор, вперемежку с бумагами лежала какая-то еда, грязные вилки и ложки. Натюрморт венчала большая пластмассовая канистра. Видимо, именно из нее за мгновение до нашей встречи майор налил в заляпанный стакан какую-то горячительную жидкость и даже успел опрокинуть содержимое стакана в рот. Мое стремительное появление привело к тому, что напиток пошел не в то горло. Майор поперхнулся, и все бумаги на столе и на соседних полках оказались забрызганы.

С глухим стоном я вылетела из кабинета назад в коридор и уже безошибочно вбежала куда надо. Свершилось восхитительнейшее свидание с «белым другом», по которому я, несмотря на всю любовь к походной жизни, все же успевала к концу каждого маршрута немало соскучиться.

Когда я вернулась в коридор, разгневанный майор в залитом спиртным кителе распекал моего спасителя.

– Военная комендатура, курсант Ильин, – это вам, б… не бардак! – поучал он. – Военная комендатура – это, б… армия! А армия, б… – это дисциплина, на х..! Строжайшая, на х… дисциплина и полная, б… секретность! У меня же тут, епть, проездные документы, блин, лежат, понимаете, курсант? Ты же, Ильин, сам их, б… выписывал! – Произнося эту тираду, майор легко переходил с «вы» на «ты» и обратно. – По ним, б… эшелоны, на х… ездют, с воинской, б… техникой! Туда, б… ездют и сюда, б..! И еще хрен знает куда! А у вас, курсант, здесь девки на толчках сидят! Ты же думать хоть чем-то должен! Вы же взрослый, епть, культурный, на х… человек! У тебя уже яйца как у слона, вы должны отвечать за свои поступки!

Притаившись в темном углу за здоровенным огнетушителем, я сгорала от стыда из-за того, что явилась источником неприятностей для своего спасителя.

– Разрешите обратиться, товарищ майор? – ничуть не смущаясь, обратился молодой человек к своему начальнику.

– Обращайтесь, б..! – ответил тот уже довольно миролюбиво, отряхивая с замызганного форменного живота остатки налипших крошек.

Они оба наконец заметили, что я невольно присутствую при их беседе. Майор при этом смущенно побагровел и уставился в душераздирающий плакат, повествующий о поражающих факторах ядерного взрыва.

– Товарищ майор, вы с товарищем подполковником дали прямое указание, чтобы всех родных, близких, а также офицеров и курсантов воинских сообщений, то есть ВОСО, мы приводили сюда и проявляли соответствующее гостеприимство. Правильно?

– Правильно, б… – Майор запнулся и довольно пугливо покосился в мою сторону. – А она, е… кто? Офицер ВОСО или мамаша твоя единоутробная, на х..? – Из-за моего присутствия он изо всех сил пытался избавиться от ненормативных оборотов.

Парень заговорщически подмигнул мне и, не замешкавшись, промолвил:

– А это моя девушка, приехала из Москвы на мой день рождения. У меня же день рождения завтра, товарищ майор!

Я опешила и вякнула из-за своего огнетушителя, что и у меня завтра тоже день рождения.

– У нас общий день рождения, – подтвердил мои слова курсант.

Майор недоверчиво посмотрел в мою сторону:

– А не молодая она для тебя, Леня?

Надо сказать, выглядела я тогда несколько старше своих лет.

– Да и я вроде еще не старик!

– А точно… это… ну, то есть, точно она твоя? – Майор опять продемонстрировал недоверчивость.

– Зачем же мне врать, товарищ майор?

– А ты докажи! – Он тоненько захихикал, брюшко под мятым кителем затряслось.

– Как же доказать?

– А ты ее поцелуй! – Было очевидно, что майор решил устроить себе хоть какое-нибудь развлечение.

– Ну товарищ майор! – Мой спаситель был явно сконфужен.

– А что! Любишь – докажи! Возьми и поцелуй ее, коли девушка-то твоя. В армии, оно все строго, б… интим интимом, но вокруг должен быть коллектив!

Желая прекратить мучения своего избавителя, я сама подошла к курсанту Лене Ильину, обхватила коротко стриженую голову обеими руками и быстро поцеловала совсем незнакомого мне человека. Я впервые в жизни поцеловала мужчину в губы и в тот момент отчетливо поняла, что парень – моя судьба и если я не буду дурой, то что-то очень важное и необходимое в моей жизни можно считать уже состоявшимся.

Увы, не быть дурой у меня не получилось. Но это стало ясно только потом, а в тот момент мне было просто хорошо и весело. Поцеловав Леню, я подскочила к толстому майору и чмокнула его в небритую щеку. Не ожидавший ничего подобного Ленин начальник стал пунцовым и пулей рванул в свой кабинет.

– Это было очень приятно, спасибо вам! – улыбнулся молодой человек, с которым я была знакома меньше десяти минут. – Давайте я вас провожу.

Мы вышли из комендатуры и направились к окошку информации, где, как объяснил мне курсант, его должен был дожидаться человек, которому вышестоящее начальство велело оказать всевозможную помощь. Человек действительно дожидался. И этим человеком был… мой отец. Как выяснилось, военный комендант железнодорожного вокзала и аэропорта Уфы соседствовал по даче с деканом физического факультета местного университета, папиным однокурсником. До него, слава богу, папе удалось сразу же дозвониться из привокзального телефона-автомата. Когда я подходила к дамской уборной, указание нам помочь уже поступило заместителю коменданта. Тот, в свою очередь, перепоручил нас помощнику, моему спасителю, проходившему на вокзале военную практику после окончания железнодорожного института в Москве.

Сосчитав нашу «команду» и переписав всех по именам и фамилиям, курсант-практикант забрал неиспользованные билеты на давно ушедший поезд и отвел нас в шикарный, просторный и совершенно пустой депутатский зал, с администратором которого у комендатуры были явно особые отношения. Славик первым рванул в депутатский буфет и с восторгом обнаружил, что шикарный обед из трех блюд, включая кофе и мороженое, стоил всего семнадцать копеек. И туалет там был, хоть и один на всех, но зато чистый, и пахло в нем каким-то дефицитным хвойным дезодорантом. Особенно нас всех потрясло, что в депутатском зале имелся душ с горячей водой, перламутровым шампунем в огромной пластмассовой колбе, а в раздевалке стоял и (о чудо!) работал светло-зеленый фен-сушуар. Такие, как я слышала, только недавно появились в самых шикарных московских парикмахерских.

Вместо фанерных и пластиковых лавок для депутатских задов стояли широченные мягкие кресла и кожаные диваны, на одном из которых сразу же пристроился мой отец и с чувством выполненного долга незамедлительно уснул. Он имел на это право – ведь он не спал больше суток, починил лодки, обеспечил нас пищей, транспортом и крышей над головой, а теперь нам оставалось только дожидаться новостей из комендатуры.

Перекусив и приняв душ, я тоже попыталась подремать в кресле, поджала под себя гудевшие от усталости ноги и закрыла глаза. Но идиот Славик, сидя рядом на стуле, нес мне какую-то херню про свой замечательный курсовой проект, за который ему влепили якобы незаслуженный трояк. Я до сих пор не понимаю, почему продолжала делать вид, будто внимательно слушаю, вместо того чтобы послать его открытым текстом ко всем чертям. Думаю, ни отец, ни те два семейства, что уже в который раз ходили с нами в походы, меня бы не осудили.

А потом настал вечер. К нам в депутатский зал пришел тот самый папин однокурсник, выпивоха и прогульщик, ставший теперь очкастым и лысым уфимским профессором. Вместе с профессором прибыл и выполнивший его просьбу военный комендант – здоровенный краснолицый подполковник. Была учинена гулянка по случаю окончания похода, моего дня рождения и нашего отъезда неизвестно когда и неизвестно на чем. И вот наконец появился Леня, усталый и счастливый, и мы все поняли, что он сделал для нас что-то замечательное и необычное.

– Докладывай! – обратился к нему комендант, уже изрядно принявший на грудь за мое здоровье.

Парень вынул из кармана брюк пачку ассигнаций и сообщил, что мест в необходимом количестве на ближайшие сутки на московские поезда достать невозможно. Поэтому он сдал наши билеты с минимальными потерями в кассу возврата. Пачка в его руках – это, собственно, и есть те деньги. Он принес их, чтобы нам вернуть. Как помощник военного коменданта, он договорился, что к отходящему завтра в одиннадцать тридцать утра пассажирскому поезду прицепят вагон-лабораторию, принадлежащий НИИ транспортного машиностроения. Этот вагон использовался для проведения каких-то динамических испытаний на путях местного отделения железной дороги. Работа была давно завершена, и институт просил вернуть вагон в Москву уже вторую неделю, но в управлении дороги в сезон отпусков было не до него.

Нашего спасителя распределили после окончания института в этот НИИ на работу, там же он проходил преддипломную практику и, разумеется, был в курсе сложившейся ситуации. Он договорился со своими будущими коллегами, что прицепит вагон-лабораторию к пассажирскому поезду, а институтское начальство, в свою очередь, позволит доехать до Москвы нескольким чрезвычайно важным для местных военных властей персонам, то есть нам.

Согласие было получено немедленно, так как все сотрудники НИИ, приехавшие в Уфу на время испытаний, уже давно отправились домой, и «на вагоне» оставались только пара проводников, изнывавших от полного безделья. В вагоне имелись четыре жилых купе, лабораторный зал с какими-то осциллографами, которые нас попросили не трогать, и мастерская с прикрученной к полу дизельной электростанцией и грудой хлама вокруг нее. Но это все мы увидели только на следующий день. А в тот момент я опять бросилась молодому человеку на шею, чувствуя, что уже обожаю его и, нисколько не задумываясь, что ставлю и его самого, и коменданта в неудобное положение, потребовала от всех собравшихся выпить еще за одного именинника. Поцеловав этого случайно встреченного мной человека второй раз за день, я окончательно поняла, что это – моя судьба!

Я была так откровенно счастлива, что подполковник разрешил своему подчиненному остаться. Мне было необыкновенно приятно, что такой чудесный парень сидит рядом со мной и слушает мои любимые песни в исполнении моего любимого папы! Я ощутила, что в мире есть еще надежные и сильные мужчины, что мой папа – не исключение в этом мире. В отличие от всех наш спаситель, соблюдая субординацию, пил только «Буратино», а потом, уже под утро, подполковник отдал ему ключи от служебного «газона», чтобы он отвез своего начальника и его друга-профессора домой, где подгулявших мужей поджидали сварливые жены.

Весь вечер Славик тоже был, разумеется, с нами, молча сидел в углу и пил свой портвейн, никак себя не проявляя. Ту ночь он мне не испортил.

В одиннадцать утра Леня пришел нас проводить. На наш прицепленный дополнительно вагон высокой платформы уже не хватило, и мы с немалым трудом втаскивали свой громоздкий багаж прямо с насыпи. Леня в отличие от пребывавшего в похмельной прострации проводника помогал поднимать вещи и складывать их.

До отхода поезда оставалось несколько минут, когда к нему, уже стоявшему внизу, спустился по железной лесенке отец и, пожав руку, поблагодарил:

– Спасибо вам огромное! Я – ваш должник! Вернетесь в Москву – жду вас в гостях. Просите у меня все что угодно, вам отказа не будет!

– Хорошо, ловлю на слове, – ответил Леня и поднял глаза на меня, стоявшую в дверях тамбура. – Раз так, непременно явлюсь и буду просить… руки вашей дочери!

На этих его словах состав дернулся и пополз. Опешивший отец проворно запрыгнул на лесенку, взглянул на меня и опять повернулся к молодому человеку, шедшему вслед за медленно набиравшим ход поездом. На папиных губах расплылась та улыбка, которую я обожала больше всего на свете.

– Думаю, это вообще не вопрос! – хохотнул он и, заскочив ко мне в тамбур, ловко защелкнул за собой железный фартук. – Во всяком случае, вопрос не ко мне.

В руках у папы в какой-то момент оказался незнакомый мне бумажный сверток, о происхождении и назначении которого я забыла спросить.

Под перестук колес от нас уплывал уфимский вокзал, и вместе с ним уплывал от меня первый, если не считать отца, мужчина, которого я полюбила. И последний…

С таким комфортом, как в тот раз, я не ездила никогда. Мне больше нигде не удавалось испытать такой полноты ощущения простора и свободы, которое возникло у меня сразу, как только я вошла со своим рюкзаком в этот старый, задрипанный, но полностью наш вагон. Славик с папой заняли купе, соседнее с логовом проводников, я вообще оказалась в своем купе одна, остальные тоже разместились с немыслимыми для советских людей удобствами. Прошли годы, и сейчас нельзя никого удивить ни собственной яхтой, ни частным самолетом. Но тот вагон, свой до самой Москвы, снится мне много лет. И ведь это именно Леня в день своего и моего рождения подарил его мне…

Хозяйственной жизнью вагона распоряжались два человека: проводник Вася Халявин и его напарница, она же сожительница, Нинка. Вася был плюгавым спившимся дегенератом с несостоявшимся интеллектом, даже убогие зачатки которого были разрушены алкоголизмом. Почти всю дорогу он находился попеременно то в состоянии прострации, то в белогорячечном бреду. Нинка хлопотала по вагонному хозяйству, кипятила чай, что-то все время протирала и мыла, а Вася в неестественной позе сломанной старой куклы валялся на нижней койке в купе проводников. Через сорок минут после отхода поезда он внезапно очнулся и с безумным ревом вылетел в коридор. Непонятно, что ему примерещилось, но левой рукой он вцепился напарнице в волосы, а правой принялся лупить ее куда придется. Нинка взвыла, мужчины бросились к ней на помощь. Но когда отец с приятелем отодрали от нее хрипящего Василия и уже собрались вломить ему для успокоения, Нинка закрыла сопливую мразь своим обширным телом.

– Не троньте Ваську! – кричала она. – А не то всех в милицию сдам, как на станцию приедем. – С этими словами она, словно заботливая мать, на руках оттащила небритого вонючего младенца в свое купе. Вернувшись в коридор, она примирительно, но все же не без укоризны в голосе сказала моему опешившему папе: – Че вы его трогаете?

– Вы же сами орали, что вас убивают!

– Так ведь то от неожиданности орала, как он мне в волосья вцепился, ирод. Тут и не так заорешь! А вы культурные люди, нешто не видите, что, коли будет нужда, так я его сама отхожу по первое число?!

Отец пожал плечами:

– По-моему, уже давно пора!

Но Нинка была не согласна:

– А смысл? Есть в этом смысл? – применила она неожиданно философскую категорию. – Ну двину я его по голове пару раз! Так он после этого просто будет гадить где попало – и все! Нету никакого смысла!.. Чаю будете?

– Еще как! – ответили мы хором и направились в зал, занимавший по меньшей мере половину площади вагона. Недолго думая, мы разложили между осциллографами и прочими громоздкими приборами нехитрую снедь, среди которой особо выделялся похожий на гордый фаллический символ копченый колбасный сыр, продававшийся в привокзальном уфимском гастрономе по полкило в одни руки, зато без всяких талонов, необходимых для покупки большинства продуктов. Еще у нас были хлеб, огурцы, помидоры и огромная банка засахаренного башкирского меда. Мед мазался на хлеб и в таком виде шел к чаю вместо торта, и было это незатейливое кондитерское блюдо потрясающе вкусным.

Разговоры во время трапезы касались самых разных вещей. Мы обсуждали поход, особенно радуясь его счастливому завершению, и изменения в стране. Начиналась перестройка, сопровождавшаяся окончательным исчезновением вкусных продуктов и появлением интересных печатных материалов. Прочитать все одному человеку было нереально, поэтому все пересказывали друг другу откровения из книг, газет и журналов, до которых кому-то удавалось добраться. Славик, помнится, почти все время молчал и только один раз вякнул, что время читать книжки и журналы подходит к концу и наступает время зарабатывать деньги. (Следует отметить, что деньги в то время в нашей компании обсуждались меньше всего и не считались достойной темой. Даже мама, вкалывающая как проклятая, чтобы заработать эти самые деньги, считала ниже своего достоинства их обсуждать.) Все замолчали и повернулись в сторону Славика. Тот поерзал на прикрученном к полу сундуке с инструментами, на котором сидел, и заявил, что считает главным делом каждого мужчины зарабатывать деньги. Отец усмехнулся и пожелал _выступившему_ «попутного ветра во все паруса». Народ засмеялся и продолжил обсуждение очередного бестселлера о сталинских временах, напечатанного в каком-то толстом журнале.

Я же подмигнула Славику, чтобы он не слишком комплексовал по поводу собственного убожества, и чуть не рассмеялась в голос, вновь вспомнив о недавнем происшествии в салават-юлаевском плесе. Потом я задумалась о стремительно покорившем мое сердце Лене Ильине. Интересно, шутил он или нет? Правду ли он сказал отцу, что приедет просить моей руки, или это просто было сказано только для того, чтобы повеселить маленькую девочку? Я поймала себя на том, что мысль о возможном замужестве томительно приятна. Я даже забыла, что планировала всю жизнь провести рядом с родителями – с заботливой и усталой мамой и обожаемым отцом. Я сама себя остановила. Прошло чуть больше суток с того момента, как я встретилась с молодым человеком, – и что, уже влюбилась? Я, всю жизнь смеявшаяся над романтическими мечтаниями своих школьных подруг, позволила себе и впрямь решить, что шестнадцатилетняя десятиклассница, одетая в прокопченную штормовку, приглянулась в качестве будущей жены взрослому, уже окончившему институт человеку? Надо мной посмеялись, как над ребенком, а я раскатала губы?! Ведь он даже не спросил ни нашего адреса, ни номера телефона!

Последнее соображение показалось мне грустным и убедительным. Я почувствовала, что сейчас заплачу и даже не смогу объяснить всей веселой компании, почему реву. Плеснув себе в чайный стакан изрядную порцию мерзкого дагестанского коньяка, доставшегося нам из бездонных запасов уфимской комендатуры, я залпом выпила и, пробормотав, что устала, направилась спать.

Мне показалось, что алкоголь моментально проник в мой мозг. Когда я вошла в свое купе и села на полку, весь окружающий мир покачивался и плыл в такт колебаниям несущегося по железным рельсам вагона.

Я с силой задвинула зеркальную дверь купе, разделась до трусов и, перед тем как завалиться в постель, критически осмотрела себя в зеркале. Ну кому я могу понравиться? Совершенно закономерно, что мальчишки никогда не пытались за мной приударить. Ничего нет во мне женственного, соблазнительного! Смуглая шатенка невысокого роста, метр шестьдесят два. Никакой утонченности в фигуре, руки, как у мальчишки, с коротко остриженными ногтями. На ладонях – мозоли от весел и топора.

По рукам сразу видно, что я все время занималась спортом, более подходящим для мальчиков: то самбо, то стрельбой из пистолета, то рубкой дров… Глаза серые, нос… нос как нос. И губы как губы, не огромные, не сладострастные, как в заграничной рекламе помады. Полно веснушек и красных следов от жестоких комариных налетов. Ноги прямые, слава богу, не волосатые, но не от ушей растут и не от коренных зубов. Не худая совсем, талия сантиметров шестьдесят пять, а как поем – так и все семьдесят, не меньше. Грудь, как мне кажется, великовата, ходить без лифчика я еще могу, но при беге сиськи болтаются так, будто вот-вот оторвутся. Мне еще все время кажется, что они не совсем симметричные, левый сосок явно чуть больше правого. Я все время собиралась измерить их, но как-то странно мне казалось брать линейку, приставлять ее к себе… На левой груди теперь красовался огромный покус. Я навсегда запомнила того слепня или, может быть, овода, который умудрился укусить меня прямо сквозь футболку, когда мы проходили небольшой порог в самом конце маршрута. Рядом с перекатом на лугу паслось большое стадо, а этот членистоногий гурман, видимо, пресытился мычащей говядиной и решил побаловать себя человечинкой. Грудь мою он выбрал, видать, из-за того, что всевозможным рулькам и голяшкам все же предпочитал на вкус вымя. Огромное насекомое вцепилось в мою плоть, а я, сидя впереди, не могла ни на секунду отпустить весло, иначе бы наша лодка со всего маху влетела в огромную серую скалу. Боль в момент укуса была ужасной. Даже после того, как я, пройдя порог, остановила байдарку и густо обмазала укус йодом, красное пятно продолжало расти. Кожа в этом месте на ощупь оставалась воспаленной и горячей. Я еще раз рассмотрела уродующее левую грудь пятно и решила по приезде в Москву сходить в поликлинику.

Голова ужасно кружилась. Я легла, натянула простыню до самого подбородка и ощутила себя совсем маленькой, несчастной, никому не нужной. Еще два дня назад я твердо знала, что очень нужна своим родителям, и уже одного этого мне было более чем достаточно. Что такого случилось вчера? Почему этот парень, пустивший меня пописать и, следуя указаниям собственного начальства, устроивший нам поездку в отдельном вагоне, занял такое место в моей душе? Почему же он не спросил, как нас найти в Москве?! Я лежала с открытыми глазами и хлюпала носом.

В этот момент в купе как-то тихо и, я бы сказала, воровато протиснулся Славик. Он даже не заметил, что на моих глазах – слезы, и, повздыхав, начал пояснять свою мысль о том, что деньги, на его взгляд, в ближайшее время будут играть намного большую роль, чем раньше, а пренебрежение, которое интеллигентская среда демонстрирует по отношению к материальным ценностям, совершенно ничем не оправдано. Он говорил еще и еще, не ожидая от меня никакой реакции, я была ему за это очень благодарна. Я не слушала его болтовню, но она отвлекала меня от дурацких мыслей.

Был разгар дня, и в окно безжалостно лупило солнце. Слепящие лучи пробивались сквозь толстое двухслойное стекло, преодолевая его, по-видимому, вековечную немытость. Повернув голову, я увидела, что мои глаза находятся как раз напротив ширинки Славиковых брюк. В голову мне взбрела идея повторить салават-юлаевский эксперимент. Как бы ненароком я повернулась и подтянула простыню таким образом, что моя правая грудь высунулась наружу и частично оказалась предоставлена его обозрению. Через секунду я заметила, что Славик запнулся, начал заикаться и путаться в словах. Зато в штанах началось движение. Левая брючина в верхней своей части оттопырилась, и я заметила, что задергавшийся внутри ее большой упругий стержень уперся в грубую ткань и не может подняться дальше вверх. Эксперимент дал повторный положительный результат! Я поняла, что все-таки хотеть меня можно, и, чтобы подавить явную улыбку, прикрыла глаза. Спустя короткое время, может быть всего несколько секунд, я ощутила, что Славик пересел на краешек моей полки и, наклонившись, целует мою шею. Я хотела было согнать его, но, кроме шума в голове, ощутила еще приятную истому и решила позволить ему некоторое время продолжать это занятие. Довольно быстро, не удовлетворившись моей шеей, он запустил руки под простыню и начал гладить и тискать грудь. Покусанную левую сиську я загородила, но правая явно получала от этой первой в жизни мужской ласки некоторое удовольствие. Особенно мне понравилось, как он проводил пальцем вокруг соска, а потом тихонько пощипывал его. Вместо того чтобы прекратить все немедленно, я не удержалась от искушения и, расстегнув молнию на его штанах, запустила туда свою руку. Порывшись в сатиновых трусах, я наконец нашла что искала и, ухватившись за горячий пульсирующий орган, милосердно дала ему задраться вверх, к чему он и стремился. Несмотря на странное нездоровое состояние, держать в руке эту толстую подергивающуюся живую палку мне понравилось. Тихий стон членовладельца был мне так же забавно-приятен. Когда Славик залез пальцами мне между ног, там уже было совершенно мокро. Дальнейшее я помню плохо до того момента, пока не ощутила внезапную резкую боль, как будто мне с силой вывернули, даже вывихнули ногу. Я очнулась и поняла, что означает эта боль и эти резкие толчки внутри меня, но не закричала, так как больше всего на свете не хотела, чтобы отец и наши друзья услышали меня и вошли. Не говоря ни слова, я вывернулась и вышвырнула наружу порвавший меня член. Со всей силы я сжала его в руке, и в этот момент Славик опять застонал, дернулся и выпустил мне на живот горячую липкую струю.

– Вон отсюда! – Я скрежетала зубами от омерзения и к нему, и еще больше к самой себе.

Мне не был нужен ни он сам, ни его хер, заляпанный сейчас моей кровью. Доигралась, закомплексованная дура!

И в этот момент дверь распахнулась, и на пороге появился проводник Вася. Тупо глянув на мои скомканные простыни и на Славика, лихорадочно пытавшегося застегнуть брюки, Василий все же продолжил протискиваться к столику, бормоча себе под нос:

– Что, е. ся, молодежь? Е…теся, е…теся… А я тута с вами в уголке посижу, покурю с вами тута…

Головная боль и тошнота сделались невыносимыми. Я свесилась вниз, и меня тут же вырвало прямо на пол. Но облегчения я не почувствовала, а сознание меня покинуло.

Менингиальный синдром и не только…

Несколько дней и ночей я провела в полузабытьи, ощущая сквозь проблески сознания дикую головную боль, причем казалось, что голову мою с силой сжимают железным обручем. Тошнота тоже никуда не делась. Меня неоднократно пытались напоить то водой, то чаем, но мой организм отторгал поступавшую в него жидкость. Окончательно я пришла в себя уже в палате, точнее, в тесном двухместном боксе в главном здании Центральной московской инфекционной больницы. Но тогда я сама не знала, где нахожусь. Из небытия меня опять-таки вырвала боль, только уже не в голове, она, слава богу, уже чуть-чуть успокоилась. Больно было в локтевом сгибе правой руки, куда пожилая полная медсестра с проклятиями заталкивала тупую иглу.

– Что же это за безобразие такое? – причитала дама в белом халате. – Это ж не иглы! Это же крючки какие-то! Как, скажите на милость, такой иглой в вену попадать?! Я здесь все изорвала, к чертовой бабушке!

– Вы не волнуйтесь, пожалуйста, – попыталась я ее успокоить. – Я потерплю.

– А ты, милая, уж лучше помолчала бы! – резко ответила она мне, будто не мою руку вовсе терзала варварским инструментом. – Тебя покамест не спрашивают.

Наконец вена была поймана, и моя кровь узкой темно-вишневой лентой устремилась по изогнутой пластиковой трубке.

Я вновь закрыла глаза, как мне показалось, на секунду, но, когда открыла их, передо мной сидела мама и внимательно смотрела на меня красными воспаленными глазами. В помещении мы были не одни. Скосив глаза, я увидела, что два санитара стаскивают с соседней кровати чье-то совсем маленькое тельце, прикрытое простыней. Я никогда не видела свою соседку по больничному боксу. Это могла быть школьница, или высохшая старушка, или миниатюрная женщина средних лет, но я четко поняла одно: охотившаяся за мной смерть ошиблась койкой и ушла с другой добычей.

Мама заметила, что глаза мои открыты, и на лице ее отразились надежда и волнение. Я вытащила из-под одеяла руку, помахала ею в воздухе, а потом положила ладонь на мамино колено. Мама тихонько заплакала.

– Мама, это часто так бывает? – с усилием разлепив губы, спросила я.

– Что так бывает, девочка моя? – Мама не поняла моего вопроса.

– Ну, когда… становишься женщиной, у многих это так проходит?

Мама всхлипнула:

– У тебя еще бред! О чем ты говоришь?! Ты в инфекционной больнице!

– Почему в инфекционной?

– Тебя, наверное, укусило какое-то насекомое и занесло инфекцию. Боялись, что это энцефалит. Но, слава богу, нет. Но все равно это опасное воспаление коры головного мозга. Врачи не понимают, кто тебя покусал и чем заразил. Но ты умница, выкарабкалась. Спасибо тебе, моя девочка! – Мама сжала в своих ладонях мою руку, а потом поцеловала ее.

Сознание мое уплыло, но на сей раз я просто уплыла в блаженный сон, без боли и тошноты.

Судя по всему, я начинала выздоравливать. Несколько дней я еще пробыла как в тумане, но все же сама ходила в туалет, держась за стены и спинку кровати. Приятный пожилой еврей в белом халате, видимо, мой лечащий врач, часто осматривал меня и беседовал с мамой. Постоянно звучало словосочетание «менингиальный синдром». Иногда ко мне в палату заходил насупленный очкастый заведующий отделением и, не обращая внимания на мое присутствие, втолковывал маме, что не следует рассчитывать, что в дальнейшем я смогу учиться столь же легко, как до болезни, и необходимо на ближайшее после выписки время обеспечить мне щадящий режим. Мамино лицо я видела все время заплаканным, но сама по мере утихания головной боли испытывала только покой.

Я находилась в дремотном забытьи, и меня часто посещали сны. Однажды мне приснился Леня, его спокойная и ласковая улыбка, его руки, теплые и нежные. Словно наяву мы гуляли с ним, взявшись за руки, по роскошному тропическому парку. Я прекрасно понимала, что это сон и мне никогда больше не увидеть Леню, равно как и не вырваться из навязчивых объятий своей горячо любимой родины. Я осознавала, что разноцветных тропических птиц, изумрудных игуан и наглых мартышек я могу увидеть только в кино или в зоопарке.

– Ты мой сон, правда ведь? – все же спрашивала в надежде на чудо.

Он смеялся мне в ответ и обещал, что я увижу весь этот мир своими глазами, что не только тропический рай, но Лондон, Париж и Рим станут частью моей новой жизни.

– А ты? Где я найду тебя? Ты даже не поинтересовался номером моего телефона, ты не спросил моего адреса, когда мы прощались!

– Не волнуйся! Ведь я с тобой. Я уже здесь… – ответил он мне спокойно и ласково.

На этих словах я открыла глаза и… увидела его лицо! Леня сидел возле моей кровати на облупленном больничном стуле. На нем было уже не выцветшее солдатское хэбэ, а обычный гражданский костюм, на шее даже красовался галстук.

– Где мама? – почему-то ничего другого я не могла сказать.

– Сейчас ночь, а посещения разрешены только с пяти до восьми вечера. Ей нельзя здесь было больше находиться и пришлось уйти.

– А тебе можно?

– Мне можно.

– Почему?

– Главврач этой больницы мечтал, чтобы его дочь с женой съездили на недельку в Сочи. Места в санатории для него не проблема, но с билетами оказалось намного сложнее, чем он рассчитывал. Ему нужно было двухместное купе в спальном вагоне.

– И что, ты ему помог?

Он посмотрел на свои наручные часы:

– Они сейчас уже в Туле.

– А почему ты в галстуке?

– У меня сегодня планировалось торжественное событие.

– Какое?

– Я сегодня приехал к вам домой просить твоей руки. Приехал без предупреждения. Сюрприз хотел сделать. Ну мне и рассказали, что с тобой стряслось. Несколько часов ушло на решение проблемы с главврачом. И вот я тут.

– А как ты узнал, где мы живем? Ты же у меня не спросил ни адреса, ни телефона даже…

– Я же с отцом твоим башкирский мед своим родным передал! И взял у него ваш телефон и адрес, чтобы мои родители смогли позвонить и забрать передачу.

Тут я вспомнила про сверток, который папа держал в руках, когда мы влезали в вагон. Дура я была, какая дура! Все могло быть совсем по-другому! Почему же я не спросила папу, что у него в руках?!

Я отвернулась к обшарпанной, покрытой мерзкой голубой водоэмульсионной краской стене, чтобы Леня не видел, что творится с моим лицом.

– Ну и что они тебе ответили?

– Твой отец, шутя, я надеюсь, обозвал меня педофилом и сказал, что ты сама будешь решать, когда вырастешь. Так что расти поскорей… – Помолчав, он добавил виновато: – Я не знал, кстати, что тебе только шестнадцать.

– Я буду быстро расти, – хлюпнула я носом. – И непременно приму твое приглашение, то есть, прости, предложение.

Леня поставил на тумбочку поднос с моими любимыми абрикосами и грушами. Несколько фруктов было уже очищено от косточек, порезано на кусочки и выложено на отдельную тарелку. На подносе лежали вилка, нож и стопка салфеток. Он еще раз нагнулся к своей сумке и вытащил из нее две бутылки минеральной воды «Боржоми», стакан и открывалку.

– Мне сказали, что это все тебе уже можно, – сказал он. – Ты поешь? Тебе помочь приподняться?

Я резко повернулась к нему и сквозь слезы увидела лицо человека, которого видела в четвертый раз, а знала и любила, как мне казалось, с глубокого детства. Я слышала его спокойный голос, и было такое ощущение, что он говорил со мной всегда. Мне страшно хотелось приподняться и поцеловать его в губы, но я не могла этого сделать. Я не помнила, когда в последний раз чистила зубы и умывалась ли вообще с начала своей болезни. Образ девушки из инфекционной больницы, бросающейся в объятия к молодому человеку, шокировал меня саму. Я вновь вспомнила, что произошло в поезде, и меня охватило незнакомое до того часа ощущение непоправимой беды. Тем не менее я чувствовала голод и, приподнявшись на постели, подцепила вилкой половинку абрикоса, прожевала и, не без напряжения, проглотила. Больше я съесть не могла и попросила Леню оставить меня и идти домой. Была уже ночь, и мне было очень стыдно, что дорогой мой спаситель дежурит у моей кровати, а не спит дома. Он кивнул, погладил меня по голове и скрылся за дверью бокса.

Сделав над собой усилие, я спустила ноги с постели и, держась за спинку стула, поднялась. Вторая кровать все еще пустовала, и, хотя свою умершую соседку я не помнила, мне все равно было страшно. В боксе, в отличие от обычных многоместных палат, был свой туалет. Там же находился умывальник с маленьким зеркальцем над ним, и я смогла на себя полюбоваться. Зрелище, прямо скажем, было жалкое – слипшиеся волосы, желтая кожа, потрескавшиеся губы и огромные синяки под глазами. На пластмассовом крючке слева от зеркала висел предназначенный мне выцветший больничный халат, а одета я была в принесенную мамой из дома старую ночную рубашку.

Задрав ночнушку до подбородка, я увидела, что похудела, тело мое, как мне показалось, даже одрябло. Сдувшиеся груди в неверном свете флуоресцентной лампы походили на слепые и грустные мышиные мордочки. Я заметила, что в стакане с зубными щетками на умывальнике торчит невесть откуда взявшаяся там простенькая шариковая ручка. Сама не знаю, что на меня нашло, но я взяла эту ручку и нарисовала на каждой провисшей сиське по два широко распахнутых глаза с длинными ресницами. «Мышки» в зеркале, излечившись от «слепоты», сразу повеселели и вызывающе «выпучились» на окружающий мир.

Я услышала торопливые шаги за дверью бокса и быстро опустила ночную рубашку. Выглянув из уборной, я увидела, что он вернулся. Он тихо вошел, по-видимому, опасаясь меня разбудить, и вздрогнул, когда я, словно привидение, возникла в дверях туалета.

– Ты что-то забыл? – спросила я с нескрываемой радостью.

– Извини, входные двери закрыли на замок, и я не смог никого найти, чтобы меня выпустили. Я вспомнил, что у тебя вторая кровать пустует, и решил попроситься на ночлег.

Это была вторая ночь, которую мы проводили вместе. Если, разумеется, первой считать веселую пьянку в уфимском депутатском зале. Сняв только ботинки, пиджак и галстук, Леня лег на кровать моей усопшей соседки. Он рассказывал мне про себя, про свое детство, про родителей, про младшую сестру Олю и про только что прошедшие военные сборы. Он был потрясающим рассказчиком, и я прохохотала половину ночи. Умирая от смеха, я вдруг почувствовала, что проклятый менингиальный синдром больше не имеет ко мне никакого отношения.

Я сама не заметила, как меня сморил сон, и проснулась, ощущая себя здоровой и счастливой. Его рядом уже не было, осталась только записка, которую я храню долгие годы: «Ты самая замечательная девочка в мире! Выздоравливай и расти скорей!» И приписка внизу: «Кстати, родственники привезли мне из-за границы видеомагнитофон и кучу классных фильмов! Кое-что я с друзьями уже посмотрел, но с удовольствием посмотрю с тобой еще раз!» Излишне говорить, что к тому моменту ни одного видеомагнитофона я еще не видела и все, что Леня рассказал, показалось мне ужасно интересным.

На следующий день в пять вечера одновременно с папой ко мне непонятно зачем пришел Славик. Я сама от себя не ожидала, что смогу с ним общаться, но почему-то неприязни к нему не испытывала. Я приняла цветы и тортик «Ленинградский», который потом с успехом скормила дежурным медсестрам. Меня неимоверно потрясло то, что Славик с папой умудрились найти общий язык: оба наперебой рассказывали о своих планах покупать и продавать отцовскому институту какие-то персональные компьютеры через какой-то Центр научно-технического творчества молодежи – НТТМ, новоявленное детище перестройки и комсомола. Надо сказать, что у папы в первый раз появился интерес к зарабатыванию денег. До сих пор не могу понять, как Славику удалось подействовать на него таким образом.

Я слушала их и не переставала думать о нем – о Лене. Я очень ждала его прихода и при этом не хотела, чтобы они со Славиком пересеклись даже на миг. Это при том, что я совершенно не ощущала Славика человеком, с которым меня хоть что-нибудь связывает. Я не испытывала к нему ничего, кроме, может быть, легкой досады. И то направленной скорее на себя. Славик был никто, просто прохожий идиот, наступивший мне на ногу, и то только потому, что я сдуру подставила ее сама. Когда отец на минуту вышел в туалет, Славик повернулся ко мне и, покраснев до корней волос, пробормотал какие-то нелепые извинения, а также выразил готовность на мне жениться, когда я достигну брачного возраста. Я расхохоталась ему в лицо. Славик стал и впрямь по-настоящему первым – первым мужчиной в моей жизни, которого я открыто послала на х..! С годами их стало можно комплектовать в колонны!

Вернувшийся к моей кровати отец не понял, что между нами произошло, и посетители довольно быстро покинули меня, чтобы продолжить свои новые коммерческие занятия. А я осталась ждать Леню. Кто-то принес мне книгу Рыбакова «Дети Арбата», но чтение никак не шло. Мысли галопом скакали в выздоравливающей голове, и я, нацепив больничный халат, вышла пройтись по отделению. Пошатавшись туда-сюда по пахшему дезинфекцией коридору, я села в старое облупленное кресло возле входа в отделение, чтобы не пропустить, когда придет Леня.

Рядом был сестринский пост, и две медсестры свистящим шепотом делились друг с другом больничными новостями. Одна из них, та самая говорливая толстуха, что разворотила мне руку тупой крючковатой иглой, рассказывала другой, молчаливой худощавой тетке, о случившейся аварии:

– Из всей больницы только у нас одних горячая вода есть. У нас да в морге! Из бойлерной в морг кипяток бьет, прорвало, и остановить не могут. Просто потоп! Ниагара какая-то! На моем последнем дежурстве началось, так за ночь стену корпуса подмыло. Это с той стороны, где стройка идет. Двух старух унесло куда-то, покойниц, и санитар пьяный ошпарился. Старух до сих пор отыскать не могут. Родня к каждой понаехала, хоронить их хотят, а где их теперь найти? Их, может, на стройку в котлован унесло, а там ночью-то в темноте или щебнем закидали, или бетоном залили. А родичи-то, что те, что другие, упились, безобразят. Говорят, мы, дескать, за кладбищенские места денег заплатили, могилы выкопали, а в ЖЭКе ключей от комнат без справок о погребении не дают. Говорят, пообещали, если старух так и не найдут, им того санитара, если он помрет, конечно, хоронить отдать. Он одинокий, санитар-то. Да что с людей-то взять?! Они вместо благодарности – в драку! А он, санитар, в смысле, все равно не помер и с каждым часом все живее становится – чего ему, пьяному, с кипятку-то будет?!

Услышав все это, я едва не расхохоталась вслух, но потом подумала, что, может быть, одна из этих несчастных старух, унесенных горячей «Ниагарой», и была моей соседкой по боксу. Я было загрустила, но в этот момент появился Леня, и я, забыв обо всем, бросилась навстречу.

Брошена и не только…

На следующий день меня неожиданно выписали. Была пятница, и мне удалось уговорить врачей не оставлять меня на выходные. Мама в очередной раз отпросилась с работы и приехала меня забирать. Я бы предпочла, чтобы тащить сумку мне помог папа, но он был, как раздраженно заметила мама, очень занят.

Дом я не узнала. Вся квартира была завалена коробками и коробочками из серого и белого гофрокартона. На упаковках были отпечатаны английские слова и какие-то иероглифы. Надо сказать, что до этого дня у нас дома не было практически никаких импортных вещей, кроме, может быть, польской туристической палатки и маминых финских сапог, купленных случайно в ГУМе три года назад. Черно-белый телевизор «Восход» с диагональю пятьдесят один сантиметр, радиоприемник «Дзинтарас» и бобинный магнитофон «Маяк» – это была вся техника в нашей семье. А теперь я увидела, что двухкомнатная квартира битком забита самыми настоящими персональными компьютерами, каждый из которых в моем представлении стоил больше, чем вся наша пятиэтажная хрущевка.

Папа был дома и в крайнем возбуждении говорил с разными людьми по телефону. Моего появления в квартире он почти не заметил. Я, честно говоря, немного обиделась, хотя виду не подала – распаковывала сумку и вновь осваивалась в родительском доме, где отсутствовала около полутора месяцев после отъезда в поход. Противная слабость не покидала меня до сих пор, я устала даже от дороги из больницы и решила ненадолго прилечь. Но это оказалось практически неосуществимо – на моей кровати лежали два разобранных системных блока. Я была потрясена, увидев, как мой всегда такой невозмутимый и спокойный папа буквально затрясся от негодования, когда я попыталась переложить электронные платы с моей кровати в уголок на газету. Под нажимом мамы он все же согласился переместить свои электронные сокровища на большой обеденный стол, который пришлось дополнительно раздвинуть, так как на нем к тому моменту уже лежало немало железок и бумажек с инструкциями на китайском и корейском языках.

Жизнь в нашем доме и лично у меня резко переменилась. Словно по мановению волшебной палочки, у нас появились деньги, причем, по прошлым понятиям, совершенно немыслимые. Папа со Славиком открыли кооператив и вели бойкую торговлю компьютерами. Поначалу, пока не была снята комната в особняке роно на проспекте Мира, весь бизнес велся прямо у нас дома. Компьютеры привозили к нам домой, как правило, иностранные студенты: индийцы, арабы или африканцы. Отец рассчитывался с ними наличными, которые получал в Промстройбанке – там кооператив открыл счет. Клиентами были самые разные нуждавшиеся в современных компьютерах государственные организации. Они переводили безналичные средства, а отец со Славиком, щедро раздавая взятки руководству этих учреждений, покупали за нал столь нужную предприятиям вычислительную технику.

Впоследствии мне казалось, что это было так давно, что уже не относится впрямую к моей жизни. Этот период жизни выпал из моей памяти, сознание его отторгло. Папа тогда изменился до неузнаваемости. Он стал другим – напыщенным и нервным одновременно, чужим и скучным. Он перестал вообще быть «папой», а как-то вдруг превратился в чужеватого «отца» и уже не брал в руки гитару.

Изменился не только он. Вся наша компания из веселой полудиссидентской стала нудноватой и сугубо коммерческой. Даже пахнуть наши друзья и приятели стали по-другому. Вместо «Явы» все окутались дорогим заграничным дымом. Только мать Славика продолжала вонять «Беломором», материться точно так же, как раньше, и вызывала у меня все ту же брезгливую жалость.

У нас, как и у большинства новоявленных предпринимателей, появилась машина. Отец купил у директора собственного института «Волгу», которую тому «выделили» еще в середине семидесятых годов по особой разнарядке министерства. Проехал бывший владелец на ней совсем немного, так как имел возможность без ограничений пользоваться служебной машиной с водителем. Тогда наша «Волга», жалкий убогий рыдван, немедленно явилась предметом неистовой зависти всех окружающих владельцев «Жигулей» и «Москвичей». И даже нам самим она казалась тогда просто волшебной колесницей.

Но не это было главным в моей жизни. У меня случилась беда. Я была влюблена и явно брошена. Леня исчез. Он ни разу не появился и после моей выписки даже не позвонил. У отца не сохранилось никаких его координат. Я по десять раз на дню перечитывала его единственную записку, написанную в моей больничной палате. Я выздоравливала и, наверное, даже росла, как он и просил, но понимала, что почему-то вдруг стала ему не нужна. У нас дома появился огромный цветной телевизор, но мне не хотелось ничего смотреть. Я не усердствовала в школе, да от меня после менингиального синдрома особых достижений никто и не ждал. После занятий я обычно делала уроки с кем-нибудь из одноклассниц, так как квартира наша, как я уже сказала, стала абсолютно непригодна для жизни и учебы. Иногда я днем просто шлялась, стараясь ни о чем не думать и убеждая себя, что ничего такого не произошло и что он мне ничем не обязан. Он взрослый человек и, наверное, понял, что я просто маленькая девочка, и я не для него.

Я наступила на горло собственной гордости и нашла тот самый вагонный НИИ, в который, как Леня рассказывал нам еще в Уфе, его распределили после окончания института. Но крайне нелюбезная дама из отдела кадров ответила мне, что никакого Леню Ильина она не знает и что девочка моего возраста должна ходить в школу, а не морочить голову занятым людям.

Я звонила в милицию и ходила в наше районное отделение МВД, умоляя сообщить мне, не происходило ли каких-нибудь несчастных случаев с молодым человеком по имени Леонид Ильин. Меня повсюду просто посылали, причем глядели как на какую-нибудь шалаву. В конце концов один вежливый лейтенантик, дежуривший в паспортном столе, пообещал мне узнать про все возможные происшествия в Москве и области. Он сказал, что проверит, не попал ли мой любимый в какую-нибудь беду. Я дала ему свой номер телефона и попросила звонить в любое время дня или ночи, если он что-то узнает. Через два дня мама сказала, что мне звонили из милиции и велели передать, что мой знакомый в аварии не попадал и жертвой преступления не становился. При этом мама была очень раздражена и попросила меня больше ни о каком Лене с ней не заговаривать.

Я твердо решила на следующий день все-таки поговорить с мамой о причинах такого настроения. Но разговор этот не состоялся. На следующий день от нас ушел папа.

Рухнувший мир и не только…

Произошло то, чего произойти не могло! Не могло никогда! Мой мир рухнул. Папа уходил. Уходил плохо – к той самой аспирантке, которую четыре года назад трахал на моих глазах в «хозяйственной» палатке. Она, разумеется, не помолодела за это время, но возрастная дистанция между мной и ею все же сократилась. Она была старше меня уже не в два раза, как тогда, а всего лишь на двенадцать лет. А это уже совершенно другое дело. Отца уводила уже вполне сформировавшаяся, одуревшая от одиночества и недо…ба стерва, использующая последний шанс, чтоб обзавестись собственным, пусть сорокапятилетним, но уже состоявшимся и пока еще крепким мужиком. Я это чувствовала. И чувствовала, что отца понесло. Ему больше не нужна была стареющая усталая сорокалетняя жена. Не нужна и повзрослевшая, обожающая его дочь. Он решил начать новую жизнь, в которой нам не было места. И ему самому в ней тоже места не было. Это уже был совсем другой человек, незнакомый мне, чужой и безразличный.

Подходили к концу восьмидесятые, но в то время жилье в нашей стране еще не покупали и не продавали. Квартирный вопрос встал очень остро. Вынужденный совместный поиск решения проблемы окончательно убил в моих отношениях с отцом все человеческое.

Наша двухкомнатная квартира в пятиэтажке на Юго-Западе была разменена на однокомнатную в соседнем доме для отца, а нас с мамой выбросили аж в Серпухов, в старую и неухоженную однокомнатную квартиру на пятом, последнем, этаже панельной хрущевки в десяти минутах ходьбы от железнодорожного вокзала. Маме предложили в самом Серпухове неплохо оплачиваемую по тем временам работу, но на самом деле в экономическом плане мы просто рухнули в пропасть.

К моменту переезда я уже совершенно не узнавала в истеричном и подозрительном мужике своего отца, такого любимого и обожаемого папочку. Я не представляла себе в руках этого ставшего мне чужим человека ни гитары, ни весла. Для него существовала только эта крашеная дрянь, деньги, да еще его неизменный компаньон Славик.

К тому же среди старых друзей, годами приходивших в наш дом и евших из маминых рук, не нашлось никого, кто помог бы нам переехать, взял бы на себя заказ машины и грузчиков, за которых нам с мамой тоже пришлось платить из последних денег. Маме было очень нужно, чтобы хотя бы кто-то из старых друзей зашел к нам и сказал какие-то человеческие слова. Но никто из бравых интеллигентов-шестидесятников, обретавших еще недавно капли свободы на маминой кухне, не пришел, не предложил денег, не попросил обращаться в случае необходимости.

Впрочем, для меня лично подлое поведение всех этих говнюков уже не имело никакого значения. А отец для меня просто умер. Я не могла перестать любить самого дорогого мне человека, того, кому я буквально поклонялась многие годы. Его просто не стало больше на этой земле. Я его не видела с тех пор никогда, а потом он умер уже по-настоящему.

Несколько лет назад они вместе с молодой женой погибли в автомобильной катастрофе. У меня были небезосновательные подозрения, что катастрофа была не случайной, но собственного следствия я по многим причинам проводить не стала. У отца и этой прошмандовки рос умственно неполноценный сын, в одночасье ставший круглым сиротой, и его взяла к себе моя мама. Кроме нее, несчастный олигофрен не нужен никому на белом свете. И мама самоотверженно взялась нянчить несчастное существо, обреченное без нее на неминуемую гибель в нашем жестоком мире.

Впрочем, это все еще было в далеком будущем. В Серпухов мы переехали в середине апреля. Менять школу за полтора месяца до выпускных экзаменов было поздно, и я все это время таскалась на учебу на электричках и в метро. На дорогу уходило по два часа в один конец, и, понятное дело, оканчивала школу я в совершенно отупелом сомнамбулическом состоянии. В довершение ко всем проблемам выяснилось, что я из-за прошлогодней болезни и всего за ней последовавшего так и не оформила после своего шестнадцатилетия паспорт, а без него невозможно ни выписаться из старой квартиры, ни оформить серпуховскую прописку, ни подать документы в институт. В один из первых теплых весенних дней, сразу после уроков, я направилась в свое старое отделение милиции, где на втором этаже находился паспортный стол. Заполнив все, что требовалось, и сдав документы, на выходе из кабинета начальника я налетела на того доброжелательного лейтенантика, который брался узнать что-нибудь про моего Леню.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org