Автор : Уоллес Дэниел
Название книги: Мистер Себастиан и черный маг
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/uolles-deniel/mister-sebastian-i-chernyi-mag

Дэниел Уоллес

Мистер Себастиан и черный маг

_Моим детям: Эбби, Лилиан и Генри_

* * *

_2 ИЮЛЯ 1959 ГОДА_

_Дорогая!_

_Я должен рассказать тебе кое-что._

_После того как мы похоронили твоего Генри и пришли домой, я вернулся в Алабаму. Обязан был. Мучительная неизвестность погнала меня туда. Там я имел возможность поговорить с теми, с кем Генри работал последние несколько лет, – его друзьями, бывшими с ним до конца. Ты когда-то видела их. В те времена они казались нам такими невероятными, правда? Как они смотрели на нас – почти онемев от печали, словно мы явились в их мир из глубины какого-то дурного сна. Однако я знал, им есть что рассказать, и вернулся в надежде, что они заговорят, и они заговорили. Они оказались очень дружелюбными и общительными, чего совсем не ожидаешь от людей столь своеобразных занятий и исключительных свойств. Помнится, тогда я сказал тебе, что уезжаю по делам в Саванну,_ – _это была ложь, за которую теперь прошу прощения. Но я хотел узнать о Генри все, что возможно. Постоянно думал о нем. Был не в силах забыть выражение его лица в тот последний день. Оно преследует меня во сне и, знаю, будет преследовать в смерти. Я ни в чем не повинен. Но у меня такое чувство, будто я оказался посреди бескрайнего океана в спасательной шлюпке, в которой место только нам двоим, и Генри плывет рядом, взывая ко мне, простирая руки,_ – _а я ничего не могу сделать, лишь только смотреть, как он тонет._

_В этих моих записках – все, что мне известно. Мы никак не предполагали, что наша жизнь сложится так, как она сложилась; уверен, что и Генри не предполагал и не хотел того, что послала ему судьба. Отличие в том, что нам повезло, тогда как Генри – нет. В глубине души хочется, чтобы Генри остался навсегда загадкой, но в конце концов все же лучше, когда мы как можно больше знаем о человеке, видим, что у него внутри, особенно если речь идет о собственной нашей семье – людях, порой самых загадочных среди всех наших знакомых. Придет день, и твой сын, а мой внук, возможно, прочтет эти записки. Мне думается, важно, чтобы он узнал историю Генри и о нашей роли в ней. Я ни в чем не повинен, но все-таки надеюсь, что ты сможешь простить меня._

_Джеймс_
Длинная история

_20 МАЯ 1954 ГОДА_

Иеремия Мосгроув – хозяин «Китайского цирка Иеремии Мосгроува» – принял Генри Уокера в труппу четыре года назад, ровно в середине двадцатого столетия, принял чуть ли не сразу, как только тот вошел в его кабинет: ему нужен был маг. После Руперта Кавендиша представления почти уже год проходили без мага. Сэр Руперт Кавендиш, как он именовался на афишах, был искусным фокусником – то есть пока не утратил ловкости рук. Некоторое время его еще держали с номером, в котором он угадывал вес и возраст добровольцев из публики. Но он всегда оказывался чересчур проницателен и скоро уже не мог никого выманить на арену. Последнее, что слышал о нем Иеремия, – это то, что он устроился на птицеферму, потрошить кур. А потом и вовсе как в воду канул. Но какой же цирк без мага? Его и цирком-то нельзя назвать.

Прежде чем стать хозяином, Иеремия – исполин, почти сплошь заросший волосом, – был Человеком-Медведем: лишь кончики пальцев да блеск щек свидетельствовали, что у него все-таки не звериная шкура, а человеческая кожа. Однако и он имел заветную мечту, и, когда предыдущий хозяин цирка умер (естественной смертью, что удивительно в этом мире потешных уродов и потешных несчастий), Иеремия, используя свой устрашающий вид и словесные убеждения, взошел на трон, который с тех пор не покидал. Ничего не изменилось в цирке за время его правления, кроме названия: хотя в труппе никогда не бывало ни единого китайца, Иеремии нравилось, как это звучит. Так что это был «Китайский цирк».

В день, когда появился Генри, кабинет Иеремии состоял из куска фанеры, положенного на двух деревянных лошадок и служившего ему столом, и единственного стула, – ни стен, ни потолка, а под ногами вместо ковра солома да конский помет на краю поляны, которую он облюбовал для представления. Генри появился ниоткуда. Позже кто-то рассказывал, что видел, как он в одиночестве бредет издалека по дороге, кто-то – как ой выбирается из лощины, – историю его таинственного появления, завершившуюся столь же таинственным исчезновением четыре года спустя.

– Покажи-ка, что ты умеешь делать, – сказал ему Иеремия, весь из себя такой занятой.

Но у Генри – изможденного, дрожащего – ничего не получалось. Карты старой колоды, которую он вынул из кармана, посыпались, как конфетти, выскользнув из его трясущихся пальцев. В конце концов ему удалось открыть нужную карту, извлечь из воздуха цветок, превратить воду в вино. Но дело в том, что внешность у него была мало сказать впечатляющей: высокий, худой, мрачный – и черный. Чернокожий с зелеными глазами, негр, потому-то Иеремия все же взял его. Не мог не воспользоваться такой удивительной приманкой для своего цирка. Ведь что такое маг, право слово? Ничто, как обыкновенная корова – ничто. Но негр-маг или, скажем, корова о двух головах – сов сем иное дело. Даже лучше, чем китаец-акробат. Иеремия чувствовал, что неспособность Генри продемонстрировать что-нибудь по-настоящему сногсшибательное (Генри видел в этом своего рода бессилие, наступающее после многолетней активности) на самом деле может обернуться в его пользу, по крайней мере в маленьких южных городишках, где Иеремия добывал средства к существованию. Итак, Иеремия взял его в труппу и не ошибся в расчете. Было уморительно смотреть, как не удаются трюки негру. Это утверждало в публике чувство собственного превосходства. Белый иллюзионист, который выступал бы подобно Генри, то есть путался бы в картах, ненароком придушил птичку в кармане, а распиливая женщину, едва взаправду не распилил ее (ее перебинтовали, и все обошлось), представлял бы собой печальное и жалкое зрелище обыкновенной бесталанности. Но _Генри, Негр-Маг_ – совершенно невообразимый негр-маг, – это была потеха, которой публика не могла насытиться. Каждый вечер он собирал полный шатер.

В тот вечер, когда Генри повстречал трех юнцов, они не в первый раз пришли на представление, а уже в третий. Они успели намозолить ему глаза и надоесть своей болтовней, так что он сразу узнал их. Их звали Тарп, Корлисс и Джейк. Всем им было под девятнадцать. Тарп – жилистый, злой и беспощадный. Корлисс – гора жира и мышц, здоровенный, как лошадь, но без ее ума. И Джейк. Тихоня. Младший брат Тарпа. Джейк не причинит вам особого вреда, но и не поможет, боясь своего неукротимого брата и мощного Корлисса. Каждый вечер они подсаживались поближе и сейчас устроились в самом первом ряду. Шатер, в котором выступал Генри, был невелик – не то что у остальных, даже у толстухи, – зато битком набит, а это приносило небольшое материальное вознаграждение или по крайней мере, слабое моральное удовлетворение. Когда Генри просунулся сквозь занавес и поливал из ведерка сухой лед в ведрах, заранее незаметно расставленных в стратегических точках вокруг помоста, он тешил себя иллюзией, что сейчас, когда он в ударе, его непременно ждет успех. Иллюзия составляла всю его жизнь.

Представление началось. Выходу Генри предшествовало облако тумана, стелющееся по помосту в свете трех фонарей, вспыхнувших на шестах, к которым они были привязаны веревкой.

Его номер, если можно назвать его таковым, был пародией на выступление иллюзиониста, каким все его себе воображают. Генри был в шикарном черном фраке, ослепительной манишке, галстуке-бабочке, высоком цилиндре – все как положено. Иногда уже одно это вызывало смешки в публике. Но Иеремия настаивал на подобном маскараде. «Соответствуй образу, – сказал он. – Даже если маг ты никудышный».

Выражение лица Генри усиливало комический эффект. Оно было убийственно серьезным. Никаких улыбок, расточаемых публике при выходе. Улыбки были позже. Красивый, как всякий человек, черный или белый, которого жаждешь увидеть, он покорил их всех одним своим видом. Ему свойствен был магнетизм. Высокий, широкоплечий, с тонкими, как ходули, ногами. Лицо худое, настолько худое, что можно было выделить его составные части: высокие скулы, твердый подбородок, широкий лоб. Длинный острый нос. Но что гипнотизировало, так это глаза: миндалевидные и зеленые, изумрудно-зеленые. Каждый вечер Генри ждал, что именно в этот раз вновь ощутит былое могущество. И хотя никогда ничего не происходило в мгновения перед выходом на сцену – ни душевного подъема, ни преображения, одним словом, никакого чуда, – Генри, когда это случится, если все-таки случится, хотел быть к этому готовым. Хотел быть _на высоте. _И всегда на это надеялся, отчаянно надеялся, по крайней мере в мгновения перед выходом, даже когда надеяться было абсолютно бесполезно.

Это было лишь воспоминанием, но ярчайшим, о времени, когда он обладал могуществом, какое никто и помыслить не мог превзойти. Те дни остались далеко позади, в иной жизни. Но память о них жила в его глазах, в бесстрашном выражении лица, в самой его позе. Он был попросту горд. И это тоже потешало собравшуюся толпу.

Потешало и – особенно Корлисса и Тарпа – приводило в ярость. Генри видел это по их лицам, по их позам, поведению. Предыдущим вечером, когда Генри покидал помост, Тарп плюнул на посыпанный опилками пол. Корлисс насупился. Джейк отбросил падавшие на глаза волосы – длинные, тонкие темно-русые пряди, свисавшие как вуаль, – и попытался улыбнуться. Хотя все трое были уже почти взрослые мужчины, лицо Джейка сохранило способность выражать удивление, как лицо маленького мальчика. Казалось, он вместе с Генри ждал, даже на третий вечер и даже после двух предыдущих катастрофических неудач, что в этот раз случится чудо, что всем предстоит вечер настоящего волшебства. Генри было тяжело видеть растущее разочарование Джейка – для него оно было как соль на рану собственного разочарования.

Как только последние зрители вошли в тот вечер в шатер, Генри услышал ежедневный припев Джей-Джея Зазывалы, в который он, хотя и повторялся всякий раз слово в слово, умудрялся вкладывать страсть проповедника, несущего неслыханное откровение: _…и не только какой-то маг, леди-букашки и джентаракашки мои. Разве я похож на того, кто предлагает вам потратить потом заработанные денежки на простого фокусника, на заезженные номера жалкого трюкача, достающего из шляпы кролика, или распиливающего красотку пополам, или заставляющего вашу жену исчезнуть навсегда – хотя он может сделать это для вас, сэр, если вы так желаете (а я вижу, вы этого желаете). Нет! Я не предлагаю тратить время на подобные приевшиеся и дурацкие фокусы. Потому как в старинных и ветшающих стенах этого шатра вас ждет нечто куда более невероятное, чем весь тот вздор. Ибо это человек, который встречался с самим дьяволом – самим дьяволом! – и унес с собой мрачнейшие тайны Люцифера, тайны, от которых, поведай он их, содрогнулась бы ваша душа. Но он будет показывать, а не рассказывать. Вот где настоящая магия._

Генри и Джей-Джей были друзья.

Тем вечером Тарп и остальные отказались даже платить. Генри слышал, как они препирались с Джей-Джеем у входа. Тарп говорил: «Мы уже два раза видели представление. Что за дерьмо, господи!» На что Джей-Джей отвечал: «Это напоминает мне, как одна женщина жаловалась в ресторане: мало того, что невкусно, еще и обслуживание отвратительное». Но конечно, он их впустил, как любой другой бы на его месте. Корлисс мог запросто раздавить его своими ручищами.

И вот представление началось. Генри, словно плывя по колени в тумане, дошел до края помоста, остановился и оглядел собравшуюся толпу. Потом он заговорил, и в его глубоком голосе слышалась меланхолия человека, который заранее знал, что его ждет провал, причем самый грандиозный, на какой только он способен.

– Приветствую вас, друзья, – сказал он. – Я Генри Уокер, Негр-Маг. Но магию, свидетелями которой вы станете, творю не я. Как они получаются, эти умопомрачительные чудеса, я сам не мог бы сказать.

– Плохо, – громко, на весь шатер сказал Тарп. – Видит бог, плохо получаются.

Генри мельком глянул в его сторону.

– Тайные искусства, – продолжал Генри, – таинственны по многим причинам, таинственны во многих отношениях. Одному только дьяволу ведом их исток, потому что он сам порождает их.

– Правильно понимаешь, – высказался Тарп.

– Отбросьте предубеждения! – говорил Генри, почувствовав, что публику больше интересует, что скажет Тарп, нежели он. – И если вы верите, что в мире есть место магии, то увидите ее здесь сегодня вечером.

– Очень сомнительно.

Тарп, конечно, оказался прав. Начиная с этого вступления, представление пошло хуже некуда. Дрожащими руками Генри достал первую колоду и выронил ее; карты рассыпались у его ног крапом вверх. Он бросился на колени и стал собирать их, быстро перетасовывая. В публике поползло раздражение. «Ну и ну, чего от такого ждать? – спрашивали они себя. – На что он вообще способен?» Неужели они пришли сюда, чтобы вместо магии увидеть вот это, чтобы открыть для себя: как бы низко ни опустились они по веревочной лестнице жизни, каким бы ничтожеством ни были или ни будут, всегда найдется кто-то, кто висит еще ниже, и его имя будет Генри Уокер?

Однако он в одно мгновенье собрал карты. Они снова оказались у него в руках, будто он и не ронял их. Улыбнулся толпе, и его широчайшая ослепительная улыбка и взгляд, уверенный и ясный, говорили, что он ничуть не растерялся. Люди даже не успели заподозрить неладное. Такое могло случиться с кем угодно, а может – кто знает? – это была милая шутка, нарочитая неловкость, чтобы расположить их к себе: «Потому что, хотя через минуту я покажу вам кое-что столь невероятное, отчего у вас ум за разум зайдет, на самом деле я не отличаюсь от вас. И мне случается ошибаться, как всякому человеку, – я отнюдь не верх совершенства, а такой же, как ты, и ты, и ты».

Но в этот вечер действовали иные силы. Обычно его аудитория состояла из простых людей, жаждущих развлечения, и сейчас, этим вечером, в тесном шатре на захудалой ярмарке кто в толпе набившихся сюда уродов, неудачников и всякого отребья не любил немагического негра? Большинство любило. Они любили его, как любят трехногую собаку, и это несмотря на то, что дело происходило в Алабаме, неподалеку от мест, где какому-то гению пришла в голову идея ку-клукс-клана. Собравшиеся думали об этом иначе. «Нет, в дом к себе я его не приглашу и, если он взглянет на мою дочь, убью. Но конечно, он может показать мне парочку магических фокусов. В этом нет ничего плохого». Тем не менее шатер задыхался от неподдельной ненависти и того злобного голода, который ничто не способно утолить, пока он не пожрет самое себя, и Генри чувствовал это.

Генри развернул карты веером, и Корлисс кашлянул. Тарп засмеялся. Джейк грустно покачал головой. Генри бросил на них косой взгляд, и его лицо покрылось смертельной бледностью.

Тарп держал в руке одну из его карт.

– Что-то ищешь? – спросил Тари.

Генри выдавил улыбку.

– Да, – сказал он и потянулся за картой. – Спасибо!

Но не успел он взять ее, как Тарп отдернул руку.

– Карту, – попросил Генри. – Пожалуйста!

– Я отдам ее, – сказал Тарп.

– Благодарю.

– Но сперва, – добавил Тарп, помедлив и, к замешательству Генри, не спеша отдавать карту, – назови ее. Небось это нетрудно для человека таких… – Тарп замялся, подыскивая слово. Толкнул локтем Джейка.

– …невероятных, – тихо подсказал Джейк.

– Вот-вот. Для человека таких невероятных способностей.

– Назвать? – спросил Генри. – Ты хочешь, чтобы я назвал карту? Ту, которую ты прижал к своей груди?

– Да.

Несколько человек засмеялись. Но всех занимала ситуация, в которой оказался Генри, поскольку ни один даже на мгновение не допускал, что это подстроено. Они точно знали, что происходит и что, видит бог, еще минута-другая, и Генри не уйти от позора. Тарп прижимал карту к груди и в упор смотрел на Генри горящими глазами, как бы приглашая рискнуть угадать ее или, если не получится, просто попытаться отнять. Что, поскольку Генри уже шел к нему, казалось вполне возможным.

Но в нескольких шагах от Тарпа Генри остановился.

– У меня отличная память, – сказал он. – Достаточно мне раз что-то увидеть, и я это никогда не забываю. Например, у вас, сэр, – обратился он к фермеру в третьем ряду, – к левой подошве прилипло зернышко попкорна.

Фермер глянул на подошву: так и есть, черт возьми! Вокруг все рты разинули от изумления.

– А вам, мисс, – продолжал Генри, – следовало бы срезать ценник с платья. Пять долларов – это, несомненно, недорого для такого чудесного платья, но всем нам не обязательно знать, сколько оно стоило.

Юная особа заметно смутилась и покраснела.

Потом Генри посмотрел на Тарпа.

– Так что я, разумеется, помню каждую из пятидесяти двух карт в колоде. Мне хватит полсекунды просмотреть те, что я держу в руке, и сказать, какой карты недостает.

Он сделал короткую паузу, чтобы его слова дошли до Тарпа.

– Но это было бы слишком легко. Поскольку тебе известно, какая это карта, и к тому же ты ни о чем другом не можешь думать, как только о ней, для разминки я проделаю впечатляющий, хотя и простенький трюк: прочитаю твои мысли.

Генри закрыл глаза и сделал глубокий вдох, готовясь. На его лице появилось лукавое выражение.

– Хм… никак не найду. Я имею в виду твои мозги. Где ты их прячешь? Ах, вот они. Такие крохотные, что сразу и не разглядишь!

Он сказал это мягко, шутливо, и толпа была в восторге: смеялась не переставая. Даже Джейк улыбнулся. Но не Тарп с Корлиссом.

Генри сделал в воздухе пасс руками:

– Ага! Вот теперь я вижу карту… Она все ближе, ближе; вижу, появляется, как из тумана, и предстает предо мной…

Внезапно Генри открыл глаза и объявил:

– …Тройка червей!

Тарп уставился на Генри, ошеломленный, онемевший. Затем выдавил злобную улыбку и с силой швырнул карту Генри; та, вращаясь, полетела ему в грудь. Генри поймал ее в воздухе, не дав упасть на пол, и показал публике. Всеобщее восхищение.

Тройка червей!

– Благодарю, – сказал Генри и отвесил легкий поклон. – Благодарю. – Дождался, пока стихнут аплодисменты, и продолжил: – Но это еще не магия. Магия – настоящая магия – нечто совершенно другое. А это – трюк.

И тут он развернул карты веером и показал их: все как одна были тройки червей. Зрители, конечно, пришли в еще больший восторг оттого, что одного из них оставили в полных дураках, притом таким простым способом. Только Тарп был в ярости, и Джейку пришлось удерживать его, чтобы он тут же не набросился на Генри.

Но если кто и сомневался насчет намерений троицы, то не Генри. Он знал, что мести, причем скорой, ему не избежать.

Дальнейшее выступление обернулось поразительным, грандиозным провалом. За случайным успехом первого трюка последовало пять или шесть позорных неудач, вызвавших враждебный ропот разочарованной толпы. Кто-то швырнул в него куском льда. Почти половина зрителей покинули шатер. К концу представления не осталось ни одного дружелюбного лица, не на ком было взгляд остановить. И Тарп с Корлиссом блаженствовали. Неудачи научили Генри стараться всегда делать вид, будто все идет прекрасно. Сегодня, например, он дал себе зарок больше не рисковать, больше не «жонглировать яйцами». Однако с каждым вечером арсенал его трюков продолжал сокращаться, да к тому же, поскольку ассистентка (Марджи – девчонка-сорванец, сбежавшая из дому) еще не поправилась после его попытки распилить ее пополам, приходилось отдуваться одному. Как низко он пал! Придавала духу лишь память о том, каким он был когда-то. Великие люди живут былым триумфом. И сейчас неприятности преследовали как бы не его, а другого человека, которого он едва знал. Простейшие вещи – скрыть монету в ладони, спрятать платок, заставить исчезнуть коробок спичек или выпустить голубя – были ему не по силам. И, как он откровенно сказал этим вечером публике, то была не магия; это были просто фокусы, а любой может научиться фокусам, любой… и когда-то они все у него получались. Он продолжал постоянно тренироваться. Как постаревший отставной атлет, который поддерживает форму на случай, если в один прекрасный день его позовут обратно на лучшие арены. Генри день и ночь отрабатывал простейшие манипуляции: с картами, чашками и шариками, удержание монет в ладони и прочие в том же роде. Но обнаружил, что и на это не способен. Глотать шпагу означало верную смерть. Напалечник на большой палец был неестественного цвета. Он панически боялся работать с огнем, чтобы не спалить весь цирк, а маг без номера с огнем официально вообще не считался магом. Как было известно Генри, самый первый маг – человек, обладавший таким же могуществом, что и Генри когда-то, – потому и стал магом, что изобрел такой номер.

Представление закончилось, и под жиденькие, как легкий дождик, хлопки Генри нырнул за занавес, прошел через выход в заднем полотнище шатра и очутился в конце аллеи ярмарочных аттракционов. Он вдохнул ночной свежий воздух, напоенный ароматом навоза, и прикрыл глаза; еще одно невеселое представление закончилось. Он стоял один в сумерках, в отдалении слышались голоса зазывал, приглашавших в еще работавшие аттракционы, за спиной, в шатре отцы пытались выиграть мягких зверушек для своих детишек, а матери успокаивали измученных младенцев. Генри ссутулился и просто ждал, когда они начнут выходить. Смешаться с толпой, конечно, было немыслимо: Генри был единственным негром среди этой ночи. Даже цирковые уроды, многие из которых так или иначе были балаганной пародией, имели шанс пройти здесь, в ярком свете вращавшихся желтых и красных фонарей. Развеселая ярмарочная музыка, такая бравурная и зазывная, такая сумбурная и утомительная, как-то не вязалась с вонью ярмарки (к шести вечера в уборные было уже не зайти), с мужчинами и женщинами, работавшими здесь; их запавшие глаза на осунувшихся и бледных лицах всегда как будто искали тебя, выхватывали из толпы, плывшей мимо их палаток: «Попробуй, ни за что не промахнешься, первый бросок бесплатный».

На плечо ему легла ладонь Тарпа, и Генри обернулся. Тарп достал из кармана небольшой деревянный крест: две дощечки, скрепленные медным гвоздиком.

– Мы вестники Божьи, мистер Уокер, – сказал он. – И мы здесь для того, чтобы передать кое-что.

– Вот как?

– Именно так.

– Удивлен, – сказал Генри. – Давненько мое представление не привлекало Божьего внимания.

– Никому от него не укрыться, – заметил Тарп.

Генри оглянулся вокруг: видит кто-нибудь, что тут назревает? Ни души. Как всегда, помощи ждать было не от кого.

– Прошу извинить, если мое выступление пришлось вам не по вкусу. Оно и мне самому не по вкусу. Но с другой стороны, вы сколько заплатили, столько и получили.

– Мы нисколько не платили, – сказал Корлисс.

Тарп коротко взглянул на него:

– Он на это и намекает, Корлисс.

– А, понятно.

Джейк держался позади своих дружков, не выступая из тени, глаза снова прятались под нависшими волосами. Носком ботинка он ковырял в грязи, время от времени настороженно поглядывал на Генри и приятелей и снова ускользал в себя, почти незаметный.

– Так Бог говорит тебе?

Тарп кивнул. Посмотрел на крест:

– Он говорит всем, мистер Уокер. Но не всякий слышит.

– И что Он тебе говорит?

Тарп застыл, хлопая глазами.

– Ну, много чего. Он болтун, каких поискать. Но что в данный момент важно, Он говорит, что, по его мнению, белый маг был бы лучше мага-негра.

Генри задумался.

– Он так сказал? Это меня удивляет. Потому что, если одни белые маги лучше, то другие отнюдь нет. Цвет кожи не имеет тут большого значения. К сожалению, белый маг мог бы тоже разочаровать вас.

– Хотел бы я посмотреть на это.

Слово за слово, Корлисс и Тарп все ближе придвигались к Генри, и теперь их разделяло лишь несколько дюймов. Генри глубоко вдохнул раз-другой, чтобы успокоиться, и ждал, что произойдет. Ему не хотелось бы драться с ними. Не из-за чего было.

– И что… дальше? – сказал Генри.

– Дальше? – ответил Тарп. – Если б не твой трюк с картами – с тройкой червей, – мы б, наверно, просто врезали тебе разок, сказали пару ласковых и пошли своей дорогой. Но теперь придется тебе прокатиться с нами.

Корлисс схватил его за руку, стиснув ее так, что боль пронзила до самой кости.

– Тройка червей! – выдохнул он в ухо Генри. – Зачем ты с ним так?

И тут, когда Корлисс поволок его в темноту, случилось нечто такое, что могло случиться только возле маленького и убогого странствующего цирка на захолустной ярмарке: они столкнулись с Руди, Самым Сильным Человеком Во Всем Мире. Руди не был самым сильным человеком во всем мире, он даже не был самым сильным человеком в цирке (на что претендовал Кут, водитель грузовика, на котором перевозились шатер и все цирковое хозяйство), но он компенсировал это безумным бесстрашием, которое вселял в него виски. Исключительно лишь пьяная решимость позволяла Руди сгибать стальной стержень, словно сливочную тянучку. Он раскрошил себе все зубы, разгрызая камни; его щеки, лоб и огромный нос были покрыты незаживавшими ссадинами и синяками оттого, что он разбивал доски о голову. Его номера зависели от предметов, приносимых зрителями, чтобы испытать его силу, и он еще никогда не отступал перед брошенным ему вызовом. Однажды, несколько месяцев назад, Генри в первый и единственный раз за четыре года застал его совершенно трезвым. Руди горько плакал над подорванным здоровьем, над той жизнью, которую выбрал себе, и над тем, как складывались его отношения с Иоландой, распутной билетершей. Это был мучительный момент, горькое прозрение. Ну да кварта бурбона излечит любую печаль. Трезвый, он видел свою жизнь, лежащую в руинах. Во хмелю – был Самым Сильным Человеком Во Всем Мире.

Руди подошел, хлопнул его по спине и заключил в медвежьи объятия. Корлисс отпустил руку. Руди переполняло счастье. И разило от него, как от бочки виски. Видать, он только что вышел от Иоланды, поскольку ничто так не поднимало дух Руди, как свидание с ней. Время, проведенное у нее, – не важно, скольких мужчин она приняла перед ним, – было вершиной его дня.

Ему понадобился лишь миг, чтобы понять положение Генри; Руди был далеко не глуп. Когда он бросился обнимать Генри, он был весел и смеялся громоподобным великаньим смехом, но тут же застыл, прекратил хохотать, учуяв неладное. Выражение лица изменилось. Глаза вспыхнули. Особенно когда он увидел Корлисса, который, понимал он, мог отдубасить его по первое число, если б захотел. Но Руди был способен выдержать что угодно: как бы ему ни досталось от Корлисса, Руди бы устоял, а потом пополам его переломил.

– Эй, ребята, – сказал он дружелюбно и в то же время угрожающе, – что-то нужно от него?

Тарп пожал плечами.

– Да не особенно. Мы вообще ходим, выступаем с проповедями, – сказал он, показывая Руди крест. – Увидели его шоу и подумали: может, ему Святой Дух помогает.

Руди сплюнул. Плевок шлепнулся рядом с левым башмаком Тарпа. Руди засмеялся:

– Генри не способен проделать фокус ради спасения собственной жизни, а? Но это-то мне в нем и нравится. Милый у тебя крестик, – добавил он и снова сплюнул.

Тарп незаметно сунул крест обратно в карман.

– Бог любит тебя, – сказал он. – Как это ни трудно Ему, Он любит тебя. Он любит даже Генри. Такая наша Добрая Весть.

Руди с мрачным видом покачал головой:

– Сдается мне, ваша весть скорей недобрая.

Тарп вздохнул:

– Ну, не может же все быть хорошо.

Руди еще ближе притянул к себе Генри. Отдавать его он был не намерен.

– На это я отвечу: вам, хулиганье, повезло, что вы встретили его сегодня, – сказал Руди. – Несколько лет назад он мог бы превратить вас в кучу соли, даже не прикоснувшись к вам. Достаточно ему было только подумать и – вуаля! – соль. Правильно я говорю, Генри?

Генри отвел глаза. Его лицо, казалось, вобрало в себя ночной сумрак, стало еще темней – лицом самой тьмы.

– Пустяки, – тихо проговорил он.

– Вовсе не пустяки, – возразил Руди. – Человек может стать не таким, каким был, но нельзя просто взять и забыть об этом. Только потому, что Джордж Вашингтон жил двести лет назад, а теперь он прах, еще не значит, что он перестал быть для нас тем, кем был. Героем. Нашем первым президентом. О нем книги написаны. Книги! Так или не так?

Он в упор смотрел на Корлисса.

– Наверно, – ответил Корлисс, пожимая плечами.

– Так! – сказал Руди. С нежностью посмотрел на Генри. – Помню, была дождливая ночь, тьма кромешная, когда ты появился у нас, Генри, четыре года назад и попросил Иеремию Мосгроува взять тебя в «Китайский цирк».

– Не было дождя, – сказал Генри. – И тьмы не было.

– Нет, была темная ночь, – упрямо повторил Руди. – Очень темная. Такая, что тебя было не разглядеть. Такой же черный. И это не шутка, а факт. Мы тогда были в Западной Виргинии. Вот где ты нашел нас. А прежде ты был… кем?

– Другим занимался, – ответил Генри.

– Другим занимался. Точно. Бродил в пустыне, потерянное дитя Божье. Твоим уставшим ногам нужен был отдых. Тебе нужна была семья. И мы дали тебе все это, да? Я, Джей-Джей, Дженни и остальные.

Генри кивнул. Опустил глаза в землю, вспоминая.

Руди бросил на Тарпа жесткий взгляд:

– Этот человек мне как брат. Не важно, какого он цвета. Он мне брат. Ну, что думаешь об этом?

– Могу представить, что у тебя за сестра, – съязвил Тарп.

Корлисс засмеялся идиотским смехом, и Руди покачал головой.

– Убить бы тебя за такие слова, – сказал он. – Тебя и твоих дружков тоже. Но вместо этого расскажу вам историю.

– Ну, ты даешь! – воскликнул Тарп.

Руди, по-прежнему обнимая Генри за плечи, повел остальных в пустой шатер. Жестом показал им сесть на свободные стулья. Сам с Генри остался стоять.

– Вот как это было, парни, – начал Руди. – Хотя в те времена сам я его не знал, но слышал от всех – или по крайней мере от него, – что Генри Уокер был, возможно, величайшим магом в мире. Потому что он был _настоящим _магом. И звался он тогда не Генри Уокер, а иначе – своего тайного имени он никогда не говорил даже мне. Он был не то что, знаете, Гудини, или Келлар, или Картер, [1] которые делали то, что только _казалось _магией. Это были трюки; у Генри же все было _по-настоящему. _У других, например, летающие женщины были подвешены на струнах. Но партнерши Генри могли действительно парить в воздухе. Когда он распиливал женщину пополам – Господи помилуй! – она была _распилена на две части. _Он даже не использовал ящик! Просто распиливал ее пополам, а потом, если среди зрителей был врач, приглашал его подняться на сцену и убедиться не только в том, что она по-прежнему живая, – какой она, конечно, была, – но и осмотреть ее внутренние органы, которые были на виду. А потом Генри соединял ее обратно.

Руди умел рассказывать. Тарп, Корлисс и Джейк слушали как завороженные. Генри чувствовал, что мог бы теперь уйти и никто не заметил бы этого. Но он остался, и не только потому, что ручища Руди еще обнимала его плечо. Генри тоже хотелось послушать.

– Ему ничего не стоило сделать так, чтобы карта исчезла, а потом найти ее у вас в заднем левом кармане. Веревку превратить в змею. Выпустить в небо стаю голубей из ниоткуда. Сделать что-нибудь, что потрясало других, для него было раз плюнуть. Можно даже сказать, что он обладал _безграничным _могуществом, позволь он себе пойти дальше. Да он этого не делал. Потому как один-единственный раз соблазнился, и результат был самый трагический.

– Только не эту историю, Руди, – взмолился Генри. – Прошу тебя!

– Но это ж история из историй, – ответил Руди. – Никакая другая не идет с ней в сравнение. И ты мне ее рассказал. Мой долг пересказать ее этим ребятам, а их долг – всем другим.

Руди наклонился к Тарпу и шепнул с пародийно-заговорщицким видом:

– Твой долг.

– Руди! – попытался остановить его Генри, но Руди так крепко обнял его, что Генри не мог больше слова произнести.

Руди поскреб физиономию и содрал со щеки струп величиной с четвертак. Посмотрел на него и бросил на пол. Из открывшейся ссадины потекла сукровица.

– Генри было всего десять, когда с ним случилось нечто необыкновенное, – начал Руди. – Прежде он был как всякий другой ребенок, но после этого совершенно изменился. Его семья – отец и любимая младшая сестренка Ханна – как раз переехала в новый дом, большущий дворец, который занимал целый городской квартал. У взрослого-то человека захватывало дух, такой громадный был дом, а ребенку, каким двадцать пять лет назад был Генри, и вовсе казалось, что перед ним открылся целый мир комнат. Генри и Ханна – она была только на год младше его – исследовали его с отвагой детей, которым еще неведомо, что такое страх. Этаж за этажом, пока уже казалось, что выше ничего нет. Однако и там были этажи, и на каждом – нескончаемые комнаты. Каждую божью ночь они могли бы спать в новой, но и в несколько месяцев не перебрали бы все. Потому что, видите ли, это был не какой-то простой дом, где они теперь жили. Его семья переехала в отель.

Руди знал эту историю, потому что был не единственный в труппе любитель выпить; иногда к нему присоединялся Генри, и они устраивались в теньке между трейлерами, или на заднем сиденье чьей-нибудь машины, или раскладывали складной столик за кабинетом Иеремии. Выпивали вместе и рассказывали всякие истории. Так, Генри услышал о выступлениях Руди в роли балаганного клоуна-гика [2] задолго до того, как Руди узнал вообще, что такое гик. Еще ребенком Руди откусывал головы ящерицам на потеху друзьям своего старшего брата, чтобы поразить их, но себе такими проделками друзей не приобрел. Услышал Генри и о том, как Руди внезапно начал стремительно расти – по дюйму в неделю (что ввысь, что вширь), и это продолжалось полгода, – как он этого стеснялся, и как в свои двадцать продолжал играть в футбол за школьную команду, и одна его громадная фигура наводила такой ужас на некоторых противников, что они отказывались выходить на поле. Ничто из этого не было правдой, а может, наоборот, все было. Генри ни в чем не был уверен. В голове крутилось столько всего, толпилось столько умерших. Пьяные байки на этих посиделках, которые временами становились шумными, как сами цирковые шоу, не знали ограничения в виде таких бессмысленных и скучных вещей, как факты.

И все же, возможно, отчасти это были расподобления: правда преподносилась как вымысел и потому о ней было проще рассказывать.

Однако Руди, похоже, верил Генри. По крайней мере хотел верить. Он слушал его: это было все, в чем Генри мог быть уверен. Был уверен, когда рассказывал, и был уверен сейчас, слушая, как Руди пересказывает его, Генри, историю, слово в слово, а затем оснащая ее такими подробностями, на какие, казалось, один настоящий автор истории способен. Например, «мир комнат» – это была собственная выдумка Руди, и его детали делали рассказ еще более достоверным; перед Генри не только оживал его давний рассказ, но и само то далекое время.

Ибо случилось так, что каждое слово истории, которую он рассказал Руди, было правдой – не в фактах, а в сути. Кое-какие подробности он обошел, некоторые обстоятельства опустил целиком, но то, о чем упомянул, было правдой. Отель. Сестра. Комнаты. Его семье пришлось переехать сюда. Когда-то они были богаты; потом отец все потерял, когда случился Крах. Как потеряли многие другие – почти никого он не пощадил, – но его семья особенно пострадала. Мать умирала. Говорили: чахотка, туберкулез, но Генри знал: все гораздо хуже. У нее отняли ее жизнь, жизнь среди роскошных нарядов, драгоценностей, светских приемов, изящных туфель и лент, – отняли будущее, – и красивая, как на картинке, жизнь ушла навсегда; никакой жизни не хватило бы вернуть то, что они потеряли. Они даже не могли позволить себе отправить ее лечиться в санаторий, но врач сказал, что от этого было бы мало пользы: слишком далеко зашла болезнь. Она умирала в доме, который у них вскоре отобрали.

Детям не позволили обнять ее. Генри и Ханна могли лишь смотреть на нее, стоя снаружи у окна ее спальни на первом этаже. Ханна была так мала, что Генри пришлось приподнять ее, чтобы она увидела маму. Стоя между двумя густыми кустами, они махали ей, и ветки царапали их маленькие, нежные руки, оставляя на них кровавые полоски. Мама махала им в ответ, пока хватило сил. Она на глазах у них превращалась в тень. Они видели, как жизнь уходит из нее, как дыхание становится все мучительней, видели следы засохшей крови по краям губ.

А потом однажды пришел доктор, увел мистера Уокера в другую комнату, и Генри каким-то образом понял, что доктор говорит отцу. Он вошел с Ханной в дом, оставил ее в коридоре у двери в мамину комнату.

«Стой здесь, – велел он ей. – Я вернусь через минуту».

Она ждала там, в коридоре, а потом не выдержала. Как Генри и знал, она открыла дверь и заглянула в комнату. Он кивнул ей, чтобы она не входила, наклонился к маме и поцеловал ее в щеку. «И один поцелуй за тебя», – сказал он Ханне и снова поцеловал маму.

Она умерла в тот же день. Неделю спустя банк взыскал с них по закладной. Вот так Генри, Ханна и мистер Уокер навсегда лишились своего красивого дома, и в истории их несчастий началась новая глава.

– Отец Генри устроился уборщиком в отеле, – продолжал Руди. – Человек, который носил бабочку и костюмы в полоску. Который старался учить своих детей говорить не «картошка», а «картофель». У которого руки были нежные, как вода, – теперь стал уборщиком. Неужели это навсегда? И не настанет момент, когда можно будет развалиться в просторном уютном кресле, задрать ноги, выпивка на столике рядом, и сказать: «Так вот ради чего были все эти страдания – чтобы оказаться здесь, в этом уютном кресле?» Да. Это было навсегда. Семья ютилась в комнатушке между кухней и прачечной.

Руди разобрал безудержный смех, когда он услышал это: между кухней и прачечной! Будто такое не могло быть правдой, будто эта подробность добавлена для пущего эффекта, чтобы сделать историю еще увлекательней. Но это была правда.

– Между кухней и прачечной, – тихо повторил Руди, с прищуром глядя в глаза Тарпа: мол, попробуй-ка придумать что-нибудь хуже этого.

Конечно, читалось во взгляде Руди, можно жить в лачуге с дырявой канализацией и с безродной собачонкой, тявкающей из-под крыльца, но тогда тебе по крайней мере лучше не заглядываться на сильных мира сего, живущих не в пример тебе, прогуливающихся в шикарных костюмах, с шикарными собаками на поводке, на тех, которые если и думают о тебе, то с ненавистью за твою бедность и за то, что ты напоминаешь им о существовании в мире людей, имеющих меньше или почти ничего.

– Черные времена? Еще бы! – сказал Руди. – В конце дня у их отца не оставалось сил на детей. Ни на что, и только сила воли не позволяла ему махнуть на все рукой, лечь и умереть. По нему они видели, что он по-прежнему верил в свою звезду, и никакие деньги, большие дома или уютные кресла были тут ни при чем. Речь шла о самой жизни и о том, чтобы продолжать бороться до смертного часа. Он все силы отдавал, чтобы наладить то, что не мог наладить. Он солгал, чтобы получить эту работу, сказав усачу – хозяину отеля: «Я всю свою сознательную жизнь работал со всяким инструментом. Я дока по части механики». Правда была в том, что он не знал, как забить гвоздь, какой стороной молотка это делается. Но зато теперь у него были крыша над головой и четыре стены. У детей – еда. И для этого он продавал по частям свое тело… Даже в таких условиях, даже при всем этом Генри и Ханна находили себе скромные развлечения, понимаете? Дети это умеют. Ребенок способен преобразить мир с помощью палочки. Генри утащил у отца ключи, и пострелята отправлялись на разведку в незанятые номера. Прыгали там на кроватях, слушали радио и играли в прожигателей жизни, каких предостаточно видели вокруг себя. Ханна изображала жену, Генри – мужа. «Дорогой, мы опоздаем, если ты не поторопишься», – кричала она из спальни. «Не могу найти запонки!» – откликался он. «Дурачок! – говорила она. – Да вот же они, здесь. Думаю, нас ждет изумительный вечер у Шнайдеров». И Генри отвечал: «Я тоже так думаю».

Изумительно, как Руди удалось все это запомнить, когда с тех пор дня не проходило, чтобы он не был пьян. Потому что Ханна именно так и говорила. «Изумительно» – было ее любимое словечко, и она употребляла его по всякому поводу. «Картошка изумительно вкусная!»; «Больше так не подкрадывайся ко мне – ты меня изумил!»; «Изумительно: пара из триста одиннадцатого номера съехала – и оставила мне на комоде немного денег!» Манерное словечко для девятилетней девочки. Единственное словечко такого рода, которому она вообще научилась.

– А еще в запасе всегда была старая добрая игра, как раз для их нового жилья, – прятки, – продолжал Руди. – Вот в один такой день, когда они играли в прятки, это и произошло – то, о чем я упоминал и что навсегда изменило Генри, сделало из него, с вашего позволения, человека, которого вы сегодня видите перед собой.

– Хватит, – сказал Генри. – Ни слова больше.

– Но я только начал, Генри. Я как раз перехожу к более веселой части истории. И знаю, что вам, ребята, интересно услышать ее. Ведь интересно?

Джейк оглянулся на дружков, но те стояли с каменными лицами.

– Мне интересно, – сказал он.

Руди кивнул, потрепал Генри по затылку.

– И если эти ребята собираются обидеть тебя, Генри, а, думаю, они могли бы, – Руди глянул на Корлисса, который кровожадно улыбнулся в ответ, – то им не мешает знать, на кого хотят поднять руку.

Намерение Руди было до боли ясно. Он надеялся заставить их увидеть в Генри нечто большее, чем просто ниггера. Человека. Человека со своей жизненной историей. Они не могли знать, что у Руди нет иного оружия против них, что он, пусть он такой громила (безволосая обезьяна, дочеловек, человекообразный Гаргантюа), не мог бы драться за свою жизнь. Силы оставляли его, если предстояло пострадать кому-то другому, кроме него. Они никогда не смогли бы причинить ему больших мучений, чем те, какие он уже испытывал, и в любом случае не стал бы мстить им. Иначе ему пришлось бы терпеть всю боль мира.

– Если правильно помню, это был номер семьсот два, – сказал Руди. Он, конечно, правильно помнил. – Генри думал, что комната пуста. Это было отличное место, чтобы спрятаться, – последняя комната на самом верхнем этаже. Судя по списку постояльцев, в который Генри заранее заглянул на стойке регистрации, пара из Висконсина, которая занимала его, съехала тем утром. Поэтому, открыв дверь и проскользнув в комнату, он поразился, увидев человека, который сидел в деревянном, с прямой спинкой кресле и смотрел на него.

Генри замер, извинился и попятился к двери. Но человек как будто поджидал его. Подчеркнуто спокойное выражение его лица ничуть не изменилось. «Пожалуйста, – сказал человек, – останься». Генри не знал, что ему делать. Они с Ханной всегда были так осторожны. Прежде с ними ничего подобного не случалось. «Пожалуйста», – повторил человек, и Генри – тогда всего-то десятилетний мальчишка, не осмеливавшийся возражать взрослому, – закрыл дверь. «Я хочу показать тебе кое-что, – сказал человек. – Думаю, тебе будет очень интересно. Подойди поближе».

Генри медленно сделал несколько шагов к человеку в кресле, который смотрел на него, не переставая улыбаться. Одет незнакомец был с особой элегантностью: пиджак и брюки глубокого черного цвета, белая сорочка и серебристый галстук, что было чересчур даже для отеля, тем более что было не похоже, что он куда-то приготовился идти, а одеваться к обеду было еще рано. У него были влажные густые волнистые черные волосы, а лицо такое молочно-белое и бледное, что даже годы спустя Генри говорил, что это был первый в полном смысле слова _белый _человек, какого он когда-либо видел. Потому что кожа у него была не загорелой, не с розоватым или легким оранжевым оттенком – а совершенно белой.

«Ближе», – сказал незнакомец, и, когда Генри медленно шагнул к нему, его глаза тихо засветились, словно внутри его зажгли запальную горелку, и от этих глаз, проницательной улыбки и холодного белого лица Генри стало буквально не по себе, и даже когда я сейчас рассказываю об этом, у меня кровь стынет в жилах. – Руди понизил голос. Хриплым полушепотом он сказал: – Потому что это был не человек. – Руди сделал паузу и прошептал: – Это был дьявол собственной персоной!

Теперь даже Тарп с Корлиссом слушали во все уши, так захватил их рассказ, – они находились _в той комнате _с юным Генри, в нескольких дюймах от человека, который, как оказалось, был вовсе не человек, но сам дьявол. Корлисс затаил дыхание, а когда выдохнул, слышно было, как прошелестело его: «Господи Всемогущий!» Он уже забыл, зачем он здесь. Руди заворожил всех троих; но только не Генри. Он пытался вспомнить, говорил ли он Руди об этом. И в каком варианте – одни голые факты или вариант чуточку более подробный, а значит, более правдивый. Должно быть, последний, потому что Руди рассказывал верно. Ни словом не погрешил.

– У дьявола, – продолжал Руди, – нет имени, так что он не представился. Генри просто знал, как и вы знали бы, если тоже, не дай бог, встретились с ним. Дьявол овладел им. Окутал своим черным светом. Генри не мог дышать, пока дьявол не позволил. Генри слышал, как стучит его сердце, словно сама комната стала его сердцем, словно его проглотили, вывернули наизнанку. Глаза дьявола загорелись красным светом, стали огромными, как туннели, в которые можно войти. И, словно повинуясь приказу, он вошел в них, в холодные и пылающие туннели, которые были глазами дьявола. В тот день дьявол обратил его. И внезапно наваждение кончилось. И так же внезапно тот человек исчез. Генри был один, когда Ханна открыла дверь и увидела его, стоящего перед пустым креслом. Она коснулась его плеча и сказала: «Тебе водить!» И он водил. Но ни тогда, ни потом не рассказал ей, каким он стал _водящим. _Не нашел слов.

Руди замолчал, скривился и громадными ручищами потер челюсть. Видно, зуб разболелся. Разинул рот, пошарил пальцами, нащупал наконец виновника боли и на глазах у всех выдрал зуб из челюсти и швырнул в сторону. Проглотил кровь.

– В тот день Генри стал магом. Не таким, каких мы привыкли видеть – мошенников, иллюзионистов, как-ни-следите-я-вас-надую и тому подобных. Генри стал _настоящим _магом. Ни о чем таком он не думал и не мечтал, но вот стал. Становимся ли когда-нибудь мы теми, кем мечтаем быть? Многие ли из нас могут взглянуть на себя и сказать: «Это то, именно то, как я всегда хотел, как всегда мечтал распорядиться дарованной мне жизнью»? Очень немногие. Думаю, мне в этом смысле повезло. Генри – не слишком.

Пока он не встретил дьявола, у него не было на свете другой родной души, кроме своей сестры. Мать умерла, дух отца – смят и отброшен, как лысый лист копирки, и Ханна осталась для него последней радостью в мире, которой он дорожил, которую оберегал. И тогда, и потом Генри любил ее больше всего на свете. Но теперь он был частью более могущественной силы. Магом по случаю. Потому что все, что ему нужно было сделать, – это подумать, произнести мысленно, и все, о чем бы он ни подумал, что бы ни сказал мысленно, тут же осуществлялось. Он мог буквально передвигать вещи силой мысли. За обедом солонка перелетала через стол ему в руку, и отец, слишком усталый, а вскоре и слишком пьяный, не замечал этого. Разбившаяся ваза стала целой. Он мог заставить карты раствориться в воздухе, а потом обнаружиться под столом, или у вас в волосах, или как бы у него под кожей. Ханна была в восторге. Не забывайте, ей было всего девять, и она не знала, что подобные вещи невозможны и что ее брат посредник дьявола. Его посредник, хотя сам и не дьявол. Однако ж посредник, потому как обладал могуществом, каким не может обладать ни один человек, не говоря уже о каком-то мальчишке.

А теперь самое время рассказать о первом выступлении Генри как мага. Это пришло в голову Ханне: чем-нибудь отвлечь отца от мрачных мыслей. Среди забытых постояльцами вещей она нашла старый цилиндр, а Генри завязал неуклюжим узлом скатерть вокруг шеи, так что получился как бы плащ. Ханна надела самое нарядное платье. И отыскала комнату, которая подходила для представления, но поскольку это было в выходные дни и отель был почти полон, то оставалась единственная свободная комната. Комната дьявола. Семьсот вторая. Генри сказал: «Нет. Нет. Поищем другую, – сказал он, – или подождем до понедельника, когда освободятся другие». Но Ханна настаивала, а он никогда не мог долго отказывать ей. Так что это была комната семьсот два.

Ханна и Генри взяли отца за руки и потащили наверх. «В чем дело? – громко вопрошал он. – Куда вы меня тащите?» Но Ханна только прижала палец к его губам и не отпускала, пока они взбирались по лестнице, с первого на самый верхний этаж, а там до комнаты в дальнем конце коридора, самой последней комнаты во всем отеле. Ханна уже собиралась открыть дверь, как Генри отстранил ее, сказав: «Я войду первый». Целая вечность прошла, пока он стоял, не дыша и боясь повернуть дверную ручку. Наконец открыл дверь и увидел, что комната пуста. Он вздохнул с облегчением. «И что дальше? – сердился отец. – У нас могут быть большие неприятности, вы это понимаете или мет?» Но Ханна не обращала внимания на его недовольство. Усадила его на край одной из узких кроватей и сказала: «Сейчас Генри будет изображать мага, а я буду его помощницей!» Отец сказал: «Мага? Это должно быть забавно». И устроился поудобней.

Генри начал с простых трюков из обычного арсенала цирковых фокусников. Только Генри никогда не учился им. Да ему это было и не нужно. Фокусы получались сами собой. Он протянул отцу колоду карт и заранее знал, какую тот вынет. «Изумительно, правда?» – спросила Ханна и отвесила поклон, словно сама угадала карту. Генри заставил ложку парить в воздухе, и отец, как ни вглядывался, не мог обнаружить нитей, на которых она якобы подвешена. Это его по-настоящему поразило. Ханна захлопала в ладоши. Генри извлек из цилиндра кролика, из рукава – голубя… И казалось, сам удивился. Он только произнес мысленно: «Кролик» – и тот появился. Потом: «Птица». Это было так легко и действительно, как говорила Ханна, изумительно. Они смотрели, как трепещущий белый комок пролетел над кроватью, как голубь бьется об оконное стекло. И в первый раз за последние годы их отец заулыбался. Ханна и Генри обменялись счастливыми взглядами – именно ради этого они и старались. Вдохновленная Ханна встала с гордым видом и храбро объявила: «А теперь самый магический, невероятный и изумительный номер. Невиданное и восхитительное зрелище для услаждения почтеннейшей публики. По мановению Неподражаемого Генри – моего брата – я исчезну!»

Это была идея Ханны. Такого они никогда не делали. Генри не хотел этого. Он никогда не отпускал от себя Ханну больше чем на несколько футов, не спускал с нее глаз и днем и ночью. Этот мальчишка ждал у двери ванной, пока она купалась. Она спала рядом с ним, и он мог дотянуться до нее рукой. Но он согласился, потому что она настаивала. Конечно, не было ничего более фантастического, чем такой номер, – сделать так, чтобы Ханна исчезла, а потом вновь появилась на том же самом месте и вновь предстала перед отцом. Грандиозный, великолепный финал. «Это будет нечто», – сказал отец, моргая. И конечно же, так оно и было.

Генри набросил Ханне на макушку простыню, и она стояла под ней не шевелясь. Она похожа была на статую, с которой сейчас снимут покрывало. Потом Генри подождал мгновение, чувствуя, как в нем начинает подниматься темная сила, ширится, перерастает, распирает его, пока не ощутил, что вот-вот взорвется. Наконец он мысленно произнес: «Исчезни!» – и для пущего эффекта взмахнул рукой над ее головой. «Вуаля!» – он действительно произнес «вуаля!» – и Ханна исчезла.

Пустая простыня невесомо упала на пол. Генри и отец обомлели и смотрели на нее в восторженном ужасе. Они не могли поверить, что Ханна и вправду исчезла. Но она исчезла. Отец встал и заглянул под простыню. Ее там не было. Он оглянулся на Генри. «Как это у тебя… – Слова замерли у него на губах. – Это было… Не могу поверить. Или в полу дыра?» Но в полу никакой дыры. «Тогда не знаю… Хоть убей, не могу понять, как вы это сделали. Господи помилуй!» И, качая головой, он вернулся на краешек кровати. «А теперь переходи ко второй части, где возвращаешь ее», – сказал он. «Да», – ответил Генри.

Они ждали. Генри еще раз сказал: «Да». Сейчас он возвратит ее. Но только он приготовился мысленно произнести нужное слово, как почувствовал себя странно… обыкновенным. Он чувствовал пустоту внутри, будто из него что-то вынули. «А теперь я возвращаю ее», – произнес он, но его голос потерял прежнюю силу и повелительность. Он перебирал в уме слова, которые прежде действовали в случае с картами, книгами, а однажды даже с маленьким столиком. «Вернись!» – мысленно велел он, но на сей раз не произошло ровно ничего. Простыня лежала на полу неподвижная, безжизненная. «Я жду!» – занервничал отец. Генри повторил свой призыв на сей раз вслух и во всю силу легких: «Вернись!»

Руди сделал паузу, глаза его были печальны и темны.

– Но она не вернулась, – сказал он. – Ни тогда, ни вообще. Потому что настоящий маг здесь – сам дьявол, и это был _его _трюк, _его _план, тот же самый, что всегда: похитить у человека все самое прекрасное на свете и сделать это так, что тот сам отдаст это ему. Вот что сделал Генри. В обмен на дар магии отдал сестру, самое дорогое, что было у него в жизни.

Руди взглянул на Генри, на его лицо, искаженное болью, и продолжил рассказ мягким, печальным голосом:

– С тех пор он ее не видел. Но дня не проходило, чтобы он не искал ее. – Руди посмотрел на троих приятелей так, будто глядя в глаза всем троим сразу. – Но однажды нашел он дьявола, юные мои друзья. Нашел – и убил его. Не с помощью магии, нет. Магия ему не потребовалась. Генри сделал это силой своего безмерного горя.

Руди замолчал. Прикрыл глаза, глубоко вздохнул и стоял, покачивая головой, – покачивая головой, словно он не рассказывал только что историю, а слушал, как, слово за слово, раскрываются темные тайны прошлого Генри. Но он знал, что его усилия были напрасны. Какое бы впечатление ни надеялся он произвести на этих парней – и вполне обоснованно: «В душе все мы одинаковы, разве не так, ребята?» – ему это не удалось. Одно проигранное сражение за другим, так уж ему на роду написано. Победы даже не существует, во всяком случае как чего-то продолжающегося; это просто что-то, случающееся между поражениями. Что бы Руди ни сделал доброе сегодня, назавтра оно сходило на нет. Он посмотрел на Генри, в его ясные, печальные зеленые глаза и понял, что ему не по силам спасти его, и, понимая это, он знал, что никогда не перестанет пытаться его спасти, потому что они друзья, а именно в этом состоит дружба – в том, чтобы пытаться.

Тарп закурил. Джейк зашмыгал носом и поспешил утереть его рукавом рубашки; вид у него был такой, будто он завяз в паутине какой-то важной мысли. Корлисс сплюнул, но не в виде комментария к тому, о чем только что узнал, просто он не мог без этого.

На аллее между ярмарочными аттракционами уже не было ни души. Все палатки закрыты и темны. Они слышали смех, но он звучал далеко, где-то за трейлерами. Всюду в таинственной тьме ночи была жизнь. Руди уже думал об Иоланде.

– Да, – раздался в тишине голос Тарпа. – Длинная была эта чертова история, я такой длинной еще не слыхал.

– И ему было всего десять, когда это случилось, – сказал Корлисс. – По его виду, нам нужно лет двадцать, чтоб его догнать. – Посмотрел на Руди. – А тебе сколько?

– Сколько есть, все мои, – вздохнул Руди.

Тарп зевнул в ладонь. Взглянул на Корлисса, на Джейка.

– Не знаю, как вы, но я что-то устал. Пожалуй, нора по домам. Еще есть время помолиться. Помолиться всегда есть время.

– И я так считаю, – согласился Корлисс.

Джейк заметно оживился. Вынул из кармана пенсовик, принялся его подкидывать, ловя в воздухе, и, приговаривая «орел» или «решка», с детским увлечением прихлопывал его другой ладонью. Генри каждый раз легко читал по его лицу, что выпало. Иногда Джейк угадывал, иногда нет.

– Идем, – подтолкнул Тарп Джейка.

Они повернулись и медленно направились прочь. Руди наконец отпустил Генри.

– Обошлось, – сказал Руди, кивнув и глядя им вслед.

– Да, Руди, обошлось. Отлично сработало. По крайней мере сегодня. Но насчет твоей истории должен тебе сказать…

– Что?

– Все было не совсем так.

Под утро, когда было еще темно, они вернулись. Напали на Генри, когда он выходил из трейлера, связали его же цепями и швырнули на заднее сиденье старого «флитлайна». Тарп сел за руль. Корлисс сел с Генри и по дороге сломал ему ребро. Джейк сидел впереди на пассажирском сиденье и был занят тем, что подбрасывал монетку и время от времени, почти неосознанно, шептал: «Орел, решка, орел», – пока они не остановились неведомо где, на коровьем пастбище, и Корлисс с Тарпом принялись избивать Генри, вымещая весь свой праведный гнев. Били, сменяя друг друга.

– Бог сказал вам сделать это? – удалось выговорить Генри уже сквозь кровь.

– Какой непостижимый сукин сын, а? – сказал Тарп.

Потом Корлисс своей ручищей сломал Генри руку. Тарп пнул в лицо грязным башмаком, низко наклонился над Генри и улыбнулся. Что удивительно, у Тарпа рот был полон зубов, их у него было даже больше, чем полагается. Они теснились, налезая один на другой, как толпа в автобусе.

– Откуда у тебя зеленые глаза? – крикнул он Генри. Но не стал ждать ответа. – Будь я проклят, если они у тебя не того же цвета, что у меня.

Тарп выпрямился. Он был все в том же воскресном костюме. Сейчас и костюм был в крови, и белая рубашка в брызгах крови, словно в красный горошек. Генри моргал, глядя на крапины, пытаясь понять, что это такое.

– Корлисс, – позвал Тарп приятеля, – напомни мне, сколько всего ниггеров мы прикончили?

Вопрос застал Корлисса врасплох.

– Сколько всего ниггеров? – переспросил он.

– Да, сколько ниггеров?

Корлисс принялся загибать пальцы, вздохнул. Начал считать снова.

– Кажется, семерых, не меньше. – Посмотрел на Тарпа, не ошибся ли.

– Я бы сказал, восемь, – поправил его Тарп. – Восемь, если считать ту собаку.

Корлисс нахмурился:

– Разве может собака быть ниггером?

– Если это собака ниггера, то может.

Такой подход не понравился Корлиссу.

– На взгляд не всегда разберешь, что собака – ниггер.

Джейк поднял глаза и покачал головой. Когда он заговорил, его голос звучал так тихо и неразборчиво, что дыхание было громче и отчетливее слов.

– Мы никогда никого не убивали, – проговорил он.

– Джейк! – презрительно прикрикнул Тарп. – Заткнись к черту!

Генри знал, чувствовал, что он изувечен. Скула разбита, левый глаз заплыл, а правый залит кровью. Все лицо распухло. Фрак (который он надел прямо перед тем, как они похитили его) погублен, фалды оторваны: ими ему связали руки, пока не нашли его коробку с цепями. Тарп обмотал его ими так туго, что они врезались в запястья, прижатые к груди, и не давали дышать. По счастью, он умел не дышать, мог жить почти совсем без воздуха; подготовка к повторению тяжелого трюка Гудини, который под водой освобождался от цепей, не раз помогала ему. Но никогда прежде у него не была сломана левая рука, треснуты ребра, а штаны мокры, как сейчас, – не от страха, просто от потребности помочиться, а сдерживаться, когда так давила цепь, не было никакой возможности. Так что он расслабился, и это был единственный момент облегчения с начала его испытания.

А было время, когда Генри вынес бы это. Случись подобное десять, пятнадцать, даже двадцать лет назад, этих подонков ждало бы самое страшное возмездие. Подумать о стае диких псов – вот все, что достаточно было бы сделать. Только подумать о стае диких псов, и они появились бы из глубины темного хвойного леса за спиной у них, с воем, горящими красными или желтыми глазами, чудовища, ненасытные и бессмертные, способные рвать человека на мелкие кусочки, не убивая его, пока он не взмолится о смерти. И Генри Уокер, Чернокожий Маг, удалился бы, целый и невредимый. Но не сейчас.

– Мы никого не убивали, – повторил Джейк.

Тарп тряхнул головой. Генри видел, что в этот момент он ненавидит своего брата.

– Я только задавил собаку. Притом случайно.

– Ну… – промямлил Тарп.

День быстро клонился к вечеру, тени становились длиннее деревьев. Пятна солнечного света желтили траву, и один луч нашел макушку Генри. Он старался впитать его тепло, вспомнить. Свет пробудил все его чувства; Генри чуть ли не ощущал его запах. Он подумал о Ханне, живущей на солнце, богине света; луна была бы для нее слишком холодна.

Джейк подошел к Генри. Достал из заднего кармана тряпку в масляных пятнах, опустился на колени и протянул руку, чтобы отереть кровь с глаза Генри.

– Не надо, – сказал Генри. – Не трогай. Пожалуйста!

Но Джейк не слушал его. Приложил тряпку к правому глазу и осторожно стер кровь под нижним веком. Потом протер весь глаз и, чуть сильней прижимая тряпку, в уголках. Генри дернулся, и Джейк убрал руку, прищурился, держа тряпку в нескольких дюймах от лица Генри. Осмотрел его глаз, потом внимательней кожу вокруг. Он будто видел Генри в первый раз, и на самом деле так оно и было. Взглянул на тряпку, красную от крови, снова потер щеку Генри, на сей раз еще крепче, так что Генри стало больно. Выпрямился и недоуменно смотрел на Генри и его лицо, ничего не понимая.

– Джейк любит оказывать помощь, – сказал Тарп и рассмеялся. – Знаешь эту историю, Корлисс? О птичке? Прошлым летом птичка попала в вентилятор на веранде, так он положил ее в коробку и ухаживал, пока та снова не смогла летать. Вылечил полностью. А потом ее сожрала кошка.

Корлисс заржал:

– Как… не помню слово. Есть для этого слово.

– Печально, – сказал Джейк, встал и отошел от Генри, не сводя с него глаз. – Это слово: «печально». – Потом повернулся к Тарпу. – Надо сматываться, – сказал он. – Мы уже достаточно натворили.

Но Тарп не поддался.

– Неплохая идея. Но у меня есть получше.

Он вытащил из кармана пиджака пистолет. Генри видел, как вместе с пистолетом выпал крест и упал в темную траву. Тарп этого не заметил. Его внимание сейчас было сосредоточено на пистолете. Он смотрел на него, словно впервые видел.

В глубине леса раздался крик совы.

Тем временем… Тем временем Иеремии и остальным пора было бы спохватиться, что Генри нигде не видно. Нельзя сказать, что на корабле «Китайского цирка Иеремии Мосгроува» царила суровая дисциплина. Проспать и появиться на несколько минут позже из своего единственного дома – сырого и покрытого плесенью трейлера со складной койкой, печуркой, фотографией женщины, которую, возможно, знал когда-то, фотографией, прикнопленной к стене в изголовье, над подушкой, где когда-то покоилась ее голова, – было делом обычным. Один, вне остального мира, который сказал бы тебе, кто ты есть, ты был никем, как все; только на публике ты становился другим, исключением из правила. Наслаждайся моментом, пока он длится. Кто выберет подобную жизнь? Да, есть дух товарищества, то тепло общности, которое приходит с осознанием, что ты не одинок в своем одиночестве. Но эти друзья, эти ненормальные бедолаги – кто б выбрал их, если б не необходимость? Но за пониманием этого, за презрением, которое они испытывают к остальному миру, живет мечта – о доме по соседству. Не каком-то там роскошном, а просто милом маленьком домике с двориком и хозяйкой, развешивающей постиранное белье на веревке за домом. Хозяйке, пекущей пироги и ухаживающей за желтыми цветами. Где все домики белые, на каждом телевизионная антенна, величиной с половину дома, раскачивается на гонтовой крыше, грозя упасть. Парочка ребятишек, конечно. Обзавестись всем этим, что всякий имеет, и жить, как другие живут. Это значит быть _нормальным. _А быть нормальным хорошо. Когда ты нормальный, люди улыбаются, спрашивают у тебя дорогу, дают тебе работу, ты женишься на их дочери. Так что, если задержишься еще на несколько минут в своем трейлере, единственном месте, где ты можешь по крайней мере помечтать о подобном мире, никто не станет возражать.

В конце концов они обнаружили бы, что он исчез. Руди мог сложить два и два и все сообразить, но это не имело значения. Не в данном случае. Они никогда не нашли бы его здесь, потому что даже не искали. Редко бывало, чтобы кто-нибудь покидал огороженную часть поля, где они выступали. Цирк был как маленький самодостаточный городок, замкнутая экосистема, где формы жизни, развиваясь, превращались в кошмары детских снов. Время от времени кто-нибудь уходил, исчезал. Обычно это был старый пьяница, который помогал ставить шатры и устраивать дорожки, выметал недоеденные пряники и сахарную вату. Очень редко это был один из циркачей. Недавно Агнес, Женщина-Аллигатор, вернулась домой во Флориду, чтобы ухаживать за матерью. Потом, месяц назад, они потеряли Бастера, глотателя огня, ушедшего в армию. Теперь вот Генри было нигде не найти. Ожидающий смерти, опутанный собственными цепями, он истекал кровью на коровьем пастбище.

– Пошли же, – сказал Джейк, увидев серебристый ствол, торчащий шестым пальцем руки брата. – Я имею в виду… проклятье, Тарп!

В голосе Джейка Генри уловил слезы; парень только сейчас понял, чем все может закончиться.

– Ты иди.

– Ты же не хочешь стрелять, Тарп. Говорю тебе.

Опережая мысль Генри, Тарп правой рукой, той, что с пистолетом, звонко ударил Джейка по лицу. Джейк отлетел к машине и уткнулся в капот, прижавшись к нему губами, словно целуя, и застыл в таком положении.

Тарп стоял над ним, тяжело дыша.

– Ты как та птичка, – сказал он. – Смотри, чтобы кошка тебя не сцапала.

Тарп трясущейся рукой поднял пистолет над головой и выстрелил. Грохот немного успокоил Генри, представлявшего, что это будет последний земной звук, который он услышит. Глаза его плыли в гаснущем свете неба. Ускользающем, как жизнь Генри, почти иссякшем.

– Такой случай нам больше никогда не подвернется, – сказал Тарп. Он повернулся к Генри и наставил на него пистолет. Но он стискивал рукоятку, не трогая курок. – Никогда. Посмотри на него. Посмотри на _них. _Они всегда были нашей собственностью. Как стол или стул. – Тарп сплюнул. – Теперь они могут выступать по телевизору и болтать что хотят. Быть врачами, дантистами… магами! Конца не видать. Это как поезд. Задавит тебя. Может, не в моей власти это изменить, но я хотел бы иметь право голоса. Хотел бы, чтобы учитывали мои чувства.

Корлисс бросил очередную карту в грязь под ногами. Глянул на часы:

– Я с тобой, Тарп. Убей его.

– Не делай этого! – сказал Джейк.

– Генри, Чернокожий Маг. Тьфу! Никакой он не маг.

Джейк рукавом рубашки вытер кровь с лица. Посмотрел на Генри. Генри повел головой: молчи. Но Джейк проигнорировал его знак.

– Может, он и не маг. Но он и не негр.

Тарп хохотнул, покачал головой.

– Ну ты даешь! – сказал он. – Гигант. О чем ты хотя бы? Последние остатки умишка потерял?

Джейк оторвался от машины и пошел к Генри. Тарп и Корлисс последовали за ним. В голове Генри пронеслось: «Ханна». Одно только слово: «Ханна!» – и он увидел ее в глубине темного хвойного леса, сияющую, какими бывают маленькие девочки и какой он видел ее последний раз двадцать три года назад: в голубом платье с изящными пуговичками из слоновой кости спереди, в черных туфельках и белых носочках. Она улыбалась и махала ему, и шпилькой для волос, спрятанной в рукаве, он открыл замок цепи и поднял руку, чтобы помахать ей в ответ. Тарп взвел пистолет и прицелился.

– Не двигайся! Еще одно движение, и стреляю!

Рука Генри замерла на взмахе, а Ханна смотрела на приближавшуюся к нему троицу. Он видел ее глаза, и видел, что она по-прежнему любит его. Но в них была и печаль, потому что она не могла ничего сделать для него, ни сейчас, ни впредь. Она была лишь той, какой была всегда: его, его прекрасной маленькой сестренкой.

Джейк опустился на колени и принялся тряпкой обтирать его лицо. Крохотное светлое пятнышко превратилось в огромное блекло-серое. Но Корлисс и Тарп не могли узнать лицо Генри: Джейк как будто стер с него весь цвет. Со щек, с носа, шеи. Под тонким черным слоем был другой человек, белый. Теперь Джейк был магом, превращающим одно в другое, совершающим невозможное, неправдоподобное, исключительное.

– Что это?! – вопросил Тарп, обращаясь в никуда.

– Магия, – проговорил Генри. – Единственная, какая у меня осталась.

Ханна пропала.

Тарп вырвал тряпку у Джейка и начал тереть лицо Генри, по порезам и ссадинам, тер все сильней и сильней, пока и под его рукой черное не стало белым.

Тарп выронил тряпку и отшатнулся, пораженный.

Корлисс тоже выпучил глаза.

– Ты можешь проделать такое с ними со всеми? – спросил он.

Их как столбняк поразил.

Тарп запустил пальцы в волосы и зажмурился.

– Ничего не понимаю!

Снова надолго повисла тишина.

Потом Корлисс заговорил:

– Помнишь, что рассказывал его приятель? О дьяволе? – Сделал шаг назад. – Похоже, его работа.

– Заткнись, Корлисс, – прикрикнул Тарп, но смотрел не на Корлисса, а на Генри. Генри смотрел на него. – Ты не ниггер, – проговорил Тарп. – И не маг. Тогда… кто ты, черт возьми?

На такой вопрос было множество ответов. Множество. Но все, как один, нелегкие, а Генри сейчас едва мог говорить.

– Это, – прошептал он так тихо и медленно, что Тарпу пришлось наклониться, чтобы расслышать, – может быть длинная история.

Тарп встал.

– Длинная история?! – Он затряс головой, закипая. Все смотрели на него, ожидая, что он вот-вот взорвется. Он взглянул на брата, прищурясь, клокоча, потом на Корлисса. – Еще одна чертова длинная история!

А потом случилось то, чего никто не ожидал: Тарп засмеялся. Он смеялся как сумасшедший. Следом засмеялся Корлисс, потому что смеялся Тарп. Потом и Джейк, потому что знал: сегодня наверняка никого не убьют. Но Генри, понявший, что не умрет, молчал. Он сидел и смотрел на что-то далекое. Ночь поднималась и опускалась над ним, как все темное в мире.

Таинственный пес

Со слов Джей-Джея Зазывалы

_21 МАЯ 1954 ГОДА_

Вот как это было.

_Леди и джентльмены! Мальчики и девочки! Лысеющие и синеволосые! Все бедолаги, лопухи и деревенщина темная, разини, отчаявшиеся и потерявшиеся в новом мире, который только что народился…_

Добро пожаловать! Вы пришли поглазеть на зрелище, отвлечься на несколько коротких мгновений, перенестись из этой тоскливой будничной действительности туда, где птицы выпархивают ниоткуда, где кролики живут в шляпах, где вам могут сказать не только то, что вы думаете, но и что еще только _собираетесь _подумать, и какую карту вытащите и почему, и сколько раз изменяли жене, – короче, чтобы вас удивил, даже потряс человек, который обладает могуществом, недоступным вашему ограниченному воображению.

Но вы сегодня не увидите его представления.

Потому что маг пропал. Исчез. Скорбь сжимает мое сердце, как, без сомнения, и ваше. Разрывает мне, всем вам душу, разрывает в клочья, когда мы узнаём, что этот драгоценный член нашей маленькой труппы, человек, с помощью которого вы надеялись на один-единственый вечер забыть о своих заботах и печалях, только чтобы суровая реаль-ность вашего печального и жалкого существования огромным железным молотом обрушилась вам на грудь когда-нибудь позже – о чем это я?… ах, да… – я просто откровенно огорчен, что его нет здесь, чтобы развлечь и порадовать вас.

Генри, Чернокожий Маг, пропал. Но почему и куда?

Если бы я знал ответ, я бы владел этим городом и всем, что в нем.

Предположений, конечно, много. Он нашел любовь, нашел Бога, нашел себя, нашел какие-то деньги! Или дело, как подозревают некоторые, в грандиозном новом трюке, который не удался? Не зря же маги используют толстых женщин и пожизненных холостяков для своих самых опасных номеров: если с ними случается что-то нехорошее, по ним редко кто плачет… Не судите меня за такие слова, вон даже толстуха сзади засмеялась. Но я отвлекся и – честно признаюсь – продолжу свое отвлечение. Боюсь, это все, что я умею, и все, что мне требуется уметь, – такая уж моя работа. Но я это делаю с упорством собаки, идущей по следу: так я нахожу то, к чему стремлюсь. И рад сообщить вам, я уже почти у цели.

Леди-букашки и джентаракашки! Сегодня вы станете свидетелями чего-то такого, на что прежде никогда не сподоблялось пестрое сборище уродов с изгоями, которое мы называем «Китайский цирк Иеремии Мосгроува».

Я собираюсь поведать вам правду.

Для начала несколько главнейших вещей, которые, думаю, вам следует знать.

Ни один из нас не является тем, кем представляется. Самый Сильный Человек Во Всем Мире? Слабак. Плачет по ночам, пока не уснет. Спайдерелла, Женщина-Паук, – фокус с зеркалами. (Нет такого существа, как паук с женской головой, особенно с такой хорошенькой, как головка Катрины, от которой я всегда малость теряю голову.) Вы спросите, а как же Агнес, Женщина-Аллигатор? У нее всего лишь очень неприятная кожная болезнь.

А теперь подхожу к Генри.

Схватитесь за руку соседа, каким бы он ни был непривлекательным, ибо от того, что я собираюсь сказать, у вас может случиться сильнейшее головокружение и глубокий обморок. Те из вас, у кого есть сердце в груди! Приготовьтесь, оно будет разбито. А те, у кого отсутствует воображение, – зачем вы вообще пришли сюда?

Слушайте мою новость: Генри, Чернокожий Маг, совсем не чернокожий.

Он белый.

Белый! Такой же белый, как вы или я.

Сделаю небольшую паузу, чтобы до вас дошло.

Не все об этом знают, даже у нас, в «Китайском цирке». Думаю, вы понимаете почему. Приходилось ли вам слыхать что-нибудь столь же скандальное за всю свою убогую жизнь? И за пределами цирковых сообществ минувших лет, в чьей смерти мы предвидим смерть этого нашего шоу уродов и всех уродов, которые создают его, я не знаю ни одного примера, когда бы происходило подобное. Подумайте. Зачем человек проделал над собой такое? Белый превратил себя в черного – в наши дни и в наш век? Это как если бы король пожелал стать нищим. Кэри Грант – прокаженным. Мерилин Монро – беззубым, угреватым шофером грузовика. Собака – трехногой, пожертвовав одну лапу науке. Это то же самое, ведь так?

Исключим худшее. То, во что трудно поверить. Но, как в случае со всякими необъяснимыми вещами, объяснение всегда находится, не так ли? Это я и собираюсь предложить вам сегодня вечером. Мы были друзья с ним. Возможно, лучшие друзья. Он бывал откровенен со мной, как ни с кем другим, когда мы сиживали с ним по ночам за бутылочкой красного. Я один могу все вам рассказать. Но рассказать только так, как он мне это рассказывал, его собственными словами, ничего не прибавляя от себя, и таким способом надеюсь представить его как живого – воссоздать, если угодно, – заставить появиться перед нами, каким мы однажды в действительности увидели его, но еще яснее, еще реальней, поскольку теперь он предстанет в свете правды.

А начнем мы с того момента, когда он был десятилетним мальчонкой, росшим без матери под темными тучами Великой депрессии. Когда те, кто прежде процветал, были вынуждены разве что не просить подаяния. Благородные – убирать за лошадьми ради того, чтобы получить пару башмаков. И мистер Уокер, преуспевающий финансист с собственной фирмой, опустился до работы обслугой в большом отеле. Маленькая сестренка Генри, Ханна, была единственным светлым пятном во всей его жизни – в буквальном смысле, потому что ее золотые волосы сияли даже ночью. Чего же не хватало в его жизни?

Почти всего. Почти всего, чего может не хватать. Но больше всего _чуда. Возможности._

_Магии. _Есть что-нибудь на свете, в чем мы нуждаемся больше? Я, например. Дня не проходит, чтобы я не представлял вам того или иного урода. Это я объявляю вам, где состоится шоу, а оно всегда проходит там, за стенами этого видавшего виды циркового шатра, за безвкусными картинами этих ошибок природы. Всегда одно и то же, никакого, в сущности, отличия от работы с-девяти-до-пяти, если не брать Иоланду, которая иногда встречает меня возле выгребной ямы за тем соснячком. Мы с ней разговариваем. По ее собственному признанию, она была с каждым мужчиной в ближайшей округе, кроме меня. Между нами ничего такого не было и никогда не будет. Мечта, а не женщина – смуглая цыганская красота и так далее, – и я не устоял. Странно, однако: оттого что я один не тронул ее, чувствую, мы с ней более близки, чем остальные. Словно мы женаты и ни с кем у нее нет такого. Это ли не магия? Для меня – магия.

Теперь представьте. Лето, 1931 год. Хотя каникулы начались только недавно, школа уже отошла в далекое воспоминание. Он и сестренка получили полную свободу гулять, совать всюду нос, делать что хочется. И в их распоряжении – отель «Фримонт». Представьте картину: грустный десятилетний мальчуган, играя в грандиозные, на множестве этажей, прятки, поворачивает ручку двери в номер, пустой, как он думает, и _обнаруживает там человека, _сидящего в кресле и смотрящего прямо на него, как будто поджидал его. На человеке черный костюм, галстук-бабочка и самые сияющие черные с белым туфли, какие Генри когда-нибудь видел. Человек улыбался, но кожа его была такой белой – белой как полотно, как снег, – что его зубы по сравнению с ней казались желтыми. Влажные волосы зачесаны назад. Рядом, на полочке торшера, тетрадь для записей и ручка, но страницы тетради совершенно чистые. В руке он небрежно вертел монету.

– Генри, – сказал он. – Какой приятный сюрприз!

– Вы… знаете, как меня зовут?

– Догадался, – ответил человек; улыбка застыла на его лице, будто не знала, куда ей деться. – Имена – забавная вещь. Мое имя, например, меняется каждый день.

– Меняется?

– Да. Вчера меня звали Хорейшо. Сегодня мое имя мистер Себастиан. Какое будет завтра? Как знать?! Возможно, Тобайес.

Генри кивнул, словно все понял. Но он был загипнотизирован. Подпал под чары этого человека в рекордно короткое время. Минуты не прошло.

– А где Ханна? – спросил мистер Себастиан.

Монета змейкой скользила меж его пальцев. Все имена он знал.

– Прячется.

– Ясно, – сказал мистер Себастиан. – И ты подумал, что она может быть здесь, так?

Генри снова кивнул, не сводя глаз с монеты:

– Как вы это делаете?

Улыбка мистера Себастиана как будто стала еще шире, тусклый огонь в глазах загорелся ярче.

– Да ты знаешь… Так же, как вот это.

И тут, в этот самый момент, в день первой же их встречи, мистер Себастиан сделал невероятное: он исчез. Генри мог бы поклясться. Несколько секунд кресло было просто креслом, пустым. Он смотрел на руки мистера Себастиана, и его руки тоже исчезли, и сам он весь. Генри едва успел оглядеть комнату, как он возник вновь, ровно на том же месте, сидящим в кресле, скрестив ноги и улыбаясь.

– Что это было? – спросил Генри.

– Это, – ответил мистер Себастиан, – была магия.

Той ночью, в темноте их крохотной комнатушки, которую полностью занимал их тонкий, как бумага, матрац, ни Ханна, ни Генри не могли уснуть. Их одежда, висевшая на веревке, протянутой через комнату, казалась толпой призраков. Они слышали, как бежит с бульканьем вода в голых металлических трубах, украшавших стены, когда очередной постоялец посещал туалет. Каждый знал, что другой не спит, лежит с широко открытыми глазами: они родились с разницей едва в год, и казалось, кусочек Генри остался в материнской утробе и стал частью Ханны, так явна была между ними связь. Они понимали друг друга с полувзгляда.

– Сегодня у меня кое-что случилось, – сказал Генри.

– И у меня! – прошептала Ханна, едва сдерживая желание завизжать. – И у меня тоже кое-что случилось. – Она придвинулась ближе, к самой воображаемой линии, разделявшей их на матраце. – Расскажи.

– Нет, ты первая.

– Ладно, – сказала она. – Я нашла собаку.

– Что значит, нашла собаку?

– В проходе за отелем, там был песик, и я нашла его.

– Что ты делала в проходе за отелем?

– Читала журналы.

– Журналы?

Она что-то достала из-под матраца и показала Генри. Это была глянцевая страница журнала. «Кьюнардер». [3] На ней был изображен дивный тропический остров, на пляже – красивая женщина рядом со статным мужчиной, смотрящие в бесконечную синеву моря, и над ними высоко в небе – биплан.

– Там много таких картинок, и на них разные места. Когда-нибудь я поеду туда.

– Мы, – сказал Генри.

– Что?

– Ты хотела сказать: «мы». Мы поедем туда когда-нибудь.

Но Ханна тогда ничего не ответила. Она просто смотрела на картинку.

– Я зашла за ту большую стену мусорных баков, просто посмотреть такие же картинки. Постояла, а потом что-то услышала. Оказалось, песик.

– Какой породы?

– Синей, – сказала она. – Вроде. Синий песик.

– Не бывает таких.

– А я нашла.

– Скорей, это он тебя нашел.

– После обеда я принесла ему ветчины.

Генри помолчал, раздумывая.

– Ветчины?

– Да.

– Не так уж много у нас ветчины, – сказал он.

– Я принесла ему свою долю. Не твою. Свою я на ужин не ела, вот и отнесла ему.

– Значит, собака поела сегодня лучше, чем ты.

– Наверно. Но это ничего.

Они помолчали, потом она отвернулась. Она понимала, что чувствует Генри. Для этого не нужно было быть его позднее родившейся половиной.

– Это мой песик, – сказала она, лежа спиной к нему. – Я буду кормить его чем хочу.

И Генри знал, что лучше с ней не спорить, потому что насколько она была его половиной, настолько же она была самостоятельной. Пусть кормит глупую собаку. Может хоть жить там и спать за мусорными баками, какое ему дело. Во всяком случае, так он говорил себе. А она уже перекатилась к самому краю матраца, дальше, чем всегда, и Генри чувствовал расстояние, их разделявшее, и знал, что, если было б куда, она откатилась бы еще дальше. Так это началось. Он заснул, не рассказав о мистере Себастиане, или Хорейшо, или Тобайесе, или как там его звали в тот день, и этот секрет был его единственным утешением.

На другой день Генри вернулся в семьсот вторую комнату, и снова без Ханны, которая, едва проснувшись, убежала, прихватив кусок хлеба для собаки. Мистер Себастиан – на взгляд Генри ему _подходило _быть каким-нибудь мистером Себастианом, поэтому он так называл его про себя, – сидел в том же кресле, в том же костюме, улыбаясь той же улыбкой. Но вместо монеты у него была колода карт с синей рубашкой, которые перелетали из одной его руки в другую, словно обладали собственным крохотным разумом, обученным понимать, что хочет от них мистер Себастиан, легко скользили друг за дружкой в воздухе, в стройном порядке, связанные магнетической силой, но вольные, как дымок.

Генри замер, потеряв дар речи. Это было похоже на то, как если бы он только что встретил свою первую настоящую любовь.

– Могу показать, как это делается, – сказал мистер Себастиан. – Если хочешь.

Генри медленно кивнул. Он хотел.

Я родом из Оклахомы. Отец был нефтепромышленник. Когда я был мальчишкой, мы жили в замке – в замке, который торчал среди прерий, как безумный мираж. У меня есть фотография, где я стою перед ним, маленький мальчик в коротких штанишках. Коротких штанишках! Волосы причесаны мокрой расческой, до сих пор так причесываюсь. Когда мне было двенадцать, отец все потерял; он был игроком, к тому же невезучим, а это катастрофическое сочетание. Мы оставили замок, а моя мать оставила нас, и мы жили в доме без лифта в Нормане, городишке в Оклахоме. Когда мне было четырнадцать, он все вернул – неутомимый труженик, блестящий ум, у меня даже появилась новая мама, – а когда мне стукнуло шестнадцать, он опять лишился всего, таким же образом.

Я устал от такой жизни. Неопределенности. Никогда не знаешь, будешь ты завтра богат или беден, жить в замке или в комнатушке над мясной лавкой, с матерью или без матери. И я сбежал. Запрыгнул на поезд, идущий из Омахи, и через год, за который не случилось ничего особо интересного, оказался здесь, разбирал да устанавливал шатер, пока мой предшественник не потерял голос, а потом и жизнь в пожаре сорок девятого года, и меня сунули на его место, стараться ради уродов. Я их люблю, конечно, и они меня любят. Все-таки они звезды. Как ни забавно. Таланты. Я слишком нормальный, чтобы быть здесь важной фигурой. Все, что я умею, это чесать языком. Что я, однако, понял, так это насколько мы с Генри похожи: кабы не мой папаша, меня бы вообще здесь не было.

За год, что они прожили в том отеле, Генри заметил, как огрубели отцовские руки. В порезах, синяках, мозолях, они выглядели больше как инструменты, которыми он работал. В прежнем доме отец, бывало, брал руку сына, когда он засыпал, убирал волосы со лба. Но теперь Генри больше не хотел, чтобы отец прикасался к нему, потому что его прикосновение больше не успокаивало: отец будто гладил его наждачной бумагой.

Но кроме этого, руки отца говорили об их тяжелой жизни. За обедом Генри уголком глаза наблюдал, как отец хватал вилку и нож: словно хотел раздавить их. Потом остервенело набрасывался на еду. Генри старался не осуждать его, но это старание лишь усугубляло его предубеждение. Потому что не подобало вести себя за столом так, как вел отец. Весь день он напряженно работал, приходил голодным, еды же было негусто, да и времени рассиживаться тоже. Но, как однажды сказала мама Генри: «Только потому, что ты оказался в другой стране, вовсе не обязательно одеваться, как местные жители». Генри помнил ее наставления: как нужно держать вилку и нож, как правильно сидеть, выпрямившись на стуле, как просить передать тебе масло, и с тех пор следовал им. Деликатно резал пищу, накалывал на серебряные зубцы вилки и неторопливо отправлял в рот, тщательно жевал, всегда считая про себя: раз, два, три, четыре, пять. И так далее. Как говорила мама: по Флетчеру. [4]

Ханна колебалась между ним и отцом. Зная, что чувствует брат, она не хотела разочаровывать его, но, с другой стороны, видела, что манеры Генри заставляют отца стыдиться себя, потому что внутри он понимал, насколько изменился. И она что есть силы пилила жесткий заветревшийся бифштекс, который присылали им с кухни отеля, но, когда замечала, что Генри наблюдает за ней, быстро вновь превращалась в воспитанную девочку, и так, стараясь порадовать каждого, не радовала никого. Она была мала, разрывалась между прежней и новой жизнью, между двумя близкими и любимыми людьми. Генри понимал это. И прощал ей. Она могла есть как ей нравилось.

Сегодня среди присланных с кухни остатков были овощной салат, четыре подсохшие горбушки хлеба и рыба под сливочным соусом в старинных оловянных тарелках, которой приготовили слишком много.

– Очень вкусно! – сказал отец с полным ртом.

Генри и Ханна согласно кивнули, потом Ханна вздохнула:

– Я наелась.

Она едва притронулась к еде. Генри пристально посмотрел на нее:

– Этого не может быть.

– Нет. Я наелась.

Отец улыбнулся и погладил Ханну по макушке. Она отклонила голову.

– Она же еще маленькая, Генри. Погляди на нее: ветер подует посильнее и унесет ее! Съест пару кусочков, уже и сыта. Можем разделить с тобой, что осталось. – И отец потянулся к ее тарелке.

– Нет! – воскликнула она. – Я хочу оставить на потом. Съем попозже. Просто сейчас больше не хочу.

– Когда? – спросил Генри.

– Позже.

– Я отсюда слышу, как у тебя в животе урчит, – сказал Генри; она умоляюще посмотрела на него. – Как собака урчит.

Она вышла из-за стола с тарелкой в руке, оглянулась: смотрит ли Генри на нее. Он смотрел. Тем не менее она унесла тарелку.

– Что происходит? – спросил отец.

Генри было подумал сказать правду – что Ханна относит свою еду бездомному псу, которого нашла в проходе за отелем, – но не смог выдать ее. Пока.

– Я просто беспокоюсь, что она мало ест, – сказал он. – Она может заболеть или еще что-нибудь.

Отец улыбнулся и взглянул на сына. Его серые глаза сияли любовью.

– Ты хороший брат. И хороший сын. Меня заботит, что это ты неважно питаешься. Ты растешь так быстро! Очень скоро меня перерастешь. Очень скоро…

Отец остановился на полуслове и пригляделся внимательней.

– Генри, что это?

Оглядывая своего растущего сына, он заметил что-то, торчащее из его кармана, и его глаза погасли.

– Это _сигареты?_

– Нет. Конечно нет, – успокоил его Генри.

– У нас нет денег на сигареты. Я бросил курить, когда наше положение изменилось, и не потому, что хотел бросить, а потому, что был вынужден. И ты ведь не собираешься…

– Это не сигареты, папа. Это карты.

– Карты?

Генри нехотя вынул из кармана колоду и положил на стол перед отцом. Хотя перед обедом он добрых полчаса провел, любуясь ими, он и сейчас думал, что никогда не видел ничего более восхитительного. Все восхищало в них: ярко-красная картонная пачка, надпись «Велосипед» – такая простая и такая красивая – на верхней крышке и рисунок на обороте, изображавший купидона верхом на велосипеде. Как забавно! Купидон на велике? Что это означает? Генри не имел представления, но это было не важно. Он был в восторге. В меру жесткая пачка содержала в себе столь многое. Пятьдесят две карты. Он уже начинал верить, хотя еще и не знал этого, что в них больше жизни, чем в реальности. Больше возможности. Магии.

– Что ж, – сказал отец, – наверно, я зря волновался. Это всего лишь карты.

Он протянул к ним руку, и Генри вздрогнул.

– Не…

– Что?

– Не испорть их.

В голосе Генри слышались повелительные и покровительственные нотки. Но отец улыбнулся:

– Как я могу испортить колоду карт? Они же бумажные, не хрустальные.

– Просто, пожалуйста, сперва вытри руки, ладно?

– Ну конечно, конечно. Мы же не хотим их запачкать? – Отец вытер руки о салфетку, прежде чем осторожно взять карты и рассмотреть их. – Похоже, новые.

– Да, новые.

– Купил их?

– Подарок.

Отец принялся разглядывать карты, очки у него соскользнули на кончик носа.

– Подарок? От кого-нибудь из постояльцев?

– Да, – ответил Генри. – Ты прав.

Отец покачал головой:

– Им самим приятно, когда они дарят что-нибудь менее удачливым, даже если это всего лишь карты. – Он рассмеялся. – А мы теперь именно такие, знаешь ли, менее удачливые. А они – более.

Генри подавил в себе желание возразить отцу. Хотя в знакомстве с мистером Себастианом не было ничего предосудительного, все равно, как казалось Генри, любая попытка что-то объяснить вызовет со стороны отца осуждение и запрет встречаться с постояльцем. Он даже Ханне ничего не сказал, потому что эти карты принадлежали только ему. С самого начала, как они переехали сюда, у него не было ничего, что принадлежало бы ему одному.

Отец продолжал разглядывать карты.

– Я когда-то поигрывал в карты, – сказал он. – Когда был… скажем так: давно это было. После работы мы расчищали стол и играли несколько партий. Ставка – медный пенни. Проигравший всегда очень злился. – Мистер Уокер улыбнулся. – Знаешь, карты имеют долгую историю. Точно не уверен, но, по-моему, короли на них не простые.

Тут Генри не удержался и выпалил:

– Червонный король символизирует Карла Великого, бубновый – Юлия Цезаря, король треф – Александра Македонского, а король пик – Давида, из Библии.

Отец с удивлением уставился на него поверх очков:

– Действительно?

– Да.

– Тебе хотя бы известно, кто все эти люди?

– Нет, – ответил Генри. – Но я узнаю.

– Я в этом уверен, сын.

Отец перевернул колоду и улыбнулся:

– Когда-то я любил тасовать. Один только звук чего стоит, особенно когда они новые, как эти. Хочешь послушать, как это получалось у твоего папы?

Генри потянулся за колодой, но отец быстро отдернул ее, инстинктивно, как собака – мозговую косточку. Таким он стал теперь – человеком, который что-то отбирает у собственного сына. Они замерли – Генри с вытянутой рукой, отец с отведенной в сторону – и скрестились взглядами. Но если взгляд Генри был холоден и тверд, то у отца – темен и печален.

– Ты… не хочешь послушать? – проговорил отец.

Проговорил, как смертельно раненый человек свои последние слова. _Не хочешь послушать? _И насколько сильно было в Генри это нежелание, настолько невыносимо было прозвучавшее в отцовском голосе – жалобном и обреченном: как грустно, когда собственный сын отказывает в такой малости.

– Что ты, конечно, – поспешил сказать Генри. – Я хочу послушать, как это у тебя получается. Просто я собирался сам распечатать для тебя колоду.

– Я умею это делать, – холодно улыбнулся отец. – Умел еще до того, как ты возник искрой в моих глазах.

– Что ты имеешь в виду?

– Только то, что я играл в карты задолго до того, как ты родился.

– Нет, что значит «искрой в моих глазах»?

– То, – сказал отец, – что одной прекрасной ночью я посмотрел на твою мать, упокой Господи ее душу, и мои глаза – понимаешь? – _блеснули, _и ее глаза блеснули в ответ, и мы решили родить малыша. Вот так ты появился на свет – ребенок, который когда-то был лишь искрой в моих глазах.

Генри подумал: вот бы увидеть, как искрятся глаза отца.

– Вы с мамой играли в карты?

– Не думаю, – мечтательно сказал отец. – Мы занимались многими вещами, но в карты никогда не играли. Она… твоя мать много времени проводила в саду. После тебя и Ханны она больше всего любила цветы.

– После меня, Ханны и тебя, – поправил Генри.

– Да, пожалуй, и меня она тоже любила – после гортензий.

Он засмеялся, Генри вместе с ним, и волшебство воспоминаний рассеялось. Они вновь вернулись к картам. Отец раз и другой надавил большим пальцем, пытаясь открыть крышку пачки. Генри не сводил глаз с его пальцев, казавшихся огромными и уродливыми рядом с глянцевым ярко-красным совершенством пачки. Отец встряхнул ее одной рукой и поймал в другую выскользнувшие карты. Несколько часов назад Генри сам открывал пачку в первый раз. «Это тебе», – сказал мистер Себастиан. Генри очень давно не получал какой-нибудь приятной безделицы, вещицы, ненужной с чисто практической точки зрения, но без какой жизнь бедна. Игрушку. «В маленьких коробочках прячутся важные вещи, – сказал мистер Себастиан. – А в этой особенной их целых пятьдесят две». Генри потерял /lap речи, только и мог пролепетать: «Спасибо!», но это тихое «спасибо», конечно, не выражало того, что он чувствовал. «В один недалекий день эти карты будут повиноваться любому твоему желанию, – продолжал мистер Себастиан. – Я покажу тебе, как это делать. Мы не можем предвидеть, как сложится наша жизнь, счастливо или трагично, но с помощью этих карт будущее будет полностью в твоих руках».

Сейчас карты были в руках отца. Он развернул их веером. Посмотрел на сына так, словно только что произошло что-то чудесное. Потом принялся тасовать, прикрыв глаза и прислушиваясь к четкому, рассыпчатому звуку. Это было-таки красиво. Похоже на рукоплескания публики.

– У меня получалось тасовать их в воздухе, – сказал отец, поднимая колоду над столом.

– Верю. Но мне нравится, как ты это делаешь на столе.

– Разреши мне попробовать. В воздухе…

– Папа, право, не…

Но было поздно. Отец поднял руку и начал трюк, но почти сразу карты перестали его слушаться, и, вместо того чтобы перемешаться и лечь точно одна на другую, все пятьдесят две прянули высоко в воздух, словно спасаясь, и разлетелись в разные стороны: на пол, на стол, на плиту. Одна опустилась на край отцовой тарелки; Генри увидел, как ее уголок окунулся в соус.

– Папа! – завопил Генри, хватая карту и вытирая ее о рубашку. Он осмотрел ее; кажется, в порядке. Потом в бешенстве кинулся собирать остальные. Свирепо взглянул на отца: – Ты… посмотри, что ты наделал! Нельзя мне было выпускать их из рук. Это моя вина… не надо было тебе позволять. Мне следовало знать, что все, к чему ты прикасаешься…

Но тут Генри остановился, зная, что дальше скажет такое, что непоправимо обидит отца.

– Генри, это всего лишь карты!

Эти слова еще больше разозлили Генри.

– Всего лишь карты, – повторил он. – Всего лишь карты?!

Он наклонился, поднял еще несколько. Он не глядел на отца. Снова повторил: «Всего лишь карты», пересчитывая те, которые достал из-под стула, стола, с холодильника, – карты были повсюду, усеивали холодный потрескавшийся линолеум, как опавшие листья. Но он собрал их и, вымыв после себя тарелку, ушел к себе и там снова и снова пересчитывал, пока не убедился, что спас все до одной.

Что напоминает мне день, когда мой отец нашел меня. Я стоял на ящике из-под яблок, потому что мою обычную подставку вредительски раздавил слон. Ночью прошел дождь, и земля превратилась в грязь, лужи повсюду, для ног просто беда. Помню, завел я свое обычное: «Леди и джентльмены! Мальчики и девочки! Лысеющие и синеволосые!» – и тут вижу в толпе его. Стоит позади, в черном костюме и при бабочке – кажется, тускло-оранжевой, – и я думаю (а сам продолжаю молоть языком): может, он все вернул? Может, снова разбогател? Рад за него, думаю себе. У него есть свой бизнес, в который, он надеется, я войду, а затем перейму – так сказать, возьму бразды правления в свои руки, – и вот стою я на яблочном ящике, деру глотку, словно в мире пожар: «Спайдерелла! Голова женщины, туловище тарантула-людоеда!» А он повернулся и ушел. И голова его скрылась в толпе. Так я в последний раз видел своего отца.

Пес, конечно, был вовсе не синий. Он был черный с головы до хвоста и, когда Генри в первый раз приблизился к нему, совершенно дикий. Настоящий рычун; шерсть, вздыбившаяся вдоль хребта, – как зазубренный нож. Генри замер на месте. Он боялся пошевелиться – двинуть пальцем или просто моргнуть, потому что, когда даже дышал, глухое рычание повышалось на полтона, словно предупреждая не делать этого. Вонь вокруг была невыносимая. Генри и пес стояли за рядом старых помятых мусорных баков, выстроившихся, как жестяные солдаты, вдоль стены, и враждебно смотрели друг на друга, словно лишь выжидали момент неминуемой схватки. Чтобы оттянуть его, Генри перестал дышать.

Он, конечно, не так представлял себе их встречу, потому что не такого песика ожидал увидеть. Он-то считал, что Ханна пожалела грязное, покорное, несчастное создание, которое тронуло ее детское сердце и чья жизнь зависела от ее объедков, существо, которое он мог бы прогнать, пригрозив палкой. Но это же было сущее чудовище, и он засомневался: не кормила ли Ханна его из страха за свою жизнь. Если так, то незачем ей вообще ходить сюда. «Фримонт» был во всех отношениях первоклассным отелем; всякая мысль о несовершенстве жизни покидала человека, едва он входил в его высокие золотые двери. Здесь же, на задворках, в глухом проулке, представала вся правда о нем. Сюда попадала его отработанная претенциозность. И все виды человеческих отходов тоже, физических и духовных. Зловоние стояло безбожное, будто что-то сдохло трижды или четырежды и было брошено гнить и разлагаться на невыносимой летней жаре. Вонь была такой густой и едкой, что он почти видел, как она поднимается клубами и окутывает баки.

Невозможно было представить Ханну в таком месте. Он никогда не видел ее иначе как само совершенство, идеал девочки, с такими светлыми волосами и такой белой кожей, что рядом с ней невозможно было помыслить никакую грязь. Этот проулок и она были несовместимы: темный и ужасный, чуть ли не зловещий, таким, наверно, мог быть угол ада.

Впервые в жизни он почувствовал, что не понимает ее.

Он не дышал уже минуту и держался из последних сил. Черный пес заметил это и ждал, когда он шевельнется, чтобы напасть. Его глаза покраснели и кровожадно смотрели на Генри, клыки сверкали, как зубья пилы; он все больше и больше походил на чудовище. Генри захотелось умереть, прежде чем пес убьет его.

И тут появилась Ханна.

– Генри, – сказала она.

Он не мог пошевелиться и не видел ее, пока она не оказалась рядом. На ней было линялое бледно-голубое платьице со сборчатыми рукавами, волосы заколоты маминой любимой черепаховой заколкой. Она была похожа на ангела. Она улыбнулась ему:

– Я могла бы предупредить тебя. Если бы ты спросил.

Потом повернулась и позвала пса.

– Джоан Кроуфорд! [5] – позвала она голосом, каким только и следует звать собак, ласковым и одновременно повелительным.

И Джоан Кроуфорд подошел, виляя хвостом, в одно мгновение переменившись непостижимым образом. Ханна почесала милую собачью голову, погладила по спине, только что свирепо щетинившей шерсть, которая теперь казалась мягкой, как пух.

– Ты зовешь его Джоан Кроуфорд?

Ханна кивнула. Генри глянул между собачьих задних ног:

– Но ведь это мальчик. Почему было не назвать его Блэки или еще как, дать нормальную собачью кличку?

– Мне нравится «Джоан Кроуфорд».

Джоан Кроуфорд зарычал и шагнул к Генри.

– Погладь его, – посоветовала Ханна.

– Вот еще! – Он не мог избавиться от страха, что перемена в собаке только кажущаяся.

– С животным легко подружиться, – сказала она, – если будешь добрым. – Она помолчала, подумала. – Думаю, с людьми то же самое. Если ты добрый с ними, и они будут добрыми с тобой.

Она посмотрела на него. Видя, что он по-прежнему не решается, взяла его за запястье и потянула к псу. Он пытался сопротивляться, но она оказалась неожиданно сильной и ткнула его рукой в пасть пса.

– Погладь его.

– Ханна! – воскликнул он, ожидая, что тот укусит его.

Но Джоан Кроуфорд лишь обнюхал его руку, а потом лизнул. Еще через секунду он был совсем ручной.

Ханна достала из кармана ветчину и протянула псу. Тот клацнул зубами и в три быстрых укуса расправился с угощением.

– Ты не можешь дальше так продолжать, – сказал Генри.

– Могу, раз мне хочется.

– Нам она самим нужна.

– Это моя ветчина, не твоя.

– Она нужна тебе, Ханна.

– Джоан Кроуфорд тоже нужно есть. Думаю, я поступаю как добрая девочка, оттого что делюсь с ним.

– Чересчур добрая.

– Как можно быть чересчур добрым?

– Ты такая, – сказал он. – Чересчур добрая.

Она покачала головой:

– Не беспокойся обо мне, Генри.

– Я должен заботиться о тебе.

– Нет, – улыбнулась она. – Ты не должен, Генри. Со мной все замечательно. Кстати, ты пришел сюда, чтобы прогнать его. Я права?

Пес внимательно смотрел на них: то на Ханну, то на Генри, словно не совсем улавливал суть разговора, только приблизительно. Солнце вырвалось из-за крыши огромного отеля и, как прожектор, осветило их, Генри, Ханну и пса, и мусорные баки мгновенно отозвались на его жар усилившейся вонью. Генри вновь перестал дышать.

Но Ханна ничего не замечала. Она потрепала Джоан Кроуфорд по голове своей маленькой ручкой, и пес потерся о ее ногу.

– Я научила его нескольким фокусам. Хочешь посмотреть?

Генри сказал, что хочет.

На другой день Генри отправился в семьсот второй номер, как вчера и как позавчера. Но на сей раз, впервые за то время, как они познакомились, – не очень долгое время, и все же это было впервые, – мистер Себастиан не улыбался. Генри знал, что это означает: мистер Себастиан занят делом. И лицо Генри тоже стало очень деловым.

– Присаживайся, Генри, – сказал он.

Генри присел. Мистер Себастиан держал в руке перьевую ручку, которую аккуратно положил рядом с тетрадью; страницы ее по-прежнему были чистыми. Потом погрузил взгляд в глаза Генри. Такого Генри еще не испытывал. Чувство было такое, будто мистер Себастиан проник в самую его глубь.

– Это будет началом, – сказал он. – Началом твоей жизни в качестве мага. Но, до того как мы приступим, ты должен дать клятву. Клятву мага. Ибо то, что я собираюсь тебе показать, – тайна для тех, кто не маг, и если ты расскажешь им…

Он сделал паузу, чтобы Генри представил себе последствия. И Генри представил самое страшное, что могло случиться: немедленную и внезапную смерть от огня, от воды, что он погребен в земле, в гробу, или оказался в лодке посреди моря, где его не могут найти, потерявшийся, мертвый, лишенный языка, онемевший навсегда.

– Согласен?

– Но я не маг, – сказал Генри.

Мистер Себастиан поднял и опустил бровь:

– Не маг? Не маг?! Ты больше маг, чем даже я. Об этом я и говорю. В тебе кроется особая сила, столь огромная, что ты не способен осознать ее – пока. Сверхъестественная сила, которая, обладай ею обычный смертный, представляла бы опасность. И если бы ты открыл ее в себе до того, как научился ее контролировать, – о, горе ничего не подозревающему миру! В конце концов маг неизбежно теряет силу творить чудеса. Я вот уже теряю. Но прежде чем она покинет меня окончательно, я должен передать ее другому. Видишь ли, Генри, долгие годы я искал ученика, кого-то с сильным характером и способного носить мантию потусторонней власти после того, как я уйду. Уверен, я нашел его – в тебе.

– Во мне?

Мистер Себастиан кивнул с суровым видом:

– Человек, давший такую клятву, считается магом и получает доступ в мир магии. Готов ли ты?

Генри даже не нужно было раздумывать, однако он притворился, что думает, так, на всякий случай. Потом кивнул.

Мистер Себастиан достал из нагрудного кармашка маленький ножичек:

– Протяни руку.

Генри посмотрел на ножик, на свою руку. Потом снова на ножик. И – призвав на помощь ту особую внутреннюю силу, которую мистер Себастиан обнаружил в нем, а сам он пока еще нет, – протянул руку, почти как вчера к пасти Джоан Кроуфорд. Джоан Кроуфорд лизнул ее, но мистер Себастиан быстро проколол кожу на указательном пальце Генри, так что потекла тонкая струйка крови и капнула на пол. Мистер Себастиан мгновение пронзительно смотрел на нее. Затем уколол собственный палец и, когда из крохотной ранки появилась кровь, прижал его к пальцу Генри, прикрыл глаза и заговорил.

– Как маг, – говорил мистер Себастиан, – клянусь никогда не выдавать секрет какой-либо иллюзии или хотя бы _говорить _о магии с теми, кто не обучен тайным искусствам и кто не давал, как дал я, клятвы мага. Клянусь _никогда _не открывать источника моей магии или называть имя мага, учившего меня, и не исполнять перед человеком, не являющимся магом, какой бы ни было трюк, предварительно не доведя его до совершенства; в противном случае я потеряю все обретенные знания и умения. Также клянусь не просто создавать иллюзию, но жить в ней, _казаться, _но не _быть, _ибо только таким образом мы можем полностью слиться с магическим миром. Теперь, когда кровь мага и его ученика стали одно, клянусь исполнять все это отныне и навсегда.

– Клянусь, – сказал Генри.

Себастиан открыл глаза:

– Тогда приступим.

Основой всего были карты. Это мистер Себастиан сказал после того, как Генри принес клятву. «Карты – основа всего». Откровенно говоря, Генри ожидал чего-то большего после клятвы на крови, после сурового выражения на лице мистера Себастиана. Но они сосредоточились исключительно на картах – «строительных блоках, из которых возводится все остальное», – сказал он. И вот Генри упражнялся постоянно, дошло даже до того, что он буквальным образом продолжал свои упражнения даже во сне: просыпался с картами в руках, по-прежнему отрабатывая приемы, показанные ему накануне днем. По большей части он упражнялся в ванной комнате, потому что, как ему ни хотелось, не мог продемонстрировать Ханне, каких успехов добился: Ханна не была магом, не приносила клятвы, так что приходилось скрываться даже от нее. Днем это не составляло проблемы, поскольку Ханна была с Джоан Кроуфорд, а отец на работе, но когда они возвращались, то беспрестанно колотили в дверь, недоумевая, что происходит, и Генри, маскируясь, издавал душераздирающие стоны и охи, спускал воду в туалете и выходил. «Может, тебе показаться врачу? – спросил отец. – Как ни придешь, ты всегда там». Генри ответил, что врач ему не нужен, что все прекрасно, однако отец недоверчиво посмотрел на него, подозревая, что он говорит неправду. Дело же было в том, что отец сам стремился туда: однажды в чулане, за стойкой для швабр, Генри обнаружил бутылку джина. Он и не догадывался, что отец пьет, но тот чуть ли не с вечера то и дело прикладывался к бутылке. Вот, значит, где он занимался этим: в уединении ванной. Яблочко от яблони…

Для каждого слейта, карточной манипуляции, у мистера Себастиана было свое название. «Монтанское укрытие». «Карпатская борьба». «Восстание в горах». «Освобождение Гудини». Их были дюжины, и, как в школе, Генри должен был запомнить их все до единого. Но это было несложно. И выполнить нетрудно. Тяжело было только постоянно упражняться, повторять, но учеба пришлась на тот момент в жизни Генри, когда талант свеж и восприимчив, он схватывал самые сложные приемы на лету и к концу дня уже мог безошибочно повторить их. Даже мистер Себастиан был изумлен. «Ты будешь по-настоящему великим, – говорил он Генри. – Неповторимым, даже лучше меня. И мир поймет, даже если ты не скажешь, что ты всему научился у меня, потому что больше нет никого, у кого ты мог бы этому научиться. Никого, кроме мистера Себастиана».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org