Автор : Бушнелл Кэндес
Название книги: Пятая авеню, дом один
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/bushnell-kendes/pyataya-avenyu-dom-odin

Кэндес Бушнелл

Пятая авеню, дом один

Посвящается Хизер Шрёдер

Пролог

Это была только роль в телесериале и только «двушка» в Нью-Йорке, но даже гораздо менее лакомые кусочки достаются с большим трудом, и даже в Лос-Анджелесе люди знают цену _pied-а-terre_ [1] на Манхэттене. А сценарий пришел в тот же день, что и бумаги о разводе.

Снимающий режиссер заклеймил бы такое совпадение как притянутое за уши и неправдоподобное, но Шиффер Даймонд обожала мистические стечения обстоятельств и знаки судьбы. Ей нравилось верить в детскую сказку, что все на свете происходит не без причин: карьеру киноактрисы она начала в ранней юности, и сказки, можно сказать, были ее хлебом. Шиффер Даймонд согласилась на роль, ради которой требовалось на полгода перебраться в Нью-Йорк, где у нее, как мы уже сказали, была «двушка» на Пятой авеню. Сначала Шиффер планировала пробыть там до окончания съемок и вернуться в собственный дом в Лос-Фелисе, но через два дня после того, как дала согласие на роль, в «Айви» она наткнулась на своего бывшего мужа, обедавшего с молодой женщиной. Экс-супруг Шиффер сидел за столиком в центре зала, упиваясь своим новым статусом руководителя сетевой корпорации, а к его спутнице официанты относились столь предупредительно, что сомнений не оставалось – это и есть его новая пассия. Про девицу говорили, что она концертирующая пианистка из знаменитой семьи, однако у нее был лощеный вид дорогой проститутки. Очередная банальнейшая связь. Впрочем, за двадцать пять лет пребывания в Голливуде Шиффер усвоила, что мужчины ничуть не возражают против стандартных джентльменских наборов, особенно в том, что имеет отношение к пенису. Именно в момент, когда отдала парковочный талон служащему «Айви», стоя в темных очках в ожидании машины, Шиффер Даймонд решила продать дом в Лос-Фелисе, забыть Лос-Анджелес и переселиться в свою «двушку» на Пятой авеню.

– Шиффер Даймонд будет играть в телесериале, – сказала Инид Мерль своему племяннику Филиппу Окленду.

– Значит, совсем отчаялась, бедняжка, – с наигранным трагизмом вздохнул Филипп.

В доме номер один на Пятой авеню тетушка и племянник занимали две лучшие (после люксового триплекса [2] наверху) квартиры на тринадцатом этаже, со смежными балконами, разделенными прелестной белой решеткой. Именно через эту решетку Инид сейчас и разговаривала с Филиппом.

– Роль, судя по всему, очень хорошая, – возразила Инид, сверившись с листком, который держала в руке. – Она будет играть настоятельницу монастыря, которая оставляет церковь, чтобы стать главным редактором журнала для подростков.

– Поразительно правдоподобный сюжет, – сказал Филипп с сарказмом, с каким неизменно относился к голливудской кинопродукции.

– Ну, не менее убедительный, чем фильм о гигантской рептилии, которая терроризирует Нью-Йорк. Как бы я хотела, чтобы ты забросил свои сценарии и вернулся к серьезной литературе...

– Не могу, – улыбнулся Филипп. – Я в безвыходной ситуации.

– Сериал основан на реальных событиях, – продолжала Инид. – Прототип главной героини – некая Сандра Майлс, сменившая келью настоятельницы монастыря на кабинет главного редактора молодежного журнала. Такой случай действительно имел место в семидесятые годы. Я приглашала Сандру Майлс на обед раз или два. Совершенно жалкая особа – переживала, что муж гуляет. Ну конечно, столько лет оставаться девственницей – где ж набраться опыта? Что она в постели умеет? Ладно, – сменила тему Инид, – сериал будет сниматься в Нью-Йорке.

– Угу, – ответил Филипп.

– Значит, мы снова будем встречаться с ней в подъезде, – сказала Инид.

– С кем? – с деланным безразличием переспросил Филипп. – С Сандрой Майлс?

– С Шиффер Даймонд. Сандра Майлс давно уехала из Нью-Йорка. Может, ее и в живых уже нет.

– А вдруг она поселится в гостинице? – предположил Филипп, имея в виду Шиффер Даймонд.

– С какой это стати при наличии собственной квартиры? – пожала плечами Инид.

Когда тетушка удалилась к себе, Филипп еще немного постоял, глядя вниз, на парк на Вашингтон-сквер, на который открывался великолепный вид с террасы. Парк, по-июльски зеленый и пышный, еще не ведал о приближении августовской жары и засухи, но вместо зеленой листвы Филипп видел пирс острова Каталины – он мысленно перенесся на двадцать пять лет назад.

– Ага, значит, это ты то самое юное дарование? – спросила Шиффер Даймонд, незаметно подойдя сзади.

– Что? – удивленно обернулся он.

– Мне сказали, ты автор сценария этого паршивого фильма!

– Если, по-вашему, он такой паршивый... – сразу ощетинился он.

– То что тогда, юноша? – невинно спросила она.

– Зачем же вы в нем снимаетесь?

– А фильмы вообще паршивые по определению. Кино – это не искусство. Просто деньги нужны всем, даже гениям.

– Я пишу сценарии не ради денег, – сказал он.

– А ради чего?

– Чтобы знакомиться с девушками вроде вас, – осмелев, заявил Филипп.

Шиффер Даймонд засмеялась – белоснежные зубы блеснули на загорелом лице. Она стояла перед Оклендом босиком, в белых джинсах, темно-синей футболке и явно была без лифчика.

– Хорошо сказал, юноша, – одобрила она, повернувшись уходить.

– Подождите, – сказал он. – А вы правда думаете, что фильм плохой?

– А сам ты как считаешь? – ответила она вопросом. – Говорят, нельзя судить о таланте мужчины, пока не переспишь с ним.

– Вы планируете со мной переспать? – Окленд шутливо вытаращил глаза.

– Я никогда ничего не планирую. Предпочитаю естественный ход событий. Так гораздо интереснее жить, не знал? – С этими словами Шиффер ушла готовиться к съемкам очередного эпизода.

От воспоминаний Филиппа отвлек голос Инид.

– Я только что говорила с Роберто, – сообщила она, имея в виду швейцара. – Шиффер Даймонд возвращается сегодня. На неделе в ее квартире побывала приходящая уборщица и все подготовила. Роберто утверждает, будто Шиффер переезжает насовсем. Неужели тебе не интересно?

– Безумно, – холодно сказал Филипп.

– Интересно, каким ей покажется Нью-Йорк, – мечтательно протянула Инид. – После стольких лет...

– Точно таким же, тетушка, – перебил Филипп. – Нью-Йорк не меняется. Персонажи другие – пьеса та же.

В середине дня Инид Мерль, правившая почти готовую статью для ежедневной колонки светских сплетен, которую вела уже полвека, вздрогнула от громкого стука: резкий порыв ветра захлопнул балконную дверь. Подойдя, чтобы открыть ее, Инид увидела, как потемнело на улице, и вышла на террасу. Небо над Гудзоном почти целиком заслонила подсвеченная желтым грозовая туча, напоминавшая гигантскую гору, которую стремительно несло на город. Странно, удивилась Инид, а ведь не парило, как обычно перед грозой. На террасе этажом выше она заметила соседку, миссис Луизу Хотон, в старой соломенной шляпе, перчатках и с садовыми ножницами. За последние пять лет почтенная миссис Хотон, чей возраст приближался к ста годам, сильно сдала и почти все время посвящала уходу за любимыми розами, неоднократно удостоенными высших наград на разнообразных выставках.

– Здравствуйте! – крикнула Инид (миссис Хотон была глуховата). – Кажется, надвигается сильная гроза.

– Спасибо, милая, – снисходительно обронила миссис Хотон, словно королева своей подданной. Инид покоробил бы покровительственный тон, не будь это стандартным ответом престарелой дамы любому из соседей.

– Не лучше ли вам вернуться в дом? – прокричала Инид. Несмотря на старомодные манеры миссис Хотон, которые не все понимали, Инид любила старую леди, ведь они прожили рядом больше шестидесяти лет.

– Спасибо, милая, – снова проскрипела миссис Хотон и, наверное, действительно ушла бы к себе, но ее внимание отвлекла стая голубей, резко взлетевших над парком. В следующую секунду небо стало черным и первые капли размером с хорошие зерна забарабанили по Пятой авеню, сразу перейдя в сплошной ливень. Инид бегом кинулась под крышу и уже не видела, как миссис Хотон, спасаясь от дождя, поковыляла к себе на высохших старческих ногах. Под сильными порывами ветра не выдержали крепления розовой шпалеры, которая вылетела из рамы и ударила элегантную старую леди под колени. Не удержавшись на ногах, Луиза Хотон упала на бок, сломала хрупкую бедренную кость и окончательно лишилась способности сдвинуться с места. Несколько минут она лежала под проливным дождем, пока одна из горничных, не обнаружив хозяйку в огромной, в семь тысяч квадратных футов, квартире, не догадалась выглянуть на террасу и нашла миссис Хотон под розовой шпалерой.

В то же время по Пятой авеню медленно ехал маленький кортеж из двух лимузинов-таункаров. Напротив дома номер один кортеж остановился, водители выбрались на тротуар и, сгорбившись под дождем и сыпля указаниями и проклятиями, начали вытаскивать багаж. Первым извлекли старомодный пароходный кофр от Louis Vuitton, который под силу было поднять только двум крепким мужчинам. Швейцар Роберто сразу вышел из подъезда, но остановился под навесом и вызвал помощь. Из подвала поднялся носильщик – он катил перед собой большую багажную тележку. Водители ухнули кофр в тележку, а сверху один за другим навалили остальные чемоданы.

Сильный порыв ветра вырвал из рук какого-то клерка зонт, и он понесся по тротуару, вывернутый и растопыренный, как ведьмина метла, пока не наткнулся на колесо сверкающего черного универсала, подкатившего к подъезду. Рассмотрев, кто сидит на заднем сиденье, Роберто решился бросить вызов непогоде. Подняв большой, зеленый с белым, зонт, он замахал им как мечом, спеша из-под навеса навстречу автомобилю. Добежав до внедорожника, он предусмотрительно развернул купол зонта против ветра, чтобы защитить от дождя выходящего пассажира.

Из машины показалась цвета морской волны парчовая туфелька на невысоком остром каблуке, за ней другая, потом идеальные ноги, любовно обтянутые узкими белыми джинсами, кисть руки с тонкими элегантными пальцами художника (средний украшало кольцо с большим аквамарином), и наконец Шиффер Даймонд предстала во всей своей красе. Она совершенно не изменилась, отметил Роберто, почтительно предложив руку, чтобы помочь актрисе выйти.

– Привет, Роберто, – поздоровалась актриса так просто, словно с момента их последней встречи прошло две недели, а не двадцать лет. – Дерьмо погодка, да?

Акт первый

Глава 1

Билли Личфилд проходил мимо дома номер один по Пятой авеню минимум дважды в день. Когда-то он держал пшеничного терьера – подарок миссис Хотон, выращивавшей мягкошерстных пшеничников в своем гудзонском поместье. Собаке требовались две прогулки в день на собачьей площадке в парке, и Билли, который жил в начале Пятой авеню, взял в привычку проходить мимо дома номер один, сделав это частью дневного ритуала. Это было одно из его любимых исторических зданий – бледно-серого камня роскошный дом в стиле ар-деко. Считая себя представителем тысячелетия, Билли Личфилд тем не менее оставался завсегдатаем литературного кафе и не уставал восхищаться этим роскошным небоскребом. «Не важно, какой у тебя дом, главное – район приличный», – говорил он себе, но никак не мог побороть желание поселиться именно в доме номер один по Пятой авеню. Он страстно мечтал об этом тридцать пять лет, но пока ничего не получалось.

Однажды Билли решил, что мечта умерла или как минимум утратила актуальность: это было сразу после одиннадцатого сентября, когда цинизм и внутренняя пустота, пропитывавшие и отравлявшие жизнь Нью-Йорка, вдруг показались всем излишне жестокими, и сразу стало вульгарным желать чего-то иного, нежели мира во всем мире. Однако прошло шесть лет; Нью-Йорк, словно скаковую лошадь, нельзя удержать на месте или переделать. Пока большинство жителей скорбели о погибших, тайное общество банкиров колдовало над гигантским денежным котлом, заваривая, помешивая, добавляя молодой напор и компьютерные технологии, – и, вуаля, возник целый класс до неприличия богатых американцев, обладателей «нового» капитала. Возможно, для Америки это было плохо, зато хорошо для Билли. Объявив себя анахронизмом, лишенным необходимых в глазах обывателя аксессуаров (включая постоянную работу), Билли исполнял обязанности администратора при очень богатых и успешных людях, сводя их с дизайнерами интерьера, арт-дилерами, клубными импресарио и членами различных комитетов – от домовых до культурного наследия. В дополнение к энциклопедической эрудиции в сфере искусства и предметов старины Билли отлично разбирался в самолетах и яхтах, водил знакомство с их владельцами, мог с лету назвать десяток мест престижного отдыха и знал, в какие рестораны следует ходить.

Впрочем, своих денег у Билли было очень мало. Обладая утонченной натурой аристократа, он был снобом и зарабатывать считал ниже своего достоинства. Билли с упоением вращался среди богатых и знаменитых, блистал остроумием на званых обедах и домашних вечеринках, советовал, что говорить и как лучше тратить деньги, но сам предпочитал не марать руки в погоне за презренным металлом.

Несмотря на огромное желание жить в доме номер один по Пятой авеню, Билли не смог заставить себя заключить пакт с дьяволом и променять душу на кругленькое состояние. Поэтому он довольствовался жильем, за которое стабильно платил тысячу сто зеленых в месяц. Личфилд часто напоминал себе, что человеку в принципе не так уж нужны деньги, если у него есть друзья, богатые, как Крёз.

С прогулки Билли обычно возвращался в прекрасном расположении духа, но в то июльское утро свежий утренний воздух принес дурные вести. Присев в парке на скамейку со свежим номером The New York Times, Билли узнал, что его любимая миссис Хотон скончалась минувшей ночью. Три дня назад во время грозы ее оставили под дождем на какие-то десять минут, но этого оказалось достаточно: молниеносная пневмония за считанные часы поставила точку в долгой жизни почтенной леди. Смерть Луизы Хотон стала неожиданностью для многих в Нью-Йорке. Билли отчасти утешило, что некролог напечатали на первой странице Times: выходит, один-два редактора еще чтили традиции ушедшей эпохи, когда искусство значило больше, чем деньги, а участвовать в общественной жизни считалось важнее, чем хвастаться своим богатством, как ребенок игрушками.

Занятый мыслями о миссис Хотон, Билли спохватился, лишь когда ноги сами привели его к внушительному фасаду одного из первых жилых небоскребов Нью-Йорка. Много лет этот дом был неофициальным клубом талантливейших художников, писателей, композиторов, дирижеров, актеров, режиссеров – словом, носителей творческой энергии, бурлящей в жилах Нью-Йорка. Не будучи, строго говоря, человеком искусства, миссис Хотон, жившая здесь с 1947 года, стала крупнейшей патронессой и основательницей различных фондов. Она жертвовала миллионы большим и малым учреждениям, имеющим отношение к искусству. Кое-кто даже называл ее святой.

Папарацци, видимо, решили, что снимок дома, где жила миссис Хотон, можно выгодно продать, и сгрудились у входа. Билли разглядывал группку небритых фотографов в растянутых футболках и старых джинсах, чувствуя себя оскорбленным в лучших чувствах. Все приличные люди уже на том свете, мрачно подумал он.

Но тут же, как у всякого истинного ньюйоркца, мысли Личфилда перескочили на недвижимость. Кому достанется роскошная квартира миссис Хотон? Ее детям за семьдесят, внуки продадут триплекс и с удовольствием возьмут наличные, ибо успели промотать большую часть дедовского состояния, которое, как большинство нью-йоркских фамильных капиталов, оказалось не столь внушительным, как бывало в семидесятые и восьмидесятые годы прошлого века. Тридцать лет назад за миллион долларов можно было купить практически все, что угодно, а сейчас этой суммы едва хватает по-человечески отпраздновать день рождения.

«Как изменился Нью-Йорк!» – сокрушенно подумал Билли.

– Деньги тянутся к искусству, – любила повторять миссис Хотон. – Деньги алчут того, чего нельзя купить, – исключительного качества и истинного таланта. Помни, без таланта денег не сделаешь, но еще больший талант нужен, чтобы тратить их с умом. Вот почему ты всегда будешь иметь хлеб с маслом, Билли.

Но кто же купит жилье покойной миссис Хотон? В ее царстве цветастого мебельного ситца ремонта не было лет двадцать, но, по сути дела, на продажу выставлялась настоящая жемчужина – одна из самых просторных квартир на Манхэттене, прекрасный триплекс, построенный когда-то для себя владельцем этого небоскреба, прежде отеля. Луиза Хотон обитала в настоящем дворце с двадцатифутовыми потолками, бальным залом с мраморным камином и открытыми террасами, опоясывающими все три этажа.

Билли всей душой надеялся, что в триплекс въедут не какие-нибудь Брюэры [3], хотя понимал: надежды на это мало. Несмотря на аляповатый ситчик, квартира стоила по меньшей мере двадцать миллионов; кто может позволить себе такую роскошь, кроме топ-менеджеров хеджевых фондов, расплодившихся, как поганки после дождя? Если поразмыслить, Брюэры еще не самый плохой вариант. По крайней мере Конни Брюэр, бывшая балерина, хорошая приятельница Билли. Брюэры жили далеко от центра, но у них был огромный новый дом в районе Хэмптонс, куда Билли пригласили на выходные. Он решил рассказать Конни об освободившейся квартире и намекнуть, что у него есть выход на председательшу домового комитета, на редкость неприятную особу по имени Минди Гуч. Билли знал ее лет двадцать – они познакомились на вечеринке в середине восьмидесятых. Тогда выпускница Смитовского колледжа Минди носила фамилию Уэлч. Полная кипучей энергии, она не сомневалась, что станет видной фигурой издательского бизнеса. В начале девяностых Минди приступила к реализации своих грандиозных планов – обручилась с Джеймсом Гучем, получившим премию за достижения в области журналистики. Ей казалось, что они обязательно станут самым влиятельным и состоятельным тандемом в городе. Но все гладко было только на бумаге: Минди и Джеймс постепенно превратились в заурядную супружескую пару среднего возраста из среднего класса с претензией на творчество, а денег у них не хватало даже на то, чтобы выкупить квартиру. Билли часто гадал, как Гучи вообще попали в дом номер один на Пятой авеню: неожиданная трагическая кончина кого-то из родственников, не иначе.

Он постоял еще несколько секунд, соображая, чего ждут фотографы. Миссис Хотон скончалась в больнице, стало быть, ее родственники здесь не появятся. Не будет даже выноса тела в черном пластиковом мешке, как порой происходит в домах, где проживает много стариков. И тут из подъезда вышла Минди Гуч собственной персоной, в джинсах и ворсистых шлепках, которые года три назад модно было носить как уличные туфли. Минди закрывала лицо подростка лет тринадцати, шедшего с ней рядом, словно опасаясь за его безопасность. Однако в презрительной, как показалось Билли, тишине не прозвучало ни единого щелчка фотоаппарата.

– Это в связи с чем? – кивнула она на папарацци, приблизившись к Билли.

– Думаю, в связи с миссис Хотон.

– Наконец-то преставилась, слава Богу, – буркнула Минди Гуч.

– Ну, если вам хочется сформулировать так...

– А как еще прикажете формулировать? – спросила Минди.

– Без слова «наконец-то», – ответил Билли. – Это не по-человечески.

– Мам... – начал мальчик.

– Мой сын Сэм, – церемонно представила его Минди.

– Привет, Сэм. – Билли пожал руку отпрыску семейства Гуч. Мальчик оказался на удивление симпатичным, с копной светлых волос и темными глазами. – Я и не знал, что у вас есть ребенок.

– Уже тринадцать лет как есть, – желчно сказала Минди.

Сэм вывернулся из цепких материнских объятий.

– А поцеловать маму на прощание? – потребовала она.

– Я же вернусь через сорок восемь часов! – запротестовал парнишка.

– Всякое может случиться. Может, меня автобус собьет, и ты до конца жизни будешь себя корить, что отказался поцеловать мать перед отъездом на уик-энд!

– Мам, прекрати! – поморщился Сэм, но послушно поцеловал родительницу в щеку.

Минди смотрела ему вслед, пока он перебегал улицу.

– Переходный возраст, – пожаловалась она Билли. – Мама больше не нужна, и это ужасно.

Билли счел за благо кивнуть. Минди принадлежала к особой категории агрессивных нью-йоркских дам, напоминавших туго скрученную веревку – никогда не знаешь, когда она раскрутится и огреет тебя концом. Эта веревочка, часто думал Билли, способна закрутить торнадо.

– Как я вас понимаю... – вздохнул он.

– Да? – Она подняла на него подозрительно блестящие глаза.

Какие у нее странные, остекленевшие les yeux [4], подумал Билли, не иначе чего-нибудь наглоталась. Но в следующую секунду лицо Минди приняло обычное выражение, и она повторила:

– Стало быть, миссис Хотон наконец-то преставилась.

– Да, – с некоторым облегчением ответил он. – Разве вы не читали в газетах?

– Что-то было утром. – Глаза Минди сузились. – Значит, сюда слетятся все, кто ищет квартиру.

– И в первую очередь богатенькие владельцы хеджевых фондов.

– Ненавижу этих кровососов. – Минди передернуло. – А вы? – Не дожидаясь ответа и не попрощавшись, она резко повернулась и зашагала по улице прочь.

Билли только головой покачал и не спеша побрел домой.

Минди зашла в продуктовый магазин на углу. Когда она вернулась, фотографы по-прежнему маялись на тротуаре перед входом. Снова увидев папарацци у собственного подъезда, Минди Гуч ощутила острую неприязнь ко всему миру.

– Роберто, – сказала она, подходя вплотную к швейцару, – я прошу вас вызвать полицию. Хватит с нас всякой шушеры с фотоаппаратами.

– О’кей, миссус Минди, – бодро ответил Роберто.

– Я настаиваю! Вы заметили, что их больше с каждым часом?

– Это из-за знаменитостей, – сказал Роберто. – С этим я ничего не поделаю.

– И все-таки нужно что-то делать, – постановила Минди. – Я поговорю об этом с мэром на следующей встрече. Если он смог приструнить курильщиков и разобраться с трансгенными жирами, пусть найдет свободную камеру и для бандитов с камерами.

– Вот уж он точно вас выслушает, – согласился Роберто.

– Джеймс и я знакомы с мэром, – повысила голос Минди. – Мы его сто лет знаем. Он еще мэром не был, когда мы познакомились.

– Я попытаюсь их прогнать, – сдался Роберто. – Но у нас свободная страна...

– Уже нет, – съязвила Минди, раздраженно прошла мимо лифта и открыла свою дверь на первом этаже.

Квартира, в которой обитало семейство Гуч, состояла из нескольких комнат, когда-то тут были помещения для прислуги, гардероб и кладовые. Эта вереница нескладных, квадратных, как коробки, пространств без окон и темных коридоров как нельзя лучше отражала депрессивный внутренний мир Джеймса и Минди Гуч и представляла собой законченный психологический портрет их маленькой семьи, которую можно охарактеризовать одним словом: неблагополучная.

Летом в комнатах с низкими потолками было жарко, зимой холодно. В самой большой комнате этого лабиринта, назначенной хозяевами гостиной, был неглубокий камин. Минди считала, что когда-то здесь жил мажордом, заманивавший к себе молоденьких горничных и развращавший их. А может, он предпочитал юношей, кто знает. Теперь, восемьдесят лет спустя, здесь вынуждены ютиться они с Джеймсом, думала Минди с горьким ощущением исторической несправедливости. После стольких лет погони за американской мечтой, наполеоновских планов и честолюбивых замыслов, учебы в университете и упорного труда жить в каморках для прислуги и слышать, что им еще повезло, тогда как наверху пустует одна из лучших на Манхэттене квартир в ожидании какого-нибудь обладателя «нового» капитала – банкира, думающего только о деньгах и абсолютно равнодушного к вопросам благосостояния страны и народа. Вскоре он по-королевски заживет на трех уровнях, которые по справедливости должны принадлежать Минди и Джеймсу!

В крошечной комнатке в глубине квартиры Джеймс Гуч, довольно приятный человек со светлыми волосами, зачесанными на обширную лысину, дятлом стучал по клавиатуре компьютера. Взъерошенный, расстроенный, он был заранее уверен в провале новой книги. В его эмоциях привычно доминировал страх неудачи, подавив все остальные чувства, заглушив и вытолкав их на край сознания, где они пылились, как старые чемоданы в углу. Возможно, в этих чемоданах хранились хорошие, нужные вещи, но у Джеймса никогда не было времени их распаковывать.

Он услышал гулкий звук закрывшейся двери, означавший возвращение жены, а может, просто почувствовал ее присутствие. Он прожил с Минди так долго, что научился улавливать вибрацию воздуха, источником которой была его супруга. Эти флюиды не были особенно приятными, но Гуч к ним привык.

Минди вошла в кабинет мужа, помолчала, собираясь с мыслями, и присела в старое кожаное клубное кресло, купленное на первой распродаже в «Плазе», когда респектабельный отель разделили на кондоминиумы и продали толстосумам.

– Джеймс... – начала она.

– Да? – отозвался муж, не отрывая глаза от монитора.

– Миссис Хотон умерла.

Джеймс покосился на жену и молча пожал плечами.

– Ты что, знаешь об этом?

– На всех сайтах с самого утра сообщения.

– Почему ты мне ничего не сказал?

– Думал, ты в курсе.

– Я председатель домового комитета, а ты мне не сказал? – начала закипать Минди. – Только что встретила на улице Билли Личфилда и от него узнала! Получилось очень неловко!

– Тебе больше не о чем волноваться? – осведомился муж.

– Разумеется, есть. Например, об освободившейся квартире. Кто в нее вселится, что это будут за люди? Почему бы нам самим не переехать в триплекс?

– Потому что он стоит двадцать миллионов, а у нас они отчего-то не завалялись в тумбочке, – ответил Джеймс.

– И кто в этом виноват? – поинтересовалась жена.

– Слушай, Минди, прекращай. – Джеймс поскреб лысину. – Мы это тысячу раз обсуждали. Нормальная у нас квартира, ясно?

* * *
На тринадцатом этаже, как раз под роскошными трехуровневыми апартаментами покойной миссис Хотон, Инид Мерль стояла на террасе, думая о Луизе. Дом номер один был построен ярусами, наподобие свадебного торта, поэтому верхние террасы были отлично видны снизу. Уму непостижимо – три дня назад Инид стояла на этом самом месте и разговаривала с Луизой, снизу вверх глядя ей в лицо, прикрытое полями соломенной шляпы, которую старушка не снимала. Луиза тщательно берегла кожу от солнечных лучей и старалась не менять выражения лица, считая эмоциональные гримасы причиной мимических морщин. Она делала подтяжку по меньшей мере два раза, но тем не менее Инид помнила, какой поразительно гладкой была кожа старой леди даже в день грозы. У самой Инид дела обстояли совсем иначе: с ранней юности она ненавидела любые женские ухищрения и чрезмерное внимание к внешности, однако, будучи человеком публичным, все же решилась на подтяжку у знаменитого доктора Бейкера, чьи пациентки называли себя «девочками Бейкера», и в свои восемьдесят два могла похвастаться благообразным лицом шестидесятипятилетней, хотя ее тело не только сморщилось и одрябло, но и покрылось пигментными пятнами а-ля курица-пеструшка.

Для всех, кто был в курсе истории дома и его обитателей, Инид Мерль являлась не только второй из старейших (после миссис Хотон) жиличек, но, в шестидесятые и семидесятые годы, одной из самых известных. Инид никогда не была замужем. В 1948 году, после Колумбийского университета (она стала первой женщиной, окончившей его с дипломом доктора психологии), Инид пошла работать секретарем в New York Star. Искренний интерес к окружающим и умение слушать стали для нее пропуском в отдел светской хроники, где ей вскоре доверили вести колонку. Выросшая на хлопковой ферме в Техасе, Инид и на девятом десятке не избавилась до конца от ощущения собственной непохожести на жителей Нью-Йорка и подходила к работе с традиционной для южанки добротой и сочувствием. Инид Мерль знали как «деликатного» автора колонки светских сплетен, и ее репутация работала ей на пользу: когда актеры или политики хотели рассказать свою версию событий, они звонили именно ей. В начале восьмидесятых колонку купил синдикат, и Инид неожиданно для себя разбогатела. Она уже десять лет порывалась уйти на пенсию, но ее имя, кричали работодатели, было слишком ценным брэндом. Вот почему Инид продолжала сотрудничать с журналистами, в обязанности которых входило собирать информацию и вести колонку, а по особым случаям писала статьи сама – как, например, сегодня, ввиду смерти Луизы Хотон.

Вспомнив о незаконченном некрологе, Инид вздрогнула, ощутив острую боль потери. Луиза Хотон прожила интересную, блестящую жизнь, достойную зависти и восхищения, и умерла, не приобретя ни единого врага, за исключением взбалмошной Флосси Дэвис, мачехи Инид. Флосси обитала через улицу, переехав из дома номер один в начале шестидесятых, соблазнившись удобствами новой высотки. Но Флосси все считали чокнутой, причем с ранней молодости. Инид подумала о том, что боль утраты сопровождает ее всю жизнь в виде мечты о недостижимом, которое манит, но в последний момент ускользает из рук. Возможности человека, считала Инид, ограниченны. Не все в этой жизни можно изменить, остается только смириться.

Обычно подобные мысли не угнетали, а даже веселили Инид. По опыту она знала, что многим так и не удается повзрослеть – внешне они старятся, но разум нередко остается в блаженной неприкосновенности. Дни, когда Инид расстраивалась из-за несправедливости жизни, ненадежности и слабоволия окружающих, давно миновали. Дожив до преклонных лет, она считала, что ей крупно повезло. При наличии денег и прекрасного для ее возраста здоровья, живя в окружении своих ровесников в доме, где постоянно происходит что-нибудь интересное, вполне реально обнаружить, что старость – это не так уж плохо. Никто от тебя ничего не ждет – просто живи себе. Тебе аплодируют уже за то, что утром ты встал с кровати.

Заметив внизу группку папарацци, Инид решила сказать Филиппу о смерти миссис Хотон. Филипп никогда не был ранней пташкой, но Инид рассудила – новость достаточно важная, чтобы разбудить племянника. Она постучала в дверь – через минуту послышался недовольный голос сонного Окленда:

– Кто там?

– Это я, – ответила Инид.

Филипп открыл дверь, стоя в голубых трусах-боксерах.

– Можно войти? – спросила Инид. – Или у тебя там юная леди?

– Доброе утро, Нини, – сказал Филипп, придерживая для тетки дверь, – так он произносил имя Инид, едва выучившись говорить. Застряв в образе не по летам способного ребенка, Филипп прожил сорок пять лет, но это уже не только его вина, считала Инид. – И не зови их молодыми леди, – прибавил он. – В них нет ничего изысканного.

– Но они молоды. Даже слишком молоды, – не удержалась Инид, направляясь за Филиппом в кухню. – Вчера ночью умерла Луиза Хотон, я решила зайти сказать.

– Бедная Луиза, – сокрушенно сказал Филипп. – Старый моряк вернулся в море. Кофе?

– Пожалуй, – согласилась Инид. – Мне интересно, что станется с ее квартирой. Может, ее поделят и оборудуют четырнадцатый этаж? У тебя денег много...

– Ну еще бы, – буркнул Филипп.

– Если купишь четырнадцатый этаж, сможешь жениться. Готовая детская, много места...

– Я тебя, конечно, люблю, Нини, – усмехнулся Филипп, – но не настолько.

Инид улыбнулась – она находила чувство юмора племянника прелестным. К тому же Филипп, полный подкупающего мальчишеского очарования, был очень хорош собой, и она никогда не могла по-настоящему на него рассердиться. Он носил стрижку каре – темные волосы одной длины закрывали уши и падали на воротник кудрявыми, как у спаниеля, прядями. Когда Инид смотрела на Филиппа, перед ее глазами появлялся пятилетний мальчик, который приходил к ней после детского сада в синей школьной форме и кепке, – даже тогда он был паинькой. «Мама спит, я не хочу ее будить. Она опять устала. Можно, я у тебя посижу, тетя Нини?» – спрашивал он. И Инид не возражала. Нини всегда и все позволяла своему Филиппу.

– Роберто рассказывал, одна из родственниц Луизы приходила ночью и пыталась подняться в квартиру, но он ее не впустил.

– Да, сейчас начнутся безобразные сцены, – вздохнул Филипп. – Там же масса всяких антикварных штучек...

– Их продадут на «Сотбис», – сказала Инид, – и все закончится. Конец эпохи.

Филипп вручил ей большую чашку кофе.

– В этом доме чуть не каждый месяц похороны, – посетовал он.

– Миссис Хотон была глубокой старухой... – начала Инид, но спохватилась и сменила тему: – Что ты собираешься сегодня делать?

– Я назначил несколько собеседований кандидатам на должность моего референта, – отозвался Филипп.

«Все бы тебе отвлекаться», – подумала Инид, но решила не развивать тему. По всему было видно, что сценарий движется трудно. Филипп летал как на крыльях, когда писалось хорошо, и заметно мрачнел, когда что-то не ладилось.

Инид вернулась к себе и села за некролог о миссис Хотон, но мысли о Филиппе не давали ей покоя – какой все-таки у племянника сложный характер! Строго говоря, Филипп приходился ей не племянником, а кем-то вроде троюродного брата. Его бабушка, Флосси Дэвис, была мачехой Инид. Рано овдовев, во время деловой поездки в Нью-Йорк за кулисами мюзик-холла «Радио-Сити» отец встретил Флосси, танцовщицу из «Рокетс» [5]. Свадьбу сыграли незамедлительно, после чего Флосси попробовала мирно и спокойно жить в Техасе с мужем и падчерицей. Она выдержала шесть месяцев, после чего отец перевез всю семью в Нью-Йорк. Когда Инид было уже двадцать лет, у Флосси родилась дочь Анна, будущая мать Филиппа. Подобно Флосси, Анна была очень красива, но, как говорили, одержима демонами. Когда Филиппу было девятнадцать, она покончила с собой ужасным, безобразным способом – выбросилась с верхнего этажа дома номер один по Пятой авеню.

Подобные трагедии люди клянутся никогда не забывать, но мозг, защищаясь, стирает из памяти наиболее жуткие детали. Инид уже не помнила точных обстоятельств дня, когда умерла Анна, не могла бы она дать отчет и о том, что случилось с Филиппом после смерти матери. Сохранились лишь общие воспоминания – пристрастился к наркотикам, был арестован, провел две недели в тюрьме и несколько месяцев в реабилитационной клинике. Пережитое Филипп описал в романе «Летнее утро», получившем Пулитцеровскую премию, но вместо того, чтобы серьезно заняться литературой, он переметнулся в Голливуд, попавшись на гламурно-денежный крючок.

Сейчас Филипп тоже сел за работу с твердым намерением добить сцену нового сценария «Подружки невесты встречаются вновь», но, напечатав две строчки, раздраженно закрыл ноутбук и пошел в душ, в который раз думая, что разучился писать.

Десять лет назад, в тридцать пять, у него было все, чего может желать человек: Пулитцеровская премия, «Оскар» за лучший сценарий, деньги и безупречная репутация. Но постепенно великолепное здание его триумфа покрылось сеткой мелких трещин: прокат не оправдал ожиданий, возникли дрязги с молодыми продюсерами и в двух проектах его даже заменили другим сценаристом. Какое-то время Филипп убеждал себя, будто ничего страшного не происходит, в любом бизнесе бывают подъемы и спады, но широкая денежная река, в которой он привык купаться, превратилась в тоненький ручеек. Он не решался признаться в этом Нини, боясь потревожить и огорчить любимую тетушку. Намыливая голову, Филипп в который раз обдумывал создавшуюся ситуацию, внушая себе, что причин для волнения нет – с хорошим проектом и чуточкой везения он снова станет хозяином положения.

Через несколько минут Филипп вошел в лифт, приглаживая влажные волосы. Занятый своими мыслями, он невольно вздрогнул, когда на девятом этаже двери открылись и послышался до боли знакомый серебристый голос.

– Филипп! – В лифт вошла Шиффер Даймонд и, словно они расстались вчера, продолжила: – Глазам не верю! Мальчик, ты по-прежнему живешь в этом паршивом доме?

Филипп фыркнул.

– Инид говорила, что ты вернулась. – Он легко подхватил их прежний непринужденный тон. – Вот и встретились.

– Говорила? – переспросила Шиффер. – Да она накатала об этом целую колонку – «Возвращение Шиффер Даймонд»! Сделала из меня постаревшую гангстершу!

– Ты никогда не постареешь, – заверил ее Филипп.

– Постарею, я уже начала, – ответила Шиффер. Замолчав на секунду, она осмотрела Филиппа с головы до ног. – Все еще женат?

– Уже семь лет как разведен, – ответил Филипп чуть ли не с гордостью.

– Ну, для тебя это прямо рекорд, – похвалила Шиффер. – Мне казалось, твой предельный срок без окольцовывания – четыре года.

– Два развода меня многому научили, – сказал Филипп. – Например, больше не жениться. А ты? Где твой второй муж?

– О, я с ним тоже развелась. Или он со мной, не помню. – Шиффер подарила Филиппу особенную улыбку, заставившую его забыть обо всем на свете. Какое-то время он, словно зачарованный, не мог отвести взгляд, но, к счастью, вспомнил, что Шиффер Даймонд так улыбалась слишком многим.

Двери лифта открылись на первом этаже. Филипп покосился на два десятка папарацци у подъезда.

– Это по твою душу? – спросил он почти обвиняюще.

– Нет, дурачок, они тут из-за миссис Хотон. Я не настолько знаменита, – сказала Шиффер. Быстро пройдя через вестибюль, она пробежала под фейерверком фотовспышек и нырнула в белый таункар.

Еще как знаменита, ревниво подумал Филипп. Настолько и даже больше. До сих пор. Пробившись сквозь толпу фотографов, он пересек Пятую авеню и пошел по Десятой улице к маленькой библиотеке на Шестой авеню, где иногда работал. «Для чего она вернулась?» – с неожиданной злостью подумал он. Она снова измучает его и уедет. Нельзя предугадать, что может выкинуть эта женщина. Двадцать лет назад, например, Шиффер купила квартиру в этом доме, чтобы, по ее словам, всегда быть рядом с ним. Она актриса и сумасбродка. Они все до единой сумасбродки, и, когда Шиффер в очередной раз сбежала и вышла замуж за этого чертова князя, Филипп поклялся завязать с актрисами до конца жизни.

Войдя в прохладный читальный зал, он уселся в потертое кресло, открыл черновик «Подружек невесты», но, прочитав несколько страниц, с отвращением отложил текст. Как мог Филипп Окленд, лауреат Пулитцеровской премии, унизиться до подобной макулатуры? Он представил реакцию Шиффер Даймонд: «Почему бы тебе не заняться делом, Окленд? Чем-то, что тебя действительно интересует», – и свои аргументы: «Так ведь поэтому и говорят „шоу-бизнес“, а не „шоу-искусство“!» «Чепуха! – парировала бы Даймонд. – Тебе просто слабо!»

Она всегда гордилась своей способностью не бояться никого и ничего. Эта женщина выбрала оригинальный способ защиты – убедить окружающих в ее неуязвимости. Так нечестно, с обидой подумал Окленд. Но коль скоро речь заходила о чувствах, Шиффер всегда считала его лучше, чем даже он сам о себе думал.

Филипп снова взял сценарий, но тут же понял, что ему совершенно неинтересно читать. «Подружки невесты встречаются вновь» были именно тем, что обещало название, – историей жизни четырех женщин, которые познакомились двадцатидвухлетними подружками невесты на свадьбе общей знакомой. Последнюю подругу Филиппа, Сондру, даже Инид не назвала бы слишком молоденькой – ей уже стукнуло тридцать три. Сондра, энергичный и способный руководитель независимой кинокомпании, бросила Филиппа через девять месяцев знакомства, поняв, что он не собирается жениться и заводить детей, – «достойное жалости» поведение в его возрасте, по мнению Сондры и ее подруг. Филипп невесело подумал, что после их расставания, то есть уже два месяца, у него не было секса. Хотя по Сондре он не скучал: она повторяла все стандартные движения, но сам процесс был неинтересным. Филипп неоднократно ловил себя на том, что занимается любовью, испытывая какую-то странную усталость, гадая, суждено ли ему вновь изведать плотские радости. Ему сразу вспомнилась Шиффер Даймонд. Вот с кем был отменный секс, неохотно признал Филипп, в пятый раз перечитывая один и тот же абзац.

А в это время белый лимузин с Шиффер Даймонд выезжал из Манхэттена по мосту Уильямсберг, направляясь в Бруклин, на киностудию Штайнера. Сидя в машине, Шиффер тоже пыталась читать сценарий: она подробно изучала сцены пилотного выпуска «Госпожи аббатисы». Роль была очень хороша: сорокапятилетняя монахиня радикально меняет жизнь, открывая для себя, что означает быть современной женщиной. Продюсеры определили роль как возрастную, и Шиффер ничего не оставалось, как смириться с тем, что сорок пять лет – это средний возраст. Она не удержалась от улыбки, вспомнив плохо скрываемое удивление Окленда при встрече в лифте. Судя по всему, он тоже с трудом принимает тот факт, что сорок пять – это, хочешь не хочешь, пятый десяток.

По странному совпадению, Шиффер тоже вспомнила близость с Филиппом, но ее воспоминания были окрашены разочарованием. В сексе свои законы: если в первый раз прошло не очень, постепенно все наладится, а если в первый раз все было хорошо, дальше будет хуже. Но если ощущения были фантастическими, если вам довелось познать лучший секс в жизни, это означает, что в мире встретились две половинки. Однако секс с Филиппом успешно опровергал все логические выводы, в том числе наивные женские попытки найти рациональное в мужском поведении: все оказалось чудесно с самого начала и раз от раза становилось только лучше, и все-таки они расстались. Очередной урок: мужчина ценит физическое удовольствие, но это не значит, что после классного секса он за руку потащит тебя в мэрию. Хороший секс не имеет для него высшего смысла, это не более чем хороший секс.

Шиффер смотрела на стремительную Ист-Ривер. Непрозрачная и бурая, река тем не менее ярко блестела, словно старая леди, не желающая расставаться с фамильными драгоценностями. Зачем вообще вспоминать о Филиппе? Он просто глупец. Если мужчина ни во что не ставит фантастический секс, он безнадежен.

Но Шиффер охватили сомнения: может, их близость не была столь же приятна Филиппу, как ей? Какими категориями вообще определяется фантастический секс? Придумана масса приемов стимуляции гениталий – поцелуи, настойчивые нежные прикосновения, руки, охватывающие ствол пениса, и чуткие пальцы, исследующие вагину. Для женщины это значит открыться, раскинуться, принять пенис не как вторжение, но как средство наслаждения. Ключевой момент, определяющий качество секса, – когда пенис входит в вагину. Шиффер до сих пор помнила первое проникновение Филиппа и взаимное удивление любовников от того, как хорошо им стало, сменившееся ощущением, что тела потеряли всякое значение и самый мир исчез в туманных далях, а вся жизнь сосредоточилась во фрикциях, в молекулярном трении, ведущем к большому взрыву, и наконец блаженное завершение, идеально замкнутый круг... Должно же это что-то значить, разве нет?

Глава 2

Бывали дни, когда Минди Гуч не представляла, что делает на работе, не видела смысла в своей работе и даже переставала понимать, в чем состоит эта работа. Десять лет назад тридцатитрехлетней Минди, автору журнальной колонки о культуре, честолюбивой, умной, увлеченной, энергичной и даже, как ей нравилось думать, жесткой, удалось занять кресло руководителя интернет-департамента (хотя в Интернете тогда никто не разбирался) с окладом в полмиллиона долларов в год. Поначалу этот пост казался настоящей синекурой – никто не знал, чем занимается Минди Гуч и что вообще входит в ее обязанности. Минди, с ее аккуратным прилизанным «бобом» с высветленными прядями и простым, но приятным лицом, называли одной из самых ярких звезд компании и постоянно хвалили на корпоративных мероприятиях. Она пользовалась уважением в женских медиа-центрах, ее приглашали выступать перед студентами колледжа и делиться секретами успеха («упорный труд и внимание к деталям» – в общем, презираемая молодежью истина). Прошел слух, что Минди идет на повышение: ей прочили позицию руководителя «с доминионом над множеством миньонов» – ни дать ни взять средневековое посвящение в рыцари, думала польщенная Минди. Карьера набирала обороты, а возросшая уверенность в себе запустила интересный процесс в жизни миссис Гуч: за что бы она ни бралась, ей все удавалось. Она нашла квартиру на Пятой авеню, перевезла туда семью, пробилась в домовый комитет, отдала Сэма в лучший частный детский сад, пекла печенье «Толл-хауз», разрисовывала тыквы нетоксичными пальчиковыми красками, раз в неделю занималась с мужем сексом и даже ходила с подругами на курсы по минету (обучали на бананах). Задумываясь, кем станет через пять, десять, пятнадцать лет, Минди воображала, как летает по миру на корпоративном самолете и проводит встречи с представителями других государств. Этакая благородная звезда, не подающая виду, какое давление обстоятельств ей приходится выдерживать.

Но годы шли, а ожидания Минди никак не оправдывались. На осуществление мечты судьба не выделила ей дополнительных шансов. У Сэма обнаружились «проблемы с социализацией» (школьные психологи указали на дефицит общения со сверстниками – обычное явление в семьях, где есть только один ребенок), что потребовало соответствующих коррекционных мер, включая добровольно-принудительное привлечение Сэма к спортивным занятиям, встречи с товарищами (в квартире то и дело раздавались звоночки и свистки видеоигр, в которые резались мальчики) и дорогие лыжные уик-энды в Вермонте (во время одной из таких вылазок Минди потянула щиколотку и целый месяц ходила с палочкой). Затем Джеймс, ставший в 1992 году лауреатом Национальной премии для журналов, ударился в фантастику. Спустя три года, вылившиеся в нескончаемый рукопашный бой с печатным словом, роман был опубликован; раскупили семь с половиной тысяч экземпляров. Горечь, желчь и жесточайшая депрессия Джеймса отравили существование их семьи, и в конце концов Минди поняла, что супружеская жизнь с ежедневными разочарованиями попросту укатала ее.

Она часто думала, что все повернулось бы иначе, если бы не ее характер. Просыпаясь посреди ночи, Минди скрупулезно анализировала свои отношения с сотрудниками, понимая, что ее сторонятся. В корпорации в основном работали люди вроде Дерека Браммингера, вечного юнца с изрытыми оспинами щеками. Он пребывал в состоянии перманентного крестового похода с целью найти себя. Узнав, что Минди не разбирается в рок-н-ролле семидесятых, Дерек едва терпел ее на собраниях. Само собой подразумевалось: чтобы сделаться полноправным членом корпорации, «одной из них», нужно было буквально стать одной из них – вместе развлекаться, дружить домами, ходить на официальные благотворительные мероприятия и проводить отпуск в одних и тех же местах, как лемминги в сезонную миграцию. Минди и Джеймс никогда не числили себя компанейскими людьми. Минди не была «прикольной», то есть не умела быть развязной, остроумной или игривой; она была умной, серьезной и критичной – словом, занудой.

В основном в корпорации работали приверженцы демократов, однако, по мнению Джеймса, это были какие-то неправильные демократы – богатые, с привилегиями и огромными бонусами. На втором или третьем обеде Джеймс Гуч не преминул высказаться по поводу такой закономерности. Дерек Браммингер обозвал его тайным коммунистом, и больше супругов Гуч не приглашали. Будущее Минди определилось: она прочно сидит в своем кресле и отлично справляется со своими обязанностями, но повышать ее никто не собирается. Начальство ею довольно: зарплату ей не увеличили, зато дали возможность приобрести больше акций по льготной цене. Минди прекрасно понимала, что попала в гламурную форму договорной кабалы: она не могла продать акции и получить деньги, пока не уйдет на пенсию или ее не отпустят. И деваться ей было некуда – основным добытчиком в их семье оставалась именно она.

В то утро, когда пришло известие о смерти миссис Хотон, Филипп Окленд невесело размышлял о своей карьере, а Шиффер Даймонд – о сексе, Минди пришла на работу и, как всегда, провела несколько планерок, сидя за длинным черным столом в удобном вращающемся кожаном кресле, положив щиколотку согнутой ноги на колено другой и выставив черную остроносую туфлю с практичным каблуком в полтора дюйма. В одиннадцатичасовой планерке участвовали еще четыре женщины, сидевшие на диване с безвкусной буклированной клетчатой обивкой и двух маленьких клубных креслах. Пили кофе и бутилированную воду. Обсуждали статью в The New York Times о «поседении» Интернета [6]. Говорили о рекламодателях: неужели «деловые костюмы», контролирующие выделение средств на рекламу, наконец-то раскусили, что наиболее важная группа потребителей – это женщины вроде них, за тридцать пять и со средствами? Зашел разговор о видеоиграх: хорошо это или плохо? Стоит ли размещать видеоигру на женском веб-сайте? Если да, то какую?

– Туфли, – сказала одна из участниц встречи.

– Шопинг, – предложила другая. – Но такая игра уже есть в онлайн-каталогах.

– А давайте соберем все лучшее в одном месте!

– И добавим эксклюзивную бижутерию!

– И детскую одежду!

Вот примитив-то где, поморщилась Минди.

– Неужели, кроме шопинга, нас ничего не интересует?

– Себя не переделаешь, – мудро заметила одна из собеседниц. – В генах заложено, что мужчины – охотники, а женщины – собирательницы. Шопинг – это форма собирательства.

Все рассмеялись.

– Я предлагаю решиться на что-нибудь провокационное, – сказала Минди. – Нужно придумать ход не слабее, чем на сайтах светских сплетен Perez Hilton или Snarker...

– Что именно? – вежливо осведомилась одна из участниц планерки.

– Не знаю, – сказала Минди. – Начать откровенный разговор о том, как трудно принять свой возраст, когда тебе за сорок, или о жалком подобии секса в браке...

– А чем плох супружеский секс? – удивилась одна из женщин.

– Просто это расхожее мнение, – пояснила другая.

– Тут все от женщины зависит. Нужно поддерживать интерес в партнере.

– А где брать время?

– Одно и то же снова, снова и снова, словно каждый день овсянку ешь...

– Каждый день?!

– Ну, раз в неделю. Или раз в месяц...

– Так о чем мы здесь говорим? О том, что женщина хочет разнообразия? – уточнила Минди.

– Я пас – слишком стара, чтобы раздеваться перед незнакомцами.

– Все это только фантазии, которые никогда не воплотятся в жизнь. Мы и не заикнемся о подобных желаниях.

– Это слишком опасно – для мужчин.

– Женщины просто не хотят уподобляться мужчинам. Вы когда-нибудь слышали о женщине, которая пользуется услугами мужчин по вызову? Гадость какая!

– А если бы мужчина был копией Брэда Питта?

– Лучше Джорджа Клуни!

– Значит, если мужчина – кинозвезда, это уже не гадость? – подытожила Минди.

– Совершенно верно.

– По-моему, это лицемерие, – отрезала она.

– Да все равно это только теории, рассуждения на кухне...

Все немного нервно засмеялись.

– Ну что ж, у нас родилось несколько интересных идей, – сказала Минди. – Встретимся через две недели и посмотрим, что из этого выйдет.

Когда женщины вышли из кабинета, Минди долго сидела, глядя на входящие е-мейлы, которых получала по две с половиной сотни в день. Обычно она старалась держать марку, но сейчас чувствовала, что тонет в море никому не нужных мелочей.

Какой в этом смысл? – думала она. Каждый день одно и то же, и конца этому не видно. Завтра снова будет двести пятьдесят писем, послезавтра – еще двести пятьдесят, и так до бесконечности. А если однажды она просто не станет их разбирать?

«Я хочу власти, – думала Минди. – Хочу, чтобы меня все любили. Почему этого так трудно добиться?»

Она сказала помощнице, что уходит на собрание и вернется после обеда.

Миновав бесчисленные двери кабинетов, Минди спустилась на лифте на первый этаж огромного нового офисного здания, где первые три этажа занимали универмаги, рестораны и бутики, предлагавшие богатым туристам часы за пятьдесят тысяч долларов. Затем на эскалаторе она добралась до сыроватого чрева подземных коридоров и по бетонному туннелю прошла в метро. Минди ездила в метро десять раз в неделю в течение двадцати лет – около десяти тысяч поездок. Не то, о чем мечтаешь в молодости, преисполненный решимости добиться успеха. Минди нацепила на лицо выражение невозмутимости, отчего оно стало напоминать неподвижную маску, и взялась за металлический вертикальный поручень, надеясь, что сегодня около нее не будет тереться какой-нибудь тип, прижимаясь низом живота к ее бедрам, как иногда, повинуясь инстинкту, делают двуногие и четвероногие кобели. Эти молчаливые домогательства терпит каждая женщина, которой приходится ездить в метро. Никто ничего с этим не делает и даже не говорит: так ведут себя в основном те, в которых больше животного, чем человеческого, и мало кому интересно слушать рассказы о поведении извращенцев или о возмутительных проявлениях низменности мужской натуры.

– Но зачем же ездить на метро?! – воскликнула помощница, когда Минди не без злорадства сообщала ей об очередном инциденте. – Ведь вам положена машина!

– Стану я сидеть в манхэттенских пробках! – ответила Минди.

– В машине можно работать, говорить по телефону...

– Нет, – отрезала Минди. – Я люблю видеть собеседника.

– Мучиться вы любите, вот что, – заявила помощница. – Вам нравится, когда вас оскорбляют. Вы мазохистка!

Десять лет назад подобное сочли бы грубым нарушением субординации, но не сейчас, не в условиях новой демократии, когда каждую мелочь приравняли к зрелым, опытным людям, когда трудно найти молодежь, увлеченную своей профессией и согласную терпеть хотя бы минимальный дискомфорт.

Выйдя из метро на Четырнадцатой улице, Минди прошла три квартала до спортивного зала. Она машинально переоделась и встала на беговую дорожку. Увеличив скорость ленты, Минди перешла на бег. «Какая точная метафора нашей жизни, – подумала она, – бежишь как сумасшедшая, но не продвигаешься вперед ни на дюйм».

В раздевалке Минди приняла душ, тщательно заправив волосы под пластиковую шапочку. Вытеревшись, она оделась и, думая об остатке рабочего дня – собрания и е-мейлы, которые ведут лишь к новым е-мейлам и собраниям, – вдруг почувствовала, что у нее нет сил. Присев на узкую деревянную скамейку в раздевалке, она позвонила Джеймсу.

– Чем занят? – поинтересовалась она.

– Мы уже все обсудили. Собираюсь на ленч.

– Я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал.

– Что? – насторожился он.

– Забери у швейцара ключи от квартиры миссис Хотон. Нечего им у него валяться. Мне все равно придется показывать триплекс риелторам. Родственники миссис Хотон просят продать квартиру побыстрее, я тоже не хочу, чтобы жилплощадь долго пустовала. На недвижимость сейчас большой спрос, но никогда не знаешь, в какой момент цены начнут падать. Сделка с триплексом должна создать прецедент – это положительно скажется на стоимости остальных квартир в нашем доме.

Как обычно, Джеймс перестал слушать, едва речь зашла о недвижимости.

– А сама ты не можешь забрать ключи, когда вернешься?

Неожиданно для себя Минди пришла в ярость. Она многое прощала за годы супружества. Она прощала Джеймсу нежелание общаться и двухсложные слова в ответ на ее попытки поговорить. Она прощала ему лысину, дряблые мышцы, патологическое отсутствие романтизма – муж никогда не говорил «Я люблю тебя», если Минди не произносила этого первой (и то набегало не более трех-четырех раз в год). Она смирилась с тем, что супруг уже не заработает много денег и не станет маститым писателем. Она заранее смирилась даже с тем, что и второй роман Джеймса скорее всего тоже провалится. Минди смирилась со всем, превратившись в пустое место.

– Я не могу успеть везде, Джеймс! И просто не в состоянии продолжать так жить!

– Может, тебе к врачу сходить? – предложил он. – Проверить здоровье?

– Со здоровьем у меня все нормально, – сказала она. – Дело в тебе и твоем поведении. Почему ты не помогаешь, когда я тебя прошу?

Джеймс вздохнул. В мыслях он уже был на предстоящем ленче с издателем, но Минди обязательно нужно все испортить. Феминизм, с досадой подумал он, вот в чем корень всех бед. Когда он был моложе, равенство означало секс, много секса, сколько выдержишь. А сейчас к этому прибавилось такое, к чему Джеймс не был готов, и каждая мелочь отнимала драгоценное время. Единственная заслуга феминизма в том, что мужчины наконец-то поняли, как плохо быть женщиной. Но мужчины это знали всегда. «Тоже мне откровение».

– Минди, – проговорил он уже мягче, – я не могу опоздать на ленч.

Она тоже решила зайти с другой стороны:

– Тебе сообщили мнение насчет твоей книги?

– Нет.

– Почему?

– Не знаю. Сообщат во время ленча. Поэтому я сейчас должен идти, – терпеливо объяснял Джеймс.

– А почему не по телефону или электронной почте?

– Не захотели. Видимо, решили сказать лично.

– Значит, новости неутешительные, – ядовито предположила Минди. – Видимо, роман не понравился, иначе ты получил бы е-мейл с изъявлениями восторга.

Повисло молчание. Выдержав паузу, Минди заявила:

– Я позвоню тебе после ленча. Ты будешь дома? И не мог бы ты все же забрать для меня ключи?

– Хорошо, – уступил Джеймс.

В час дня он направился в ресторан «Баббо», что в двух кварталах от их дома. Редмона Ричардли, издателя, там не оказалось, но Джеймс и не ожидал, что тот придет вовремя. Сидя за столиком у окна, он рассеянно наблюдал за прохожими. Наверное, Минди права, думал он. Роман получился слабым, и Редмон на правах старого друга решил лично сообщить об отказе. А если книгу и напечатают, что изменится? Никто не станет ее читать. Четыре года каторжной работы, а в душе – словно и не писал ничего, разве что усилилась уверенность в собственной бестолковости и бездарности. В его возрасте все труднее и труднее себя обманывать.

Редмон Ричардли появился в двадцать минут второго. Джеймс не видел его больше года и поразился перемене во внешности издателя. Волосы Редмона поседели и поредели, что придавало ему сходство с птенцом. Теперь Ричардли выглядел лет на семьдесят. Джеймс испугался, не кажется ли и он сам кому-то дряхлым стариком. Ему всего сорок восемь, но ведь и Редмону сорок пять! С Ричардли явно что-то произошло – он разительно переменился не только внешне. Однако очень скоро Джеймс с изумлением понял, что его старый знакомый... искренне счастлив.

– Привет, приятель! – Редмон хлопнул Джеймса по спине и присел напротив, разворачивая салфетку. – Что-нибудь выпьем? Я вообще-то бросил, но днем с удовольствием пропускаю стаканчик, особенно когда выбираюсь из офиса. Знаешь, в чем секрет успеха в нашем бизнесе? Нужно вкалывать, как папа Карло.

Джеймс сочувственно засмеялся:

– Ну, ты вроде в порядке.

– Да, – с жаром подтвердил Редмон. – Я стал отцом. У тебя есть дети?

– Сын, – ответил Джеймс.

– Ну, фантастика же, правда?

– Я даже не знал, что твоя жена беременна, – сказал Джеймс. – Когда же вы это провернули?

– Да вот провернули, за два месяца до свадьбы. Мы сами даже не пытались – за меня сработала замороженная сперма, которую я сдал пятнадцать лет назад. Мощная штука, – ухмыльнулся Редмон. – Слушай, отцовство просто выводит на новый уровень. Но почему тебе никто не сказал?..

– Не знаю, – подавив внезапное раздражение, пожал плечами Джеймс. Дети. Всюду дети! Деваться некуда от детей, даже на деловом ленче не спрячешься. Половина приятелей Джеймса в последнее время стали папашами. Кто бы мог предположить, что после сорока пяти начинается бэби-бум?

Между тем Редмон отмочил невероятное: он вытащил бумажник с пластиковыми файлами для фотографий – такие чаще носят девочки-подростки, – раскрыл его и протянул Джеймсу:

– Здесь Сидни один месяц.

– Сидни, – рассеянно повторил Джеймс.

– Это фамильное имя.

Джеймс мельком взглянул на снимок безволосого и беззубого улыбающегося младенца, отметив, какая большая у него голова.

– А вот здесь нам полгода, – сказал Редмон, переворачивая пластиковую страничку. – Здесь мы с Кэтрин.

Стало быть, жену Редмона зовут Кэтрин, сделал вывод Джеймс. На фотографии была красивая миниатюрная женщина, не намного больше своего Сидни.

– Он у тебя здоровяк, – сказал Джеймс, отдавая бумажник.

– Врачи сказали, настоящий богатырь. Но сейчас все дети крупные. Твой как, большой?

– Нет, – ответил Джеймс. – Сэм невысокий, в мать.

– Жаль, – искренне посочувствовал Редмон, словно невысокий рост был физическим недостатком, и поспешил утешить: – Может, он будет вторым Томом Крузом или купит собственную киностудию. Это даже лучше.

– А разве у Круза сейчас нет своей киностудии? – вяло улыбнулся Джеймс и решил сменить тему: – Ну так что?..

– А-а, ты, наверное, хочешь узнать, как твой роман, – понял Редмон. – Это пусть тебе Джерри объяснит.

У Гуча похолодело под ложечкой. Редмон из вежливости мог хотя бы притвориться огорченным или изобразить неловкость.

– Джерри? – переспросил он. – Джерри-мегазасранец?

– Единственный и неповторимый. Боюсь, теперь он тебя любит, так что срочно меняй свое мнение к лучшему.

– Любит меня? – поразился Джеймс. – Это Джерри-то Бокмен?

– Он сам все объяснит, когда придет.

Джерри Бокмен придет на ленч? Джеймс не знал, что и думать. Бокмен был толстяком с грубыми чертами, плохой кожей и ярко-рыжими волосами. С такой внешностью только под мостом прятаться, взимая дань с припозднившихся прохожих. В тот единственный раз, когда Джеймс видел Бокмена, его посетила ханжеская мысль – подобные типы не должны осквернять своим видом книжные издательства.

Между тем Джерри Бокмен книжек и в руки не брал. Его стихией была индустрия развлечений – это куда масштабнее и выгоднее, чем издавать книги, которые расходятся примерно в том же количестве, что и пятьдесят лет назад. Разница лишь в одном: теперь в год выходит в пятьдесят раз больше книг, чем тогда. Издатели расширили ассортимент, но не спрос, поэтому Редмон Ричардли, превратившийся из развязного писателя-южанина во владельца собственной издательской компании, печатающей произведения лауреатов Пулитцеровской и Национальной книжной премии, авторов, пишущих для The Atlantic, Harper’s, Salon, членов ПЕН-клуба [7], читающих лекции и устраивающих презентации своих книг в общественных библиотеках, живущих в Бруклине, а главное – тех, кому небезразличны «слова, слова, слова», продал свое издательство «Конгломерату индустрии развлечений», который все называли просто и незатейливо – «КИР».

Джерри Бокмен не был главой «КИР» – эту должность занимал один из его друзей. Он был начальником сектора – так сказать, вторым лицом и первым кандидатом. Когда кого-нибудь из боссов уволят, Джерри займет его место. Однажды его тоже уволят, но это будет уже не важно, поскольку к тому времени этот любитель добиваться поставленных целей станет счастливым обладателем полумиллиарда долларов, кучи акций или еще чего-нибудь. Ричардли никак не удавалось наладить дела в своем серьезном литературном издательстве, и он согласился на поглощение, как безвольная амеба. Два года назад, сообщая Гучу о прискорбном факте слияния (которое на деле было банальным поглощением – впрочем, как все слияния), издатель клялся, что Джеймс не почувствует никакой разницы, ибо он, Редмон Ричардли, не позволит Джерри Бокмену или «КИР» влиять на качество книг или давить на авторов.

– Тогда к чему продавать издательство? – спросил Джеймс.

– Приходится, – признался Редмон. – Если я хочу жениться, завести детей и жить в Нью-Йорке, то вынужден на это пойти.

– С каких пор ты решил обзавестись женой и детьми? – удивился Джеймс.

– Недавно. После сорока душа просит разнообразия. Нельзя же без конца заниматься одним и тем же. Так недолго и с катушек слететь. Сам-то замечал? – поинтересовался Редмон.

– Ну, в общем, да.

А теперь Джерри Бокмен придет на ленч.

– Читал статью в The Atlantic об аятолле и его племяннике? – спросил Ричардли.

Гуч кивнул, зная, что статьи об Иране, Ираке и вообще обо всем, что имеет отношение к Ближнему Востоку, невероятно важны на маленьком острове в двенадцать миль длиной, известном как Манхэттен. Обычно Гуч мог сосредоточиться и сразу выдать несколько обоснованных суждений на заданную тему, однако сейчас из головы не шел Джерри Бокмен. Рыжий Бокмен придет на ленч? Засранец Бокмен его любит? Это в связи с чем? Минди будет в восторге, но для Джеймса ленч обещал стать настоящим испытанием. Придется разыгрывать представление и пытаться «сохранить лицо» – для Джерри. С Бокменом нельзя просто сидеть рядом. Его нужно развлекать, доказывая, что ты – выгодное вложение капитала.

– В последнее время я много думаю об Апдайке, – сказал Джеймс, чтобы разрядить напряжение.

– Да? – без энтузиазма отозвался Редмон. – По-моему, его переоценили. Апдайк не выдержал проверку временем, в отличие от Рота.

Джеймса понесло:

– Перечитал тут «Месяц воскресений» – великолепно написано. Думай что хочешь, но в 1975 году эта книга стала событием. Вот были времена! Выход новой книги вызывал сенсацию, а теперь...

– А теперь – словно Бритни Спирс показала свою п...ду, – нашел сравнение Редмон.

Увидев вошедшего Джерри Бокмена, Джеймс поморщился. Тот явился не в костюме – сейчас в костюмах ходят только банковские клерки, а в брюках цвета хаки, футболке и жилете, причем не просто старом, а в таком, что на рыбалку можно ходить. Джеймс с трудом сдержал стон.

– Я на минуту, – объявил Бокмен, обменявшись рукопожатием с Гучем. – В Лос-Анджелесе сейчас обтяпывается одно дельце...

– Да, одно важное дельце... – поддакнул Редмон. – А что там?

– Все как обычно, – бросил Джерри. – Корки Поллак – засранец, но он мой лучший друг. Что тут скажешь?

– Ты герой-одиночка, которым я всегда хотел быть, – преданно сказал Редмон.

– Герой-одиночка на собственной яхте. Хотя сейчас меня выдержит только мегаяхта. Видел когда-нибудь? – обратился он к Джеймсу.

– Нет, – поджал губы Гуч.

– Ты сказал Джеймсу, что я думаю о его романе? – спросил Джерри у Редмона.

– Да нет пока. Решил предоставить эту честь тебе – ты ведь босс.

– Я босс! Слышишь, Джеймс? Гений называет меня боссом!

Джеймс кивнул, стараясь скрыть дрожь.

– Ну, мягко говоря, я влюбился в твою книгу, – сообщил Джерри. – Отличная коммерческая фантастика. Такую любой бизнесмен с удовольствием почитает на борту самолета. И не один я так думаю – в Голливуде двое моих приятелей уже проявили интерес и готовы заплатить семизначную сумму. Стало быть, нужно ускорить издание. Правильно, нет? – обратился Бокмен за поддержкой к Редмону. – Мы ускоримся как черт знает что, и книга будет готова к весне. Хотели сначала к осени, но книжка уж больно хороша. Я сказал бы – иди отсюда прямо домой и садись за новый роман. У меня есть для тебя тема – менеджеры хеджевых фондов. Как тебе, а?

– Менеджеры хеджевых фондов... – непослушными губами повторил Джеймс.

– Популярная тема, как раз для тебя, – продолжал Джерри. – Читаю твою книгу и говорю Редмону: «Да это же золотая жила, настоящий коммерческий писатель вроде Кричтона или Дэна Брауна!» Но уж когда попал на рынок, нужно постоянно подбрасывать читателю новые романы. – Джерри встал: – Все, мне пора идти. Нужно ехать что-то решать. – Повернувшись к Джеймсу, он протянул ему руку: – Приятно было встретиться. Еще поговорим.

Джеймс и Редмон смотрели, как Джерри вышел из ресторана и сел в поджидавший внедорожник.

– Я же говорил, тебе тоже захочется выпить, – поддел Редмон.

– Да уж, – выдохнул Джеймс.

– Вот такая отличная новость для нас обоих, – сказал Редмон. – Дело пахнет реальными деньгами.

– Похоже на то, – согласился Джеймс, ощущая странное онемение чувств. Подозвав официанта, он заказал скотч с водой – единственное, что смог придумать.

– Ты что-то не очень рад, старик. Может, тебе прозак попить? – посочувствовал Редмон. – Впрочем, если, как я рассчитываю, книга пойдет нарасхват, прозак тебе не понадобится.

– Будем надеяться, – кивнул Джеймс. До конца ленча он сидел как в тумане. Вернувшись домой пешком, он не поздоровался со швейцаром и не забрал почту. Войдя в свою дурацкую тесную квартирку, Гуч добрел до маленького кабинета, опустился в маленькое кресло и уставился в маленькое оконце напротив маленького стола, куда много лет пялились сотни дворецких и горничных, размышляя о своей нелегкой судьбе.

А Гуч размышлял об иронии судьбы. Последние тридцать лет ему помогала жить одна всепобеждающая идея, тайная и могущественная, и была она куда сильнее надроченной спермы Редмона Ричардли: он, Джеймс Гуч, талантлив! Он один из плеяды великих романистов, литературных гигантов, его просто нужно раскрыть! Все эти годы Гуч думал о себе как о Толстом, Томасе Манне или даже Флобере.

И вот через восемь-девять месяцев правда выйдет наружу: никакой он не Толстой, а всего лишь старый некрасивый Джеймс Гуч, коммерческий писатель. Калиф на час, которому не суждено выдержать испытание временем. И хуже всего, что он никогда больше не сможет воображать себя Львом Толстым.

Тем временем на нижнем этаже делового небоскреба Лола Фэбрикан сидела на краешке двухместного дивана с такой же безвкусной клетчатой обивкой, как в кабинете Минди Гуч, и листала журнал свадебных нарядов, покачивая ногой в босоножке и подчеркнуто игнорируя двух девушек, тоже ожидавших собеседования. Лола считала себя неизмеримо выше этих созданий. У всех трех были одинаково длинные, выпрямленные «утюжками» волосы с пробором посередине, отличавшиеся только цветом, и Лола, щеголявшая блестящей черной шевелюрой, мысленно назвала девиц, пришедших, как и она, на собеседование, «дешевыми блондинками». У одной темные корни уже отросли на полдюйма – это, по мнению Лолы, автоматически исключало девушку из числа кандидатов даже в случае наличия вакансии. Два месяца после окончания колледжа при Виргинском университете, где Лола изучала фэшн-маркетинг, они с мамой Битель Фэбрикан безвылазно сидели на сайтах вакансий, рассылали е-мейлы и даже звонили потенциальным работодателям, но безуспешно. Строго говоря, в Интернете в основном сидела Битель – Лола больше помогала советами, но даже самоотверженные материнские старания не дали результатов: найти работу в модной индустрии оказалось практически невозможно – все вакансии расхватали студенты, у которых как раз были каникулы. Впрочем, Лоле и не хотелось работать. Она предпочитала отдыхать с подружками у бассейна, сплетничать, писать эсэмэски и фантазировать на свадебную тему, а в плохую погоду чатиться в Facebook, смотреть кабельное телевидение или слушать тщательно подобранную коллекцию музыки в айподе. Но больше всего Лола любила ходить по бутикам и устраивать оргии покупок с помощью кредитки, средства на которую подбрасывал отец, изредка сетуя на свою участь подкаблучника.

Но, как часто повторяла мама Битель, юность не длится вечно, и, поскольку Лола не была помолвлена – парни в родном городе и университете были для нее недостаточно хороши (Битель всякий раз соглашалась с оценкой дочки), – было решено, что она попытает счастья в Нью-Йорке: здесь есть не только интересная работа, но и широкий выбор подходящих кандидатов в мужья. Битель и сама познакомилась со своим Симом в Нью-Йорке и счастливо жила в браке двадцать четвертый год.

Лола смотрела каждую серию «Секса в большом городе» по сто раз и бредила идеей переехать в Нью-Йорк и найти Мужчину Своей Мечты, а в крайнем случае – прославиться и реализовать заветную мечту, став звездой собственного реалити-шоу. Лола рассудила: ей сгодится любой вариант, лишь бы результатом стала жизнь в приятном ничегонеделании. Так она сможет наслаждаться привычной негой, шопингом и каникулами с подружками. Единственным отличием станет наличие мужа и ребенка. Однако Битель требовала хотя бы попробовать поработать, утверждая, что это полезно. Пока Лола воспринимала материнский наказ как издевательство: работать, похоже, совсем не интересно, а даже нудно и противно, примерно как навещать папашиных родственников, не столь преуспевающих, как семейство Фэбрикан; юная Лола считала их жутко заурядными.

Обладая стандартной внешностью участницы конкурсов красоты, слегка подправленной уменьшением и выпрямлением носа, Лола ни в коей мере не считала себя заурядной. К сожалению, во время собеседований в модных журналах она ни на кого не произвела впечатления, и, в пятый или шестой раз услышав вопрос «Что вы хотели бы делать?», она огрызнулась: «Маску с морскими водорослями».

Отложив журнал и осмотрев маленькую приемную, Лола подумала, что это собеседование будет очень похоже на предыдущие. Энергичная особа средних лет сообщит ей правила внутреннего распорядка на случай, если откроется вакансия и выберут Лолу. Придется являться в офис к девяти и работать до шести и даже дольше; транспортные расходы и обеды – за свой счет; возможно, придется пройти унизительный тест на наркотики, к которым она в жизни не притрагивалась (если не считать содержащихся в лекарствах). И что за смысл в такой работе? Все личное время будет съедаться мерзкими делами, и Лола не представляла, как средняя зарплата – тридцать пять тысяч в год, то есть восемнадцать после уплаты налогов, как мгновенно подсчитал ее отец, – сможет компенсировать этот кошмар. Она взглянула на часики на пластиковом ремешке с крошечными бриллиантиками вокруг циферблата и увидела, что ждет уже сорок пять минут. Решив, что это слишком, Лола обратилась к девушке, сидевшей напротив, – той самой, с отросшими корнями:

– Ты сколько уже ждешь?

– Час, – отозвалась та.

– Это несправедливо, – вмешалась другая. – Почему здесь так с нами обращаются? Как будто мое время ничего не стоит!

Надо же, какая крутая, подумала Лола, но вслух сказала:

– Надо что-то делать.

– А что тут поделаешь? – пожала плечами первая девушка. – Нам они нужны больше, чем мы им.

– Ох, не говори, – поморщилась вторая. – Я за две недели двадцать собеседований прошла, и все впустую. Даже пробовала пробиться к Филиппу Окленду, референткой с работой в Интернете. Я вообще не знаю, как там чего искать, но просто обожаю «Летнее утро». Только Окленду я не понравилась. Через десять минут он сказал, что позвонит, но не позвонил.

Лола встрепенулась. Она тоже читала «Летнее утро», этот роман был одной из ее любимых книг. Пытаясь скрыть явный интерес, она небрежно спросила:

– И что требуется от референтки?

– Да практически только искать всякую всячину в Интернете, это любой умеет. И в библиотеке тоже что-то подбирать. Работа просто класс – не в конторе и не с утра до вечера. Приходить нужно к нему домой, а берлога у него роскошная, с террасой, на Пятой авеню. К тому же Окленд до сих пор красавчик, ей-богу, хотя вообще я не люблю пожилых. А в подъезде я столкнулась с кинозвездой!

– С кем?! – восторженно заорала первая блондинка.

– С Шиффер Даймонд, которая играла в «Летнем утре»! Я даже решила, что это знак свыше и работа у меня в кармане, но вот – шиш...

– А как ты узнала об этой вакансии? – снова поинтересовалась Лола.

– От дочери одной маминой подруги. Она вообще тоже из Нью-Джерси, но работает в Нью-Йорке у литературного агента. Когда меня не взяли в референтки, у нее хватило наглости сказать своей мамаше, что Филипп Окленд предпочитает окружать себя красивыми девушками. Можно подумать, я некрасивая! Вот что значит Нью-Йорк – здесь все зависит от внешности. А в некоторых компаниях женщины ни за что не наймут эффектных девушек – боятся конкуренции или не хотят, чтобы мужчины отвлекались. Еще есть конторы, куда, если у тебя нулевой размер, можешь даже не соваться. Вообще, гады, шансов не дают. – Она смерила Лолу взглядом: – Сходи к Окленду. Ты поэффектнее, может, он тебя и возьмет.

* * *
Мать Лолы была дамой, достойной восхищения.

Дородная, но без излишней полноты, Битель Фэбрикан обладала привлекательностью, которая при правильном освещении могла сойти за красоту. У нее были короткие темные волосы, карие глаза и чудесная плотная и смуглая кожа, на которой не образуются мелкие морщинки. В своем городке она славилась превосходным вкусом, умеренной сентиментальностью и умением добиваться своего. Недавно Битель успешно завершила миссию по изъятию из школ автоматов с газированными напитками и сладкими батончиками, хотя ее собственное чадо давно закончило не только школу, но и колледж.

В целом Битель можно было считать прекрасным человеком. Если у нее и были недостатки, то совсем незначительные. Она всегда шла по жизни «вперед и вверх», тщательно отслеживая, кто и где на социальной лестнице находится. Последние десять лет Битель, Сим и Лола жили в особняке, выстроенном с большой претензией, этаком макмэншн [8] стоимостью миллион долларов в Виндзор-Пайнсе, новом пригороде Атланты. Отчего-то мадам Фэбрикан упустила из виду, что в наше время нужно владеть по крайней мере шестью тысячами квадратных футов и пятью туалетами, чтобы считаться человеком.

Стремление Битель иметь все самое лучшее распространялось и на дочь. Любые свои поступки мадам Фэбрикан оправдывала родительским честолюбием. Фраза из романа «Жизнь – это вопрос, а дети – ответ» стала девизом Битель: она рассудила, что идти на все ради своего ребенка – самая правильная и достойная стратегия.

С этой целью мадам Фэбрикан перевезла свою маленькую семью в просторный двухкомнатный номер модного отеля «Сохо-хаус». Первые три дня в Нью-Йорке прошли в интенсивных поисках подходящего жилья для Лолы. Мама с дочкой пытались найти что-нибудь в Уэст-Виллидже – как из-за очарования района, призванного вдохновлять молодые сердца, так и из-за соседей, среди которых, согласно журналам, значились кино– и телезвезды, модные дизайнеры, музыканты и певцы. Идеальная квартира еще не нашлась, но Битель, женщина неуемной энергии, уже начала ее обставлять. Она заказала кровать и множество простыней и полотенец в огромном магазине-складе АВС Carpet. Добычу сложили при входе в номер, и Битель без сил повалилась на узкий диван, глядя на свои опухшие ноги и соображая, что с ними делать.

После долгих споров семейство решило искать квартиру за три тысячи долларов в месяц, что, как подчеркнул Сим, было больше среднего ежемесячного ипотечного взноса. За эту сумму они рассчитывали снять просторные апартаменты с террасой, но им показывали исключительно маленькие грязные комнаты под самой крышей. Если Лола будет жить в такой дыре, на нее, чего доброго, нападут на лестнице с ножом! Так не пойдет. Малышке нужно обеспечить безопасность. Ее квартира должна быть чистой и напоминать уменьшенную копию отчего дома.

У другой стены на кровати лицом вниз лежал Сим. Битель закрыла лицо руками.

– Сим, – позвала она. – Ты заказал столик в «Иль Посто»?

С кровати донесся приглушенный подушками стон.

– Значит, забыл? – уточнила Битель.

– Как раз собирался позвонить.

– Сейчас уже поздно. Консьерж сказал, в ресторане «Марио Батали» места заказывают за месяц.

– Можно поесть тут, – с надеждой сказал Сим, хотя и знал, что после очередного ужина в отеле жена и дочь будут целый вечер обдавать его арктическим холодом.

– Мы ужинали здесь уже дважды, – заворчала Битель. – Лола так хотела в «Иль Посто»! Это важно! Если она хочет добиться здесь успеха, ей нужно появляться в лучших ресторанах. В Нью-Йорке главное – засветиться в элитных кругах! Большинство друзей Лолы наверняка ходят в «Марио Батали» или хотя бы в «Бобби Флей».

Симу Фэбрикану слабо верилось, что вчерашние выпускники регулярно посещают рестораны, где ужин на одного стоит две с половиной сотни долларов, но по опыту знал – лучше не спорить.

– Я позвоню портье, – покорно произнес Сим. «И буду держать кулаки на счастье», – добавил мысленно.

Битель закрыла глаза и поджала губы, словно удерживая разочарованный вздох. В этом весь Сим: согласится взять что-то на себя, но будет тянуть так долго, что захочется плюнуть и сделать все самой.

Нетерпеливый жужжащий звонок – словно оса просится в комнату – немного разрядил напряжение.

– Лола пришла, – с облегчением сказала Битель, поднимаясь с дивана и ковыляя к двери. Лола с большой желтой сумкой для покупок на плече вихрем влетела в комнату и оживленно сунула руки матери под нос:

– Смотри, мам!

Битель внимательно осмотрела дочкины пальцы.

– Черный? – с ударением спросила она, имея в виду лак для ногтей.

– Тебя никто не заставляет делать черный маникюр, так что не бурчи. – Лола опустилась на колени и достала из сумки обувную коробку. – Смотри, какая прелесть! – Она сняла крышку и, шурша тонкой бумагой, двумя пальцами подняла за голенище золотой сапог на платформе с каблуком не меньше пяти дюймов.

– Но, детка... – в смятении начала Битель.

– Что?

– Сейчас лето.

– Ну и что? – возразила Лола. – Пойду в них на ужин. Мы же идем в «Иль Посто»?

Золотые сапоги и упоминание «Иль Посто» подняли Сима с кровати. Это был коротенький кругленький человечек, напоминавший лесной орешек. Наиболее заметной чертой Сима была выработанная за годы супружеской жизни привычка сливаться с фоном.

– Да кто же летом сапоги покупает? – укорил он дочь.

Лола проигнорировала замечание, сбрасывая черные кожаные босоножки с каблуком из люцита [9] и натягивая сапоги.

– Очень мило, – похвалил Сим, подхватывая тон остальных членов семьи. Пробыв в браке четверть века, он предпочитал лишний раз не подчеркивать свою принадлежность к мужскому полу, а вести себя нейтрально и иногда проявлять энтузиазм. Поддерживать хрупкое равновесие он выучился много лет назад, когда родилась Лола. Насколько он помнил, после рождения дочери его половая принадлежность была эффективно нейтрализована, за исключением четырех-пяти раз в год, когда супруга допускала его к своему телу.

– Я вам говорила, – бросила Лола, рассматривая себя в большом круглом зеркале над диваном. На каблуках ослепительное создание на голову возвышалось над родителями и капризничало так прелестно, что Битель пришлось напомнить себе – перед ней продукт ее собственных генов. Огорчение по поводу черных ногтей и траты денег было забыто.

Выросшая в эпоху, когда девушки балуют себя с несдержанностью римских правительниц, Лола напоминала кусок гранита, который шлифовали и полировали, пока он не стал напоминать мрамор. Ростом пять футов восемь дюймов, весом сто тридцать фунтов, с силиконовой грудью, которую выгодно подчеркивали кружевные бюстгальтеры Victoria's Secret, белоснежными и безупречными зубами, орехово-карими глазами, осененными удлиненными тушью ресницами, и обработанной всевозможными скрабами и увлажняющими лосьонами кожей, Лола жалела лишь, что у нее слишком маленький рот. Но губы выглядели пухлыми и соблазнительными благодаря регулярным инъекциям коллагена.

Довольная своим видом, Лола плюхнулась на диван рядом с матерью.

– Ты купила простыни, которые я хотела?

– И простыни, и полотенца. Как прошло собеседование? Тебя взяли?

– А вакансии нет, как обычно, – сообщила Лола, направив пульт на телевизор. – Женщина, проводившая собеседование, была настроена враждебно, ну и я не выдержала.

– Нужно всегда оставаться вежливой и любезной, с кем бы ты ни говорила, – сказала Битель.

– Это превратит меня в лицемерку! – возмутилась Лола.

Из угла, где сидел Сим, послышалось приглушенное фырканье.

– Так, прекратили веселиться, – твердо заявила Битель и повернулась к дочери: – Дорогая, ты должна найти работу, иначе...

Лола посмотрела на мать. Устав от постоянной опеки, она решила наказать Битель, не сразу сообщив о Филиппе Окленде. Выдерживая паузу, она некоторое время переключала каналы. Дойдя до четырехсотого, Лола решила, что смотреть нечего, и только тогда сказала:

– Я сегодня кое-что узнала. Филипп Окленд, писатель, ищет помощницу.

– Филипп Окленд? – оживилась Битель.

– Ему нужен референт, искать информацию в Интернете. На собеседовании я познакомилась с девушкой, она сбросила мне на «мыло» его данные, я ему написала, и он ответил. Собеседование на следующей неделе.

На секунду Битель лишилась дара речи.

– Дорогая, это же великолепно! – Она притянула к себе дочь и ласково обняла ее. – Филипп Окленд именно тот человек, ради которого ты приехала в Нью-Йорк. Он один из ведущих сценаристов. Подумай о круге его знакомых! Представляешь, с кем ты сможешь через него познакомиться! – Сочтя момент подходящим, Битель добавила: – Вот чего я всегда для тебя хотела, но просто не ожидала, что все произойдет так скоро.

Лола вывернулась из цепких материнских объятий.

– Еще ничего не произошло. Он меня пока не взял.

– Куда он денется, – пожала плечами Битель и встала: – Тебе нужен новый костюм. Слава Богу, Jeffrey за углом.

При слове «Jeffrey» Сим содрогнулся. Это был один из самых дорогих магазинов на Манхэттене.

– Мы же только что там были, – осторожно напомнил он.

– О, Сим, – упрекнула его Битель, – не будь глупцом! Давай поднимайся, мы идем в магазин. А потом у нас встреча с Брендой Лиш, она хочет показать еще две квартиры. Господи, я так взволнована, просто не знаю, за что хвататься!

Через пятнадцать минут все трое вышли из «Сохо-хауса» и направились к Девятой авеню. Лола решила произвести фурор новыми сапогами и своего добилась: сверкая золотой кожей и огромной платформой, она упивалась изумленными взглядами прохожих. Через несколько шагов они остановились, и Сим открыл карту на своем айфоне.

– Нам сначала прямо, а на развилке нужно брать левее, – говорил он, сверяясь с экраном. – Во всяком случае, мне так кажется, – добавил Сим. Несколько дней в Уэст-Виллидже превратились в сплошное ориентирование на местности.

– Ой, пап, не позорься, – не выдержала Лола и решительно пошла вперед. Шагая по мощенной булыжником улице, она самодовольно думала, что во всех смыслах уверенно обгоняет родителей с их невыносимой медлительностью. Накануне вечером отец минут десять набирался смелости поднять руку и остановить такси.

Фэбриканы встретились с риелтором Брендой Лиш на Десятой Западной улице у простого белого кирпичного дома – таких много строили в городе в шестидесятые годы прошлого века для людей среднего достатка. Как правило, Бренда не связывалась с мелкой сошкой, искавшей съемное жилье, но Сим был знакомым одного из крупных клиентов Бренды, и тот попросил ее помочь. Клиент потратил на квартиру несколько миллионов долларов, поэтому Бренда была счастлива посодействовать этим милым людям с их красавицей дочерью.

– По-моему, идеальный вариант, – жизнерадостным, приподнятым голосом говорила Бренда. – В здании круглосуточно дежурит швейцар, живет здесь в основном молодежь, а уж района лучше Уэст-Виллиджа не найти.

Квартира оказалась студией с отдельной кухней и гардеробной. Окна выходили на юг – света было много. Стоило это великолепие три с половиной тысячи в месяц.

– Какая маленькая, – посетовала Лола.

– Риелторы в таких случаях говорят «уютная», – поправила Бренда.

– Получается, спать придется прямо в гостиной? А если я позову гостей? Они же увидят мою кровать!

– Купите складной диван, – весело посоветовала Бренда.

– Кошмар какой! – возмутилась Лола. – Чтобы я спала на складном диване?

Бренде, недавно вернувшейся из поездки в Индию, где она видела, как люди спят на джутовых циновках, бетонных плитах и вообще на голой земле, с трудом удалось сохранить приветливое выражение лица.

Битель с сомнением взглянула на Лолу, стараясь понять ее настроение.

– А нельзя ли посмотреть что-нибудь еще? – спросила она Бренду. – Квартирку побольше?

– Честно говоря, я показала вам все имеющееся жилье за эту цену, – ответила та. – Если вы согласитесь на другой район, я легко подберу вам двухкомнатную.

– Я хочу жить в Уэст-Виллидже, – упрямо сказала Лола.

– Но почему, детка? – не выдержал отец. – Это же все равно Манхэттен, какой район ни возьми!

– Да, так многие считают, – подтвердила Бренда, ожидая ответа.

Сложив руки на груди, Лола повернулась к родителям спиной, глядя в окно.

– Кэрри Брэдшоу жила в Уэст-Виллидже, – сказала она.

– А-а... – поняла Бренда. – В этом здании есть еще одна квартира. Пожалуй, как раз то, что вы ищете, только она намного дороже.

– Сколько? – обреченно спросил Сим.

– Шесть тысяч в месяц.

Сим Фэбрикан плохо спал той ночью. Таких беспокойных снов он не видел много лет, с тех пор как взял ипотеку на дом в Виндзор-Пайнсе за восемьсот тысяч долларов. Битель убедила его, что это делается ради будущего семьи в условиях ожесточенной конкуренции в мире, где фасад не менее важен, чем сущность. Вернее, где фасад и есть сущность. Мысль о таком чудовищном долге бросала Сима в пот, но он никогда не делился переживаниями с женой и дочерью.

Сейчас, лежа рядом с крепко спящей супругой на широкой кровати с крахмальными простынями, Сим напоминал себе, что весь мир – вернее, весь мир приличных, преуспевающих и честных людей – вертится благодаря страху. Даже его самого подгоняет страх – он боялся терактов, стрельбы в школах, съехавших с катушек маньяков. Сим был, что называется, технарем и последние три года занимался разработкой системы раннего предупреждения людей об опасности через эсэмэс-сообщения, чтобы они вовремя могли изменить свой маршрут и избежать риска. Но порой ему приходило в голову, что глобальный ужас лишь маскируют страхи помельче, от которых всю жизнь убегают отдельные индивидуумы: боязнь не потянуть, отстать от других, не реализовать свой потенциал или талант. В конце концов, каждый мечтает о счастливой беззаботной жизни, полной приятных и удивительных событий, где нет места страданиям и смерти в результате нелепой случайности, а главное – о жизни, где сбываются мечты.

Поэтому, как с горечью понял Сим, ему придется снова рефинансировать ипотеку, чтобы дочка не ютилась в Большом Яблоке как червяк. Сим не мог взять в толк, откуда взялась эта мечта о роскошной жизни, что именно Лола хочет найти в Нью-Йорке и почему это для нее так важно, но он знал: если сейчас проявить прижимистость и осмотрительность, остаток дней несчастная дочь будет терзаться мыслями «Что, если бы?..» и «Вот если бы...», а то и «Неужели я достойна только этого?».

Глава 3

– Это я, твой гениальный племянник, – шутливо сказал Филипп, постучав утром в дверь Инид.

– Ты как раз вовремя, – отозвалась она, звеня связкой ключей. – Знаешь, что это такое? Ключи от триплекса миссис Хотон.

– Тебе их отдали? – удивился Филипп.

– Как почетный президент домового комитета в отставке, я имею некоторые привилегии.

– Значит, детки все же решили продать?..

– И как можно быстрее – они считают, что цены на недвижимость будут падать. Внуки поднялись наверх, открыли квартиру бабки и пришли в ужас от ситцевой оргии в цветочек. «Стиль светской дамы, около 1983 года», – усмехнулась Инид.

– Ты давно там не была? – спросил он.

– Да я вообще туда поднималась всего пару раз. Луиза в последние годы не любила гостей.

В дверь поскреблись – вошли Минди Гуч и риелтор Бренда Лиш.

– Ого, – сказала Минди, пристально глядя на Филиппа и Инид. – Да тут народу прямо как на вокзале.

– Здравствуй, дорогая Минди, – поприветствовала соседку Инид.

– Здравствуйте, – холодно ответила Минди. – Стало быть, ключи у вас?

– Разве Роберто вам не сказал? – невинно удивилась Инид. – Я забрала их вчера днем.

Филипп взглянул на Минди, но промолчал. Он смутно помнил, кто она такая и что ее муж писатель, но, не зная членов семьи Гуч лично, никогда не здоровался с ними. Как часто бывает в таких случаях, Минди с Джеймсом решили, что Окленд – заносчивый и надменный тип, слишком пафосный, чтобы по-человечески здороваться, и не преминули записать его в заклятые враги.

– Вы Филипп Окленд, – отчеканила Минди, подавляя искушение вцепиться известному сценаристу в физиономию, но не желая опускаться до его уровня.

– Да, – кивнул он.

– Меня зовут Минди Гуч. Вам известно, кто я, Филипп. Я живу здесь с моим мужем, Джеймсом Гучем. У вас с ним один издатель, между прочим, – Редмон Ричардли!

– А, да, да, – согласился Филипп. – Я и не знал.

– Ну, зато теперь вы все знаете, поэтому в следующий раз потрудитесь здороваться при встрече.

– А что, я не здороваюсь? – удивился Филипп.

– Нет, – отрезала Минди.

– Квартира просто изумительная, – вмешалась Бренда, желая немного охладить перепалку воюющих соседей. Разумеется, когда на кону такая жемчужина, не избежать множества мелких стычек.

Вчетвером они поднялись по лестнице на верхний этаж, превращенный в бальный зал с купольным потолком шестнадцати футов высотой и огромным мраморным камином у дальней стены. Сердце Минди забилось быстрее. Она всегда мечтала жить в такой квартире, в похожей комнате, в настоящем замке на неприступной скале с панорамным, на триста шестьдесят градусов, видом на Манхэттен. Было удивительно светло. Каждый ньюйоркец мечтает о свете в доме, и лишь немногим выпадает такая удача. Живи она здесь, а не в полуподвальной кроличьей норе, может, и узнала бы, что такое счастье...

– Я тут думала, – подала голос Инид. – Может, разделить квартиру и продать поэтажно?

Да, готова была согласиться Минди, может, они с Джеймсом наберут денег на верхний этаж?

– Для этого потребуется специальный кворум домового комитета, – напомнила она.

– И сколько времени это займет? – спросила Бренда.

Минди взглянула на Инид:

– Ну, все зависит от того, как пойдет дело.

– Боюсь, это неудачная идея, – вмешалась Бренда. – Подобную квартиру еще никогда не продавали на Манхэттене, тем более в этом районе. Триплекс уникален, его нужно занести в Национальный реестр исторических мест...

– Здание давно там числится, но только его экстерьер. А квартиры туда не входят. Жильцы имеют право поступать с ними по своему усмотрению, – сказала Инид.

– Очень жаль, – сказала Бренда. – Если квартира занесена в Национальный реестр, это привлекает приличных людей, способных ценить красоту и историю. Тогда хозяева уже не могут сбивать декоративную лепнину, например.

– Мы не собираемся превращать наш дом в музей, – возразила Минди.

– Сколько примерно стоит эта квартира? – спросила Инид.

– По моей оценке, триплекс можно продать миллионов за двадцать. Если вы разделите квартиру, то сильно потеряете в деньгах: каждый этаж оценят в сумму не более трех с половиной миллионов.

Минди вернулась к себе, опьянев от волнения. Неподвижный воздух квартиры показался ей спертым, удушающим. Летом в погожие дни, когда солнце поднималось достаточно высоко, узкие полосы света просачивались в дальние комнаты, выходившие в выложенный бетонной плиткой маленький внутренний дворик шириной восемь футов. Они с Джеймсом давно подумывали облагородить патио, но дальше планов дело не шло: любая переделка требовала не только одобрения домового комитета, что не представляло особой проблемы, но и материалов, рабочих, а вешать себе на шею еще и ремонт в дополнение к повседневным обязанностям Минди сочла непосильным. Поэтому за десять лет, которые они здесь прожили, дворик не изменился – все тот же потрескавшийся бетонный квадрат с проросшими кое-где пучками жесткой травы; картину довершали маленький мангал и три складных стула.

У себя в кабинете Минди отыскала последнюю выписку с банковского счета и прикинула сумму семейных накоплений: на сберегательном счете у них двести пятьдесят семь тысяч, на пенсионном – сорок, тридцать на чековом счете и около десяти тысяч в акциях. Когда-то Джеймс хотел вложить деньги в фондовый рынок, но Минди сказала: «Я что, похожа на идиотку, швыряющуюся деньгами? Фондовая биржа – это легализованная азартная игра, а ты знаешь мое отношение к азартным играм – к лото, например». Итак, получилось около семисот тысяч долларов. Да, это больше, чем у многих других американцев, но в мире, где вращались Гучи, это были жалкие крохи. Частная школа для Сэма стоила тридцать пять тысяч в год, колледж обойдется минимум в полтораста. Правда, их полуподвальная квартира, купленная по частям во время падения цен на недвижимость в середине девяностых, стоила теперь по меньшей мере миллион, но для покупки пентхауса по-прежнему не хватало полутора миллионов долларов.

«Может, продать все и махнуть на Карибы?» – подумала Минди.

Сколько стоит дом на Карибах? Сто, двести тысяч? Она будет плавать, резать салаты, читать, а Джеймс будет писать трогательные романы о местных заварушках. Да, это означает сдаться, ну и что? Единственная заминка – Сэм. От Карибов он будет в восторге, но на пользу ли ему такая перемена? Прекрасный, милый мальчик – несмотря на то что абсолютно гениален, ничуть не задирает нос из-за своих способностей, в отличие от некоторых приятелей. Отъезд из Нью-Йорка поставит крест на образовании ребенка – доступ в «Лигу плюща» для него автоматически закроется. «Нет, – покачала головой Минди, – мы не сдадимся. Мы проявим волю. Мы останемся в Нью-Йорке, вцепимся ногтями в бетон, если это нужно для счастья Сэма».

От резкого звонка в дверь она подскочила. Кто бы это мог быть? Наверное, Джеймс, накупивший дорогущей еды в «Ситарелле» и в очередной раз забывший ключи.

Однако это оказалась Инид Мерль.

– Сэм дома? – поинтересовалась она. – Мне нужно установить новую программу, хотела спросить, не поможет ли он.

К Сэму весь дом обращался с техническими проблемами. Если у кого-то глючил ноутбук, звонили Сэму, юному компьютерному гению, который организовал «скорую техпомощь» на дому и за небольшую мзду налаживал технику всем соседям.

– Сэма нет, – ответила Минди. – Уехал на несколько дней.

– Перемена обстановки всегда полезна. Куда?

Минди стояла в дверях, загораживая проход. Она не хотела, чтобы Инид видела ее квартиру – не столько из желания скрыть от посторонних глаз свою частную жизнь, сколько от ощущения неловкости. К тому же ее враждебное отношение к Филиппу до некоторой степени распространялось и на Инид как на его близкую родственницу.

– На север штата с приятелями. Я скажу ему подняться к вам, когда он вернется.

Инид не двинулась с места.

– Что вы думаете? – спросила она.

– О чем? – растерялась Минди.

– Мысль разделить триплекс кажется мне удачной.

– Не знала, что вы заинтересованы, – съязвила Минди.

– Я живу здесь дольше шестидесяти лет. Естественно, меня интересует все, что происходит в доме.

– Я ценю ваше мнение, Инид, но вы уже не в домовом комитете.

– Формально нет, – ответила та. – Но у меня много друзей.

– У меня тоже, – сказала Минди, хотя сильно в этом сомневалась.

– Если разделить квартиру, ее сможет купить кто-то из наших жильцов. Это сбережет вам много времени и сил.

Ясно, подумала Минди, Инид хочет приобрести нижний этаж для Филиппа. Разумно. Окленд проделает вход прямо из своей квартиры. И деньги у него, наверное, найдутся – если не на весь триплекс, то на один этаж уж точно!

– Я подумаю, – пообещала она, плотно закрыла дверь и вернулась к подсчетам. Как ни складывай, мрачно подумала Минди, все равно не хватает, и ничего не поделаешь. Ну, значит, и Окленд своего этажа не получит. Если они с Джеймсом не могут позволить себе пентхаус, с какой стати отдавать Окленду этот лакомый кусок?

– Закрывай «Сандерсон против Инглиша», – говорила в трубку Аннализа Райс. – Все совершенно ясно. Моральная сторона дела всегда трогает присяжных.

– Черт побери, Райс, – прозвучал мужской голос на другом конце провода. – Для чего тебе понадобилось переезжать в Нью-Йорк и бросать меня?

– Перемены, Райли, – ответила Аннализа, – всегда к лучшему, помнишь пословицу?

– Я тебя знаю, – сказал Райли. – Ты, наверное, уже занимаешься крупным проектом. Ведешь чью-нибудь предвыборную кампанию или сама баллотируешься?

– Нет, – засмеялась она. – Я развернулась на сто восемьдесят градусов. Ты не поверишь, чем я сейчас занимаюсь.

– Неужели помогаешь бездомным?

– Тусуюсь с богатыми. Мы едем в Хэмптонс на выходные.

Райли тоже засмеялся:

– Я всегда считал тебя слишком гламурной для Вашингтона.

– Черт тебя побери, Райли, – растроганно сказала Аннализа. – Как я по всем вам соскучилась!

– Ты можешь вернуться в любой момент.

– Слишком поздно, – отозвалась Аннализа, попрощалась и нажала отбой, другой рукой собирая огненно-рыжие волосы в привычный «конский хвост». Подойдя к окну, она откинула тяжелые золотистые шторы и посмотрела на улицу, шумевшую далеко внизу. Смертельно устав от кондиционированной атмосферы сьюта, Аннализа дернула створку окна, желая глотнуть свежего воздуха, но вспомнила, что окна наглухо задраены. На часах было три. На сборы и дорогу до вертодрома еще уйма времени, но Аннализа не знала, что брать с собой. Что носят в курортном районе Хэмптонс по выходным?

– Пол, что мне взять? – спросила она утром.

– Господи, я не знаю, – отмахнулся супруг, спешно собираясь, чтобы выйти из гостиницы ровно в семь. Сидя на краешке подушки, он натягивал шелковые носки и итальянские туфли. Раньше Пол никогда не носил дорогую обувь – правда, до переезда в Нью-Йорк в этом не было необходимости: в Вашингтоне Райс ходил в кожаных кроссовках Adidas.

– Новые? – поинтересовалась Аннализа, имея в виду туфли.

– Ну, это как посмотреть, – ответил Пол. – Что значит новые? Проносил полгода или купил вчера? На этот вопрос можно ответить, лишь хорошо зная того, кто спрашивает.

Аннализа рассмеялась:

– Пол, ну ты правда должен мне помочь! Мы же едем к твоим друзьям!

– К партнерам, – поправил Пол. – Да какая разница? Ты все равно будешь там самой красивой.

– Это Хэмптонс, там свой дресс-код.

– Ну, позвони жене Сэнди, Конни.

– Но я ее не знаю, – возразила Аннализа.

– Как это не знаешь? Она ведь жена Сэнди!

– Ох, Пол, – вздохнула Аннализа. Так не принято, подумала она, но решила не объяснять – Пол все равно не поймет.

Муж наклонился над кроватью поцеловать Аннализу на прощание.

– Сегодня смотришь квартиры? – спросил он.

– Я их каждый день смотрю. Думаешь, за пятнадцать миллионов легко найти что-нибудь стоящее?

– Если мало, предложи больше, – великодушно позволил Пол.

– Я люблю тебя, – сказала она ему вслед.

Аннализа почти решилась спросить у риелтора, что носят в Хэмптонс, но, судя по внешности Эммы, ответ вряд ли оказался бы удовлетворительным. Риелторше было за шестьдесят, но тюнинг у нее был наисовременнейший. Брови, в результате подтяжки оказавшиеся на лбу, силиконовые губы, крупные вставные зубы и волосы, грубые и темные у корней и тонкие и светлые на концах, отвлекали Аннализу, но Эмма считалась лучшим риелтором в Верхнем Ист-Сайде.

– Я понимаю, что у вас много денег, – говорила она. – Но мало ли у кого сейчас есть средства. Связи, вот что главное. Какие у вас есть престижные знакомства?

– Президент США подойдет? – спросила Аннализа.

– Он напишет вам рекомендательное письмо? – спросила Эмма, не уловив сарказма.

– Пожалуй, нет, – ответила Аннализа, – учитывая, что я назвала его администрацию недоразумением.

– Не вы одна, – усмехнулась ее собеседница.

– Да, но я сказала это в прямом эфире. Я была постоянной гостьей в «Вашингтонском утре».

– Тогда президент не подойдет.

– Может, Сэнди Брюэр? – поколебавшись, рискнула Аннализа.

– Кто это?

– С ним работает мой муж.

– Но кто он?

– Он управляет фондом, – лаконично сообщила Аннализа. Пол неоднократно внушал ей не распространяться о его работе, объяснив, что у них, в мире хеджевых фондов, есть что-то похожее на тайное братство вроде «Черепов и костей» в Йеле.

– Значит, менеджер хеджевого фонда, – безошибочно угадала Эмма. – Никто не знает, кто эти люди, и не рвется водить с ними компанию. Нет, это не подойдет. – Эмма смерила Аннализу взглядом: – Но дело не только в вашем супруге. Вашу кандидатуру тоже должен одобрить домовый комитет.

– Я юрист, – ответила Аннализа. – Вряд ли это вызовет у кого-то возражения.

– А специализация?

– Коллективные иски и прочее.

– Тогда возражения точно будут, – заверила Эмма. – Разве вы не навязываете адвокатские услуги пострадавшим от несчастных случаев? – Она покачала головой. – Давайте подберем вам особняк, тогда никакой комитет не помешает.

Утром того дня, когда Аннализа и Пол уезжали в Хэмптонс, Эмма показала заказчице три таунхауса. В одном царил жуткий беспорядок, пахло молоком и грязными пеленками, повсюду валялись игрушки. Во втором доме их встретила женщина лет тридцати, державшая на руках непоседливого мальчика лет двух.

– Великолепный дом, – нахваливала хозяйка.

– Почему тогда продаете? – не удержалась от вопроса Аннализа.

– Мы переезжаем в деревню, у нас там коттедж, уже заканчивают большую пристройку. Детям лучше расти на свежем воздухе, не правда ли?

Третий дом оказался больше и не таким дорогим. Загвоздка была в том, что он был разделен на квартиры, большинство которых были заняты жильцами.

– Жильцов придется выставить. Обычно это не проблема – дадите им по пятьдесят тысяч наличными, и они живо соберут вещи, – учила Эмма.

– И куда они денутся? – спросила Аннализа.

– Найдут где-нибудь хорошую чистую «однушку», – пожала плечами Эмма. – Или переедут во Флориду.

– Выгонять людей из дома как-то не по-человечески, – замялась Аннализа. – Это противоречит моим моральным принципам.

– Не можете же вы остановить прогресс! – возразила Эмма.

В тот день поиски жилья так и не увенчались успехом. Райсам предстояло остаться в «Уолдорф-Астории» на неопределенный срок.

Аннализа позвонила мужу:

– Ничего подходящего. Может, нам пока снять жилье?

– И переезжать дважды? Это эргономически невыгодно.

– Пол, я с ума сойду, если мы останемся в отеле еще хоть на день. От общества Эммы я скоро чокнусь. Ее лицо меня пугает.

– Давай возьмем больший номер. Вещи перенесут горничные.

– Дорого, – вздохнула Аннализа.

– Ну и что? Я тебя люблю, – сказал Пол.

Аннализа спустилась вниз, в оживленный вестибюль. Приезжая в Нью-Йорк по делам, она всегда останавливалась тут. Отель казался ей роскошным – великолепные лестницы, бронзовые украшения, дорогие произведения искусства за сверкающим стеклом. «Уолдорф-Астория» – идеальное место для туристов и живущих в пригородах деловых людей, но этот отель как артистка кабаре: перья, глянец – залюбуешься, если не присматриваться. Поселившись здесь, Аннализа, сидя без дела, начала замечать вытертые ковры, грязноватый хрусталь люстр и дешевую синтетику, из которой сшита форменная одежда служащих.

К счастью, нашелся более просторный номер. Менеджер с одутловатым лицом и толстыми отвисшими щеками, оттягивавшими кожу под глазами, сообщил, что там две спальни, гостиная, бар и четыре ванных комнаты. Стоило это великолепие две пятьсот в сутки, но если снять на месяц, то администрация даст скидку и получится сорок тысяч. Ощущая прилив адреналина, Аннализа согласилась, даже не посмотрев номер, – ее радовал перерыв в монотонном течении последних недель.

Поднявшись к себе, она открыла сейф и достала выложенные бриллиантами часы, подарок Пола на день рождения. Аннализа не представляла, сколько они стоят – тысяч двадцать, наверное, – но их наличие каким-то образом оправдывало стоимость нового номера. На ее вкус, часики были излишне броскими, но Пол заметит, если не взять их в Хэмптонс. Впервые развязывая ленточку на голубом футляре ручной работы, за напускной небрежностью мужа Аннализа уловила мальчишеское нетерпение, опасение и гордость. Когда она достала часики, Пол торжественно застегнул ремешок на ее запястье.

– Тебе нравится? – спросил он.

– Очень, – с жаром солгала Аннализа. – Очень нравятся!

– У всех жен наших партнеров есть такие. Теперь и ты на уровне... – Заметив выражение ее лица, Пол поспешил добавить: – Если ты не против, конечно.

– Мы не подстраиваемся под чьи-то стандарты, – напомнила ему Аннализа. – За это нас и любят.

В темно-синюю парусиновую сумку на колесиках она уложила купальник, шорты и три скромные блузки с застежкой снизу доверху. В последний момент она сунула туда же простое черное платье без рукавов и лодочки на удобном невысоком каблуке – на случай торжественного обеда. Платье не было летним, но Аннализа решила, что сойдет. Надев белую футболку, джинсы и желтые кроссовки Converse, она взяла сумку и пошла вниз. Выстояв очередь на такси, Аннализа приехала на вертодром на Двадцать третьей улице к половине пятого, с запасом в тридцать минут, – теперь она всегда приезжала раньше и, как ей казалось, тратила массу времени на ожидание. Вертодром находился возле ФДР-драйв [10]. От июльской жары, выхлопов стоявших в пробке машин и вонючих испарений Ист-Ривер было трудно дышать. Аннализа немного погуляла по причалу над мутной коричневой водой, поглядывая на пластиковую бутылку, прибитую течением к краю деревянного настила, и на использованный презерватив, мирно проплывавший мимо.

Она снова посмотрела на часы. Пол приедет не раньше и не позже, а точно вовремя – в шестнадцать пятьдесят пять, как обещал. И действительно, ровно без пяти пять за ограду из съемных цепочек въехал кроссовер, из которого выбрался Пол. Он взял с заднего сиденья портфель и маленький жесткий чемодан от Louis Vuitton, обитый черным сафьяном. До недавнего времени Аннализа понятия не имела, что Полу нравятся подобные вещи. Но теперь он почти каждую неделю покупал что-нибудь дорогое. На прошлой неделе это был ящик для сигар от Asprey, при том что Пол не курил.

Он шел к ней, на ходу разговаривая по мобильному. Пол был высокого роста и немного сутулился, словно опасался стукнуться обо что-то макушкой. Не прерывая телефонного разговора, он приветственно помахал пилоту гидроплана и проследил за погрузкой багажа, пока стюард помогал Аннализе перейти с причала на борт. Внутри оказалось восемь сидений, обитых бархатистой бледно-желтой замшей, и пока Пол и Аннализа были единственными пассажирами. Закончив разговор, Пол уселся на ряд впереди жены.

– Пол! – сказала Аннализа нерешительно и немного обиженно.

Пол Райс носил очки, его мягкие темные вьющиеся волосы всегда были немного растрепаны. Его можно было бы назвать красивым, если бы не тяжелые веки и щербинка между зубами. Одаренный математик, Пол стал одним из самых молодых студентов, когда-либо удостоенных степени доктора философии в Джорджтаунском университете. Все считали, что Нобелевская премия у него в кармане, но полгода назад он согласился работать с Сэнди Брюэром и буквально через два дня перебрался в Нью-Йорк, поселившись в маленькой гостинице на Пятьдесят седьмой Восточной улице. Когда встал вопрос о переезде, Аннализа присоединилась к мужу, но они прожили в разлуке долгих пять месяцев, и некоторое отчуждение еще сохранялось.

– Разве ты не хочешь сидеть рядом со мной? – не выдержала Аннализа, которая терпеть не могла о чем-то просить.

– Салон очень маленький, – ответил Пол. – Зачем тесниться? У нас впереди все выходные.

– Ладно. – Она решила не спорить по мелочам и стала смотреть в окно. К гидроплану бежал запыхавшийся мужчина лет пятидесяти. Новый пассажир, веснушчатый и почти безволосый, как экзотическая порода кошек, был одет в бело-черные туфли и белый льняной костюм, из кармашка которого выглядывал темно-синий шелковый платочек, а в руке держал плетеную шляпу. Отдав сумку пилоту, он поднялся в салон и сел позади Аннализы.

– Привет. – Он протянул руку над спинками сидений. – Меня зовут Билли Личфилд.

– Аннализа Райс.

– Полагаю, вы тоже летите к Брюэрам? Вы подруга Конни?

– Мой муж работает у Сэнди Брюэра.

– А-а... – протянул Билли Личфилд. – Значит, вы новый элемент?

– Да, – улыбнулась Аннализа.

– А этот джентльмен – ваш муж?

Пол что-то читал на дисплее айфона.

– Пол, – позвала Аннализа. Тот чуть повернул голову. – Познакомься с Билли Личфилдом.

Пол одарил соседа по гидроплану беглой улыбкой и вновь уткнулся в свой айфон. Он не любил случайных знакомств и неизвестных типов. Аннализа поспешила загладить неучтивость супруга избыточным дружелюбием.

– А вы друг Конни? – спросила она.

– Скорее уж друг семьи. Но, отвечая на ваш вопрос, – да, мы с Конни – старые знакомые.

Возникла пауза – Аннализа не знала, чем ее заполнить. Билли Личфилд с любезной улыбкой спросил:

– Вам случалось посещать Хэмптонс?

Она отрицательно покачала головой.

– О, тогда вас ждет большое удовольствие. У Сэнди и Конни великолепный дом по проекту Питера Кука. Иногда Питеру изменяет чувство меры, но особняк Брюэров – одно из его лучших творений.

– Понятно.

– Вы знаете, кто такой Питер Кук? – уточнил Билли.

– Честно признаться, нет. Я юрист, и...

– А-а... – кивнул Билли Личфилд, словно это все объясняло. – Он архитектор. Поначалу некоторые считали, что Кук изуродовал Ист-Энд своими микродворцами, но в конце концов привыкли и полюбили их. Кук сейчас самый модный архитектор, меньше чем за десять миллионов за проект не берется. – Пилот включил моторы гидроплана. – Обожаю уик-энды. А вы? – понизив голос и подавшись вперед, спросил Билли. – Лететь туда, где трава зеленее, пусть даже на пару дней... – Он оглядел Аннализу с ног до головы. – Вы из Нью-Йорка?

– С недавних пор.

– Живете в Верхнем Ист-Сайде?

– Пока еще нигде не живем.

– Дорогая моя, – проникновенно сказал Билли. – Не может быть, чтобы вы и ваш замечательный супруг в рубашечке от Paul Smith за две тысячи долларов жили на улице в картонной коробке.

– Мы снимаем номер в «Уолдорф-Астории» и подыскиваем квартиру или дом.

– Почему именно в «Уолдорфе»?

– Я всегда там останавливалась, когда приезжала по делам.

– Ясно, – хмыкнул Билли.

Аннализа невольно смутилась под его пристальным взглядом. Она привыкла быть в центре внимания, с раннего детства выделяясь огненно-рыжими волосами, высокими скулами и светло-серыми глазами. Мужчины влюблялись в нее мгновенно, бездумно, и она научилась не замечать красноречивые знаки мужского интереса. Но Билли смотрел как-то иначе – разглядывал оценивающе, словно вазу драгоценного китайского фарфора. Аннализа смущенно отвернулась, и Билли залюбовался ее профилем. Красоту этой женщины нельзя назвать классической, подумал Личфилд, но она уникальна. Один раз увидев такое лицо, невозможно его забыть. Новая знакомая совершенно не пользовалась косметикой, а волосы гладко зачесывала назад, собирая в «конский хвост». Уверенная в себе малышка, подумал он, если решила обходиться без украшений, за исключением платиновых часиков Chopard с бриллиантами на запястье – изящный штрих. Налюбовавшись женой попутчика, Билли перенес свое внимание на него самого, не столь привлекательного внешне. От Конни Брюэр он слышал, что Пол Райс – математический гений. Раз он работает с Сэнди, значит, богат, а это все, что требуется от мужчины в нью-йоркском обществе: тон задают жены. Пока гидроплан выруливал по неспокойным водам Ист-Ривер, очень довольный Билли поудобнее устроился в кресле. Аннализа и Пол Райс его заинтриговали. Уик-энд обещал быть интересным.

Набрав скорость, гидроплан поднялся над Куинсом с бесчисленными рядами крохотных домиков и взял курс на середину пролива Лонг-Айленд, сверкавшего, как бриллианты в часах Аннализы. Затем они повернули на юг и полетели над бесконечными зелеными пастбищами и кукурузными полями. Вскоре внизу снова появилась вода, и самолет начал снижаться над узкой небольшой бухтой.

Билли Личфилд прикоснулся к плечу Аннализы.

– Это райский уголок, – сказал он. – Я, знаете ли, бывал везде. Здесь красиво, как в Сен-Тропезе, на Капри или другом известном курорте. Вот почему Хэмптонс никогда не выйдет из моды, что бы там ни говорили.

Самолет подрулил к ослепительно чистому белому причалу. Газон, ухоженный, как поле для гольфа, поднимался вверх по склону длинного пологого холма, на вершине которого стоял под черепичной крышей огромный, с башенками, дом из розового камня. Рядом с причалом на траве находились две мототележки – в таких перевозят игроков в гольф.

Сэнди Брюэр встретил их на причале. Самым примечательным в нем было имя, в остальном он оказался удивительно безликим – бесцветные волосы, невзрачная внешность.

– Конни велела доставить тебя с корабля прямо на бал, – обратился он к Билли. – У нее какая-то проблема с десертом. А Полу и Аннализе я покажу наши владения.

И Билли вместе с багажом мгновенно увезли на одной из мототележек.

Во вторую на заднее сиденье села Аннализа. Пол расположился впереди, рядом с Сэнди, который то и дело оборачивался к гостье.

– Вы уже бывали тут? – спросил он.

– Вообще-то нет, – ответила она.

– У нас здесь пятьдесят акров, – сказал Сэнди. – Это огромная территория. В Монтане мы недавно купили ранчо в тысячу акров, но Монтана – совершенно другое дело. Там, если у тебя нет тысячи акров земли, ты никто. В районе Хэмптонс владелец пяти акров считается уже фигурой, его даже могут принять в члены клуба Bath and Tennis в Саутгемптоне. Но мы с Конни не любим бывать там, где собираются толпы, нам по душе уединение. Когда мы сюда приезжаем, об этом никто не знает.

Час спустя, когда гости осмотрели два бассейна (один спортивный, другой в виде пруда с водопадом), домик для гостей, зоопарк, птичник, оранжерею, где Сэнди лично руководил разведением редких сортов тюльпанов, миниатюрную конюшню, сарай для коз, три теннисных корта с трибунами, бейсбольное поле, баскетбольную площадку, детскую беседку в старинном стиле, крытый корт для игры в сквош, винокурню с ультрасовременными бетонными чанами, пять акров виноградника, фруктовый сад, огород и декоративный пруд с золотыми рыбками, Сэнди проводил Аннализу и Пола в дом. Из холла две широкие мраморные лестницы вели вправо и влево. Пол ушел с Сэнди обсудить какие-то дела, а Аннализу увела прислуга-гватемалка, жестами пригласив подняться за ней по лестнице. Пройдя гостиную на втором этаже, они миновали несколько закрытых дверей и наконец вошли в комнату для гостей с двумя ванными и огромной кроватью с балдахином. Застекленные двери вели на балкон с видом на идеально гладкий газон и беспокойный океан. Парусиновая сумка была распакована, и скромный запас одежды Аннализы выглядел особенно жалко в просторном, как комната, кедровом шкафу. Она вошла внутрь, с наслаждением вдохнув аромат дерева, решила обязательно рассказать об этом Полу и пошла вниз искать его.

На застекленной террасе, заставленной розовыми шелковыми шезлонгами, она увидела хозяйку дома Конни в компании Билли Личфилда.

– Могу представить, как это неприятно, – сочувствовала Конни гостю.

– Извините, – спохватилась Аннализа, сообразив, что помешала их беседе.

Конни, в прошлом известная балерина, проворно встала. Длинные прямые светлые волосы доходили ей чуть ли не до копчика. Аннализа не преминула отметить огромные голубые глаза, крошечный носик и стройную, как у феи, фигуру хозяйки дома.

– А я уже хотела вас проведать, – сказала Конни. – Все ли у вас есть, что нужно?

– Комната просто великолепная, благодарю вас. Я искала Пола...

– Он уехал с Сэнди. Вид у них был самый деловой – не иначе собираются захватить мир. Посидите с нами, – предложила Конни. – Я слышала, вы юрист. Сэнди сказал, у вас была очень высокая должность – вы работали с самим министром юстиции!

– В его офисе, занималась бумагами, сразу после окончания юридического факультета.

– Ну, тогда вам с нами будет скучно, – засмеялась Конни. – Наши мужчины говорят только о делах, а женщины – исключительно о детях.

– Не слушайте ее, – обратился к Аннализе Билли. – Конни – специалист по современному искусству.

– Это ты научил меня всему, что я знаю, Билли, – напомнила ему Конни. – Моя настоящая любовь – драгоценности. Обожаю блеск, ничего не могу с собой поделать. А у вас есть какая-нибудь тайная страсть, которой вы стыдитесь, Аннализа?

Гостья улыбнулась:

– Пожалуй, моя проблема в том, что я слишком серьезна.

Конни переменила позу, устроившись на шезлонге иначе, и патетически заявила:

– А мой грех в легкомыслии. Я богата и глупа. Но мне нравится так жить!

Билли встал.

– Пойдемте-ка переоденемся к обеду, – предложил он. Аннализа направилась за ним вверх по лестнице. – Конни действительно легкомысленна, – продолжал он. – Но ведь такие деньги у них появились всего семь лет назад. Кроме того, в сердце Конни нет ни грана недоброжелательности. Если вы подружитесь, она может стать для вас полезным союзником.

– А что, мне понадобятся союзники?

– Ну, они никогда не помешают, – улыбнулся Билли.

На лестничной площадке он оставил Аннализу со словами:

– Увидимся за коктейлями. Их подают в восемь на веранде.

Забавный человечек, подумала Аннализа, вернувшись в свою комнату. Словно из девятнадцатого века.

Пол вернулся, когда она принимала душ в кабинке размером с небольшую комнату. Она раздвинула стеклянную дверь.

– Тут есть душ с паром, – сообщила она мужу. – Не хочешь присоединиться? – Пол вошел в душевую, и Аннализа намылила ему грудь. – Видел кедровый шкаф? А подогреватели для полотенец? А кровать?

– Хочешь так жить? – спросил Пол, резко мотнув головой, стряхивая с волос пену.

– В розовом доме за десять миллионов долларов и с Билли Личфилдом в качестве приложения – он будет учить нас, как себя вести, и заодно ознакомит с основами истории искусств?

Выбежав из-под душа, она насухо вытерлась. Пол вышел из кабинки и остановился на коврике, сразу залив его водой. Аннализа вручила мужу пушистое полотенце.

– Да, – сказал Пол. – Почему бы и нет?

– Пол, – начала Аннализа, – неужели мы на пути к превращению в Брюэров? Неужели станем такими же, только капитал наш будет заработан позже?

– Что ты имеешь в виду? – не понял Пол.

– Давно ли у нас появились большие деньги? Шесть месяцев назад? Может, когда капиталу исполнится год, устроим вечеринку в честь дня рождения?

– Что-то я не улавливаю связи.

– Да ладно, – отмахнулась Аннализа. – Просто это еще один парадокс Билли Личфилда. Ерунда.

Примерно в такой же комнате на безбрежной кровати распластался Билли Личфилд, аккуратно сложив руки на груди, чтобы не помять рубашку. Он закрыл глаза, надеясь подремать. В последнее время он постоянно ощущал усталость, но заснуть не мог. Несколько месяцев бессонницы вконец вымотали его. Может, стоит походить к астрологу вместо психотерапевта, выписавшего ему кучу лекарств, подумал Билли. Через несколько минут тревожного ожидания он сдался и достал из сумки пузырек. В нем было несколько маленьких оранжевых таблеток. Билли разломил одну пополам, проглотил половинку и снова лег на кровать.

Через несколько минут пришло долгожданное расслабление – Билли заснул. Он проспал несколько дольше, чем планировал, и пробудился лишь в десять минут девятого.

Поспешно сойдя вниз, он увидел Аннализу, которую со всех сторон обступили мужчины. Простое черное платье без рукавов подчеркивало ее тонкую мальчишескую фигуру, огненно-рыжие волосы рассыпались по плечам. На лице, как и днем, не было косметики, и единственным украшением служили часики с бриллиантами. Подходя к Конни, Билли услышал обрывок разговора.

– Только не говорите, что вы республиканец! – обращалась Аннализа к одному из компаньонов Сэнди. – Если вы молоды и богаты, ваш моральный долг поддерживать демократов!

Билли остановился. Непринужденно ввинтившись в плотное кольцо мужчин, он взял Аннализу повыше локтя и сказал:

– Позвольте вас похитить. Вы уже познакомились с подругами Конни?

Хозяйка и три незнакомые Аннализе женщины сидели на составленных вместе широких коричневых плетеных диванах. Одна из гостий тайком курила сигарету, другие говорили о шопинге в Ист-Хэмптоне. При приближении Аннализы Конни подняла глаза и похлопала по дивану рядом с собой:

– Вот есть местечко. – Указав на курильщицу, представила ее новенькой: – Это Бет. Она закончила Гарвард, да, Бет?

– Гарвардскую юридическую школу, – сказала Бет, быстро затушив сигарету. – А вы? – спросила она Аннализу.

– Джорджтаун, – ответила та.

– Все еще работаете? – поинтересовалась Бет.

– Нет, недавно уволилась.

– Бет уволилась несколько лет назад, – вставила Конни. – И не жалеет.

– У меня нет времени работать, – сказала Бет. – Быть замужем за одним из них, – она показала на группу мужчин, стоявших поодаль, – это работа на полную ставку.

– Главное – дети, – поправила Конни. – Хочется видеть, как они растут, жалко упустить даже минуту.

В девять часов всех пригласили к столу. Гостей обслуживали молодой человек и девушка, одетые в черное, – видимо, студенты, подрабатывающие в летние каникулы. Аннализу посадили между Билли Личфилдом и Сэнди Брюэром – почетное место, рядом с хозяином.

– Вы бывали в Андах? – спросил Сэнди. Бет, сидевшая напротив, тут же встряла в беседу, затеяв оживленную дискуссию о том, как Анды стали «новой Новой Зеландией». Разговор перешел на ярмарку искусств Бильбао, благотворительное мероприятие, в пользу которого Сэнди пожертвовал миллион долларов, и на лучший аукцион вин в мире. После ужина начались бесконечные партии в пул в библиотеке – ее стены были обшиты дорогим деревом. Хозяин дома и другие мужчины курили сигары, слегка опьянев от превосходного вина и редкого сорта шампанского. Играя с Полом, Билли вдруг повысил голос, перекрыв шум в зале:

– Ну, заработаешь ты кучу денег – горы денег, Анды денег, больше, чем можешь себе представить, а что изменится? Будешь вкалывать как раньше, а то и больше, не в силах остановиться, а однажды оглянешься и поймешь: единственная перемена – это переезд в Нью-Йорк. Тогда ты задашься вопросом, за каким чертом нужно тратить на это жизнь...

Все разговоры стихли. В воцарившейся тишине раздался голос Конни Брюэр, пропевшей на одном дыхании:

– Ну вот, опять мужчины за свое. Только и слышишь – переезд, переезд, жилье, жилье, ничего, кроме жилья.

Гости с облегчением вздохнули. Тут же кто-то спохватился, что уже поздно, два часа ночи, и все разошлись по комнатам – спать.

– Что на него нашло? – удивлялся Пол, снимая брюки.

– На Билли Личфилда? – уточнила Аннализа. – Перепил, наверное. – Кондиционер работал на полную мощность, и она с наслаждением растянулась под стеганым одеялом. – Все равно он мне нравится.

– Это хорошо, – сказал Пол, забираясь в кровать.

– А как ты думаешь, мы им симпатичны? – спросила она.

– А почему нет?

– Не знаю. Эти женщины совсем другие...

– Мне они показались довольно приятными.

– О, они очень приятные, – согласилась Аннализа.

– Так в чем же дело? – Пол громко зевнул. – Ты говоришь неуверенно. Это на тебя не похоже.

– Это не неуверенность, – отозвалась Аннализа. – Просто любопытство. – Через минуту она спросила: – Пол, а что, если Личфилд прав насчет денег?..

Но Пол уже спал.

На следующее утро за завтраком Аннализа узнала, что им предстоит участвовать в маленьком теннисном турнире вместе с некоторыми гостями. Пол, не отличавшийся способностями к спорту, был посеян первым; против него играл сам хозяин. Аннализа сидела на трибуне и смотрела. В старших классах она была чемпионом школы по теннису, и теперь в ней проснулся дух соревнования. «Я получу этот кубок», – сказала она себе.

Турнир продолжался пять часов. Выглянуло солнце, стало жарко. Аннализа выиграла четыре раза подряд и теперь встретилась с победителем первой игры, Сэнди. Стоя на базовой линии и поигрывая мячом, она оценивающе рассматривала противника. Стиль игры Брюэра свидетельствовал о том, что он занимался с хорошим тренером, напор компенсировал недостаток квалификации, однако природного таланта к теннису у него не было. Она победит, если выведет его из равновесия.

«Может, ты и богатенький, но я тебя побью», – думала она. Подбросив мяч в воздух, Аннализа завела ракетку далеко назад и перед самым соприкосновением мяча и струн чуть согнула запястье, меняя направление удара. Мяч пролетел над самой сеткой и приземлился точно в боковую линию.

– Очко! – заорал Билли Личфилд.

Через полчаса все было кончено. Когда все окружили ее с поздравлениями, Аннализа впервые поверила – она справится, это ей по силам, она и здесь добьется успеха.

– Молодец, – сказал Пол, быстро обняв супругу и косясь на Сэнди.

Все пошли в дом.

– Отличная координация у твоей жены, – неопределенно заметил Сэнди.

– Да, она ловкая, – осмелился поддакнуть Пол.

– Да уж, – хмыкнул Сэнди. – На войне ей бы цены не было.

Шагавший сзади Билли Личфилд внутренне содрогнулся, услышав этот разговор. Аннализа обернулась и остановилась, ожидая, пока ее нагонят остальные, весь вид ее выражал торжество. Билли успел первым и подхватил ее под руку.

– Отличная игра, – похвалил он и наставительно добавил: – Однако вежливость предписывает позволить выиграть хозяину дома.

Аннализа остановилась.

– А мы не в поддавки играли! Ни за что не стала бы подыгрывать.

– Нет, конечно, – согласился Билли, потянув Аннализу к дому. – Я уже понял: вы из тех женщин, которые играют по своим правилам. Это прелестно, всегда оставайтесь такой, просто, видите ли, полезно узнать правила этикета, прежде чем их нарушать.

Глава 4

В воскресенье к шести вечера Билли Личфилд вернулся в город и пересел в такси, довольный на удивление плодотворным уик-эндом. Конни Брюэр согласилась купить маленькую картину Дибенкорна за триста тысяч долларов – Билли полагались два процента комиссионных, но больше всего он думал об Аннализе Райс. В наши дни такие женщины стали редкостью – своеобразная, ни на кого не похожая, с огненным «конским хвостом» и светло-серыми глазами, в которых светится острый ум. С приятной дрожью жгучего интереса Билли думал, что под умелым руководством у нее есть все шансы стать одним из его шедевров.

Билли жил на Пятой авеню между Одиннадцатой и Двенадцатой улицами. Узкий кирпичный дом, бывшее пристанище незамужних леди, съежился и совершенно потерялся, стиснутый с двух сторон прекрасными новыми башнями из красного кирпича. В здании не было швейцара – правда, при необходимости носильщика можно было вызвать звонком. Билли забрал почту и пошел по лестнице к себе на четвертый этаж.

В этом доме все квартиры были одинаковые: по четыре «двушки» на этаже, каждая площадью шестьсот квадратных футов. Билли называл здание «домом преждевременно престарелых» для холостяков вроде него. В его квартире тесно от всякой всячины, сброшенной с барского плеча богатыми леди, но это было скорее приятно, чем неудобно. Последние десять лет он обещал себе сделать косметический ремонт и найти близкого человека, но пока не преуспел ни в том, ни в другом. Время шло, и постепенно эти мысли отошли на второй план – к Билли годами никто не заходил.

Первым делом он разобрал почту, в которой оказалось несколько приглашений, пара глянцевых журналов, отчет по балансу «Мастеркард» и большой конверт с написанным от руки адресом, который Билли отложил в сторону, выбирая самое солидное на вид приглашение. Сочный кремовый оттенок одного из них показался ему знакомым; перевернув конверт, он прочитал обратный адрес: «Пятая авеню, дом один». Такие канцтовары продавались только в магазине Mrs. Strong’s, и Билли знал лишь одного человека, который до сих пор ими пользовался, – Луизу Хотон. В конверте лежала открытка с золотым тиснением: «Закрытая поминальная служба по миссис Луизе Хотон, церковь Святого Амброзия» – и датой «двенадцатое июля, среда», каллиграфически написанной внизу от руки. Как это похоже на Луизу, умилился Билли, заранее заказать поминальную службу по себе и составить список приглашенных...

Он положил карточку на почетное место – в центр узкой каминной полки над маленьким камином – и сел разбирать остальную почту. Взяв большой конверт, Личфилд увидел адрес управляющей домом компании. С растущим неприятным предчувствием он распечатал конверт.

«Мы счастливы сообщить... Сделка успешно заключена... дом станет кооперативным с первого июля 2009 года... вы можете выкупить свою квартиру по рыночной стоимости... это не касается жильцов, чей договор найма истекает до указанной даты...» Тупо и болезненно закололо под нижней челюстью. Куда он пойдет? Рыночная стоимость его квартиры – около восьмисот тысяч долларов. Потребуется двести – триста тысяч на начальный взнос плюс ипотечные взносы и коммунальные платежи. Это несколько тысяч в месяц. А сейчас он платит всего тысячу сто. Перспектива поисков другого жилья и переезда повергла Личфилда в шок. Ему пятьдесят четыре года. Не старик, напомнил себе Билли, но в этом возрасте уже нет сил для подобных подвигов.

Он пошел в ванную комнату, открыл аптечку, взял оттуда три таблетки антидепрессанта вместо прописанных двух, улегся в ванну и открыл кран, глядя, как вода медленно поднимается и покрывает его тело. «Я не могу переехать, – подумал он. – Я слишком устал. Значит, нужно придумать, где взять деньги на выкуп квартиры».

Через пару часов, очистив тело и немного успокоив дух, Билл позвонил в «Уолдорф-Асторию» и попросил соединить с номером Райсов. Аннализа взяла трубку на третьем звонке.

– Да? – с любопытством сказала она.

– Аннализа? Это Билли Личфилд. Мы познакомились у Брюэров, помните?

– А, Билли... Как поживаете?

– Прекрасно.

– Слушаю вас.

– Позвольте спросить, – начал Билли, – доводилось ли вам слышать выражение, что настоящая леди должна упоминаться в газетах три раза в жизни – по случаю появления на свет, бракосочетания и похорон?

– Этого требует этикет?

– Требовал сто лет назад.

– Ух ты! – восхитилась Аннализа.

– Так вот, я звоню спросить: не желаете ли сходить со мной в среду на похороны?

В понедельник, сидя на работе после выходных, проведенных в доме Редмона и Кэтрин Ричардли в Хэмптонс, Минди открыла новый файл. Как большинство профессий в так называемом гламурном творческом бизнесе, ее работа становилась все менее творческой и гламурной, приобретая все новые прозаические черты. Значительная часть рабочего дня Минди уходила на то, чтобы оставаться в курсе событий или оделять других инсайдерской информацией; оригинальность в корпоративном мире встречалась со снобистской вежливостью. Однако не в последнюю очередь благодаря необычным выходным у Минди возник план, который она была намерена осуществить. Идея родилась во время поездки во взятой напрокат машине, которую вел Джеймс, а Минди читала материалы на своем блэкберри или молча смотрела вперед. Она решила вести блог, рассказывать в Сети о своей жизни.

А почему нет? Как она не додумалась до этого раньше? Если уж честно, то Минди давно этого хотелось, просто гордость мешала выложить нескладные отрывочные мысли в Интернет на всеобщее обозрение под собственным именем. А ведь в этом нет ничего необычного или предосудительного. Так все делали и делают. Ведение блогов превратилось в почетную обязанность вроде рождения детей; через Интернет многие люди могут поделиться своим мнением с широкой аудиторией.

Минди набрала заглавие будущего блога: «Все и сразу – зачем?» Не верх оригинальности, но все же неплохо; она была уверена, что еще никто так точно не формулировал этот специфический женский вопрос.

«Эпизоды моего уик-энда», – написала она и, скрестив ноги под стулом, подалась вперед, уставившись на маняще пустой экран монитора. «Глобальное потепление ничуть не испортило выходные в Хэмптонс», – напечатала она. Погода и вправду порадовала – двадцать шесть градусов, деревья в темно-красных или желтых ореолах осенней листвы, по-летнему сочная зеленая трава, сплошным покровом расстилавшаяся по двухакровым владениям Редмона Ричардли. Пахло торфяными испарениями; в неподвижном воздухе висел запах тления, от которого, как показалось Минди, даже время замедляло бег.

В пятницу Минди, Джеймс и Сэм уехали из Нью-Йорка поздно вечером, чтобы не стоять в пробках, и в полночь прибыли к Ричардли, где их встретили красным вином и горячим шоколадом. Сынишка Редмона и Кэтрин, Сидни, одетый во все голубое, мирно спал в голубой кроватке в своей голубой детской: синеву немного разбавлял лишь бордюр в желтых уточках, наклеенный под потолком. Подобно младенцу, дом Ричардли появился на свет недавно, но был уже весьма многообещающим. В этой обстановке Минди вспомнила о том, чего у нее нет, – малыша и дома в Хэмптонс, места воскресного отдыха и уединения в старости. С недавних пор Минди становилось все труднее объяснять себе, почему у них с Джеймсом нет многого, что давно перестало быть привилегией богачей, перейдя в разряд престижных приобретений у людей среднего достатка. Зависть к легкости бытия семейства Ричардли усилилась, когда в задушевном разговоре с Минди на кухне (восемьсот квадратных футов), ставя грязные тарелки в посудомоечную машину, Кэтрин призналась что Сидни был зачат естественным путем, без помощи современных технологий. Между тем молодой мамаше уже стукнуло сорок два. С болью в сердце Минди отправилась спать и, когда Джеймс заснул (как всегда, едва коснувшись головой подушки), долго ломала голову, почему одним достается все, а другим ничего.

В сорок лет, в связи с появлением неясного внутреннего дискомфорта, Минди начала ходить к психотерапевту, специалисту в области новой психоаналитропической концепции «упорядочивания жизни». Психотерапевт оказалась красивой зрелой женщиной лет тридцати восьми, с гладкой кожей фанатичного адепта красоты. Она носила коричневую юбку-карандаш, блузку с леопардовым принтом и лодочки Manolo Blahnic с открытым мыском. Минди знала, что врачиха недавно развелась и осталась с пятилетней дочкой.

– Чего вы хотите, Минди? – спрашивала она ровным деловым тоном, какой принят в крупных корпорациях. – Если бы вы могли что-то получить, чего бы пожелали? Не размышляйте, отвечайте сразу.

– Ребенка, – вырвалось у Минди. – Второго ребенка, маленькую девочку. – Пока слова не прозвучали, Минди даже не подозревала, как болезненно они отзовутся в душе.

– Почему? – спросила психотерапевт.

Минди немного подумала.

– Я хочу кому-то себя посвятить.

– Но у вас есть муж и сын, разве не так?

– Сэму уже десять лет.

– Значит, вам нужна страховка, – последовал вывод.

– Не понимаю, при чем тут...

– Вам требуется гарантия, что через десять лет, когда ваш сын закончит колледж и станет взрослым, вы будете кому-то нужны.

– О-о! – засмеялась Минди. – Сыну-то я всегда буду нужна.

– Ну, а если нет?

– То есть вы хотите сказать, что у меня ничего не получится?

– Получится. Любой добьется своего, если знает, чего хочет, и направит на это усилия. И возможно, пойдет на жертвы. Я всегда говорю своим клиентам, что бесплатных туфель не бывает.

– Вы хотели сказать – пациентам? – уточнила Минди.

– Клиентам, – отрезала психотерапевт. – Все они вполне здоровые люди.

Минди прописали ксанакс по одной таблетке перед сном от чувства беспокойства и нарушений сна (проспав часа четыре, Минди просыпалась и долго лежала без сна, охваченная беспричинной тревогой), а потом направили к лучшему на Манхэттене специалисту по проблемам бесплодия, всех подряд не лечившему, но принимавшему иногда по рекомендации врачей своего уровня. Для начала он выписал витамины для беременных и пожелал удачи. Можно было даже не надеяться – Минди знала, что она невезучая. И она, и Джеймс.

Через два года, пройдя множество сложных процедур, Минди сдалась – подсчитав потраченные деньги, она поняла: продолжать не получается.

«Дни, когда я была всем довольна, можно пересчитать по пальцам, – печатала она в блоге. – А это маловато для страны, где погоня за счастьем является основным правом, записанным в конституции. Впрочем, может, в этом и кроется разгадка – погоня становится самоцелью, а собственно счастье выпадает из приоритетов».

Минди вспомнила воскресенье в Хэмптонс, как утром все вышли погулять по пляжу и она несла Сидни, меся ногами мягкий песок вдоль полосы прибоя. За дюнами поднимались дома, огромные, триумфальные свидетельства чьих-то успехов, вечно недоступных, ускользающих от других людей. Вернувшись в дом, Редмон затеял игру в тач-футбол.

Кэтрин и Минди сидели на крыльце, наблюдая за своими мужьями.

– Прелестный день, не правда ли? – в десятый раз заметила Кэтрин.

– Поразительный, – согласилась Минди.

Кэтрин, прищурившись, всматривалась в играющих на лужайке.

– Сэм очень красивый мальчик, – сказала она.

– Да, он у меня симпатичный, – с гордостью подтвердила Минди. – Джеймс тоже был красив в молодости.

– Он и сейчас хорош собой, – вежливо произнесла Кэтрин.

– Вы очень добры, но это не так, – возразила Минди. Кэтрин оказалась настолько шокирована этими словами, что Минди сочла необходимым пояснить: – Я из тех людей, которые не лгут себе. Стараюсь жить, глядя правде в глаза.

– А это нормально? – вырвалось у Кэтрин.

– Наверное, нет.

Некоторое время они сидели в молчании. Мужчины неуклюже бегали по лужайке, отдуваясь и тяжело дыша – сказывался возраст, однако Минди завидовала их свободе и готовности побегать за радостью.

– Вы счастливы с Редмоном? – спросила она.

– Скорее, мне весело, – ответила Кэтрин. – Когда мы ждали ребенка, я сильно нервничала, не зная, какой из моего мужа получится папаша. Это был самый тревожный период наших отношений.

– Неужели?

– Почти каждый вечер Редмон уезжал развлекаться, как привык. Я думала – он что, намерен так продолжать и после появления малыша? Неужели я опять фатально ошиблась в человеке? Чтобы узнать мужчину, надо родить ему ребенка. Вот тогда он раскрывается, и становится видно, добрый он, терпеливый, любящий или незрелый эгоист. Став матерью, либо начинаешь любить мужа еще сильнее, либо теряешь к нему всякое уважение. А в отсутствие уважения возврата к прежним отношениям не будет. Я хочу сказать, если Редмон когда-нибудь ударит Сидни, накричит на него или пожалуется, что ребенок плачет, не знаю, что с ним сделаю.

– Он никогда не позволит себе ничего подобного. Редмон так гордится своей культурой и воспитанием...

– Все верно, но мать не может не думать о подобных вещах, когда у нее маленький ребенок. Это на уровне инстинкта. А Джеймс хороший отец?

– О, Джеймс с самого начала заделался образцовым папашей. Конечно, он не идеал...

– Да где ж они, идеалы?

– Но он уделял Сэму максимум внимания. Когда я была беременна, он прочел все книги для родителей. Он немного зануда...

– Как все журналисты.

– У него привычка утопать в деталях. Но Сэм получился очень удачным.

Минди откинулась на спинку стула, наслаждаясь теплым летним днем. Сказанное ею о Джеймсе было лишь полуправдой. У мужа в отношении Сэма развился настоящий невроз. Особенно он дергался насчет того, что младенец ест и какие подгузники носит, – однажды они с Минди разругались из-за этого прямо в магазине Duane Reade. Их взаимная обида постоянно тлела и чуть что вспыхивала как магний. Кэтрин права, думала Минди. Семена разлада между ней и Джеймсом проросли в первые месяцы после появления Сэма. Новоявленный отец был так же напуган, как и молодая мамаша, в чем упорно не хотел признаваться, но Минди воспринимала его поведение как вызов ее материнским талантам. Она боялась, что муж считает ее плохой матерью, и пыталась доказать обратное, критикуя любые его решения. Но это подогревало и чувство вины в ней самой. В отпуске по уходу за ребенком Минди пробыла ровно шесть недель, после чего вернулась на работу. Втайне она вздохнула с облегчением, вырвавшись из домашней каторги и буквально сбежав от младенца, который требовал столько внимания, что это пугало, и пробудил в ней такую любовь, что это приводило ее в ужас. В конце концов они как-то приспособились, подобно большинству родителей, а младенец, появившийся на свет благодаря их общим усилиям, занял в их жизни такое огромное место, что вытеснил всякую вражду между ними. Впрочем, Джеймс до сих пор трясся над Сэмом как над фарфоровой вазой.

«Я не достигла всего, о чем мечтала, и начинаю понимать, что скорее всего моим планам не суждено осуществиться, – печатала Минди. – Пожалуй, я смогу с этим смириться. Видимо, значительно больше я боюсь того, что когда-нибудь придется отказаться от погони за счастьем. Кем я стану, если позволю себе просто быть собой?»

Минди разместила свой блог на веб-сайте. Вечером, вернувшись домой, она поймала свое отражение в потемневшем зеркале возле лифта и, занятая своими мыслями, подумала в первое мгновение – кто эта уже не молодая женщина?

– У меня для вас пакет, – сказал ей швейцар Роберто.

Пакет оказался большим тяжелым свертком, адресованным Джеймсу. Минди изо всех сил удерживала его локтем, возясь с ключами. Зайдя в спальню переодеться, она бросила сверток на неубранную постель. Увидев, что он прислан из офиса Редмона Ричардли, она решила, что это может быть важно, и открыла пакет. Внутри оказались три экземпляра гранок новой книги Джеймса, причем в переплетах.

Она открыла первый, пробежала два абзаца и отложила, чувствуя себя виноватой. Прочитанное оказалось гораздо лучше, чем она ожидала. Два года назад она одолела половину чернового варианта романа Джеймса и испугалась так, что не смогла продвинуться дальше: ей показалось, что книга неудачная. Не желая задеть чувства мужа, она объяснила, что не любит произведений на такие темы. Джеймс поверил, поскольку он писал исторический роман о Дэвиде Бушнелле, историческом лице, изобретателе подводной лодки. Минди подозревала, что Дэвид Бушнелл – гей, раз он так никогда и не женился. Бушнелл жил в восемнадцатом веке, а тогда холостяков обоего пола многие считали гомосексуалистами. Минди спросила Джеймса, собирается ли он рассказать о подлинной ориентации Дэвида Бушнелла, но Джеймс неодобрительно посмотрел на нее и отрезал – нет. Дэвид Бушнелл был эрудитом. Деревенский мальчишка оказался математическим гением, поступившим в Йель и разработавшим не только субмарину, но и подводные мины, которые, впрочем, срабатывали через раз.

– Другими словами, – подытожила Минди, – он был террористом.

– Так и знал, что ты это скажешь, – огрызнулся Джеймс. Больше они о книге не говорили.

Однако если вы обходите молчанием какую-то тему, это не означает, что вопрос рассосется сам собой. Книга Джеймса, все восемьсот рукописных страниц, несколько месяцев кирпичом лежала между супругами, пока Джеймс не отвез наконец рукопись издателю.

Минди нашла Джеймса в бетонной «берлоге» в конце квартиры с бутылкой скотча. Усевшись рядом с мужем в кресло с металлическими подлокотниками и плетеным пластиковым сиденьем, купленное по онлайн-каталогу несколько лет назад, когда подобный шопинг был в новинку («Я купила это по Интернету!» – «Нет!» – «Да! Это так просто, ты не представляешь...»), Минди с трудом стянула туфли и сказала, глядя на стакан в его руке:

– Прислали гранки твоего романа. Не рано напиваешься?

Джеймс поднял бокал:

– Есть повод. Мою книгу хочет продавать Apple. Роман появится в их магазинах в феврале. У них какие-то эксперименты с книгами, первым выбрали мой роман. Редмон говорит, можно твердо рассчитывать на двести тысяч экземпляров, поскольку люди доверяют марке Apple. Заметь, не имени автора. Автор не важен, главное – компьютер... Это принесет мне полмиллиона долларов... – Он замолчал. – Что ты думаешь? – спросил он через секунду.

– Я потрясена, – честно призналась Минди.

Вечером Инид перешла Пятую авеню и оказалась перед домом своей мачехи, Флосси Дэвис. Инид ненавидела эти визиты, но Флосси было девяносто три, и Инид казалось жестоким совсем не навещать старуху – по идее, что уж ей там осталось. С другой стороны, Флосси, по ее выражению, стояла на пороге смерти последние пятнадцать лет, но «девушка с косой» отчего-то не спешила стучаться в ее дверь.

Флосси, по своему обыкновению, лежала в кровати. Она редко выходила из своей трехкомнатной квартиры, но каждый день непременно накладывала гротескный грим, к которому привыкла в бытность артисткой кордебалета. Редкие белые волосики она подкрашивала в блеклый желтоватый цвет и укладывала на макушке. В молодости Флосси щеголяла пышной шапкой осветленных «химических» кудряшек, напоминавших сахарную вату. В связи с этим у Инид возникла теория, что постоянное вытравливание волос не лучшим образом повлияло на мозг мачехи – она все понимала как-то очень по-своему и сварливо отстаивала свою правоту даже при очевидных доказательствах в пользу обратного. Однако в отношении мужчин Флосси обладала поразительной интуитивной проницательностью. В девятнадцать лет она подцепила отца Инид, Багси Мерля, нефтеразведчика из Техаса, а когда в пятьдесят пять лет он умер от сердечного приступа, вышла замуж за пожилого вдовца Стэнли Дэвиса, владельца нескольких газетных издательств. Имея много денег и мало дел, Флосси большую часть жизни потратила на завоевание титула королевы тусовщиц Нью-Йорка, но ей так никогда и не удалось выработать в себе достаточно самоконтроля или дисциплины. Сейчас Флосси, у которой неважно работало сердце, гноились глаза и которую донимала одышка, доживала свои дни в обществе верного телевизора, развлекаясь нечастыми визитами Инид и Филиппа. Можно сказать, мачеха Инид служила живым напоминанием о том, как ужасна – и неизбежна – старость.

– Вот Луиза и померла, – торжествующе сказала Флосси. – Плакать по ней не стану. Никто не заслуживал смерти больше, чем эта. Я знала, что рано или поздно она доиграется.

Инид вздохнула. Флосси была все та же, с патологической нелогичностью суждений. Инид считала это результатом отсутствия работы и достойных увлечений.

– Смерть леди Хотон трудно связать со словом «доигралась», – сдержанно сказала она. – Ей было девяносто девять. Все когда-нибудь умирают. Смерть – это не наказание. С момента рождения человек следует по известному маршруту.

– Зачем ты мне об этом говоришь? – возмутилась Флосси.

– Просто нужно смотреть правде в лицо.

– Всю жизнь терпеть не могла смотреть правде в лицо, – скривилась Флосси. – Что в ней хорошего, в правде? Если все посмотрят правде в лицо, это ж будет волна самоубийств!

– Может, ты и права, – пожала плечами Инид.

– Но тебя это не затронет, Инид, – сказала Флосси, приподнимаясь на локтях и приготовившись к словесной атаке. – Ты не вышла замуж, не родила детей. Любая женщина от такого в петлю полезет, но только не ты. Живешь, и ничего тебе не делается. Я тобой восхищаюсь. Вот я нипочем не смогла просидеть свой век в девках.

– Теперь говорят «остаться незамужней».

– С другой стороны, невозможно тосковать по тому, чего никогда не имела, правда? – радостно подколола падчерицу Флосси.

– Не смеши меня, – сказала Инид. – Будь это правдой, с лица земли исчезли бы зависть и ощущение собственной обездоленности.

– Я не завидовала Луизе, – возразила Флосси. – Все говорили, что завидовала, но это не так. С какой стати мне ей завидовать? У нее и фигуры-то никогда не было. Фу, плоскодонка!

– Флосси, – не удержалась Инид, – если ты не завидовала Луизе Хотон, зачем же обвинила ее в воровстве?

– Потому что это правда, – ответила старуха. Одышка усилилась, и она взяла с кофейного столика ингалятор. – Эта женщина, – выговорила она, задыхаясь, – воровка! И даже хуже.

Инид поднялась и принесла Флосси стакан воды:

– Попей. И оставим эту тему.

– Ну тогда где он? – не унималась Флосси. – Где крест Марии Кровавой?

– Нет никаких доказательств, что крест вообще существовал, – отмахнулась Инид.

– Как это – нет доказательств? – выпучила глаза Флосси. – Да вон он, на картине Гольбейна! Крест у нее на шее! А еще есть документы, где говорится о подарке папы Юлия Третьего королеве Марии за ее усилия сохранить Англию католической страной.

– Не документы, а документ, – возразила Инид. – Причем его подлинность не подтверждается.

– А фотография?

– Сделана в 1910 году. Не более достоверна, чем снимок лохнесского чудовища.

– Не знаю, почему ты мне не веришь. – Флосси обиженно смотрела на Инид. – Я видела крест собственными глазами, в подвале Метрополитен-музея. Эх, не надо мне было уходить, но я спешила на модное шоу Полин Трижер. А Луиза в тот день точно была в «Мет»!

– Флосси, дорогая, – решительно начала Инид, – разве ты не понимаешь, что с тем же успехом и тебя можно обвинить в краже креста, если он вообще существовал?

– Но я-то знаю, что не брала! – упрямилась Флосси. – Это Луиза стянула!

Инид вздохнула. Флосси била в этот барабан добрых полстолетия. Обвинение миссис Хотон в краже исторической реликвии стало настоящим идефиксом Флосси и причиной ее исключения из комитета Метрополитен-музея. Председательствовавшая там Луиза шепнула на ушко паре-тройке членов комитета, что Флосси страдает легким умственным расстройством. В это все поверили – Луиза победила, а Флосси так никогда и не простила той предполагаемой кражи и предательства, из-за которого она сама постепенно утратила влияние в нью-йоркском обществе.

Все еще можно было поправить, но Флосси цепко держалась за свою гипотезу, что Луиза Хотон, эта леди без страха и упрека, украла крест Марии Кровавой и спрятала у себя в триплексе. Даже сейчас Флосси, тыча пальцем в окно и задыхаясь, твердила:

– Вот послушай меня, крест лежит у нее дома! Его только нужно отыскать!

– Да с какой стати Луизе Хотон брать его домой? – всплеснула руками Инид.

– Она католичка. Все католики такие, – ответствовала Флосси с умным видом.

– Слушай, брось все это, – посоветовала Инид. – Пора бы уже. Луиза умерла. Нужно взглянуть в лицо фактам.

– Это еще зачем?

– Подумай о том, какой тебя запомнят люди. Неужели тебе хочется сойти в могилу с репутацией сумасшедшей старухи, возводившей поклеп на Луизу Хотон?

– Плевала я на то, что люди думают, – гордо сообщила Флосси. – Меня никогда не волновало чужое мнение. А вот что мне непонятно, так это почему моя падчерица продолжала водить знакомство с воровкой.

– Ах, Флосси, – сокрушенно покачала головой Инид, – если бы в Нью-Йорке все принимали чью-то сторону в каждой мелкой сваре, ни у кого бы друзей не осталось.

– Я сегодня прочитала забавный рассказец, – сказала гримерша. – «Все и сразу – зачем?»

– «Все и сразу»? – переспросила Шиффер. – Да это же просто моя тема!

– Подруга сбросила по «мылу». Могу переслать вам, если хотите.

– Конечно, – ответила Шиффер. – Обожаю такие вещи.

Гримерша отступила назад и осмотрела актрису, глядя в длинное зеркало.

– Как вам?

– Отлично. Мы же остановились на естественном облике – вряд ли настоятельницы пользуются косметикой.

– А после того, как она в первый раз займется сексом, сделаем ее покрасивее.

В гримерку заскочил Алан.

– Все готово, только вас ждем, – сказал он Шиффер.

– Иду. – Она встала с кресла.

– Шиффер Даймонд уже идет, – сообщил он кому-то в микрофон.

Они прошли по короткому коридору, затем миновали строительный отдел. Две высокие металлические двери вели на одну из съемочных площадок. На выходе из лабиринта серых фанерных стен был натянут белый экран, а перед монитором составлены складные парусиновые стулья. К Шиффер приблизился режиссер Аза Уильямс, сухопарый бритоголовый мужчина с татуировкой на левом запястье, снявший, как она знала, множество телесериалов и два популярных полнометражных фильма. Прокладывая себе путь в привычной толчее съемочной площадки, Уильямс едва сдерживал любопытство: что за штучка эта Шиффер – капризная дамочка или настоящий профессионал? Она же держалась приветливо, но слегка отстраненно.

– Вы знаете, что надо делать? – спросил Аза. Шиффер пригласили в кадр. Попросили пройтись перед камерой. Повернуться направо. Повернуться налево. У камеры села батарея. Пока ее меняли, все четыре минуты ждали. Шиффер отошла в сторону и остановилась за складными стульями, откуда был слышен разговор исполнительных продюсеров с руководителями канала:

– Все еще есть на что смотреть.

– Да, она выглядит прекрасно.

– А по-моему, бледновата.

Ее послали обратно в гримерную сделать лицо поярче. Сидя в кресле, она вспоминала тот далекий день, когда Филипп постучался в дверь ее трейлера, не в силах пережить, что его фильм назвали паршивым.

– Если вы считаете мой фильм плохим, зачем согласились на роль? – спросил он.

– Я не говорила, что он плохой. Я назвала его паршивым. Это большая разница. Нельзя быть таким чувствительным, если хочешь выжить в Голливуде.

– Кто это сказал, что я хочу выжить в Голливуде? И почему вы считаете меня чувствительным?!

– Что вы вообще знаете? – пренебрежительно говорил он позже, когда они сидели в открытом гавайском баре у отеля. – Это только второй ваш фильм!

– Я быстро учусь, – отозвалась Шиффер. – А ты?

Он заказал две текилы, затем еще две. Потом был стол для пула у дальней стены бара, где они под любым предлогом старались якобы случайно коснуться друг друга. И вскоре – первый поцелуй, возле туалета, расположенного в маленькой хижине. Когда она вышла, Филипп ее ждал.

– Я все думаю над вашими словами о Голливуде.

Шиффер прислонилась спиной к грубой деревянной стене хижины и засмеялась:

– Не нужно считать все, что я скажу, святой истиной. Иногда я болтаю всякий вздор, просто чтобы послушать, как это прозвучит. Разве это преступление?

– Нет, – согласился Филипп, упершись рукой в стену над ее плечом. – Но я никогда не буду знать, когда ты говоришь серьезно.

Она смотрела на него снизу вверх, откинув голову назад, хотя Филипп был ненамного выше – максимум дюймов на шесть. И как-то само собой получилось, что его рука скользнула ей за спину и они слились в поцелуе. Его губы были удивительно мягкими. Вздрогнув, они отпрянули друг от друга, вернулись в бар и выпили еще текилы, но, раз перейдя границу, вскоре уже целовались, не в силах оторваться друг от друга, пока бармен не сказал:

– Сняли бы номер, как люди.

Шиффер засмеялась:

– О, у нас уже есть номер!

У нее в комнате начался долгий восхитительный процесс взаимного познания. Когда они стянули верхнюю одежду и прижались друг к другу, прикосновение кожи к коже стало как откровение. Некоторое время они лежали в обнимку вроде школьников, у которых впереди все время мира и незачем торопиться, затем начали прелюдию – его пенис касался ее тайных мест через белье. Всю ночь они гладили друг друга и целовались, дремали и просыпались, счастливые оттого, что лежат рядом, и вновь начинали целоваться, и уже на заре нового дня, когда им показалось, что они давным-давно знакомы, он наконец вошел в нее. Первое проникновение было таким поразительным и волнующим, что Филипп замер, и оба медленно осознавали чудо слияния двух тел, идеально подходящих друг другу.

В семь утра начинались съемки, но в десять, во время перерыва, Филипп уже был в ее трейлере, и они занимались любовью на маленькой кровати с простынями из полиэстра. В тот день они уединялись еще трижды, а во время обеда со съемочной группой Шиффер сидела, перекинув ногу через его колени, а Филипп запустил руку ей под футболку и поглаживал восхитительную кожу тонкой талии. Вся съемочная группа уже была в курсе, но романы в их кругу считаются нормой в обстановке интимной напряженной работы, когда рождается новый фильм. Обычно интрижки заканчиваются одновременно со съемками, но Филипп приехал в Лос-Анджелес и поселился в бунгало Шиффер. Как любая молодая пара, они играли «в домик», открывая для себя прелесть партнерства, когда обыденное казалось новым и даже поход в магазин становился приключением.

Однако их тайное счастье длилось недолго, потому что фильм вышел на экраны и имел огромный успех. Их роман неожиданно стал достоянием общественности. Шиффер и Филипп сняли больший дом с видом на Голливудские холмы, но не могли предотвратить вторжение внешнего мира в их тихий рай, и вскоре это стало проблемой.

Первый раз они поссорились из-за статьи в журнале, на обложке которого красовалась Шиффер. Там цитировались ее слова: «Я не воспринимаю съемочный процесс всерьез – слишком уж он похож на детский маскарад. Словно маленькая девочка наряжается и крутится перед зеркалом». Вернувшись с деловой встречи, Шиффер увидела номер на кофейном столике, а Филипп, мрачный как туча, кружил по комнате.

– Значит, вот как ты относишься к моей работе? – спросил он.

– Брось, не принимай это на свой счет.

– О да, – съязвил он, – это останется на твоем счету. Ты хоть задумывалась на минуту, что речь идет о моем фильме?

– Не воспринимай себя как гения – комично выглядит!

Своей неосторожной фразой она, как оказалось, нанесла серьезную травму драгоценному эго Филиппа Окленда. После этого они недолго жили вместе – вскоре он уехал в Нью-Йорк. Прошел невыносимо трудный для обоих месяц, прежде чем он позвонил:

– Я много думал... Мне кажется, дело не в нас. Это все Голливуд. Может, переедешь в Нью-Йорк?

Ей, в ту пору двадцатичетырехлетней, любое приключение казалось особенным. Но ведь это было больше двадцати лет назад, напомнила себе Шиффер, глядя на себя в зеркало гримуборной. При резком свете голых ламп нельзя было отрицать очевидного: она давно уже не та бесшабашная девчонка. Из зеркала на нее смотрела зрелая женщина. Лицо заострилось, черты стали резче. Пусть роли инженю уже не для нее, зато теперь она точно знает, что ей нужно от жизни.

Но знает ли это Филипп? Подавшись к зеркалу поправить грим, Шиффер гадала, что он подумал во время встречи в лифте. Счел ли он ее по-прежнему привлекательной? А может, подумал, что она постарела?

Они не виделись десять лет. Как-то Шиффер была в Нью-Йорке проездом, в рамках рекламной кампании очередного фильма, и наткнулась на Филиппа в холле их дома. Они не созванивались больше года, однако поболтали самым непринужденным образом и вели себя совершенно как прежде. Закончив последнее интервью, Шиффер Даймонд поехала в «Да Сильвано», где Филипп ждал ее с ужином. В одиннадцать вечера началась сильнейшая гроза, выйти на улицу было невозможно. Официанты сдвинули столы и включили музыку, посетители танцевали.

– Я люблю тебя, – шепнул Филипп. – Ты мой лучший друг.

– А ты – мой.

– Мы понимаем друг друга, поэтому всегда будем друзьями.

Из ресторана они поехали к ней. У Шиффер была старинная кровать с балдахином, которую она привезла из Англии: в тот год она два месяца провела в Лондоне, репетируя пьесу, и влюбилась в английские сельские дома. Филипп склонялся над ней, и его волосы щекотали ее лицо. Они занимались любовью неистово и серьезно, изумляясь, как хорошо им вместе, и вновь встал вопрос о том, чтобы воссоединиться. Филипп спросил о ее графике. Шиффер улетала в Европу, откуда должна была сразу вернуться в Лос-Анджелес, но она могла сделать крюк и провести несколько дней в Нью-Йорке. Однако в Европе она задержалась на две недели и вынуждена была лететь прямо в Город Ангелов. Вскоре начались съемки нового фильма, и она полгода разрывалась между Ванкувером и Индией. В один прекрасный день Шиффер от кого-то услышала, что Окленд женится. Бросив все, она села на самолет и примчалась в Нью-Йорк.

– Ты не можешь жениться, – заявила она.

– Это еще почему?

– А как же мы с тобой?

– Между нами ничего нет.

– Только потому, что ты этого не хочешь.

– Хочу или не хочу – между нами ничего нет.

– Кто она? – возмущенно спросила Шиффер. – И чем занимается?

Ее звали Сьюзен, и работала она учительницей в частной школе на Манхэттене. Уступив напору Шиффер, Филипп показал фотографию. Милая двадцатишестилетняя девушка, хорошенькая и совершенно пресная.

– После всех женщин, с которыми ты был, почему именно она?

– Я люблю ее. Она милая, – ответил Филипп.

Шиффер устроила бурный скандал, затем принялась умолять:

– Что такого есть у нее, чего нет у меня?

– Стабильность.

– Я тоже могу ее обеспечить.

– Она никуда не ездит, постоянно рядом.

– И это все, что тебе нужно? Серая мышка, которая будет прыгать перед тобой на задних лапках?

– Ты не знаешь Сьюзен. Она очень независимая.

– Она несамостоятельная, поэтому тебе и хочется на ней жениться. Имей мужество это признать.

– Свадьба двадцать шестого сентября.

– Где?

– Не скажу. Очень нужно, чтобы ты заявилась на церемонию.

– Почему ты так испугался? Я не собираюсь портить тебе праздник. Готова поспорить, венчание состоится во дворе дома твоих родителей.

– Возле их загородного дома в Ист-Хэмптоне, если быть точным.

Шиффер, естественно, приехала и видела венчание от начала до конца. Билли Личфилд помог ей спрятаться в живой изгороди, окружавшей владение, и она видела и слышала, как Филипп, одетый в белый льняной костюм, сказал «да» другой женщине. Несколько месяцев Шиффер оправдывала свою эскападу, называя свадьбу Филиппа чем-то вроде похорон: ей требовалось лично увидеть труп, чтобы поверить в смерть человека.

Через год с небольшим от своего агента она узнала, что Филипп разводится: его брак просуществовал четырнадцать месяцев. Но было уже поздно – Шиффер обручилась с английским маркизом, стареющим мажором, при ближайшем рассмотрении оказавшимся еще и наркоманом. Когда он погиб при крушении моторного катера в Сен-Тропезе, она вернулась в Лос-Анджелес заново начинать актерскую карьеру.

Агент твердил, что для нее работы нет – слишком долго она была не у дел и ей уже не тридцать пять. Он уговаривал Шиффер последовать примеру других актрис и начать рожать детей. Одиночество в Лос-Анджелесе, отсутствие работы, которая могла бы отвлечь от мыслей о смерти мужа, ввергли Шиффер в глубокую депрессию, и однажды она перестала подниматься с постели, валяясь в кровати неделями.

Филипп приезжал в Лос-Анджелес, но она нашла предлог, чтобы с ним не встречаться. Она никого не могла видеть. Она почти не выходила из дома в Лос-Фелисе. Поездка до ближайшего магазина вызывала у нее упадок сил. Несколько часов уходило на то, чтобы собраться, сесть в машину и выехать из гаража. Проезжая по серпантину, Шиффер присматривала место, где можно было бы сорваться с шоссе и полететь в пропасть, однако она опасалась, что после аварии не погибнет, а останется инвалидом.

Однажды агент вытащил Шиффер на ленч в клуб «Поло». Она почти ничего не говорила, нехотя ковыряя еду.

– Что с тобой? – допытывался агент.

– Не знаю, – качала головой она.

– Я не могу посылать тебя на пробы в таком состоянии. Голливуд – жестокий город. Там скажут, что ты отработанный материал. Может, уже говорят. Почему бы тебе не съездить куда-нибудь отдохнуть – в Мексику, да хоть в Малибу, Господи Иисусе?! Возьми недельку или месяц. Когда вернешься, я попробую добыть тебе роль чьей-нибудь мамаши.

Когда невыносимый ленч закончился и Шиффер ехала домой по бульвару Сансет, с ней случилась истерика: она разрыдалась и не могла успокоиться несколько часов. Ее охватило жуткое отчаяние и чудовищный стыд. Люди ее склада обычно не подвержены депрессии, но она была морально сломлена и не представляла, как заставить себя собраться. Из жалости агент прислал ей сценарий телесериала. Шиффер отказалась встречаться со сценаристом в ресторане, но разрешила ему прийти к ней домой. Автора идеи звали Том. Это был совсем молодой человек, увлеченный, энергичный, но деликатный. Его не оттолкнула ее слабость. Том сказал, что хочет помочь, и Шиффер позволила ему это сделать. Вскоре они стали любовниками, и Том переехал в Лос-Фелис. За ту роль Шиффер не взялась, но сериал получился удачным и принес сценаристу много денег. Том остался с Шиффер, они поженились. Она снова начала работать и снялась в трех полнометражных картинах, одну даже номинировали на «Оскар», – словом, актриса напомнила о себе. У Тома дела тоже шли хорошо – его новый сериал вновь стал хитом, но ему приходилось очень много работать, и вскоре они с Шиффер начали раздражать друг друга. Она хваталась за любую роль, которую ей предлагали, лишь бы не видеть Тома и не вспоминать о своем браке. Так продолжалось три года, а потом выяснилось, что у Тома роман, и дальше все было просто. Они прожили вместе шесть лет, на протяжении которых Шиффер сотни раз пыталась не вспоминать о Филиппе и не думать, как повернулась бы жизнь, если бы они с ним были вместе.

Глава 5

В последнее время Минди часто думала о сексе. Они с Джеймсом слишком редко занимались любовью, вернее, вообще не спали друг с другом. По самым оптимистическим подсчетам, они делали это раз или два в год. Это было чудовищно, неправильно и заставляло Минди чувствовать себя плохой женой, не выполняющей своих обязанностей, но в то же время приносило огромное облегчение – как гора с плеч.

Дело в том, что с возрастом во время секса Минди начала ощущать сильную боль. Она слышала, что подобная проблема возникает иногда у зрелых женщин, но думала – чаще это бывает после климакса. Вначале, когда они с Джеймсом только начали встречаться, и даже на четвертый-пятый год брака, Минди откровенно гордилась своей сексуальностью и навыками в постели. Несколько лет после рождения Сэма они с Джеймсом занимались сексом раз в неделю, устраивая настоящую ночь любви и давая волю своим желаниям и фантазиям. Минди любила лежать связанной, а иногда связывала мужа (у них для этого были специальные путы – старые галстуки от Brooks Brothers, которые Джеймс носил в колледже). Привязав супруга к кровати, она прыгала наездницей на его пенисе, как неистовая баньши. Спустя какое-то время сексуальная жизнь начала затихать, что нормально для давно женатых пар, но они все еще спали друг с другом раз или два в месяц. А два года назад начались боли. Минди пошла к гинекологу, но та не обнаружила ничего тревожного, заверила, что это не начало климакса, и выписала крем. В кремах и смазках Минди разбиралась не хуже врача, но они ей не помогали. Тогда она купила вибратор. Никаких излишеств, простая тонкая трубка из бледно-голубой пластмассы (Минди не могла бы вразумительно объяснить, почему выбрала именно этот цвет, – просто он показался ей пристойнее розовых и красных). Как-то раз в воскресенье, когда Джеймс ушел гулять с Сэмом, она попыталась ввести себе вибратор, однако продвинулась не больше чем на дюйм и ей сразу стало очень больно. С тех пор Минди вообще избегала секса. Джеймс никогда не заговаривал об этом, но отсутствие интимной жизни еще больше отдалило супругов друг от друга. Минди сгорала от стыда и ощущала свою вину, хотя и уговаривала себя, что раздувает проблему из ничего.

Теперь, когда все шло к тому, что Джеймс вновь станет известным и состоятельным, проблема секса вновь выдвинулась на первый план. Минди не была дурой и знала: вокруг успешных мужчин всегда вьется рой поклонниц; в отсутствие секса с женой Джеймс сможет легко найти его на стороне. Вернувшись домой во вторник, Минди была твердо настроена заняться с мужем любовью. Любой ценой. Однако жизнь, как известно, вносит в планы свои коррективы.

– Вы пойдете на церемонию? – спросил Роберто, едва Минди вошла в холл внизу.

– На какую церемонию? – спросила она, занятая своими мыслями.

– Служба по миссис Хотон. Завтра в церкви Святого Амброзия, – засмеялся вечно улыбавшийся Роберто. – Говорят, церемония будет закрытой.

– Поминальные службы не бывают закрытыми, это не судебные слушания.

– Точно вам говорю, пускать будут только по приглашениям.

– Где вы это слышали? – нахмурилась Минди.

– Не помню, говорил кто-то, – рассмеялся Роберто.

Минди затрясло. Не заходя к себе, она поднялась к Инид Мерль.

– Что там с похоронами миссис Хотон? – спросила она.

– С поминальной службой, милая. Миссис Хотон уже упокоилась с миром.

– Вы пойдете?

– Конечно.

– Почему меня не пригласили? Я же глава домового комитета!

– О, у Луизы было столько знакомых... Это же Нью-Йорк, нельзя пригласить всех.

– Можете достать мне приглашение? – попросила Минди.

– Не понимаю, с какой стати вам туда рваться, – отрезала Инид и закрыла дверь. Ей совершенно не хотелось общаться с Минди, не поддержавшей ее план продать триплекс поэтажно.

Минди увидела Джеймса за письменным столом.

– Мне нанесли огромное оскорбление, – заявила она, плюхнувшись в старое кожаное кресло. – Все в этом доме приглашены на поминальную службу по миссис Хотон, кроме меня.

– Наплюй на это, – ответил муж тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

Это было неожиданно и очень не похоже на Джеймса. Минди поинтересовалась, что случилось.

– Почему ты не сказала мне, что пишешь блог? – спросил он.

– Я говорила.

– Нет, не говорила.

– Говорила, ты забыл.

– Ну, поздравляю, ты попала в Snarker.

– Это хорошо или плохо?

– Сама-то как думаешь?

Минди встала и, подойдя к столу, замерла, уставившись на монитор из-за плеча мужа. В глаза бросился заголовок: «Интернет-царица („Не-е-ет!“) и корпоративная медиашлюха Минди Гуч насилует мир своими химерами», а ниже помещалась отвратительная цветная фотография, сделанная в момент, когда она выходила с работы. На снимке Минди выглядела неухоженной, растрепанной и чуть ли не оборванкой в своем старом черном тренчкоте с практичной коричневой сумкой на плече. Рот был некрасиво приоткрыт, а нос и подбородок из-за выбранного фотографом ракурса казались карикатурно заостренными. У Минди промелькнула мысль, что снимок уничтожает ее полностью, он хуже любой статьи. Большую часть жизни она всячески избегала греха тщеславия, презирая тех, кто слишком трясется над своей внешностью, и считала ухоженность признаком ограниченности. Но эта фотография перевернула все ее представления. Невозможно продолжать считать себя хорошенькой и надеяться, что выглядишь не старше двадцати пяти, когда убедительное доказательство обратного красуется на мониторе каждого любопытного. Причем оно доступно всем и каждому двадцать четыре часа в сутки, отныне, ежедневно и навсегда – в лучшем случае пока не истощатся мировые запасы нефти, не растают полярные льды и/или мир не погибнет в ядерной войне, от столкновения с метеоритом или его смоет мегацунами.

– Кто это написал? – с трудом произнесла она, вглядываясь в две короткие строчки текста под снимком. – Тайер Кор. Кто это такой, черт побери?

– Даже не начинай, – сказал Джеймс.

– С какой стати я должна ему спускать? Как он смеет?!

– Да какая разница? – повысил голос Джеймс.

– Большая, – заявила Минди. – На карту поставлена моя репутация и имидж. Я не такая, как ты, Джеймс. Когда меня оскорбляют, я не отсиживаюсь в уголке, а что-нибудь делаю!

– Что тут можно сделать? – посмотрел на супругу он.

– Я добьюсь, чтобы этого типа уволили.

Джеймс лишь презрительно хмыкнул в ответ.

– Ты просто не в курсе, что все сайты принадлежат каким-то корпорациям, – горячилась Минди. – Или скоро будут принадлежать. А у меня есть связи в этом мире. Я не позволю называть меня «корпоративной медиашлюхой». Нет, я должна включить Моцарта.

С недавних пор Минди находила музыку Моцарта успокаивающей – еще один признак приближающейся старости, считала она.

Удалившись в свой кабинет – в соседнюю комнату, из груды дисков Минди выбрала «Волшебную флейту». При звуках увертюры – рокот огромных барабанов и пение гобоев, а потом нежные звуки струнных – ей на секунду стало легче. Но тут же она невольно взглянула на свой монитор – на рабочем столе фотография Сэма, наряженного динозавром на Хэллоуин, – сыну тогда было три года, и он обожал динозавров. Минди отвернулась, но компьютер будто притягивал ее. Snarker бросил ей вызов. Она открыла веб-сайт и перечитала статью.

– Минди, – укоризненно произнес Джеймс, входя в комнату. – Чем ты занимаешься?

– Работаю.

– Неправда. Ты сидишь и читаешь о себе. – И он разразился тирадой: – Настоящий невроз третьего тысячелетия! Это уже не просто эгоцентризм, это какая-то зависимость от собственной особы! Вот поэтому, – он сбился на скороговорку, – вот поэтому я написал книгу о Дэвиде Бушнелле.

– Да? – рассеянно отозвалась Минди.

– Дэвид Бушнелл думал не только о себе, – говорил Джеймс, присаживаясь на диван. О своих романах он мог распространяться часами. – В отличие от подонков, заполонивших мир, всех этих публицистов, брокеров, адвокатов, которые так и пытаются заработать лишний доллар за счет других...

Минди смотрела на мужа, не понимая, к чему он ведет, и решила сменить тему, вновь переключив разговор на себя.

– Я не могу это так оставить, – перебила она. – Как они посмели?! Почему я? Почему именно меня надо было выставить на посмешище?

И снова Джеймс отметил, что Минди не хочет говорить о его книге. Обычно он не настаивал, но сегодня ему не хотелось щадить чувства супруги. Поднявшись, он небрежной рукой развалил груду компакт-дисков.

– А почему над тобой нельзя смеяться? – спросил он, рассматривая «Лучшие хиты “Роллинг стоунз”», где значился неизвестный ему «Маленький мамин помощник». Взять послушать, что ли...

– Что?!

– Потому что ты особенная и лучше других? – небрежно спросил Джеймс.

– Но меня чудовищно унизили, меня это задевает, – повысила голос Минди, испепеляя мужа взглядом.

– Неужели за двадцать лет работы журналистом ты не задела чьих-то чувств?

– По-твоему, это мне такое воздаяние? – уточнила Минди.

– А что, вполне может быть. Законы кармы.

Минди насмешливо фыркнула:

– Скорее, нынешняя молодежь испорченна, завистлива и никого не уважает! Что я им сделала?

– Тебя можно отнести к разряду людей, чего-то достигших в жизни. По крайней мере многим так кажется, – ответил Джеймс. – Ты что, до сих пор не поняла, Минди? Мы давно стали частью истеблишмента. – Сделав паузу, он направил на супругу указательный палец и добавил: – Мы. Ты и я. Так называемые взрослые люди. Те, кого молодежи положено ниспровергать. В двадцать лет мы были точно такими же.

– Ничего подобного!

– Помнишь очерки, которые ты писала о том миллиардере? Ты еще издевалась над его руками? «Короткопалый парвеню» – так ты его пригвоздила?

– Это не одно и то же!

– Да то же, Минди, то же. Тебе кажется, что другое, поскольку те статьи писала ты. Всякий раз, припечатывая очередную жертву, ты говорила: «Так им и надо, они разбогатели, значит, они козлы и негодяи». Все считали тебя очень умной, ты грелась в лучах всеобщего внимания. Это же самый простой способ засветиться, Минди, – высмеивать лучших. Облей грязью известных людей – и попадешь в фокус их славы. Так просто, даже примитивно.

По мнению Джеймса, любой нормальный человек был бы уничтожен подобной тирадой. Но только не Минди.

– А ты, значит, в белом фраке?

– Ну, такого, как ты, я никогда не делал.

– Нет, Джеймс, – возразила Минди, – тебе просто не приходилось этого делать. Ты мужчина. Ты писал нескончаемые длинные статьи о... гольфе. На создание одной уходил целый год, кажется? А я работала, Джеймс. Приносила в семью деньги. Это было моей работой!

– Правильно, – согласился он. – А теперь такая же работа у этих сосунков.

– Браво, Джеймс! – сказала Минди. – Я просила тебя о поддержке, а ты на меня ополчился. На свою родную жену! И ты, Джеймс!

– Я хочу, чтобы ты увидела ситуацию в целом, – возразил Гуч. – Как ты не понимаешь, сегодняшняя молодежь – это мы два десятка лет назад! Они еще не знают, что через двадцать лет проснутся и поймут: они стали нами, хотя никак этого не ожидали! О, сейчас они запротестуют, будут кричать, что с ними этого никогда не случится, что они пробьются, не изменив себе, не превратятся в уставших посредственностей, апатичных пессимистов. Но жизнь их не спросит. И тогда они поймут, что превратились в таких, как мы. И это будет их наказанием.

Минди вытянула вперед длинную прядь и принялась внимательно ее рассматривать.

– К чему ты все-таки клонишь? Тебе кажется, с нами что-то не так?

Но Джеймс уже выдохся. Он тяжело опустился на диван.

– Не знаю, – буркнул он.

– Что случилось? – раздался мальчишеский голос. Минди и Джеймс обернулись. В дверях стоял Сэм. Ни отец, ни мать не слышали, как он вошел в квартиру.

– Мы разговариваем, – ответила Минди.

– О чем?

– Про твою маму написали в Snarker, – сказал Джеймс.

– Я в курсе, – пожал плечами Сэм.

– Сядь, – сказал Джеймс. – Что ты чувствуешь в связи с этим?

– Ничего, – ответил мальчик.

– Ты не чувствуешь себя... травмированным?

– Нет.

– Твоя мама оскорблена в лучших чувствах.

– Таковы все взрослые. Дети не думают об оскорблении чувств. Это же просто шум, спецэффекты. Каждый ведет свое реалити-шоу. Чем больше шума, тем больше зрителей, вот и все.

Джеймс и Минди Гуч переглянулись, думая об одном: их сын гений! Откуда у тринадцатилетнего мальчика столь глубокое знание человеческой натуры?

– Инид Мерль просит помочь ей с компьютером, – сказал Сэм.

– Нет, – ответила Минди.

– Почему?

– Я сердита на нее.

– Не впутывай в это Сэма, – велел Джеймс.

– Так я пойду? – спросил мальчик.

– Да, – позволил Джеймс. Когда сын вышел, он продолжил: – Реалити-шоу, блоги, комментарии – вся эта паразитирующая субкультура... – Джеймс осекся, задумавшись, отчего у него нет желания приветствовать все новое, «младое и незнакомое» – хомо сапиенса с ярко выраженными чертами эгоцентриста и оголтелого потребителя.

Сэм Гуч воплощал в себе брутальные приметы созревающей юности и невидимые шрамы от жизни в мегаполисе. Он не был наивным, растеряв цветную пыльцу с крылышек в возрасте от двух до четырех лет, когда его не по годам умные замечания встречались дружными аплодисментами. Минди часто повторяла сыновние афоризмы коллегам по работе, всякий раз завершая их одной и той же репликой с подобающим случаю придыханием: «Откуда он все это знает? Ему всего лишь...» Далее следовало указание на возраст Сэма.

Теперь, в тринадцать лет, Сэму начинало казаться, что он действительно знает слишком много. Порой он ощущал какую-то усталость и часто задумывался о будущем. Разумеется, в его жизни будут важные этапы, потому что в Нью-Йорке у детей без судьбоносных этапов не обходится, но вместе с тем он отлично понимал, что лишен многого из того, что есть у его друзей-сверстников. Сэм жил в Виллидже в одном из лучших домов, но в самой худшей квартире; его никогда не забирали из школы, чтобы всей семьей съездить на три недели в Кению; его день рождения не отмечали на Челси-Пирсе; он никогда не видел, как его отец солирует на гитаре на рок-концерте в «Мэдисон-сквер-гарден». Когда Сэму случалось выбраться отдохнуть, он всегда жил в загородных домах более богатых товарищей. Джеймс Гуч настаивал, чтобы сын набирался жизненного опыта, верный старомодным представлениям о том, что писательская профессия требует знаний во всех сферах (самому Гучу-старшему в основном удалось счастливо избежать приобретения подобного «опыта»). И Сэм действительно получил кое-какой опыт, которого лучше бы не было, в основном насчет девчонок. Они хотели чего-то, что он не умел им дать. А хотели они, как казалось Сэму, постоянного внимания. Когда он уезжал на выходные в чей-нибудь коттедж, вся компания, как правило, была предоставлена сама себе – родители считали деток вполне самостоятельными. И начинался форменный бедлам – мальчишки корчили из себя невесть что, девчонки тоже не отставали, и в какой-то момент начинались слезы. Домой Сэм возвращался совершенно вымотанным, словно отсутствовал два года, а не два дня.

Дома его встречала мать, которая через час или два обязательно спрашивала:

– Сэм, ты написал открытку с благодарностью?

– Мам, это как-то неудобно.

– Нет ничего неудобного в том, чтобы поблагодарить хозяев в письменной форме.

– Ну, мне неловко.

– Почему?

– Потому что больше никто не пишет письма с благодарностями.

– Остальные не так хорошо воспитаны, как ты, Сэм. Вот подожди, однажды кто-нибудь вспомнит тебя как мальчика, не поленившегося поблагодарить за гостеприимство, и даст тебе работу.

– Я не собираюсь быть у кого-то на побегушках.

Тут мать всегда обнимала его и сюсюкала:

– Ты у меня такой умница, Сэмми! Когда-нибудь ты будешь править миром!

Сэмми действительно подавал большие надежды и уже стал крутым компьютерщиком, чем заслужил глубокое уважение родителей и других жителей Земли, появившихся на свет до 1985 года.

– Сэм разбирался в Интернете, когда еще говорить не умел! – хвасталась Минди.

Поступив в шесть лет в одну из самых престижных нью-йоркских школ – бонус, обеспеченный твердой и нередко бесцеремонной материнской решимостью направить сына на верный путь (про таких, как Минди Гуч, говорят: «Легче убить, чем отказать»), Сэм понял, что ему придется самому заботиться о карманных деньгах, чтобы выжить и соответствовать своему новому, искусственно завышенному статусу, и в десять лет открыл собственный компьютерный бизнес – в доме, где жил.

Дело Сэм поставил жестко, но справедливо. С жильцов вроде Филиппа Окленда, солидных врачей, юристов и менеджера рок-группы он брал по сто долларов в час, а швейцарам и носильщикам помогал бесплатно, как бы извиняясь за свою мать. Швейцары недолюбливали тех, кто скупился на чаевые в Рождество, а уж Минди была настоящей миссис Скрудж. Когда перед праздником она отрывала от сердца двадцати– и пятидесятидолларовые банкноты, уголки ее губ опускались, придавая лицу несчастное выражение. Она проверяла и перепроверяла конверты с двадцатью пятью долларами по списку швейцаров и носильщиков и, если выясняла, что ошиблась и сняла в банкомате лишнюю двадцатку или полтинник, прилюдно выхватывала банкноту из конверта и прятала в бумажник. Усилия Сэма не пропали даром: в доме его любили, и к Минди тоже начали относиться сносно, сойдясь во мнении, что она не так плоха, как кажется.

– В конце концов, у нее прекрасный сын, а это многое говорит о женщине, – твердили швейцары.

Сейчас Сэму предстояло выступить в роли буфера между Минди и Инид Мерль.

В холле он увидел девушку – она стояла у лифтов, уткнувшись в свой айфон. Сэм знал всех жильцов и разглядывал незнакомку, соображая, кто это может быть, к кому и зачем она пришла. Девушка, одетая в зеленый топ на бретельках, темные джинсы и босоножки на шпильках, отличалась своеобразной красотой. В его школе были красивые девочки, и на улицах Манхэттена Сэм тоже встречал моделей, актрис и просто хорошеньких студенток, но эта девушка с чувственными, почти до неприличия, губами, словно готовыми к поцелую, выделялась из общей массы. Дорого и модно одетая, незнакомка выглядела, пожалуй, даже слишком лощеной. Взглянув на Сэма, она сразу опустила глаза.

Это была Лола Фэбрикан, явившаяся на собеседование к Филиппу Окленду. Сэму довелось наблюдать редкое явление – присмиревшую Лолу. Дорога по Пятой авеню к дому номер один уязвила мисс Фэбрикан до глубины души. Обладая скальпельно острым чувством статуса, она с одного взгляда улавливала как очевидные, так и тончайшие различия между домами, продуктами и провайдерами услуг и не могла не заметить вопиющий контраст между Пятой авеню и своей Одиннадцатой улицей. От прежнего ощущения привилегированности и собственной крутизны не осталось и следа. Пятая авеню гораздо лучше Одиннадцатой улицы. Ну почему она живет не здесь? Приблизившись к благородно-серой величественной громаде дома номер один с двумя парадными входами, обшитым настоящим деревом холлом (как в мужском клубе) и тремя швейцарами в форме и белых перчатках (словно форейторы из сказки), Лола вновь подумала с обидой: «Ну почему я живу не в этом доме?»

Стоя у лифта, она твердо решила придумать способ перебраться сюда. Она заслуживает этого, как никто другой!

Слева Лола вдруг заметила мальчишку, разглядывающего ее во все глаза. Неужели в этом доме и дети есть? Отчего-то Нью-Йорк казался ей местом, где живут только взрослые.

Мальчик вошел в лифт вместе с ней. Нажав на кнопку тринадцатого этажа, он спросил:

– Вам какой?

– Тринадцатый, – ответила она.

Сэм кивнул. Значит, девица едет к Филиппу Окленду. Так он и думал. Его мать всегда говорила, что Окленду удача сама плывет в руки и что в жизни нет справедливости.

Незадолго до того как Лола пришла на собеседование, Филиппу позвонил его агент:

– Ох, ну что за люди... – начал он.

– В чем дело? – спросил Филипп. Несмотря на трудности со сценарием, накануне он все-таки добил «Подружек невесты».

– Никто не знает, какого черта им нужно, – сказал агент. – Звоню предупредить – сегодня на студии срочное совещание.

– Чтоб их черт побрал! – буркнул Филипп. – Это похоже на демонстрацию силы.

– Так и есть. Если бы в наши дни умели снимать хорошее кино, мы бы сейчас не вели этот разговор.

Агент нажал «отбой», и тут же позвонила помощница начальницы киностудии. Филиппу пришлось битых десять минут слушать музыку, ожидая, пока освободится ее величество бизнес-леди. У главы киностудии было два образования – бизнес и юриспруденция, которые, по идее, мало чем могли помочь в постижении законов творческого процесса, однако при нынешней расстановке сил ее дипломы автоматически приравнивались к Пулитцеровской премии за художественную прозу.

– Филипп, – начала начальница, не извинившись за то, что заставила себя ждать. – Последний вариант сценария сильно отличается от предыдущего.

– Это называется переработка, – просветил ее Филипп.

– Мы что-то потеряли в главной героине. Она перестала вызывать симпатию.

– Правда? – удивился он.

– Исчезла ее индивидуальность, – заявила начальница студии.

– Это потому, что вы настояли, чтобы я убрал все, придающее героине хоть какую-то индивидуальность, – пояснил Филипп.

– Мы должны думать о зрительской аудитории. Женщины очень субъективны в оценках и беспощадны к представительницам своего пола.

– Как жаль! – прицокнул языком Филипп. – Иначе они правили бы миром.

– Мне нужен новый вариант через две недели. Просто поправьте по тексту, Филипп, – сказала начальница и повесила трубку.

Филипп набрал номер своего агента.

– Слушай, а могу я отказаться от этого проекта? – спросил он.

– Лучше забудь о самомнении и сделай то, что просят. А там – хоть потоп.

Филипп повесил трубку, меланхолически размышляя о том, куда исчезла его былая смелость.

В этот момент зазвонил интерком.

– К вам мисс Лола Фэбрикан, – сообщил швейцар Фриц. – Пропустить?

Филипп мысленно чертыхнулся. За разборками с киностудией он совершенно забыл, что назначил встречу кандидатке, приславшей е-мейл с просьбой о собеседовании. Он просмотрел уже десять соискательниц, но все его разочаровали. Это собеседование наверняка обернется очередной потерей времени, но она уже пришла... Ладно, он уделит ей десять минут, чтобы не показаться грубияном.

– Пропустите, – сказал он швейцару.

Через несколько минут Лола паинькой сидела на диване Филиппа. Знаменитый сценарист был уже не так молод, как на фотографии с обложки ее зачитанного до дыр «Летнего утра», но и не стар – значительно моложе ее отца, который не носил вылинявшей черной футболки, кроссовок Adidas и не заправлял за уши пряди волос. Положив ноги на письменный стол, Филипп постукивал ручкой по стопке бумаг, то и дело поправляя волосы. Девушка, давшая Лоле электронный адрес, не обманула: Окленд действительно был еще хоть куда.

– Расскажите о себе, – попросил Филипп. – Я хочу знать все.

Он уже не спешил избавиться от мисс Фэбрикан, которая, к счастью, оказалась долгожданным утешением в конце на редкость паршивого дня, почти ответом на его молитвы.

– А вы видели мою страницу в Facebook? – спросила Лола.

– Не доводилось.

– Я пыталась вас найти, – сказала Лола, – но у вас нет контакта.

– А что, нужно завести?

Она озабоченно посмотрела на него, словно обеспокоенная его благополучием.

– Сейчас у каждого есть страница в Facebook. Как иначе с друзьями общаться? – Она проворно набрала что-то на айфоне и протянула его Филиппу: – Это я на Майами.

Филипп уставился на фотографию Лолы в бикини на маленькой яхте. Интересно, это намеренная или неосознанная попытка соблазнить его? Впрочем, разве это важно?

– А вот моя анкета, – сказала она, встав сзади и что-то нажимая через его плечо на маленьком экране. – Видите? Любимый цвет – желтый, любимое выражение – «По-моему или никак», медовый месяц мечтаю провести в круизе вокруг греческих островов на собственной яхте... – Лола откинула свесившиеся вперед длинные волосы. Одна прядь задела Филиппа Окленда по лицу. – Ой, извините, – хихикнула Лола.

– Очень интересно. – Он передал гостье айпод.

– Да, – подтвердила она. – Все мои подруги считают, что мне суждено высоко взлететь.

– Насколько высоко? – поинтересовался Филипп, исподтишка разглядывая ее гладкую, безупречную кожу. «Присутствие этой девицы превращает меня в идиота», – констатировал он мысленно.

– Не знаю, – пожала плечами Лола, думая, как не похож Филипп Окленд на всех, кого она знала. Он казался обычным человеком, но был лучше других, потому что знаменитость. Лола снова села на диван. – Я понимаю, что пора это знать, ведь мне уже двадцать два, но я не знаю.

– Вы еще ребенок, – улыбнулся Филипп. – У вас целая жизнь впереди.

Она скептически усмехнулась:

– Так многие говорят, но это неправда. В наши дни нужно все решать сразу, иначе ничего не успеешь.

– Да что вы? – проявил интерес Филипп.

– Да-да, – сказала она, кивая прелестной головкой. – Жизнь изменилась. Если ты чего-то хочешь, этого же хотят миллионы других людей. – Она замолчала, вытянула ногу в босоножке и наклонила голову, любуясь безукоризненным черным лаком на ногтях. – Но это меня не пугает. Я не боюсь конкуренции. Люблю побеждать и побеждаю всегда.

Филиппа, как говорится, захлестнула волна вдохновения: вот чего не хватает его героине из «Подружек невесты» – необузданной самоуверенности молодости!

– А что входит в обязанности референта? – спросила Лола. – Чем нужно заниматься? Мне хоть не придется носить грязную одежду в химчистку?

– Хуже, – усмехнулся Филипп. – Я буду просить вас подбирать для меня кое-какую информацию. Мне нужна помощница. Когда я на телефонной конференции, вы будете слушать по второй линии и делать записи. Когда я правлю рукопись, вы будете вносить в файл правку. Еще я попрошу вас читать каждый сценарий перед сдачей, искать опечатки и отслеживать последовательность событий. А иногда я буду использовать вас как звуковой экран.

– Это как? – удивилась Лола, склонив голову набок.

– Ну, например, – начал Филипп, – я работаю над сценарием под рабочим названием «Подружки невесты встречаются вновь», и мне интересно, на что пойдет двадцатидвухлетняя девушка ради замужества...

– Вы что, «Брайдзиллы» [11] не смотрите? – изумилась Лола.

– А что это?

– Боже мой! – вырвалось у Лолы, почуявшей возможность поговорить на свою любимую тему. – Это реалити-шоу о женщинах, которые так хотят замуж, что у них буквально едет крыша.

Филипп побарабанил ручкой по бумагам.

– Но почему? – спросил он. – Что их так сильно привлекает в замужестве?

– Сейчас все девушки хотят замуж, и чтобы свадьбу устроили как можно скорее.

– А мне казалось, они в первую очередь думают о карьере и к тридцати годам мечтают завоевать мир.

– Так это другое поколение, те, кто немного старше, – снисходительно пояснила Лола. – А все мои подруги мечтают выйти замуж и сразу нарожать детей. Они не хотят повторить судьбу своих матерей.

– Но что не так с их матерями?

– Они несчастливы, – сказала Лола. – Девушки моего возраста не хотят мириться с отсутствием счастья.

Филипп ощущал рабочий зуд в кончиках пальцев. Ему не терпелось сесть за компьютер. Он снял ноги со стола и встал.

– Мы закончили? – спросила Лола.

– Пока да, – кивнул он.

Она подхватила сумку из светло-серой змеиной кожи, настолько большую, что, по мнению Филиппа, на нее пошла кожа целого боа-констриктора, и спросила:

– Ну так что, вы меня берете?

– Давайте все обдумаем и поговорим завтра, – предложил Филипп.

Лола заметно расстроилась.

– Я вам не нравлюсь? – огорченно спросила она.

Филипп уже открывал дверь.

– Нравитесь, – сказал он. – Очень нравитесь. В этом-то и проблема.

Проводив Лолу, Окленд вышел на террасу. Окна его квартиры выходили на юг, открывая глазу рельефный облагороженный пейзаж в средневековом стиле всех оттенков серо-синего и терракотового. Прямо у дома начинался Вашингтон-сквер-парк – зеленый островок, наводненный крошечными людьми, спешившими по делам.

«Не смей этого делать, – предостерег он себя. – Не смей ее нанимать. Если примешь ее на работу, не удержишься и переспишь с ней, а это будет катастрофа».

Но Филипп наконец-то понял, каким будет его сценарий. Быстро собравшись, он ушел в маленькую библиотеку на Шестой авеню, чтобы поработать без помех.

* * *
Съемки закончились в семь вечера. По пути в город Шиффер Даймонд читала записи из блога Минди, присланные гримершей ей на блэкберри: «Я не достигла всего, о чем мечтала, и начинаю понимать, что скорее всего моим планам не суждено осуществиться... Видимо, значительно больше я боюсь того, что когда-нибудь придется отказаться от погони за счастьем».

Нет, человек не должен сдаваться, подумала Шиффер и вышла у своего дома с твердой решимостью подняться на тринадцатый этаж и позвонить в дверь Окленда. Она так и сделала, но его в квартире не оказалось. Когда Шиффер вернулась к себе, трезвонил телефон. Поднимая трубку, она надеялась, что это Филипп – ее нью-йоркский номер мало кто знал, но звонил Билли Личфилд.

– Птичка на хвосте принесла, что ты в городе, – проворчал он. – Почему мне не звонишь?

– Я хотела, но работаю с утра до вечера и...

– Если ты уже освободилась, приходи в «Да Сильвано». Вечер изумительный.

Вечер и вправду выдался прекрасный. «Действительно, почему я должна сидеть дома? – пожала плечами Шиффер. – Встречусь с Билли, а к Филиппу загляну позже. Может, он уже вернется».

Приехав в «Да Сильвано» первой, она заказала бокал вина. Шиффер очень любила Билли – впрочем, его все любили, – но она считала, что их связывают особые отношения. Билли был одним из первых ньюйоркцев, с кем она познакомилась.

Если бы не Билли, не было бы и Шиффер Даймонд.

В Колумбийском университете Шиффер изучала французскую литературу и фотодело и после второго курса поступила на летнюю стажировку к знаменитому фотографу, работавшему с моделями. Знакомство с Билли, в ту пору независимым редактором Vogue, состоялось в фотостудии сомнительного толка, размещавшейся в лофте. Шампанское и кокаин в те дни считались чуть ли не основными продуктами питания, а опоздавшая на три часа модель средь бела дня уединилась с фотографом в спальне, сделав погромче записи группы Talk Talk.

– Знаешь, а ведь ты красивее этой модели, – сказал Билли, когда они с Шиффер ждали, пока фотограф закончит съемку.

– Знаю, – пожала плечами Шиффер.

– А ты от скромности не умрешь.

– Почему я должна врать насчет своей внешности? Я ее не выбирала, такая родилась.

– Ты должна быть перед объективом, – сказал Билли.

– Я слишком стеснительная.

Тем не менее, когда Билли настоял, чтобы Шиффер встретилась с его приятелем, режиссером по кастингу, она преодолела стеснительность. На пробах она вела себя совершенно раскованно, и когда ей предложили роль, не отказалась. Шиффер играла испорченную богатую девчонку из пригорода и на экране была неотразимой красавицей. Затем она появилась на обложке Vogue, стала лицом новой косметической линии и порвала с бойфрендом, симпатичным парнем из Чикаго, собиравшимся на медицинский, подписала контракт с самым авторитетным агентом ICM [12] и по его настоянию переехала в Лос-Анджелес, сняв маленький домик неподалеку от бульвара Сансет. Именно тогда Шиффер получила культовую роль трагической инженю в фильме «Летнее утро».

И встретила Филиппа, напомнила она себе.

А теперь Билли Личфилд, ее милый старый Билли в полосатом костюме, спешил к ней между столиками. Шиффер встала, чтобы обнять его.

– Даже не верится, что ты приехала и решила остаться в Нью-Йорке, – говорил Билли, усаживаясь и жестом подзывая официанта. – Труженики Голливуда обещают поселиться в Нью-Йорке, но не выполняют обещаний.

– Я никогда не считала Голливуд своим домом, – возразила Шиффер. – Всегда знала, что живу и буду жить в Нью-Йорке. Только это помогло мне так долго выдержать в Лос-Анджелесе.

– Нью-Йорк изменился, – сказал Билли траурным тоном.

– Мне очень жаль бедную миссис Хотон, – сказала Шиффер. – Я знаю, вы дружили.

– Луиза была очень старой. Кажется, я смогу найти хороших покупателей – молодую пару – на ее квартиру.

– Прекрасно, – кивнула Шиффер, не желая, впрочем, углубляться в квартирный вопрос. – Билли, – начала она, подавшись вперед, – ты общаешься с Филиппом Оклендом?

– Вот это я и имел в виду, говоря, что Нью-Йорк изменился, – ответил Личфилд. – Сейчас я его практически не вижу. С Инид встречаюсь иногда на пати, а с Филиппом сто лет не пересекался. Говорят, у него сейчас не лучшие времена и полная неразбериха в личной жизни.

– Ну, это же Филипп Окленд, – усмехнулась Шиффер.

– Рано или поздно все налаживается. Даже Редмон Ричардли женился. – Билли смахнул пылинку с полосатых брюк. – Вот чего я не понимаю, так это почему вы расстались.

– Я тоже задаю себе этот вопрос.

– Тебе он был не нужен, – предположил Билли. – А мужчины вроде Филиппа такого не терпят. Ты талантливая актриса...

– Я никогда не отличалась особым талантом, – возразила Шиффер. – Пересмотрела недавно «Летнее утро» – ну и чушь!

– Ты сыграла изумительно, – сказал Билли.

– И не напоминай мне! – воскликнула Шиффер. – Знаешь, что Филипп Окленд однажды мне сказал? Что мне никогда не стать великой актрисой, поскольку я слишком толстокожая.

– Ну, это он завидовал, дураку ясно, – отозвался Билли.

– Неужели лауреат Пулитцеровской премии и «Оскара» может кому-то завидовать?

– Конечно. Зависть, ревность, самомнение – вот три слагаемых успеха. Я постоянно вижу эти качества в молодых людях, приезжающих покорять Нью-Йорк. В этом отношении город не меняется. – Билли отпил вина. – Тем хуже для Окленда, потому что он действительно талантлив.

– Мне даже как-то грустно стало, – усмехнулась Шиффер.

– Дорогая, – проникновенно произнес Билли, – не трать ты время, волнуясь за Филиппа Окленда. Через пять лет ему стукнет пятьдесят, и он пополнит ряды мышиных жеребчиков, которые клеят молоденьких девушек, причем чем дальше, тем девушки глупее и качеством пониже. А ты скорее всего получишь три «Эмми» и забудешь Окленда как сон.

– Но я люблю его.

Билли пожал плечами:

– Все мы любим Филиппа, но я бы не взялся его перевоспитывать.

По дороге домой из «Да Сильвано» Шиффер собиралась еще раз подняться к Окленду, но, помня разговор в ресторане, поняла, что это бесполезно. Кого она обманывает? Билли прав: Филипп уже не изменится. Решительно направившись к своей двери, Шиффер мысленно поздравила себя с тем, что в кои-то веки поступает разумно.

Глава 6

– Зачем идти на похороны женщины, с которой ты даже не была знакома? – допытывался в тот же вечер Пол Райс.

Они с Аннализой ужинали в знаменитом французском ресторане «Ла Гренуй», который Пол любил не за хорошую кухню, а за невероятную дороговизну (шестьдесят шесть долларов за камбалу) и близость к отелю: ему нравилось называть ресторан «столовкой».

– Миссис Хотон была необычной женщиной, – возразила Аннализа. – Она считалась самой известной светской львицей Нью-Йорка. Меня пригласил Билли Личфилд. Это совершенно эксклюзивная поминальная служба...

Пол читал карту вин.

– Напомни, кто такой Билли Личфилд?

– Друг Конни, – терпеливо повторила Аннализа, начиная уставать от разговора. – Помнишь, мы с ним на уик-энде познакомились?

– А, да, – вспомнил Пол. – Тот лысый голубой?

Аннализа улыбнулась неуклюжей остроте мужа.

– Мне кажется, тебе лучше воздержаться от подобных замечаний.

– А что, я не прав? Он же гомик!

– Тебя могут услышать и неправильно понять.

Пол оглядел ресторан.

– Кто меня услышит? – удивился он. – Здесь, кроме нас, никого!

– Билли говорит, он сможет помочь нам с покупкой квартиры миссис Хотон. Якобы это настоящее чудо – три уровня, открытая терраса вокруг каждого этажа, в одном из лучших в городе домов.

К столу подошел сомелье.

– Бордо, – коротко сказал Пол, отдал карту вин и продолжил: – Я все равно не понимаю – неужели нужно идти на похороны, чтобы купить квартиру? Разве в таких вопросах все решают не добрые старые наличные?

– В Нью-Йорке так дела не делаются, – сказала Аннализа, отщипывая кусочек хлеба. – Здесь все решает круг твоих знакомств. Вот почему я должна пойти и познакомиться с другими жильцами. Рано или поздно тебе тоже придется с ними знакомиться, и Боже тебя упаси назвать кого-нибудь гомиком.

– Сколько он берет? – спросил Пол.

– Кто?

– Этот твой Билли Личфилд.

– Не знаю.

– Ты пользуешься его услугами, не спросив цены?

– Он же не вещь, Пол, а человек. Я не хотела его оскорбить.

– Все эти личфилды вроде домашней прислуги, – отрезал Пол.

– Ну, деньги зарабатываешь ты, тебе с ним и говорить, – сказала Аннализа.

– Прислуга – это епархия жены, – отказался Пол.

– Мы что, разделили обязанности?

– Разделим, когда пойдут дети.

– Не дразни меня!

– Я не шучу.

Сомелье вновь подошел к столу и устроил целое представление, торжественно откупорив бутылку и налив вина в бокал Пола, который попробовал и одобрил. Потом он снова обратился к жене:

– Я всерьез подумываю о детях. По-моему, сейчас самый подходящий момент начинать.

Аннализа отпила вина.

– Вау, – сказала она. – Я не готова к таким переменам.

– Ты же хочешь детей?

– Хочу, просто не планировала рожать прямо сейчас.

– А почему нет? Денег хватает, ты не работаешь...

– Не исключено, что снова буду работать.

– В нашем кругу никто из жен не работает, – возразил Пол. – Это очень обременительно.

– И кто же так считает?

– Сэнди Брюэр.

– Козел твой Сэнди Брюэр, – констатировала Аннализа, отпив еще вина. – Не то что я не хочу детей, но ведь у нас даже квартиры пока нет!

– Это не проблема, – заверил Пол. – Если тебе приглянется триплекс этой миссис Хотон, значит, ты будешь там жить. – Взяв меню, глава семьи углубился в чтение, рассеянно похлопывая жену по руке.

– Ты сегодня не пойдешь на работу? – спросил Джеймс Гуч у своей супруги на следующее утро.

– Я уже говорила: иду на поминальную службу по миссис Хотон.

– У тебя же нет приглашения!

– А когда это меня останавливало?

Наверху Филипп Окленд постучал в дверь своей тетки. Инид открыла в черных слаксах и расшитой стеклярусом черной блузке.

– Вчера я видела Сэма Гуча, – сказала она, когда они спускались в лифте. – Он доложил, что к тебе пришла молодая леди.

Филипп засмеялся:

– Ну и что, если пришла?

– Кто она? – спросила Инид.

– Молодая леди, – комически серьезно ответил Филипп. – Я проводил с ней собеседование.

– О, Филипп, – вздохнула Инид, – тебе уже пора отказаться от подобных собеседований. В твоем возрасте к девушкам надо относиться рационально.

Двери лифта разъехались, и в холле они увидели Минди Гуч. Инид сразу забыла свои тревоги по поводу любовных авантюр племянника. Минди тоже была в трауре – не иначе нахалка собралась испортить поминальную церемонию. Инид решила вести себя так, словно ничего не замечает.

– Здравствуйте, Минди, – сказала она. – Печальный день, не правда ли?

– Ну, если вам хочется так считать... – отозвалась Минди.

– Не появились ли новые покупатели на квартиру? – ласково осведомилась Инид.

– Пока нет. Но я уверена, ждать недолго.

– Не забудьте о наших интересах, – сладко сказала Инид.

– Да разве вы позволите? – буркнула Минди и вышла на улицу первой, кипя от злости.

Поминальная служба должна была состояться в церкви Святого Амброзия на углу Бродвея и Одиннадцатой. Перед входом образовалась грандиозная пробка; какофонию разноголосых сигналов разрезала пронзительная полицейская сирена – стражи порядка безуспешно пытались восстановить движение.

Минди зажала уши руками.

– Молчать! – заорала она. Немного разрядившись таким образом, она сразу почувствовала себя лучше и ввинтилась в толпу перед церковью, проталкиваясь к входу. Она благополучно миновала полицейскую ленту, за которой жались вездесущие папарацци, но на лестнице ее остановил дюжий охранник:

– Ваше приглашение?

– Ой, дома забыла, – сказала Минди.

– Отойдите в сторону, пожалуйста, – велел охранник.

– Миссис Хотон была моей близкой подругой, мы жили в одном доме...

Охранник пропустил группу гостей с приглашениями. Минди попыталась пристроиться сзади, но он заметил ее маневр и преградил путь:

– Отойдите в сторону, мэм.

Пристыженная, Минди отступила вправо и в бессильной ярости смотрела, как мимо нее в церковь поднимаются Инид и Филипп Окленд. Инид заметила Минди и, подойдя к ней, коснулась ее руки:

– О, кстати, дорогая, я хотела вам сказать – Сэм очень помог мне вчера с компьютером. Спасибо Господу за такую молодежь. Мы, старики, не выжили бы без них в мире новых технологий, правда?

Не дав Минди ответить, Инид пошла дальше. Гнев Минди Гуч достиг точки кипения: мало того что ее оскорбили, намекнув на принадлежность к возрастной категории Инид, так еще и подчеркнуто жестоко не пригласили внутрь. Инид легко могла провести ее в церковь – никто не осмелился бы возразить. Пожалуй, с горечью подумала Минди, следует заключить с Инид мир.

Приближаясь к церкви по Одиннадцатой улице, Билли Личфилд увидел Минди Гуч, неловко топтавшуюся чуть в стороне от толпы у входа. Провидение, набожно подумал он, не иначе, знак от миссис Хотон, чтобы ее квартиру заняла Аннализа Райс. Билли надеялся представить свою протеже Инид Мерль и через нее ввести Аннализу в дом номер один, но председатель домового комитета – рыба покрупнее, пусть она и не столь гламурная. Подходя, Билли невольно пожалел Минди Гуч. Когда-то она была почти миловидной, но с годами ее черты заострились, а щеки запали, словно выеденные горечью. Придав лицу подобающее выражение, Билли взял Минди за руки и расцеловал в обе щеки.

– Здравствуйте, Минди, – сказал он.

– А, это вы, Билли...

– Собираетесь на церемонию?

– Думала засвидетельствовать свое уважение, – ответила Минди, отводя глаза.

– А-а... – кивнул Билли, сразу оценив положение. Он знал, что миссис Хотон ни под каким видом не пригласила бы Минди на свою поминальную службу. Хотя та и председательствовала в домовом комитете, миссис Хотон никогда не упоминала ее и скорее всего даже не знала о ее существовании – или не хотела знать. Но Минди, переполняемая неуместной и чрезмерной гордостью, попыталась лишний раз подчеркнуть свой статус. – Я ожидаю приятельницу, – сообщил он. – Может, вы захотите пойти с нами?

– Конечно, – с благодарностью ответила Минди. Что ни говорят о Билли Личфилде, а он все-таки джентльмен, растроганно подумала она.

Билли взял Минди под локоток.

– Вы тесно общались с миссис Хотон?

Минди выдержала его взгляд.

– Не очень. В основном я встречала ее в холле. А вы дружили, я знаю.

– Да, – сказал Билли. – Я навещал ее не меньше двух раз в месяц.

– Должно быть, вам ее не хватает.

– Да, – вздохнул Билли. – Луиза была замечательной женщиной... Но это всем известно. – Он сделал паузу, стараясь уловить настроение собеседницы, и решился сделать ход конем: – Как же теперь квартира? Интересно, что с ней будет?

Риск оправдался – Минди охотно перешла от миссис Хотон к триплексу.

– Хороший вопрос. – Минди подалась поближе к Личфилду и произнесла драматическим шепотом: – Нашлись у нас жильцы, желающие поделить триплекс на уровни.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org