Автор : Ионина Надежда Алексеевна Название книги: 100 великих узников Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/ionina-nadezhda-alekseevna/100-velikikh-uznikov Надежда Алексеевна Ионина 100 великих узников Вступление Вертится колесо времени, раскручивается клубок событий, тысячелетия человеческой истории полны грандиозными деяниями, могучими движениями армий и народов. Возникали и исчезали государства, расцветали и превращались в руины города и целые цивилизации; в истории отдельных стран и народов случались периоды расцвета и упадка, но великие люди, которые двигают историю вперед, были всегда. Каждая эпоха выносит им свое суждение, но как бы верно ни понимали их современники, всегда остается возможность сказать о них следующим поколениям что-то новое. Беспокойных людей, которые решались поднять свой голос против произвола и тирании, осмеливались выступать за свободу и права человека, чаще всего запирали в каменные мешки, тесные казематы, душные темницы или ссылали на долгие годы в далекие и глухие края. Многие из них, находясь в заточении, теряли счет времени, а вместе с ним и счет собственных лет, проведенных во мраке крепостных тюрем. Одни боролись за свободу, другие – за возможность познания опытным путем окружающего мира. Путь и тех, и других был долгим и трудным, пролегал через победы и поражения, радости и страдания, и много преград стояло на этом пути. Десятилетия, проведенные в тюремных казематах, жестокие истязания и пытки, смерть на костре или на плахе – таким был удел многих вольнодумцев. Узниками становились безвестные колодники и родовитые дворяне, ниспровергатели существующего строя и их гонители… В темницах томились знатные вельможи, когда-то всемогущие временщики, ближайшие родственники коронованных особ, люди с громкими именами. Были и такие, кто переступал порог камеры никому не известным, а потом, приняв мученичество, входил в историю. Были среди узников и личности сомнительные, задержанные по случайному подозрению, пойманные с поличным карманники или контрабандисты, с которыми правительства всех стран вели тщетную борьбу. Содержались в мрачных казематах наемные убийцы, ожидавшие, что их выручат влиятельные клиенты; были узники, неведомо как даже для самих себя запутавшиеся в сетях высокой политики. Одни появлялись в тюрьмах на короткое время, другие проводили в темницах месяцы, годы, десятилетия… С тех пор как существуют тюрьмы и решетки на окнах, запоры, засовы и замки; с тех пор как существуют тюремщики, стражники, надзиратели, доносчики и наушники – мысль узников постоянно билась над тем, как, обманув бдительную стражу или заручившись ее содействием, сквозь стены и все препятствия передавать друг другу вести, а если повезет, то и вырваться на свободу. История многих тюремных изобретений начиналась во времена древние, но с тех пор она не прерывалась никогда: комок глины, оброненный в условном месте, мог прятать внутри лоскут с долгожданным для узника известием. Сломанная определенным образом ветка или замысловато ощипанное птичье перо, прицепленная к дереву нитка, пропетая у окна песня, слова которой были понятны только посвященным, – все приносило долгожданную весть томившимся в неволе узникам. В каждой стране есть своя Бастилия, где заключенные порой целые десятилетия томились без всякой надежды на освобождение и проводили день за днем, ожидая смерти как величайшего избавления. Только она могла освободить их от ужаса пожизненного заключения, от соседства с душевнобольными товарищами и духовно умершими тюремщиками. Цинга и чахотка, беспросветная тоска, болезни физические и нравственные – вот в коротких словах описание внутренней жизни всех казематов, какое бы название они ни носили. Многие безвестно погибли в каменных мешках монастырских и государственных тюрем, о многих арестантах мы ничего не знаем, но они жили и мыслили, о чем говорят архивные сведения и тюремные документы. Испытав множество страданий, некоторые впоследствии сами поведали о своей тяжкой неволе всему миру. В нашей книге читатель встретит имена, уже известные ему, прочитает и о тех несчастных страдальцах, о которых он, может быть, еще не слышал. Великий Фидий Ни одна из подлинно достоверных работ Фидия до нас не дошла, и мы судим о них лишь по фрагментам и копиям более поздней эпохи да по изображениям на монетах и рисункам на вазах. Но когда кто-нибудь из поэтов или писателей хотел привести пример художника, которого все и во все времена признавали великим, чаще всего называлось имя именно этого древнегреческого скульптора. Никто из художников Древней Эллады не вызывал своим творчеством таких восторженных отзывов потомков, как Фидий, на долгие годы ставший мерилом творческих дерзаний и побед. Например, римский писатель и ученый Плиний писал: «Никто не сомневается, что Фидий наиболее знаменитый художник у всех народов». [100 великих узников - i_001.jpg] _Амазонка. Римская копия статуи Фидия. V в. до н. э._ Фидий начал свою творческую деятельность в знаменитый период истории Древней Греции. Еще шла греко-персидская война, потребовавшая величайшего напряжения сил всего народа, и главную роль в этой борьбе за независимость играли Афины – родина Фидия. После персидских войн Эллада переживала блестящее время, и весь уклад жизни тогдашней Греции благоприятствовал зарождению искусства высокого, преследующего идеальные цели. Надо было восстановить разрушенное персами, возвести новые храмы, которые служили бы памятниками недавно одержанной победы. Олимпийские боги представлялись теперь грекам как-то особенно мощными и милостивыми – во всем блеске своей возвышенной красоты и неотразимой силы. Все свои победы греки, естественно, связывали с покровительством и заступничеством владычицы их города – богини Афины. После победы над персами большие строительные работы развернулись на Акрополе, и вскоре здесь была установлена статуя Афины Промахос (Воительницы), созданная Фидием. Она была отлита из трофейного персидского оружия, захваченного греками в битве при Марафоне. Пьедестал был высоким, и позолоченный наконечник копья богини, сверкавший на солнце и видимый далеко с моря, служил для мореплавателей своеобразным маяком. Афина была представлена Фидием спокойно стоящей в длинных одеждах, ниспадающих прямыми складками, с круглым щитом на левой руке и копьем – в правой. Увенчанная высоким шлемом голова ее была повернута вправо, словно богиня смотрела на город, широко раскинувшийся у подножия Акрополя. Античные авторы, восторгавшиеся этим шедевром Фидия, подчеркивали воинственный характер богини. Например, Зосима, историк V века, рассказывая о нашествии на Грецию готов, говорил, что статуя Афины Промахос, возвышавшаяся в полном вооружении на Акрополе, встретила врагов, как бы готовая отбить их нападение. Бронзовая статуя высотой 10 метров была поставлена не в храме, а на открытом воздухе и возвышалась среди руин и пустырей, оставшихся после персидских набегов. Афина Промахос и явилась тем центром, вокруг которого впоследствии стали разворачиваться строительные работы, превратившие Акрополь в единый архитектурный ансамбль [1]. Главным сооружением Акрополя стал храм, посвященный Афине Деве, позднее названный Парфеноном. Он был сооружен в 447–438 годах до нашей эры зодчими Иктином и Калликратом, а в скульптурном оформлении Парфенона принимали участие самые известные греческие мастера, художественным вдохновителем которых был Фидий. Ему принадлежит общая композиция и разработка всего скульптурного декора, часть которого он выполнил сам. В глубине храма, окруженная с трех сторон двухъярусными колоннами, гордо возвышалась статуя богини Афины, а на восточном фронтоне изображено ее рождение. Павсаний в своем «Описании Эллады» сообщает, что _статуя Афины изображает ее во весь рост в хитоне, до самых ног; у нее на груди – голова Медузы из слоновой кости, в руке она держит изображение Ники приблизительно в четыре локтя, а в другой руке – копье. В ногах у нее лежит щит, а около копья – змея… Посредине ее шлема сделано изображение сфинкса… по обеим же сторонам шлема сделаны изображения грифонов. На постаменте статуи изображено рождение Пандоры – первой женщины._ вернуться 1 Статую богини Воительницы византийцы потом перевезли в Константинополь, где она в Средние века погибла. Не сохранилось и достоверных ее копий, только на афинской монете римского времени есть ее изображение, да и то весьма схематичное. Все части статуи были покрыты рельефами: на сандалиях богини показана схватка лапифов с кентаврами, на лицевой стороне щита – битва с амазонками, на внутренней – сражение олимпийских богов с титанами. Перед статуей Афины был устроен небольшой бассейн, чтобы влажные испарения воды не давали пересыхать слоновой кости. Творение Фидия было настолько совершенным, что правители Афин и иноземные властители не решались возводить на Акрополе другие сооружения, чтобы не нарушить общей гармонии. Но самое знаменитое произведение скульптора сыграло роковую роль в его судьбе. Гордой и всесильной богине не удалось уберечь ни свой храм, ни свой образ, ни своего создателя. Обострившаяся вокруг Перикла борьба партий сказалась и на судьбе Фидия. Перикла обвиняли в том, что он стал виновником разорительной для Греции войны между афинянами и спартанцами. Но враги не смели нападать на него самого, поэтому стали преследовать его друзей. Завистники обвинили Фидия в сокрытии драгоценных материалов, отпущенных для создания статуи Афины Девы. В этом скульптор оправдался, так как сделал по совету Перикла золотую одежду Афины съемной, и таким образом вес ее могли проверить: он оказался полным. «Но сама слава творения Фидия возбуждала против него зависть», и тогда скульптора обвинили в нечестности. Два раза его привлекали к ответственности якобы за перерасход слоновой кости, и он был заключен в тюрьму. Однако скульптора ждали элейцы, чтобы заказать ему статую Зевса для Олимпии, и они выкупили его из тюрьмы. Но когда Фидий вернулся в Афины, против него начался новый процесс – по обвинению в святотатстве. Изобразив на лицевой стороне щита битву греков с амазонками, скульптор будто бы придал одному из персонажей свои собственные черты, а рядом запечатлел Перикла в образе Тесея, сражающегося с амазонками. Плутарх в «Перикле» сообщает: «Он очень искусно расположил руку, поднимающую копье перед лицом Перикла, как будто хотел скрыть сходство, но оно все же было видно с обеих сторон». Прибавляли также, что его собственное изображение было соединено со статуей так, что если бы его снять, то разрушилась бы вся статуя. В объяснениях Фидия суд увидел только способ, которым скульптор хотел замаскировать свой проступок. Фидия, по словам Плутарха, посадили в темницу, где он якобы и умер в 431 году до нашей эры то ли от болезни, то ли от яда, так и не дождавшись оправдания. По свидетельству Филохора, скульптор был изгнан из Афин (или сам бежал из города) и работал в Элиде, где создал прославленную статую Зевса Олимпийского. По окончании работы Фидий и здесь подвергся обвинению в святотатстве, был посажен в тюрьму и там убит… Чаша с цикутой В 399 году до нашей эры в афинский суд поступило обвинение против философа Сократа. Его «составил и, подтвердив под присягой, подал Мелет, сын Мелета из дема Питтос… Сократ повинен в отрицании богов, признанных городом, и во введении новых божественных существ; повинен он и в совращении молодежи. Предлагается смертная казнь». Таким образом, непосредственным подателем жалобы явился молодой и честолюбивый, но довольно посредственный трагический поэт Мелет. Однако за его спиной стоял владелец кожевенных мастерских Анит – влиятельное лицо в демократической партии. Заклятый враг софистов, к которым он причислял и Сократа, Анит предпочитал до поры до времени оставаться в тени, хотя в деятельности философа усматривал посягательство на религию и мораль, а также угрозу идеалам государства и семейной жизни. Третьим обвинителем был оратор Ликон: все вместе они приписывали Сократу преступление против государства, так как по представлениям древних афинян почитание богов и воспитание юношества относились к делам общеполисным. [100 великих узников - i_002.jpg] _Смерть Сократа. С картины Ж.-Л. Давида. 1787 г._ О философе и его учении накопилась огромная литература, тем не менее нет фигуры более загадочной, чем Сократ. Сам он не написал в своей жизни ни строчки и потому не оставил письменного наследия [2]. О его жизни и деятельности мы узнаем главным образом из сочинений его учеников и друзей (философа Платона, историка Ксенофонта и др.), а также из трудов более поздних авторов (в частности, Аристотеля), каждый из которых по-своему понимал Сократа. Гражданская деятельность и политика мало увлекали Сократа, как и воспринятое от отца мастерство скульптора. Его с юности тянуло к интеллектуальным занятиям и философии, и он воспользовался теми возможностями, которые были в его распоряжении. Античная традиция свидетельствует, что сначала Сократ увлекся натурфилософией, познакомившись с учением Анаксагора – последнего выдающегося представителя ионийской натурфилософии. Он хорошо изучил его сочинения, но не стал его учеником в собственном смысле этого слова. Более близок он был к Архелаю – выдающемуся ученику и последователю Анаксагора, но общее увлечение натурфилософией было у Сократа непродолжительным. Он был чрезвычайно впечатлителен и отзывался на все, что происходило в окружающем его мире. Поэтому он не мог долго оставаться в плену абстрактных размышлений о космосе, природе и сущности протекавших в ней процессов; сущим для Сократа был сам человек с его страстями и поступками… Согласно древнему преданию, в молодости философ посетил священный город Дельфы, в котором в храме Аполлона, на большом бронзовом треножнике, восседала прорицательница-история. Древние греки воспринимали ее изречения за голос самого божества… Сократ, подобно своим современникам, высоко чтил оракула и верил в божественные пророчества, которые изъявляют волю самого бога. На храме Аполлона была начертана надпись «Познай самого себя», которая глубоко взволновала и захватила Сократа. Ни один из мыслителей античного мира не сделал установку на самопознание основной частью своего учения и руководящим принципом своей деятельности. Лишь Сократ превратил проблему человека и дел его в главную проблему философии, растолковав дельфийскую заповедь как рекомендацию осознать свои способности и возможности. Человек, считал философ, должен приучить себя довольствоваться малым, подражая высокому примеру богов, которые вообще ни в чем не нуждаются. Сам Сократ не только не гнался за богатством и почестями, но и принципиально отвергал их. Образ его жизни был частью его философии, а поиск истины не оставлял времени и сил для других дел: «Не было у меня досуга заняться каким-нибудь достойным упоминания делом, общественным или домашним; так и дошел я до крайней бедности из-за служения богу». Всегда босой и в старом плаще, Сократ постоянно испытывал людей и приводил их в замешательство тем, что обнаруживал их невежество в вопросах, в которых сами они считали себя компетентными. Философ подвергал критике и некоторые стороны афинской демократии, например, нападал на практику выбора должностных лиц по жребию, поэтому многие расценивали его нелестные отзывы как подрыв государственного строя. Активная деятельность Сократа давно уже раздражала всех, кто был привержен устоям и традициям полисной старины. Сильное предубеждение против него возникло задолго до 399 года до нашей эры: Анит, например, видел в нем опасного врага, деятельность которого содействовала упадку старинной морали и вела к нравственному разложению граждан. Но, по свидетельству Ксенофонта, тот был зол на Сократа еще и из-за своего сына, который внимательно прислушивался к словам философа о духовном совершенствовании и потому утратил интерес к наследственному в его семье занятию. И вот философ предстал перед судом присяжных. Справедливости ради следует отметить, что обвинители не жаждали крови Сократа и не добивались его смерти. Они были бы удовлетворены, если бы тот добровольно удалился из Афин и не явился на суд. Но он пришел, хотя сознавал грозящую ему опасность…Выступая последним – после речи обвинителей, Сократ сказал, что защищается только потому, что того требует закон. На суде он говорил не как обвиняемый, а как наставник, призывающий сограждан ценить духовные блага выше материальных. И потому он считает недостойным для себя и для судей, а также «для чести всего города» просить суд об оправдании и слезно упрашивать о помиловании. По той же причине он не захотел привести «своих детей и множество родных и друзей», чтобы те разжалобили судей. вернуться 2 Кроме нескольких стихотворных переложений на темы Эзопа. Философа признали виновным, да он и не рассчитывал на оправдание. Но в практике судопроизводства древнегреческих полисов было принято, чтобы обвиняемый (после признания его виновным) сам предлагал себе меру наказания, какое он заслуживает в собственных глазах. Формально это не было апелляцией, однако давало виновному возможность смягчить себе наказание. Суд присяжных должен был выбрать между мерами наказания, предложенными обвинителем и обвиняемым. Но Сократ вместо назначения себе наказания сказал, что для него – человека заслуженного, но бедного – «нет ничего более подходящего, чем обед в Пританее!». То есть он пожелал получить за общественный счет такой обед, который давался гражданам в знак почета и особых их заслуг перед государством. Предложение Сократа было воспринято судом как дерзость, однако сам философ не видел в этом ничего оскорбительного. Но так как наказание все же требовалось назначить, Сократ готов был заплатить одну мину серебра. Состоятельные друзья уговорили его увеличить штраф до 30 мин и поручились заплатить за Сократа. Однако философ уже вызвал раздражение судей своим неуместным предложением об обеде, поэтому предложение об уплате штрафа не было поддержано. Суд присяжных большинством в 80 голосов вынес Сократу смертный приговор. Обычно смертный приговор приводился в исполнение сразу же после вынесения, но в случае с Сократом его отложили на 30 дней. Накануне суда наступили дни праздника Аполлона на острове Делос, куда отплыл корабль со священным посольством. В такие дни смертные казни в Афинах приостанавливались до возвращения посольства. Весь месяц, по свидетельству учеников, Сократ сохранял в тюрьме невозмутимое спокойствие духа, пребывая в обычном для него светлом и бодром настроении. К нему допускали посетителей, он не прерывал общения с друзьями и учениками, с которыми беседовал о жизни и смерти, добродетелях и пороках, законах и полисе, богах и бессмертии души… Накануне возвращения священного посольства Критон – старый друг Сократа – стал настойчиво склонять философа к побегу, детали которого уже были продуманы его друзьями. Желая уговорить Сократа, он сослался на несправедливость приговора, напомнил ему об ответственности перед семьей и малолетними детьми, которые оставались в нужде и безо всякой поддержки. А если побег будет успешным, Сократ найдет себе убежище у преданных друзей в Фессалии. Критон сказал также, что отказ Сократа от побега может бросить тень и на его друзей, потому что люди станут говорить, что друзья отшатнулись от философа в трудный для него час, пожалели денег и усилий для его спасения. Но бегство из тюрьмы было для Сократа совершенно неприемлемым. Он считал это бесчестным и преступным поступком, а ведь в вопросе о добродетели всегда следует руководствоваться не мнением большинства, а мнением людей разумных и самой истиной. По-прежнему он считал страшнее смерти измену истине и, в частности, своему представлению о справедливости. Последний день в тюрьме Сократ провел в просветленных беседах о бессмертии души, причем философ так оживленно обсуждал эту проблему с друзьями, что стражник несколько раз просил собеседников успокоиться. Оживленный разговор, дескать, горячит, а Сократу следует этого избегать, иначе положенная порция яда не подействует и ему придется пить отраву два или даже три раза. Сократ признался друзьям, что полон надежды, что за свою справедливую жизнь окажется после смерти в обществе мудрых богов и знаменитых людей. Когда солнце стало склоняться к закату, для Сократа наступил роковой час. Оставив друзей, он удалился в соседнюю комнату, чтобы совершить там ритуальное омовение перед смертью, символизировавшее очищение тела от грехов земной жизни. После этого он велел позвать жену и сыновей, дал им наставления и велел возвращаться домой, чтобы они не присутствовали при его кончине и не испытывали лишних страданий. Вскоре в келью вошел тюремщик со скорбной чашей в руках. Сократ, мысленно совершив возлияние богам за удачное переселение души в иной мир, спокойно и легко выпил чашу с цикутой (болиголовом) до дна. Друзья заплакали, но философ попросил их успокоиться, напомнив, что умирать следует в благоговейном молчании. Он еще немного походил, а когда отяжелели ноги, лег на тюремный топчан и закутался. Тюремщик иногда подходил к нему, щупал ноги и спрашивал, чувствует ли он их. Аполлодор предложил Сократу надеть более подходящую к случаю дорогую одежду. «Как? – спросил философ. – Выходит, моя собственная одежда была достаточно хороша, чтобы в ней жить, но не годится, чтобы в ней умереть?» Затем сказал: «Критон, мы должны Асклепию петуха. Так отдайте же, не забудьте» [3]. Это были последние слова Сократа, который отошел в вечность таким, каким жил, – неустанным и неукротимым искателем истины. Изгнанные из отечества Незадолго до того, как афинские судьи выносили смертный приговор Сократу, в Древней Греции проходил другой процесс – над философом Анаксагором. В большом труде, посвященном его жизни и творчеству, исследователь И.Д. Рогожинский сразу же сообщает, что дошедшие до нас хронологические данные о философе очень скудны, к тому же неточны, а порой и вовсе противоречивы. К другим сведениям относятся полулегендарные и полуанекдотические сообщения о некоторых событиях и о словах, якобы сказанных Анаксагором по тому или иному поводу. Анаксагор был родом из небольшого торгового городка Клазомен. Все источники утверждают, что он получил большое наследство, но вскоре утратил его, так как ничем, кроме науки, не занимался. Еще в молодости будущий философ переехал в Афины, где и прожил бoльшую часть своей жизни. Имя Анаксагора в истории афинского государства V века до нашей эры оказалось неразрывно связанным с именем Перикла. Данные об их дружбе и о том влиянии, какое оказал молодой философ на лидера афинской демократии, подтверждаются многими свидетельствами. Достоверно известно, что он написал одно философское сочинение, хотя есть сведения, что у него были сочинения и по другим вопросам, например по применению законов перспективы к театральной живописи. [100 великих узников - i_003.jpg] _Греческий рельеф V в. до н. э._ Рассказы о суде над Анаксагором относятся к позднему времени и имеют большей частью легендарный характер, так как нет конкретных сведений ни о времени его проведения, ни о формулировке обвинения, ни о приговоре. Нет даже точных сведений о том, состоялся ли этот суд на самом деле или Анаксагор покинул Афины еще до процесса. Судя по тем отрывочным сведениям, которые все же дошли до нас, философ обвинялся в безбожии, но историки предполагают, что процесс над Анаксагором был только частью кампании против Перикла, которую вели политические противники последнего. О суде над философом сохранилось несколько версий, и одна из них сообщается Плутархом в биографии Перикла: «Перед началом Пелопоннесской войны прорицатель Диопиф внес в народное собрание законопроект, согласно которому государственными преступниками должны считаться лица, которые не признают установленной религии или распространяют учение о небесных явлениях. Законопроект этот был прямо направлен против Анаксагора, астрономические взгляды которого не соответствовали общепринятым представлениям. И Перикл, опасаясь за судьбу философа, уговорил его покинуть Афины, не дожидаясь суда». По версии Сотиона, александрийского философа и историка II века до нашей эры, дело все же дошло до суда. Философа обвинили в безбожии, так как он вопреки утверждениям жрецов, что Солнце – это бог Гелиос, пересекающий небесный свод на золотой колеснице, осмелился утверждать совсем другое: «Солнце – не что иное, как сгусток огня, оторвавшийся от Земли силой вращения!» Жрецы требовали сурово наказать вольнодумца за столь предерзкие суждения. В защиту Анаксагора выступил Перикл, который добился, чтобы философа присудили лишь к штрафу в пять талантов и к изгнанию из Афин. вернуться 3 Приносить в жертву петуха богу врачевания Асклепию обычно полагалось в знак исцеления. Сократ же в этом случае имел в виду выздоровление своей души и освобождение ее от бренного тела. Версия Сатира, биографа III–II веков до нашей эры, известна лишь в изложении Диогена Лаэртского и резко отличается от версий Плутарха и Сотиона. Согласно Сатиру, «обвинение против Анаксагора возбудил Фукидид – политический противник Перикла, причем философ обвинялся не только в безбожии, но и в сочувствии персам. В результате Анаксагор был заочно приговорен к смертной казни». Однако И.Д. Рогожинский в своем исследовании указывает, что версия Сатира содержит серьезные хронологические противоречия. Согласно ей, суд над Анаксагором переносится на более ранние времена, так как в 442 году до нашей эры сам Фукидид навсегда покинул Афины. Исходя из этого, некоторые исследователи считают, что Анаксагор дважды подвергался судебному преследованию: первый раз в 450-е годы до нашей эры, когда шла борьба между Периклом и аристократической партией, и во второй раз – перед началом Пелопоннесской войны. Диоген Лаэртский приводит еще и рассказ из «Жизнеописаний» Гермиппа, ученика знаменитого александрийского поэта и ученого III века до нашей эры Каллимаха. Гермипп сообщает, что Анаксагора заключили в темницу, чтобы потом предать смертной казни. «Тогда Перикл вышел к народу и спросил: “Может ли кто-нибудь упрекнуть в чем-либо его, Перикла?”. И афиняне сказали, что не могут. На это Перикл сказал им: “А ведь я – ученик его. Итак, не верьте клевете и не предавайте смерти этого человека, но послушайте меня и отпустите его”. Афиняне так и сделали, однако Анаксагор не мог перенести позора и покончил жизнь самоубийством». Пятая версия о суде над Анаксагором идет от Иеронима Родосского – перипатетика III века до нашей эры. Согласно ей, Перикл привел философа в суд расслабленным и истощенным болезнью, так что судьи оправдали его более из сострадания, чем на основании судебного разбирательства. Так это было или иначе, но философ вынужден был покинуть Афины. Анаксагор поселился в Лампсаке – довольно большом торговом центре на малоазийском берегу Геллеспонта, где пользовался почетом и уважением. Когда правители города спросили философа о его последнем желании, тот попросил, чтобы в месяц его кончины устраивались детские игры. Так и было сделано, а еще в честь Анаксагора был воздвигнут алтарь, и память о философе чтилась еще целое столетие после его смерти. Современником Анаксагора был самый известный древнегреческий софист Протагор. Век софистов был временем расцвета личного самосознания древних греков, выросших под впечатлением персидских войн, после чего великий идеал свободы уже никогда не терял для них своего обаяния. По одним сведениям, Протагор, родившийся в городе Абдеры, сначала был носильщиком. Однажды философ Демокрит, тоже уроженец этого города, увидел, как тот ловко связывает дрова, чтобы их удобнее было нести, и удивился сообразительности Протагора. Он счел его достойным заниматься философией и принял в число своих учеников [4]. Достоверно неизвестно, у кого Протагор учился философии, однако он был весьма красноречив и, увлекаемый славой, отправился в путешествие по Греции. В 451 году до нашей эры он пришел в Афины, где хотел посвятить себя философии и риторике. Обладая выдающимися способностями, Протагор в течение 40 лет преподавал философию и красноречие и стал известен по всей Греции. Он тоже завоевал уважение Перикла и даже чуть было не сделался его домашним человеком. Со своими учениками он штудировал древних поэтов, изучал мифы и предания, но от его собственных сочинений до нас дошло всего восемь отрывков, которые по большей части состоят из коротких фраз. Это, естественно, затрудняет восстановление целостности учения Протагора не только в полном объеме, но и по отдельным вопросам. Протагор был первым в Греции философом, который стал учить за плату, из-за этого он даже вел судебный процесс с одним из своих учеников. Богатый юноша Эватл хотел научиться судебному красноречию и заплатил Протагору столько, сколько тот потребовал. Половину денег он отдал сразу же, а вторую часть договорился отдать в тот день, когда блестяще выиграет свое первое дело. Эватл долго был спутником и слушателем Протагора, многому у него научился, но к самостоятельному делу все не приступал. Казалось, что он совсем не собирается платить вторую часть оговоренной суммы, и тогда Протагор затеял тяжбу. Когда они пришли к судьям, философ так начал свою речь: «Объясни мне, глупый юноша, который из двух способов приведет к тому, чтобы ты удовлетворил мой иск. Решение суда будет или “против” тебя, или “за” тебя. Если “против”, то плата должна следовать мне по существу дела, так как я окажусь победителем. Если “за”, то плата должна мне следовать по условию, так как ты победишь (в своем деле. – _Н. И_.). Объясни же и ты мне, мудрейший учитель, какой из двух способов приведет к тому, что я не удовлетворю твоего иска… Если судьи выскажутся “за” меня, ты ничего не получишь по решению, ибо я окажусь победителем; если же “против” меня, ты ничего не получишь по условию, так как я не выйду победителем». Судьи решили, что слова обоих малопонятны и сомнительны и, чтобы не высказаться в ту или другую сторону, решили затянуть дело. Этот процесс в науке тоже считается вымыслом, но он является прекрасным образцом греческой софистики. Под конец жизни счастье изменило Протагору, когда один из учеников обвинил его в вольнодумстве. Поводом послужила «Книга о богах», в начале которой философ написал: «Относительно богов я не могу знать – есть они или их нет. Многое препятствует этому – неясность предмета и краткость человеческой жизни». От таких слов жрецы пришли в негодование, и Протагору тоже пришлось спасаться от преследований. Не надеясь на оправдание, в 411 году до нашей эры 70-летний философ отправился на корабле в Сицилию, а в это время на одной из афинских площадей жгли его книги. По пути во время бури философ погиб… Трудная судьба выпала и на долю древнегреческого поэта и философа Ксенофана Колофонского, который учил о единстве, вечности и неизменяемости сущего. Странствующий певец, он с кифарой бродил по городам Древней Эллады и пел о том, что не боги создали людей по своему подобию, а люди создали богов по своему образу. Он говорил: «Не от начала все открыли боги бессмертные, но постепенно, ища, люди находят лучшее». Ксенофана тоже изгнали из родного города, и он вынужден был всю жизнь скитаться по греческой земле, нигде подолгу не задерживаясь, чтобы избежать расправы за свои богохульные мысли. «Последний римлянин» Боэций В наше время, наверное, лишь специалисты знают имя Боэция – философа, авторитет которого в период раннего Средневековья уступал разве что лишь авторитету Блаженного Августина. Аниций Манлий Северин Торквай Боэций (таково его полное имя) родился в Риме около 480 года, в семье родовитого римского сенатора. Мальчик рано лишился отца, и его взял на воспитание Квинт Аврелий Меммий Симмах – глава Сената и префект Рима, один из самых образованных людей своего времени, оказавший на юного Боэция значительное влияние. [100 великих узников - i_004.jpg] _Философ с учениками. Рельеф. Поздний Рим_ В 510 году Боэция отправили консулом в Рим, а в 522 году король Теодорих назначил его наставником должностей – фактически первым министром в правительстве. Однако современники знали и почитали Боэция не только как выдающегося государственного деятеля, еще больше восхищались они его образованностью и философскими трактатами. Он был знаком с трудами греческих и латинских авторов, а также с сочинениями античных римских писателей и поэтов, математиков и ученых. И не только знал эти сочинения, но, прекрасно владея греческим языком, сделал классические переводы их. Писатель, теолог и историк Кассиодор, современник Боэция, говорил: «Благодаря твоим переводам, италийцы читают музыканта Пифагора и астронома Птолемея, сыны Авзания внимают знатоку арифметики Никомаху и геометру Евклиду, теолог Платон и логик Аристотель спорят на языках Квирина, и механика Архимеда ты вернул сицилийцам в обличии римлянина. Какие бы науки и искусства ни создала силами своих мужей красноречивая Греция, все их от тебя одного Рим принял на родном своем наречии». вернуться 4 В науке эта история считается вымыслом, так как семья Протагора была достаточно богата; к тому же Демокрит был на 20 лет моложе Протагора. Средневековая философия обязана Боэцию детально разработанной терминологией, причем принесенной не только из произведений Аристотеля и Цицерона, но и оригинальной: «вид», «универсалии», «разделение» и другие понятия впервые встречаются именно у него. Боэций предложил также разграничить сферы разума и веры (философии и теологии), которые отличаются друг от друга не только предметом изучения, но и способом мышления. Он считал, что истины веры должны быть подкреплены доказательствами разума, и сформулировал эту идею в своем трактате «О троичности». Прославился Боэций и как поэт, и как прекрасный стилист, и даже как механик-изобретатель. Казалось, не было таких даров, которыми бы судьба не наградила Боэция. Но люди удачливые, особенно если они талантливы, всегда имеют завистников и недоброжелателей. Те, воспользовавшись напряженностью отношений между Равенной [5] и Константинополем, сочинили политический донос, и в один момент судьба устремила на Боэция свой «леденящий взор». В 594 году прославленный философ был обвинен Сенатом в государственной измене. Причиной для привлечения Боэция к суду стали подозрительные для варваров контакты с Византией – если и не его самого, то близких к нему людей. Сейчас уже трудно с достоверностью говорить о «заговоре сенаторов», так как сохранилось очень мало исторических данных по этому вопросу. Но тогда Боэций с горечью узнал, сколь ненадежными могут быть вчерашние сторонники. От королевского рефендария Киприана поступил донос о тайных письмах, которые якобы отправил императору Восточной Римской империи Юстиниану близкий Боэцию сенатор Альбин. За доносом последовал суд «священного консистория», который состоялся не в Равенне, а в Вероне, куда и поспешил Боэций. Полагаясь на свой авторитет, ученый встал на защиту друга и выступил с заявлением, что донос ложен; а если Альбин виновен, то и он тоже может быть обвинен. Однако выступление Боэция только подтвердило подозрения Теодориха в измене подданных, и Киприан, «немного поколебавшись», распространил свое обвинение и на него, представив лжесвидетелей. Обоих обвинили в желании восстановить утраченное единство Римской империи и освободить ее от готов. Боэция обвинили еще в оскорблении святынь и даже в занятиях философией, которые и привели его к государственной измене. За философа ходатайствовал только один римлянин – его тесть Симмах, но другие сенаторы побоялись выступить против короля, поддержали выдвинутые против Боэция и Альбина обвинения, и тех взяли под стражу. Из Вероны философа отправили в заключение в город Тичин (современная Павия). Несколько месяцев перед казнью Боэций провел в крепости Кальвенцано, где и написал свое знаменитое сочинение «Об утешении философией». Высшую истину Боэций ищет за пределами земного существования – в сфере совершенного бытия, от которого все сущее находится в прямой зависимости и которое в то же время является высшим и абсолютным благом. Основная тема сочинения – вечное противоборство и неразрывность судьбы и мудрости, тайну которых пытались постичь многие ученые в разные исторические эпохи. В блеске своей земной славы Боэций слыл образованнейшим и умнейшим человеком, перед лицом смерти он показал себя мудрецом. В величайших страданиях он не стал взывать о пощаде ни к земному правителю Теодориху, ни к Царю небесному – Иисусу Христу, о котором он даже не упоминает в своем сочинении, как не ссылается и на Священное Писание. Это было необычно, так как христианство уже два века являлось господствующей религией. Утешительницей Боэция становится Философия, которая заново проводит узника по лабиринтам его судьбы, сопрягая ее с судьбой мира и вечностью. В своей темнице он вел с Философией долгие беседы о переменчивости земного счастья, и суть вопросов, которые Боэций ставит перед ней, сводится к следующему: если Бог существует, то как могло случиться, что, всегда живя честно и праведно, неизменно служа добру и противодействуя злу, он, Боэций, не только не был вознагражден, но даже наказан и осужден на смерть? Почему Бог не только допускает зло, но и позволяет ему торжествовать над добром? Почему в этом мире чаще преуспевают злодеи, а не добродетельные люди? Почему преступники могут надеяться на безнаказанность, а праведники лишены всякой защиты? И Философия утешала Боэция: «Злодей, незаконно освобожденный от наказания, много злополучнее тех, которые испили из чаши лишения за правду». Размышляя о единственно прочном благе, Боэций находит его в чистоте совести, и потому из тюремной темницы прозвучал его уверенный голос: нет, злу никогда не одолеть добра, ибо зло по своей сути бессильно. Мир благ по своей природе, в нем нет места злу, а то, что человеку представляется злом и несправедливостью, таковым на самом деле не является. Да, Фортуна превратна и обманчива, но она не имеет никакого отношения к подлинному человеческому счастью. Порочные и злые люди никогда не достигнут блага, ибо стремятся только к собственной выгоде, в то время как благо достигается на пути добродетели. Однако сквозь строй философских рассуждений в трактате то и дело прорывается человеческая боль, и Боэций не скрывает, что есть мгновения и часы страданий, когда даже мудрость не утешает. Но узник преодолевает все сомнения, ибо убежден, что мудрец не может быть несчастным, потому что цель мудрости – истинное блаженство. Постоянно пребывать в печали может только неразумный и ленивый душой человек, а мудрец сможет преодолеть все несчастья, не уклоняясь от ударов Судьбы. Чтобы преодолеть их, человеку надо стать совершеннее, чем сама Судьба. Только тот, кто постоянно находится на вершине своей души, может стать действительно счастливым. Личная добродетель не зависит ни от заслуг, ни от почестей, ни от знатности предков, ни от богатства. Однако путь добра труден, он проходит через страдания и муки, соблазны и слабости собственной природы сбивают человека с этого пути, но все-таки это единственный путь, ведущий к счастью. И путь этот предначертан Тем, Кто в безраздельной вечности знает все, что было, есть и будет в этом мире… Вскоре после смерти философа неизвестный поэт начертал на его могиле: «Здесь покоится Боэций, толкователь и питомец Философии, стяжавший славу, достигшую звезд. Его превозносит Лациум, о нем скорбит побежденная Греция. Но не погиб ты от чудовищного злодеяния тирана. Твое тело покрыто землей, но имя переживет века». Апостольское служение солунских братьев Солунские братья Константин и Мефодий родились в благородной семье: их отец был благочестивый и знатный сановник, состоявший на службе у греческого императора. Братья получили прекрасное образование, и отец определил Мефодия на военную службу. Император, приметивший его ум и образование, вверил Мефодию высшую военную власть в той части Македонии, которая была населена славянами. Около 10 лет управлял Мефодий вверенной ему территорией, но на высоком посту увидел он «много смуты и преступлений в этой жизни», отказался от «воеводского сана» и ушел в монастырь Олимп, располагавшийся в области Вифиния. Здесь уже в то время жило много монахов, отличавшихся строгой подвижнической жизнью, Мефодий «постригся в черные ризы» и строго выполнял все монашеские уставы: молился и изучал закон Божий. Братья пользовались известностью как люди умные и образованные, а Константин за свою ученость был даже прозван философом. Он находился в тесных отношениях с Фотием (впоследствии патриархом Константинопольским), а это был человек, по уму и образованию превосходивший многих своих современников. Константин пользовался его уроками, знал язык славян, хазар и еврейский, было ему известно и самаритянское наречие. Он занимал важные посты в византийской государственной иерархии, ездил с ответственными миссиями к арабам, хазарам и западным славянам. Например, когда хазары, обитавшие между Волгой и Азовским морем, попросили византийского императора прислать им ученого богослова для разрешения теологических споров, Михаил III отправил к ним Константина, и тот успешно выполнил это поручение. А после завершения своей арабской миссии он приехал в монастырь к Мефодию. В науке существует мнение, что именно тогда в монастыре и были созданы славянская азбука и письменность для балканских славян, живших в пределах Византии. вернуться 5 Равенна была тогда столицей государства, которое в 493 г. создали на Апеннинском полуострове остготы. [100 великих узников - i_005.jpg] _Кирилл и Мефодий переводят книги на славянский язык. Радзивилловская летопись_ Весной 863 года по приглашению моравского князя Ростислава братья прибыли в Моравию, где их встретили с почетом и с особенной радостью, так как уже прошла молва, что для распространения Христова учения новые учители везут с собой изобретенные ими письмена, понятные народу. До этого немцы проповедовали по-латыни, византийские проповедники молились по-гречески, так что те и другие не были выслушиваемы моравами. Князь Ростислав понимал, что немецкие епископы, под предлогом распространения христианства, хотят подчинить его народ германцам. К этому прибавятся и сбор церковной десятины, и поборы в пользу Зальцбургского архиепископа. А он хотел к независимости политической, добытой в борьбе с королем Людовиком, присоединить и стремление моравов к церковной самостоятельности. И потому пришел к убеждению, что лишь учреждение в Моравии отдельной церковной митрополии, независимой от германской, может оградить его земли от чуждых притязаний. Но это могло случиться, если бы исходило от Рима, при условии непосредственного подчинения римскому папе, который и освятил славянское епископство в Моравии. Кирилл начал проповедовать в Моравии, а Мефодий перенес проповедь в более мирную и более доступную делу просвещения сторону – в Паннонию. Братья принялись за просвещение князей и всего народа моравского светом учения Христова, учили детей грамоте, устраивали богослужения на славянском языке, искореняли суеверия. «И рады были славяне, – пишет летописец, – слышаще величия Божия своим языком!» Но совсем не радовались тому немецкие епископы, которые давно уже трудились в Моравии и Паннонии, но мало преуспели в своей деятельности. Заботясь больше о своей выгоде, чем об истинном просвещении народа, они не приобрели над ним сильного влияния. Богослужение совершали на непонятном языке, Священное Писание не объясняли, требуя лишь внешнего исполнения обрядов, а не соблюдения Христовых заповедей. Поэтому неудивительно, что народ сразу же обратился к солунским братьям, которые наставляли его с любовью и мудростью, причем на его родном языке. Это возбудило зависть немецких епископов, которые стали всячески вредить Кириллу и Мефодию. Например, распространяли среди народа понятия, что слово Божие следует проповедовать только на еврейском, греческом и латинском языках, а поступающий иначе считается еретиком. На это братья отвечали им: «Не на всех ли равно падает дождь небесный? Не всех ли освещает солнце, не все ли мы дышим воздухом? Не всем ли людям Господь желает спасения, не для спасения ли всех пришел Он на землю? А потому не все ли люди должны славить и благодарить Его на их родном наречии? Так как же вам не стыдно признавать только три языка, а остальные народы заставлять быть немыми и глухими?» Нападки и жалобы немцев тем не менее доходили до римского папы Николая I, который пригласил славянских проповедников прибыть в Рим. Братья охотно согласились, и, взяв с собой часть мощей Святого Климента, которые они приобрели неподалеку от Севастополя во время хазарской миссии, отправились к апостольскому престолу. По дороге они проповедовали некоторым славянским племенам, а в Венеции выдержали сильный спор с представителями Рима о славянской церковной службе. Тем временем папа Николай I скончался, и его преемником стал папа Адриан II. Миролюбивый по природе, он очень обрадовался прибытию славянских проповедников и даже вышел встречать их за город – в сопровождении духовенства и множества народа. Он с благоговением принял мощи Святого Климента, а книги, переложенные на славянский язык, освятил и положил на престол во время богослужения как драгоценное приношение Богу. Папа Адриан II не поверил клевете, возведенной на Кирилла и Мефодия, наоборот, признал еретиками тех, кто утверждал, что Евангелия следует читать только на трех языках. Он рукоположил Мефодия и нескольких его учеников в священники и даже разрешил в трех римских церквах (Святого Петра, Святого Павла и Святого Апостола Андрея) совершить богослужение на славянском языке. Но Кирилл недолго радовался торжеству своего дела. Вскоре после прибытия в Рим он тяжело заболел и, почувствовав, что жить ему осталось недолго, принял схиму. Он не боялся умереть, его тревожила только мысль, чтобы после его смерти не остановилось начатое дело просвещения славян. Последние слова его к Мефодию были такими: «Брат мой возлюбленный! До сих пор мы были с тобой, как два вола, запряженные в один плуг. И вот я умираю и падаю на борозде, рано кончив день свой. Знаю, ты возлюбил уединение на горе Афон, но молю тебя: не покидай из любви к уединению начатого нами дела, ибо сим подвигом ты вернее приобретешь спасение». Кирилл умер на 42-м году жизни – 14 февраля 869 года. Мефодий исполнил волю брата и посвятил всю оставшуюся жизнь и все свои силы делу просвещения славян. Вернувшись епископом в славянские земли, он увидел в Паннонии еще больше вражды и зависти со стороны немецких епископов. Они клеветали на Мефодия и даже угрожали ему смертью. Германский император весьма неблагосклонно смотрел на распространение славянского языка в своих владениях, моравский князь Святополк тоже не благоволил к Мефодию, который обличал его за страсти и пороки. И напрасны были все усилия князя Коцела поддержать проповедника: в 870 году немецким епископам удалось похитить и переправить Мефодия в Баварию, где над ним состоялся суд. Борьба Мефодия с немецким духовенством отражена в легендах об этом суде над ним. Немецкие епископы увидели в священническом сане Мефодия ущемление своих прав и не дозволяли ему отправлять в тех землях свои епископские обязанности. «В нашем царстве учишь», – говорили они, на что он отвечал им: «Если бы я сознавал, что эти страны принадлежат вам, я удалился бы: но они принадлежат Святому Петру. Если же вы, вследствие честолюбия и других нечистых побуждений, будете препятствовать божественным постановлениям, то берегитесь, чтоб, желая пробить головой железную гору, не повредили бы себе мозга!» Такая речь Мефодия раздражила немецких епископов, и стали они грозить ему смертью. Он ответил: «Я говорю правду перед королями и не стыжусь; вы же можете делать со мною, что хотите: я не лучше тех, которые приняли мученический венец за слово правды». Спор продолжался долго, часто Мефодий заставлял своих врагов умолкать, но они все равно осудили его и заключили в темницу монастыря в Элвангене (по другим сведениям – в Рейхенау). Когда римский папа Иоанн VIII узнал, что епископ Мефодий содержится в заточении, он сильно разгневался и потребовал его освобождения. В 873 году он обратился к епископу Германариху с такими словами: «Мы уверены, что нужен целый источник слез, как показывает пророк Иеремия, чтобы оплакать твое безобразие. Действительно, чья еще жестокость, говоря не только о епископах, а о любом светском человеке, и даже тиране, или чья зверская свирепость может сравниться с твоей дерзостью, с твоим решением подвергнуть нашего брата и соепископа Мефодия к заключению. Как посмел ты столь сурово и бесчеловечно наказать его, заставить стоять продолжительное время под открытым небом в зимнюю стужу и под дождем; как посмел ты отстранить его от вверенного ему руководства церковью и как пришла тебе безумная мысль привести его на епископский собор и бить его конским бичом». Возвращение Мефодия вызвало новое сопротивление со стороны немецкого духовенства, и оно еще не раз строило против него козни. Но он прибыл в Моравию в благоприятный для славянского просвещения момент: пытаясь освободиться от немецкого господства, герцог Святополк решился выгнать из страны немецкое духовенство, и потому Мефодий был встречен с радостью. В клетке без прутьев В IX–X веках одно из первых мест на Востоке занимало государство Саманидов. Правители этой династии расширили его путем завоеваний, заботясь в первую очередь о создании хорошей оросительной системы и безопасности торговых путей. В период их правления строились мосты и караван-сараи, успешно развивались торговля, земледелие и ремесла; саманидские купцы доходили до приморского побережья Китая, бывали в России и на южном побережье Балтийского моря. Даже на берегах Рейна охотно рассчитывались саманидскими монетами, потому что они чеканились из хорошего серебра и были достаточно тяжелы. Значительный хозяйственно-экономический подъем и укрепление феодальных отношений обусловили развитие в государстве Саманидов культуры и науки – математики, механики, астрономии, геологии, химии, физики, ботаники и зоологии, а также архитектуры и картографии. Развивались и общественные науки – философия, история, эстетика, психология, педагогика. В ту эпоху из образованных кругов феодального общества Средней Азии и Ирана вышли многие выдающиеся личности, возвысившиеся силой своего гения, и в их числе аль-Бируни, обладавший разносторонними знаниями и дарованиями. Он был величайшим ученым своего времени – астрономом, минералогом, географом, историком. В решении ряда научных проблем аль-Бируни намного опередил свое время, например, признавал основательность взглядов индийских астрономов о движении Земли вокруг Солнца и творчески развивал их. Он вычислил радиус Земли, с удивительной для своего времени точностью определил удельный вес многих металлов и минералов, высказывался о притяжении предметов к центру Земли, правильно предположил, что долина реки Инд в прошлом была морским дном и т. д. [100 великих узников - i_006.jpg] _Ученый с учениками. Восточная миниатюра_ В конце Х века пало государство Саманидов. Его столица Бухара была захвачена могущественным султаном Махмудом Газневи. Это был человек жестокий и твердый, принадлежавший к ортодоксальному мусульманскому толку; кроме того, он был хитер, честолюбив и напорист. Все силы своего ума Махмуд Газневи направил на то, чтобы стать самым богатым, самым могущественным государем на земле. О его столице Газни [6] вскоре стали говорить как о втором Багдаде – так богата была резиденция султана Махмуда. Султан Махмуд был не только воином. Он был достаточно образованным человеком, владел не только языком дари, на котором изредка сочинял стихи, но и арабским. В часы досуга султан составлял большой комментарий к Корану; он первым на исламском Востоке построил и открыл государственное медресе, где было собрано большое количество ценных рукописей. Махмуд Газневи хотел быть и покровителем искусств и наук, хотя порой походя рубил головы ученым, осмеливавшимся делать научные выводы, не согласовав их с его мнением. Так, султан чуть было не бросил под ноги своих боевых слонов поэта Фирдоуси, сочтя его поведение дерзостью. Около 1010 года Мамун ибн-Мамун, правитель Хорезма, призвал к себе аль-Бируни и сделал его своим первым советником. К этим же годам относится и создание знаменитой «Академии Мамуна», где вокруг аль-Бируни собрался блестящий круг ученых, приглашенных хорезмшахом из разных стран. Могущественный правитель Газни давно уже приглядывался к богатым территориям северного соседа, да и хорезмийских ученых – аль-Бируни, Ибн Сину, Абу-Сахля, Масихи и прочих – хотел прибрать к рукам. Пусть украшают своим присутствием его трон! Пусть работают во славу газнийского владыки! И вскоре Махмуд Газневи со своим верным визирем начали плести паутину интриг. В ход пошли дипломатические тонкости и посулы, подарки и подкупы; султан даже выдал замуж за хорезмшаха свою младшую сестру, рассчитывая, что родственник будет сговорчивее. Но Хорезм оставался неприступным, однако султан Махмуд был настойчив, все упорнее оплетал он непокорную страну своей паутиной. Нажим султана вскоре сделался так силен, что даже обособленность Хорезма, высившегося тихим островком среди бушующей и воинственной Средней Азии, не могла спасти его. Однако ученые не польстились на обещания султана и под тем или иным предлогом отказывались от его милостей. Это стало раздражать султана Махмуда, и он потребовал, чтобы хорезмшах прислал ему ученых из Ургенча, дабы он «тоже имел честь воспользоваться их беседой». Но реальную пользу от поэтов правитель Газни видел только тогда, когда они воспевали его подвиги; ученых признавал, если они служили этой же цели… Аль-Бируни не захотел оставить своего правителя в беде, но хорезмшах Мамун вскоре погиб, и султан Махмуд двинул свое огромное войско на Хорезм. Богатая событиями жизнь аль-Бируни впоследствии поражала своей необычностью и давала повод к возникновению многочисленных легенд, например, об обстоятельствах его переезда в Газни. Добровольно ли он отправился в столицу султана Махмуда в поисках хорошего заработка или насильственно был уведен туда под стражей и в кандалах, как опасный преступник? Большинство исследователей склоняется ко второй версии: когда в 1017 году столица хорезмийского княжества была разрушена, великий ученый попал в плен и «в качестве пленника-заложника он вместе с другими видными хорезмийцами был отведен в Газну» и был даже там посажен в тюрьму. Индийский востоковед С. Барани считает, что в Джайпуре великий аль-Бируни находился в качестве узника – под стражей. А.М. Беленицкий отмечает следующее: «Одно время жизнь Бируни висела на волоске. Вероятно, то обстоятельство, что он был автором сочинения по истории карматства, послужило предлогом для обвинения его в неверии и принадлежности этому движению. Махмудом был отдан приказ о казни Бируни и другого близкого к нему ученого из Хорезма – Абд ас-Самада Ауваля. Лишь благодаря заступничеству визиря… жизнь Бируни была спасена. Абд ас-Самад же был казнен». П.Г. Булгаков, исследователь жизни и творчества аль-Бируни, считает, что если эти сведения и не отражают реальных фактов, то все равно имеют косвенные фольклорные свидетельства о недружелюбном отношении к ученому в Газни. Сам аль-Бируни нигде не сообщает об обстоятельствах перемены своего местожительства, но анализ его трудов говорит о подневольном переезде. Правда, некоторые ученые считают, что и в этом случае не надо сгущать краски о кандалах, вооруженной страже, тюрьме и т. д. В Газни султан поселил знаменитого ученого в одном из дальних закоулков дворцовой крепости – на положении почти пленника, положив ему скудное жалованье и поставив такое условие: «Если хочешь, чтобы при мне счастье твое было с тобой, то говори не о своей науке, а говори то, что соответствует моему желанию». Невыполнение этого условия могло стоить ученому жизни, и некоторое время аль-Бируни жил относительно мирно с султаном Махмудом. Но скрытые, а порой и открытые столкновения между ними продолжались почти все время. Например, однажды аль-Бируни заступился за купцов из далеких северных земель, которых султан Махмуд обвинил во лжи, когда те рассказали ему о полярной ночи и северном сиянии. Неприязненно встретили прославленного ученого и придворные звездочеты, а осведомители сообщали султану о каждом его шаге, каждом произнесенном слове. В Газни ученый вел замкнутый образ жизни, и только работа оставалась его единственной радостью. Хотя в своем знаменитом труде «Описание Индии» аль-Бируни с горечью отмечал, что его «время не благоприятствует науке», в Газни он написал задуманную еще в прошлые годы «Историю Хорезма», дошедшую до нас лишь в отрывках, закончил «Тахдид» – работу по геодезии, обширный труд «Обучение началам искусства астрологии». Однако, вопреки названию, астрологии здесь уделено совсем немного места: ученый не верил астрологическим исчислениям и только по обязанности составлял гороскопы для султана Махмуда и его приближенных. Вскоре аль-Бируни переключил свое внимание на Индию. Ученому было уже около 50 лет, когда он засел за изучение санскрита и вскоре настолько преуспел в этом, что переводил с него на арабский и с арабского на санскрит. Но вопреки всем традициям восточных дворов свой труд «Описание Индии» аль-Бируни не посвятил султану Газни, он даже не именует его в тексте пышными хвалебными титулами. Более того, ученый резко критикует индийскую политику султана, который «полностью разрушил процветание страны и совершил столь удивительные подвиги, что индусы превратились в атомы праха, разлетевшиеся по всем направлениям». Наряду с подлинными поэтами и учеными, при дворе султана подвизалось и немало хитрых невежд и бездарей, стремившихся клеветой и лестью пробиться «поближе к свету». Аль-Бируни отмечал, что многие готовы были на любую подлость ради карьеры и злата, и потому при дворе султана царила тяжелая атмосфера интриг и доносов. Почти все сочинения аль-Бируни газнийского периода проникнуты жалобами или на неуважение к науке, или на собственную судьбу. Все время ученый находился под надзором не доверявшего ему султана Махмуда, должен был постоянно быть при нем, сопровождать его во всех походах. Но, невзирая на трудности и даже опасность своего положения в Газни, ученый при каждом удобном случае вступал с придворными в жаркие споры, которые обычно оканчивались посрамлением его противников. «Однажды сам султан Махмуд вздумал испытать его знания и дал ему однажды аудиенцию в большом зале своего дворца, в котором было четверо дверей. И повелел ему угадать, через которую из них он выйдет. Аль-Бируни тотчас попросил бумаги и чернил, и, написав записочку, в которой содержался его ответ, спрятал ее под подушку, на которой сидел султан. Тот приказал разломать часть стены в зале и вышел в этот пролом. Вынув же из-под подушки записку аль-Бируни, нашел в ней, что султан должен выйти из залы через пролом. вернуться 6 Город Газна (Газни) ныне входит в состав Афганистана, а в описываемое время он был столицей огромного государства, раскинувшегося от северных границ Индии до южных берегов Хазарского моря. Махмуд приказал немедленно выбросить ученого в окно, но аль-Бируни еще заранее велел приготовить под окном скат, по которому и скатился без всякого вреда для себя». Султан хотел посрамить ученого, но оказался сам посрамленным; этого он простить не мог и приказал посадить аль-Бируни в заточение. Начальник крепости отнесся к своему знаменитому узнику доброжелательно: он поместил его в чистую комнату, посылал вкусную еду, а через несколько дней аль-Бируни получил подарки – большую глиняную флягу с редким вином и мешочек с сахаром. Дни слагались в недели, недели – в месяцы… Полгода протомился аль-Бируни в заточении, и все это время его верный слуга Майменди искал случая, чтобы напомнить султану о хозяине. Однажды после удачной охоты он стал просить за аль-Бируни, и султан Махмуд согласился выпустить ученого. Даже пожаловал ему коня, 1000 динаров и молодую невольницу, но аль-Бируни просил только разрешения вернуться к своим занятиям. Но «все кончается по истечении своего срока» – гласит восточная мудрость. В 1030 году настал день кончины султана Махмуда, и аль-Бируни обрел свободу. «Князь ученых» ибн Сина В эпоху раннего Средневековья не было ученых – специалистов только в одной области науки. Поскольку круг знаний по естествознанию был тогда ограничен и изучались такие науки только в связи с философией, то от ученых требовались познания во всех областях наук. Ибн Сина тоже был ученым-энциклопедистом. Трудно назвать область знаний, которая бы не была освещена блеском его таланта: он изучал движение тел, свойство инерции, состав и строение органических соединений и минералов… Он стремился проникнуть в тайну происхождения живых существ, наблюдал звезды с помощью приборов, которые сделал сам… [100 великих узников - i_007.png] _Ибн Сина. Средневековая гравюра_ Еще в юношеские годы Ибн Сина прославился как врачеватель, и в 17 лет его пригласили лечить самого саманидского правителя. Он успешно справился с возложенной на него задачей, вылечив эмира от считавшейся неизлечимой болезни, и в награду получил доступ в царскую библиотеку, в которой имелись уникальные трактаты по многим отраслям знаний. К 18-ти годам Ибн Сина предстал перед современниками уже широко образованным человеком. К этому же времени относятся и его первые труды, среди которых – большой философский трактат «Книга знаний», посвященный вопросам логики, физики, метафизики, математике, астрономии и музыке… В конце Х века государство Саманидов пало под ударами войск Махмуда Газневи. Султан Махмуд установил такой режим правления, что исключалась даже возможность свободного творчества. Он насаждал арабский язык, язык фарси изгнал из всех государственных учреждений, и потому любовь Ибн Сины к родному языку воспринималась как вызов. Первое время он вынужден был в поисках работы переезжать из одного города в другой, от одного эмира – к другому. В 21 год Ибн Сина оказывается в Ургенче – столице Хорезма, где во главе «Академии Мамуна» стоял великий аль-Бируни. Авиценну (так в Европе называли Ибн Сину) в Хорезме приняли хорошо, назначили ему жалованье как мусульманскому законоведу, здесь ученый наконец-то обрел друзей и единомышленников, но его многообразная и плодотворная работа в Академии вскоре была прервана, так как Махмуд Газневи потребовал, чтобы все ученые прибыли к его двору. Авиценна не захотел отправиться в Газни и, переодевшись дервишем, вместе со своим другом Масихой ночью бежал из Ургенча. Позже Ибн Сина перебрался в Рей, но к городу приближались войска Махмуда Газневи, и ученый уехал в Хамадан, где эмир Шамса ад-Давла назначил его визирем. Но Авиценна был противником тюркских наемников, и когда те подняли против правителя Хамадана мятеж, то его обвинили в задержке выплаты жалованья. Бунтовщики ворвались в дом Ибн Сины, разграбили имущество ученого, а его самого схватили и бросили в темницу. Они даже потребовали, чтобы правитель казнил Ибн Сину, но тот на казнь не согласился, а для успокоения мятежников отстранил ученого от должности. После этого Ибн Сина в течение сорока дней скрывался в доме одного местного жителя, однако через некоторое время заболевший эмир вновь вызвал его к себе. Ибн Сина излечил эмира, после чего был восстановлен в должности. Народ любил ученого, и маленькую площадь перед домом Ибн Сины всегда заполняли люди, среди которых были богатые и знатные. Однако больше было больных, жаждущих исцеления от чудодейственных рук знаменитого врача. Много было бедных крестьян, ремесленников и торговцев, которые приносили с собой жалобы на сборщиков податей и других мелких чиновников. Вместе с учениками Ибн Сина обходил больных, назначал им лечение, а затем ехал на заседания дивана. Иссохшие люди в лохмотьях целовали перед ним землю и долго бежали следом. Ученый, как мог, восстанавливал справедливость, но с каждым днем убеждался, что сделать он может не очень-то много. Для больных и голодных повар Ибн Сины готовил в огромном котле еду, и когда после полуденного намаза ученый возвращался домой, начинался общий обед. Если простой народ любил ученого, то правителям он часто был неугоден. После смерти эмира Шамса ад-Давла, в правление его сына, враждебно относившегося к ученому, Ибн Сине вновь пришлось скрываться в доме знакомого, где он закончил несколько основных разделов своей «Книги исцеления». Когда Ибн Сина работал над своим трудом, правитель Хамадана заподозрил его в сношениях с правителем Исфахана и приказал посадить ученого в крепость Фарджан, которая была возведена на высокой скале неподалеку от Хамадана для защиты подступов к столице. Высокие толстые стены с бойницами, тяжелые подъемные ворота на ржавых скрипучих цепях, служившие одновременно и мостом… Несколько построек за этими стенами – дом коменданта, казарма для немногочисленного гарнизона и тюрьма, в которой много лет томился старый, помешавшийся в уме человек, вина которого давно была забыта. Едва Ибн Сина вошел в предоставленное ему помещение, как в голове его начали складываться горькие строки: Вхождение мое в эту крепость явно, как ты сам видишь, Но совершенно сомнительно дело моего выхода из нее. Кто знает, не суждена ли и ему участь несчастного старика, который потерял в тюрьме не только молодость и память, но и рассудок! В крепости Ибн Сина пробыл более четырех месяцев. Однако он не позволял себе долго задумываться над своей печальной судьбой. Целыми днями он писал, поднимаясь с рассветом, и только вечером, когда спускалась прохлада, выходил на крепостную стену и смотрел на звезды. Комендант крепости, старый и спокойный человек, полагал, что по звездам узник пытается определить день своего освобождения. Он был глух, и глухота его все усиливалась. На третий день заключения Ибн Сина осмотрел его уши, промыл их и вытащил серные пробки, после чего старик стал различать привычные звуки. В благодарность за исцеление он приказал освободить ученого от цепей, даже принес узнику бумагу из собственной канцелярии, чернильницу и тростниковое перо, и в заключении Ибн Сина написал «Книгу о правильном пути», переделал «Книгу о коликах»… Хайи ибн-Якзан – так звали коменданта крепости, и его имя переводится как «Живой, сын Бодрствующего». Он, много повидавший и испытавший в жизни, был простым неграмотным воином, но в разговорах с ним Ибн Сина и сам обретал то спокойствие, каким веяло от старика. Тот был бесхитростен и словоохотлив, страдал бессонницей и был рад, что нашелся человек, с которым за разговорами можно провести хоть часть ночи. Все виденное и пережитое старик рассказывал с такими точными подробностями, что Ибн Сине захотелось записать все его рассказы. Но, поразмыслив, он отобрал лишь главное из них, и так в уме его сложилась философская повесть «Живой, сын Бодрствующего» [7]. вернуться 7 Герой повести встречается с простым и добрым, вечно бодрствующим стариком, и тот рассказывает ему о своей жизни, странствиях и о том, как ему удалось познать окружающий мир. Добрая душа старика проникает всюду – опускается в ад и поднимается до горних высот. Книгой этой будут потом зачитываться многие люди, а литературоведы считают, что и Данте творил свою «Божественную комедию» под влиянием произведения Ибн Сины. День за днем проходили недели и месяцы, но ни один звук внешнего мира не долетал до узника. Однако нет покоя в маленьких феодальных владениях, нет прочности в тронах их правителей! Как-то утром комендант сообщил ученому, что, видимо, где-то поблизости началась война. Ночью хамаданские солдаты разбили лагерь у подножия крепости, а на рассвете двинулись дальше – в сторону Исфахана. Не прошло и недели, и крепость Фарджан стала приютом для самых знатных людей Хамадана. Исфаханский правитель Ала уд-Давла в несколько дней выиграл войну, вошел в Хамадан, и бежавшая оттуда знать укрылась в крепости. Так правители страны и заключенный ими узник оказались в равном положении. После освобождения Ибн Сина еще некоторое время прожил в Хамадане, а потом в рубище дервиша перебрался в Исфахан, правитель которого встретил знаменитого ученого очень радушно и даже приказал каждую пятницу, по вечерам, устраивать собрания с участием местных ученых. Однако и здесь Ибн Сина не чувствовал себя в безопасности. В 1029 году город был взят войсками сына Махмуда Газневи. В пылу сражений пострадало имущество ученого и погибло его философское 20-томное сочинение «Книга справедливости». Ибн Сина сочинял свои труды не в кабинетной тиши, не в условиях обеспеченной и спокойной жизни, а в бесконечных скитаниях, тревогах и смуте феодальных междоусобиц. Он испытал все крайности переменчивой судьбы: был видным государственным деятелем и советником крупнейших правителей, а порой кормился только врачеванием… Преследуемый до конца жизни врагами и завистниками, Ибн Сина то пешком, то верхом скитался по различным городам Средней Азии и Ирака. Он не знал ни покоя, ни семьи, и с подорванным здоровьем нашел смерть в пути – в возрасте 57 лет. Мануха – царь монов В 1057 году при дворе Анируды – правителя Паганского царства – появился буддийский монах по имени Шин Арахан из царства монов, который и склонил царя к переходу в буддизм толка Теравада – так называемый чистый буддизм. До этого в Паганском царстве процветали ари – проповедники жестокого культа, которые, как повествуют бирманские хроники, угнетали народ, пьянствовали и развратничали. Склоненный к чистому буддизму, царь Анируда «исполнился благочестия и мудрости, отверг ересь ари и последовал по стопам Шин Арахана». Он решил призвать из Татона (царства монов) и других монахов, с помощью которых и изгнал нечестивых ари из своего государства. А потом Анируда по совету все того же Шин Арахана обратился к Манухе – царю Татона – с просьбой передать ему часть имевшихся у него священных буддийских текстов. Царь монов отказал Анируде, причем сделал это в очень резкой и грубой форме. И тогда оскорбленный правитель Паганского царства собрал огромную армию и отправился в поход против царя монов. Со своими славными воинами он захватил Татон, покорил другие города монов, обратил часть покоренного населения в рабов, взял в плен царя Мануху и вернулся в Паган. С собой Анируда привел также несколько тысяч пленных и богатые трофеи: в их числе были 23 слона, которые несли на своих бивнях драгоценные рукописи. Так повествует бирманская «Большая великая государева хроника Стеклянного дворца», хотя современные ученые считают, что версии рассказанных в ней событий не всегда соответствуют действительности. Например, другие хроники рассказывают, что перед Анирудой стояла задача захватить важнейшие торговые пути – реку Иравади и южное побережье Бирмы, где тогда соперничали города Татон и Пегу. Таким образом, в поход правитель Паганского царства отправился не за рукописями, а захватить их ему помог случай. [100 великих узников - i_008.jpg] _Храмовый комплекс Пьятонзу в Пагане_ Захват Татона и покорение монских южных городов позволили Анируде начать в своем царстве широкое строительство. Со всех концов государства он привез в Паган искусных мастеров – строителей, художников и ученых, которые работали над тем, чтобы его столица красотой превзошла все другие города. В царствование Анируды были написаны первые фрески, появляется бирманская письменность, складывается единый бирманский язык и зарождается национальная литература. Искусные мастера сооружают первые пагоды, остатки которых и по сей день поражают воображение всех, кто их видел. После правления Анируды каждый новый царь старался возвеличить свое имя и строил большой храм и несколько малых. От царей старались не отставать вельможи, министры, полководцы и просто богатые люди, и со временем Паган стал одним из крупнейших культурных центров Азии. По берегам реки Иравади раскинулось множество пагод, считается, что в городе их было 5000. Тридцать километров пагод! Бирманцы утверждают, что некогда их было 30 000, но климат, землетрясения и частые набеги иноземцев разрушили многие из них. Наиболее известными из культовых сооружений Пагана являются пагода Швезигон и храм Ананда, возведенный в конце XI века. А на другом конце города стоит храм Манухи. Захваченному в плен царю монов Анируда оставил его придворных и часть сокровищ, и Мануха стал хоть почетным, но все-таки узником, лишенным трона, родины, свободы и будущего. Хроники повествуют, что плененный царь монов продал свой царский рубин и на вырученные деньги построил храм. И другого такого храма в Пагане нет! Здание храма Манухи лишено каких-либо украшений, да строитель и не задавался целью сделать его красивым. Оно представляет собой три куба: побольше – в центре, поменьше – с боков. Когда входишь в него через небольшую дверь, ожидаешь оказаться в квадратном помещении, соответствующем очертанию его стен. Но вашим глазам предстает зрелище необыкновенное, почти невероятное… Зал храма действительно квадратный, но все его пространство занимает статуя сидящего Будды: голова его упирается в потолок, локти и колени – в стены… Десятиметровому широкоплечему Будде очень тесно в этом зале, его давят стены, и кажется, он вот-вот не выдержит и, чуть двинув плечами, разрушит свою страшную тюрьму. Пройти в соседний зал можно, лишь с трудом протиснувшись в щель между стеной и пальцами руки Будды, лежащей на колене. Плененный царь Мануха, наверное, специально построил такой храм, чтобы в стиснутом со всех сторон Будде видели его – царя-узника. Реальное ощущение неволи, неудобства и мучений, которое охватывает посетителей при взгляде на задавленного стенами и потолком великана, сразу вызывает в памяти образ потерявшего свободу царя. В боковых залах храма – то же самое. В них тоже стоят статуи, и им тоже тесно, так как стены плотно прижались к их спинам, локтям и коленям – никогда не выпрямить им ног и рук. А когда посетитель обходит весь храм, его ожидает еще одна встреча. Вдоль всех трех залов тянется четвертый – длинный и низкий. Будда, заточенный в нем, лежит – он достиг нирваны (блаженного покоя). Но слова «блаженство» и «покой» звучат в этом случае как-то иронично, ведь Будда лежит в тесном гробу, и крышка гроба находится всего в нескольких сантиметрах от его головы… Через 250 лет, в конце XIII века, под ударами монгольских войск Паганское царство распалось, и жители покинули город. Сгнили и рассыпались его деревянные дворцы, густой травой и кактусами заросли улицы, высохли пруды и водоемы. Только храмы и пагоды, число которых достигает в Пагане нескольких тысяч, стоят до сих пор… Удивления достойный Многое в судьбе английского философа, монаха-францисканца Роджера Бэкона таинственно и загадочно. Неизвестны в точности даже годы его рождения и смерти, и достоверные сведения о нем ученые черпают лишь из того, что он сам написал о себе. Однако точно известно, что с детства он отличался незаурядными способностями, усердно занимался богословием, ни в чем предосудительном не был замечен, считался знатоком церковных вероучений и богословских писаний. Орден францисканцев отправил его в Парижский университет – шумный и многолюдный, куда съезжались учиться со всего света. Гордостью университета был богословский факультет, на который и поступил Р. Бэкон. В университете он не пропускал ни одной лекции, посещал все ученые диспуты, в свободное время изучал труды древних философов и современных теологов. Однако вскоре генералу ордена францисканцев стали доносить и о том, что порой брат Роджер произносит такие речи, которые можно услышать только из уст самых дерзких еретиков и вольнодумцев. Диспуты ученых богословов он, например, не раз называл словоблудием и ложным мудрствованием, речи духовных отцов – словесной шелухой, в которой нет никакого смысла. За столь дерзкие речи ослушника следовало бы призвать к ответу, но пока генерал Д.Ф. Бонавентура не стал прибегать к крайним мерам, надеясь, что вольные взгляды монаха с годами выветрятся из его головы. [100 великих узников - i_009.jpg] _Памятник Роджеру Бэкону_ Чтобы стать доктором богословия и получить право преподавать во всех университетах, Р. Бэкон должен был выдержать диспут, который продолжался двенадцать часов – с утра до вечера. Он давно уже владел искусством логики, держал в памяти сотни цитат и теперь во всем блеске готовился показать себя. Истекал последний час, доктора и бакалавры сменяли друг друга каждые полчаса, а ему нельзя было выпить даже глоток воды. Но он разбивал вдребезги все аргументы прославленных богословов, повергая их в изумление, и потому его назвали «удивления достойным». Вернувшись из Парижа, брат Роджер не внял увещеваниям генерала ордена, и вскоре о нем стали распространяться слухи, в которых не последнюю роль играла монастырская башня. Будто по ночам монах-чернокнижник занимается в ней колдовством, вызывает дьявола и ведет с ним беседы. Другие шептались, что Р. Бэкон варит в своих ретортах золото, в чем ему, конечно же, помогает сатана. Третьи заявляли, что золото тут ни при чем, и в монастырской башне монах готовит зелье, чтобы опаивать им доверчивых людей. Слухи эти расползались по всему Оксфорду, и суеверные горожане стали с опаской поглядывать на францисканский монастырь и обходить его стороной, чтобы не навлечь на себя беды. Р. Бэкон пытался оправдаться, что не занимается в башне ничем предосудительным: он только проводит опыты и занимается алхимией, но ведь это не богопротивное дело. Однако Д.Ф. Бонавентура ничего не хотел слушать и был тверд в своем решении: монаха следует наказать. В 1257 году Р. Бэкона вызвали в Париж, и он обрадовался, думая, что на суде ему дадут возможность защищаться, а уж тогда он докажет свою правоту. Но его не собирались судить, ведь орден был призван не судить, а исправлять прегрешения, и Р. Бэкона заточили в каморку – темную, как могила: пять шагов в длину и три в ширину. Низкий потолок над головой, под ногами – глиняный пол, холодно, тесно, темно… От утра до утра проходила вечность, а за стенами темницы вставало и заходило солнце, пели птицы, проплывали облака, на ночном небе появлялись созвездия. Шли дожди, потом снега, потом снова дожди… Р. Бэкон ощупывал свое лицо: больше становилось морщин на лбу, резче обозначились складки у губ, шершавела кожа… Покаяние длилось уже четыре года, а потом ему разрешили иметь книги, но под строгим надзором, и дали пергамент. И Р. Бэкон стал скупо, убористо исписывать листы, которые потом несли на проверку и выскабливали с них все, что находили сомнительным. Зато после этого Р. Бэкон мог давать их другим братьям. В заточении он написал свои размышления о семи ступенях, ведущих к познанию истины, и несколько трактатов: «Похвала математике», «Перспектива», «О радуге», «О врачебных ошибках»… И хотя каждый лист пергамента был на счету, ему удавалось утаить наброски, которые он делал для своего будущего труда о всеобщей науке. В заточении Р. Бэкон написал и свое главное сочинение – «Большой труд», а под ним крупными буквами приписал: «УВЕЩЕВАНИЕ». Да, это будет именно увещевание – руководство, содержащее главные человеческие знания и указывающее путь к постепенному преобразованию всех основ. Справедливый папа Климент IV может очистить мир и церковь, нужно только знать пути к Истине, а их откроет наука. Основой основ в познании мира Р. Бэкон считал опыт: «Без опыта ничего нельзя познать с уверенностью. Опытная наука необходима исследователю, подобно тому, как корабельному плотнику необходимо знать искусство судовождения, чтобы построенные им корабли могли плавать, а оружейнику – владеть оружием, чтобы выкованные им мечи годились в дело и стрелы попадали в цель… Опыт позволяет отделить истинное от ложного во всех науках. От небрежения опытом проистекают чудовищные заблуждения». В своем сочинении ученый-философ рассуждал также о математике и грамматике, географии и гидрографии; любопытны его суждения о музыке, климате Земли, медицине… Не случайно «Большой труд» Р. Бэкона называли энциклопедией того времени. Последняя часть «Большого труда» – «Моральная философия», где Р. Бэкон утверждал: «Во всем, что касается морали, христиане упали в сравнении с древними. Мы погрязаем в бездне пороков, и одна только милость Божья может нас спасти». Если папа своей властью поможет развитию наук, то многое будет достигнуто не только в изучении природы, но и в делах нравственности, ибо под благородным влиянием знаний люди переменяются к лучшему. Пока переписчики переносили сочинения Р. Бэкона на вылощенный пергамент и срисовывали многочисленные чертежи, он написал «Малый труд», в котором разобрал ошибки в переводах Библии, рассказал об алхимических опытах, о происхождении вещей из элементов и многом другом. А потом еще создал и «Третий труд», в котором изложил краткое содержание двух первых – на тот случай, если папа Климент IV не сможет сразу прочесть все. Свои сочинения Р. Бэкон отправил в Рим и стал ждать ответа и избавления. Утвердясь на престоле, папа смог наконец-то вступиться за ученого, повелел освободить его и впредь ни в чем не притеснять. Р. Бэкон решил вернуться в Англию, но папа забыл прислать ему денег на дорогу, и весь путь 300 миль монах прошел пешком, питаясь подаянием и ночуя там, где застанет ночь: в городах, на сельских подворьях, в крестьянских хижинах, а то и просто в лесу… В 1267 году брат Роджер вернулся в Англию, добрался до Оксфорда и направился в монастырь. Он шел по узким улочкам, радуясь встрече с городом, где провел лучшую часть своей жизни. Никто не обращал на него внимания – мало ли монахов бродит по Оксфорду! А имя Р. Бэкона, некогда возмутившего спокойствие горожан, за 10 лет его отсутствия стерлось из их памяти. В Англии к нему был приставлен брат Бернар, да и другие не оставляли философа в покое. И все же он начал новый труд – «Руководство к изучению философии», в котором снова писал о пользе знания и необходимости изучать мудрость древних и развивать науки. Но хотел сказать и о другом – о корыстолюбии многих духовных пастырей, общем невежестве, падении нищенствующих орденов и т. д. И предупреждал, что долготерпение Божие скоро иссякнет и страшен будет гнев Его, обличал прелатов и самого римского папу. Через год после возвращения на Р. Бэкона снова посыпались доносы: жизнь ничему не научила этого монаха, он снова занялся физическими опытами и алхимией, снова день и ночь проводит в монастырской башне. Но это было еще не самым страшным его преступлением! В своих сочинениях он говорит о независимости науки от религии и – о, ужас! – подвергает критике святую церковь, обвиняет ее в невежестве и в том, что она препятствует развитию научных знаний. Сочинения Р. Бэкона читали и переписывали, и многие видели в нем обреченного. Да и сам он мог наверняка предсказать свою судьбу, даже не обращаясь к гороскопу. Преследования не прекращались, и в 1278 году философа снова вызвали в Париж, найдя в его трудах 180 еретических утверждений. «Чтобы никто из братьев не имел с ним словесного общения и не читал его трудов», Р. Бэкона приговорили к заточению в одиночный склеп. Философа замуровали в толще каменных стен, и тяжелая дубовая дверь, наглухо закрывая вход, слилась с этими стенами. По утрам скрежетал засов, в приоткрывшуюся дверь просовывалась рука с хлебом и ковшом воды, и снова каждый день был похож на вечность… Прежняя темница уже казалась Р. Бэкону просторной, как мир; здесь же не было окон и даже не отыщешь щели, к которой можно было бы прильнуть глазом, не услышишь колокольного звона и даже шума шагов. Мир для него перестал существовать: нет солнца, звезд и облаков, нет дождей и снега – только темнота ночью и днем… Низко нависал потолок, с которого редко капали унылые капли, земляной пол леденил босые ноги, ложем Р. Бэкону служили голые доски, настланные на козлы. Смерть не страшила Р. Бэкона, страшили бесплодно прожитые годы: он ложился на каменный пол, и тяжесть наваливалась на грудь. Он лежал в пещере, придавленной камнем, и был обречен остаться в ней навсегда. Иногда вскакивал и кричал, но стена проглатывала все крики. Он боялся потерять рассудок и стал призывать на помощь память: она не умерла и заменила ему не только книги, но и чистый пергамент. И он записал в памяти: «Добро само по себе благо, зло само по себе наказание. Это едва ли справедливо, но все-таки утешительно». А потом ходил из угла в угол, торопя время, ведь если есть движение, есть и время, потому что оно измеряется движением. Но гремел засов, вечность кончалась и начиналась новая вечность. Давно потерян счет годам, тысячи раз гремел засов, приотворялась дверь, а потом снова сливалась с каменными стенами. И Р. Бэкон думал: «Мне не выйти отсюда никогда». Но в один день он вышел и, как вином, захлебнулся свежим воздухом. Заточение длилось 14 лет, и в 1292 году Р. Бэкон вернулся в Оксфорд дряхлым стариком: поникла его голова, опустились плечи, угасло и подернулось усталостью лицо. Только глаза оставались теми же – блестящими и прозрачными, как вода. Немели руки, все чаще ему не хватало воздуха, боль в груди неделями не давала вставать с постели. Но когда боль стихала, он садился за новую работу – «Руководство к изучению богословия». Великий Тимур и его великий пленник Великий полководец Тимур много воевал. Уходя в дальние походы на завоевание новых земель, грозный повелитель приводил оттуда искусных мастеров и ремесленников, каменщиков и золотых дел мастеров, ткачей и оружейников, каких только мог найти. Не жалея никаких материальных средств и не щадя людских сил, он стремился перестроить столицу своей огромной империи – город Самарканд, чтобы тот затмил красотой и великолепием самые прославленные столицы мира. Победоносно закончив один поход и захватив много добычи, «железный хромец», как называли Тимура, начинал готовиться к следующему. В 1398 году он предпринял поход в далекую Индию, ограбил страну и безжалостно истребил 100 000 пленных индийцев только за то, что они, как ему сообщили, рассчитывали во время битвы с султаном Махмудом Дехлевийским помочь последнему восстанием в тылу тимурова войска. Но однажды и сам великий Тимур был взят в плен туркменским амиром Али-беком Джаны-Курбаном, о чем полководец сам сообщает в своей «Автобиографии»: «До туркменского амира дошли сведения, будто бы я пришел в его землю и остановился в местности Махмуди. По его распоряжению отряд туркменов напал на нас ночью: они перевязали нас и в таком виде доставили нас к Али-беку Джаны-Курбаны. Я сам и моя жена, сестра Хусайна, провели в темнице пятьдесят мучительно долгих дней. [100 великих узников - i_010.jpg] _Мавзолей Гур-эмир_ Сидя в тюрьме, я твердо решил и дал обещание Богу, что никогда не позволю себе посадить кого-либо в тюрьму, не разобрав наперед дела. Во время этой горести я рассудил, что мне лучше посредством какого-нибудь безумного поступка освободиться из тюрьмы и вступить в сражение; если я достигну цели, то этим будет исполнено мое желание. Если же попытка моя освободиться не увенчается успехом, то меня в таком случае… убьют и, хотя мертвый, я буду погребен вне стен моего заключения, значит… попытаться следует, чтобы так или иначе выбраться из ненавистной темницы на свет Божий. Обещанием щедрой награды за содействие к побегу мне удалось склонить на свою сторону нескольких тюремщиков, которые снабдили меня и мечом. С этим оружием в руках я бросился на тех сторожей, которые не согласились освободить меня, и обратил их в бегство. Я слышал кругом себя крики: «бежал, бежал», и мне стало стыдно за мой поступок. Я тотчас отправился к Али-беку Джаны-Курбаны, и тот, узнав, какие препятствия мне пришлось преодолеть, чтобы освободиться из тюрьмы, почувствовал уважение к моей доблести и был пристыжен. Как раз в это время Али-бек Джаны-Курбаны получил письмо от своего брата… который писал ему: «Ты бесчеловечно и несправедливо поступил с амиром Тимуром и нанес ему тяжелое оскорбление. Я посылаю амиру Тимуру богатые подарки, прошу тебя передать их; затем советую тебе, чтобы хотя отчасти загладить твою вину, проси у Тимура прощения, посади его на свою лучшую лошадь и отпусти его». Али-бек исполнил в точности все, что было написано в письме его брата… и, благодаря этому, я вскоре выехал оттуда в сопровождении двенадцати всадников и отправился в Хорезмскую степь». В 1400 году Тимур выступает уже на удаленном от Средней Азии западе и ведет войну с турецким султаном Баязетом и египетским султаном Фараджей. Тогда великий полководец захватил многие города Малой Азии и Сирии (в частности, Сивас и Алеппо) и в марте 1402 года прибыл в пограничный с Грузией город Шенка, откуда отправил турецкому султану посольство с требованием вернуть захваченную им крепость Кемах. Баязет отказался, и 20 июля на равнине Чибукабад состоялось решающее сражение двух армий. С обеих сторон действовали многочисленные силы, о чем сказано в «Уложении» Тимура: По свидетельству И. Шильтбергера, оба войска встретились близ Ангоры (ныне Анкара), и в пылу сражения 30 000 татар, поставленных Баязетом в первом ряду боевого строя, перешли к Тамерлану. Тем не менее сражение, возобновляемое два раза, оставалось нерешенным, пока Тамерлан не приказал выдвинуть вперед 32 вооруженных слона и тем самым заставить бежать Баязета с поля битвы. Турецкий султан надеялся найти спасение за горами, куда он поскакал со своей свитой из 1000 всадников, но Тимур, приказав окружить эту местность, принудил Баязета сдаться и взял его в плен. Утомленный ратными трудами, Тимур отдыхал в своей палатке, когда к нему привели турецкого султана, связанного по рукам и ногам. При неожиданном появлении Баязета взволнованный победитель не мог удержаться от слез. Он пошел навстречу пленнику и, приказав освободить его от оков, ввел султана в приемную залу. Посадив пленника около себя, Тимур сказал: «Баязет! Обвиняйте самого себя за свои несчастья: это – шипы того дерева, которое вы посадили. Я просил у вас только легкого удовлетворения, а ваш отказ заставил меня поступить с вами, как я того не желал. Я не только не хотел вредить вам, но я намеревался помочь вам в ваших войнах против неверных… Увы! Если бы успех был на вашей стороне, то я не знаю, как бы вы поступили со мной и с моей армией. Тем не менее будьте покойны: вам нечего бояться. Спасением вашей жизни я хочу возблагодарить небо за свою победу». После этих слов Тимур будто бы приказал поставить для Баязета палатку рядом со своей и оказывать пленнику все почести, которые оказываются несчастным. Шерифиддин Али, который следовал за великим полководцем в его походе, сообщает, что победитель отнесся к Баязету с полным вниманием, обращался с ним как с равным и всеми силами старался заставить того забыть о своей печальной судьбе. Однако это повествование не согласуется с тем, что пишут о великом полководце греческие, турецкие и другие авторы. В день, когда турецкий султан был взят в плен, Тимур будто бы приказал привести его к себе, долго рассматривал его лицо, а потом начал смеяться. Полный негодования Баязет гордо сказал: «Не насмехайся, Тимур, над моим несчастьем. Знай, что царства и империи раздает Бог, и завтра с тобой может случиться то, что со мной случилось сегодня». На это Тимур глубокомысленно и вежливо ответил: «Я знаю не хуже тебя, Баязет, что Бог раздает царства и империи. Я не насмехаюсь над твоей несчастной судьбой, избави меня от этого Бог. Но когда я рассматривал твое лицо, мне пришла в голову мысль, что эти царства и империи должны быть перед Богом, а может, сами по себе, вещами очень незначительными, так как Бог раздает их людям, столь плохо сложенным, как мы с тобой: несчастному слепому на один глаз, как ты, и жалкому хромому, как я». По некоторым сведениям, Тимур не только не освободил Баязета, но наоборот, приказал заковать его в столь тяжелые цепи, что тот с трудом мог носить их. И даже посадил пленника в железную клетку – такую низкую, что она служила Тимуру подножкой, когда он садился на коня. Заставлял он присутствовать Баязета и на распутных пиршествах, где пленник видел своих несчастных жен и дочерей, в полунагом виде прислуживающих за столом. Тимур пробыл в государстве Баязета восемь месяцев и вывез из его столицы все сокровища и столько серебра и золота, что для перевозки их потребовалась 1000 верблюдов. Он везде возил с собой пленника в железной клетке и даже хотел увести его в собственную страну, но по дороге 9 марта 1403 года султан Баязет скончался… Ян Гус Счастливым периодом в истории Чехии, которая в Средние века не раз теряла независимость, было время правления короля Карла IV (1347–1378), прозванного в истории «отцом Чехии и отчимом Германии». Он заботился об усилении и процветании чешского королевства, учредил в Праге университет, а также основал Эммаусский монастырь, в котором богослужения должны были совершаться на славянском языке, понятном народу. В Праге организовалась христианская община, которая нуждалась в особом месте для отправления своих религиозных служб. Таким местом стала Вифлеемская часовня, которую в 1394 году выстроил богатый купец Кржиж вместе с любимцем и советником короля Яном фон Мюльгеймом – одним из предшественников Яна Гуса. Часовня стала своего рода центром оппозиции против папы и церкви, и в ней впервые раздалось обличительное слово Я. Гуса, всю жизнь свою отдавшего идее религиозного, национального и культурного освобождения Чехии. [100 великих узников - i_011.jpg] _Сожжение Гуса. Миниатюра из хроники Шпицера_ Образование свое Ян Гус завершил в Пражском университете, в котором впоследствии занял должность ректора. Одновременно со службой в университете Я. Гус был проповедником в Вифлеемской часовне и духовником королевы Софии. Его проповеди на родном языке всегда привлекали много народа: по словам одного из историков, он «обращался преимущественно к здравому, неиспорченному рассудку своих слушателей, поучал их, возбуждал в них новые думы; он взывал к чистому, неоскверненному сердцу чешского народа и своими наставлениями побуждал его к добрым делам». Всю свою душу вкладывал Я. Гус в проповеди и все, что понимал и чувствовал сам, старался передать народу. И как слушали его чехи! Он растолковывал простому народу, как надо понимать Священное Писание: что любить Бога – это исполнять Его волю, а воля Бога состоит в том, чтобы люди любили друг друга и были братьями… Богу угодны добрые дела, поэтому нужно отбросить вражду и злобу и жить по правде, не прельщаясь богатствами и почестями… Но вскоре Я. Гус начал обличать и духовенство. Он говорил, что великий грех – обижать слабых и беззащитных; но еще больший грех – когда это делают священники, которые должны своей жизнью подавать пример, а между тем среди них есть «величайшие враги слова Божьего». Конечно, такими проповедями Я. Гус нажил себе много врагов, чем сразу воспользовались его недруги. Они стали подавать на него жалобы, например, что он старается настроить народ против священников и т. д. Никакой вины по этим наветам за Я. Гусом не нашлось, и архиепископ Праги оправдал его, но все же лишил должности синодального проповедника. Я. Гус, пользуясь поддержкой верховной власти, продолжал свои обличительные проповеди. Особенно горячо выступал он против индульгенций, которые продавались по случаю объявления папой крестового похода против неаполитанского короля, стремившегося к политическому объединению Италии. На публичном диспуте в Пражском университете индульгенции были осуждены, папские буллы объявлены не имеющими силы, как противные Священному Писанию, а сам папа провозглашался антихристом. Германский император Сигизмунд, который тогда жил в Козьем городке, уговорил папу Иоанна XXIII созвать всеобщий церковный собор в Констанце. Я. Гус обрадовался приглашению на Собор: «Вот теперь-то перед всем Собором я расскажу, чему я учу, и все поймут, что учу я тому же, чему учил Христос с апостолами». Но стали отговаривать его от поездки, и впоследствии оказались правы. Приглашая Я. Гуса на Собор и даже дав ему «охранную грамоту», император лишь хотел завлечь его в западню. Перед отъездом Я. Гус, будто предчувствуя свою скорую кончину, обратился ко всем чехам с задушевным прощальным посланием, в котором просил молиться за него и выражал надежду на свидание – если не в Праге, то в загробной жизни. По дороге на встречу со своим проповедником выходили толпы народа, но и враги не дремали. Они заранее собрали против Я. Гуса большой обвинительный материал и привезли с собой в Констанц много свидетелей. Некоторое время Я. Гус пользовался в Констанце относительной свободой, на первых порах папа даже обещал взять его под свою защиту. Ученый все дни просиживал дома, готовясь к своему выступлению, и думал не о том, как будет защищаться, а о том, как бы заставить Собор признать его правду. Чтобы все католическое духовенство увидело свои грехи и захотело бы исправить и очистить себя. Однако вскоре римский папа, чувствуя собственное непрочное положение, отказался от своих слов и даже содействовал аресту Я. Гуса. Великий проповедник был заключен в сырое и мрачное подземелье доминиканского монастыря. Рядом с тюрьмой находилась яма, куда стекались нечистоты; зловонный воздух поднимался от нее и шел прямо в камеру, и от сырости и вредного воздуха Я. Гус заболел. В этой тюрьме Я. Гус чуть не умер, но враги не хотели его преждевременной смерти и добились перевода в другую камеру, где воздух был здоровее. Он начал понемногу поправляться, хотя оставался еще таким слабым, что с трудом говорил. Но и тогда папа прислал к нему трех епископов, чтобы те допросили его. Епископы привели с собой 15 свидетелей, которые показывали против Я. Гуса; он просил, чтобы ему позволили выбрать защитника, на что ему отвечали, что у еретика не может быть никаких защитников. Ему даже не позволили ни о чем спросить «свидетелей». Вскоре после допроса Я. Гусу прислали бумагу, в которой против него выставили обвинительные статьи и указали 44 места из его сочинений, где он проповедует ересь. И хотя Я. Гус был еще очень слаб и писал с трудом, на обвинения он ответил очень обстоятельно. Монастырская тюрьма была не единственным местом заключения Я. Гуса: из нее его перевели в темницу замка Готлебен. В монастыре вся стража и все служители уже привыкли к своему узнику, полюбили его и очень удивлялись, что тот, кого преследуют как богоотступника, скорее похож на святого человека. Ему позволяли писать письма и передавали их его друзьям (как и ему от них); разрешали даже видеться с теми, кто приезжал в Констанц… В новой тюрьме все было иначе. В замке Я. Гуса посадили в камеру, которая имела четыре неполных шага в длину и менее двух шагов в ширину, а единственной мебелью были два неотесанных бревна. Ноги узника заковали в цепи, которые никогда не снимали, а ночью и руки цепями приковывали к стене. Пищу давали очень плохую, а порой и вовсе морили голодом, запретили переписываться с друзьями, а книг и вовсе не давали. И Я. Гус опять начал хворать… Друзья просили императора Сигизмунда хотя бы на время выпустить узника из тюрьмы, чтобы он мог оправиться от болезни. Они давали поручительство, что он не будет делать ничего против воли Собора, но все их усилия были напрасны. А между тем Я. Гус и в новой тюрьме подружился с некоторыми стражниками, которые стали потихоньку передавать его послания друзьям. На заседании Собора среди многих обвинений, предъявленных Я. Гусу, главным было то, что он совершал причащение под двумя видами – не только для духовных лиц, но и для мирян. Обвинялся он и в отрицании папского авторитета, булл великого понтифика, удалении из Праги немецких студентов, оскорблении духовенства и т. д. Допросы проводились с такой грубостью и клеветой, что стало ясно: дело клонилось к полному осуждению обвиняемого. Чувствовал приближение кончины и сам Я. Гус, но сохранял полное спокойствие и самообладание, хотя горько ему было, что не увидит он больше родной Чехии и друзей. Горько было думать, что церковь католическая остается неочищенной от грехов… Из темницы он написал четыре прощальных послания, ставшие его предсмертным завещанием. 23 июня 1415 года в кафедральном храме Констанца в присутствии императора состоялось последнее заседание Собора. Когда Я. Гуса стали обвинять в ереси, он хотел было оправдаться, но ему велели замолчать. Тогда он упал на колени и, подняв глаза к небу, стал молиться. Но когда стали зачитывать новые обвинения (например, будто бы он выдавал себя за четвертое лицо Троицы), он не выдержал и стал громко протестовать против этой нелепости. Но судьи вынесли приговор: сочинения Я. Гуса сжечь, а его самого, как нераскаявшегося и неисправимого еретика, лишить сана и передать в руки светской власти. После оглашения приговора Я. Гуса возвели на помост, надели на него полное облачение, дали в руки чашу и еще раз предложили отречься от своего учения. Он отказался, и тогда начался обряд расстрижения: у него взяли из рук чашу, поочередно сняли все священнические одежды и уничтожили тонзуру на голове, произнося при этом соответствующие проклятия. Сам Я. Гус во время этого обряда молился за своих врагов и лжесвидетелей и выражал готовность претерпеть все поношения. По окончании церемонии на голову его надели высокий остроконечный бумажный колпак с изображениями чертей, терзающих грешную душу; потом по приказу императора его передали городскому магистрату для немедленного сожжения. Около 1000 стражников с оружием в руках окружили Я. Гуса и из собора повели к заранее приготовленному месту за городом. Много народу шло за ними, и когда по дороге приходилось останавливаться, он начинал говорить, что осудили его несправедливо. Был уже вечер, заходило солнце, и косые лучи его отражались на блестящих касках военных и раззолоченных митрах епископов. Посреди поля возвышался костер: палач раздел Я. Гуса до пояса, просмоленной веревкой его привязали за ноги и за шею к столбу. Потом его обложили дровами и соломой по самую шею… В это самое время прискакал королевский гонец и снова стал уговаривать Я. Гуса отречься от своего учения, но он ответил: «Все, что я написал и чему учил, я с радостью запечатлеваю своей кровью. Единственной целью моей проповеди было спасать людей от грехов и заблуждений». И тогда был отдан приказ зажечь костер. Когда пламя поднялось, великий праведник громко запел: «Господи, Иисусе Христе, помилуй меня грешного!» Ни один вздох не вылетел из груди его, нигде не обнаружил он ни единого признака слабости и до последней минуты своей возносил молитву Творцу. Муки Я. Гуса продолжались недолго: ветер кинул пламя прямо ему в лицо, и он задохнулся… Очевидцы сообщили потом еще несколько подробностей. Когда догорели дрова, открылась верхняя часть тела Я. Гуса, еще не совсем сгоревшая. Палачи повалили ее вместе со столбом, разрубили голову на куски и подложили под них новый огонь. Сердце Я. Гуса нашлось невредимым, и палачи бичевали его палками, а потом наткнули на острую трость и изжарили. Они хотели воспользоваться и платьем покойного, но курфюрст велел им бросить его в огонь. Когда тело Я. Гуса сгорело дотла, стражники и палачи собрали остатки костра, положили их на телегу и вместе с золой и пеплом сбросили в Рейн, чтобы верные ученики не взяли их для поклонения. Но чехи сгребли священную для них землю, напоенную кровью мученика, и с благоговением отвезли в Прагу – в Вифлеемскую часовню. Бальтасар Косса – пират, студент, римский папа Бальтасар Косса, вошедший в анналы истории под именем антипапы Иоанна XXIII, происходил из древнего и далеко не бедного рода. Владения его отца располагались на острове Искья, расположенном у входа в Неаполитанский залив. Старший из братьев, Гаспар, первым вступил на путь «джентльменов удачи», и удача ему сопутствовала почти всегда. Потом на путь пиратства вступили и другие братья, а Гаспар со временем стал командовать большой пиратской флотилией и называться «адмиралом». Бальтасар был крепок не по летам, поэтому уже с 13 лет начал участвовать в операциях старшего брата, на кораблях которого с упоением прошел «высшую школу» пиратства. Родители занятия сыновей не считали чем-то предосудительным, ведь оно было таким доходным. Только когда от них подолгу не было вестей, сердце госпожи Косса замирало от страха, так как она прекрасно понимала, что ждет «ее милых мальчиков», если счастье изменит им. Она не хотела увидеть на виселице ни одного из четырех своих отпрысков и потому решила спасти хотя бы одного из них, направив его на более безопасный путь. В один из приездов Бальтасара в родной дом рассудительная матушка провела с сыном несколько душеспасительных бесед. И так как она была очень красноречива, то в скором времени он отправился в университет Болоньи и поступил на теологический факультет. [100 великих узников - i_012.jpg] _Избрание папы Иоанна XXIII. Миниатюра XIV в._ Бальтасар, которому было тогда 20 лет, сразу же окунулся в разгульную жизнь студенчества и стал вожаком школяров Болоньи. Он был богат, к тому же из дома непрерывно поступали деньги на его «ученье», и Бальтасар часто устраивал дружеские пирушки, не считаясь ни с какими расходами. Среди его шумных похождений не последнее место занимали и любовные приключения, в которых он тоже был первым. Избалованный многочисленными победами, он стал домогаться взаимности знатной девушки Яндры делла Скала, тайно поселившейся в Болонье, спасаясь от преследований инквизиции. Однако убежище ее все же было обнаружено, и так как ее обвиняли в чародействе, то вскоре и арестовали. Вместе с нею арестовали и Бальтасара Коссу, но это вызвало возмущение в городе. Ведь он был братом могущественного «адмирала» Гаспара, подданного Неаполя, что сильно осложняло суд над школяром. И инквизиция решила несколько «отступить», объявив самого Б. Коссу не колдуном, а лишь совращенным колдуньей Яндрой и поддавшимся ее колдовским чарам. Арестованных поместили в тюремные камеры при дворе подеста, и после первого же допроса Бальтасар убедился, что им нечего надеяться на снисхождение. Даже если они покаются в грехах содеянных и несодеянных… Воспользовавшись стилетом, который ему тайно передали друзья, он завладел одеждой одного из стражников и ускользнул из темницы. На воле он связался с братом Гаспаром, и тот прибыл в Болонью с десятью дюжинами своих головорезов. Еще около сотни плечистых молодцов со свирепыми лицами предоставил некий кондотьер, а Бальтасар собрал самых отчаянных студентов. Февральским утром 1385 года дворец подесты был взят штурмом и прекрасная Яндра освобождена. Вскочив на заранее приготовленных лошадей, Бальтасар и девушка вместе с людьми Гаспара и несколькими школярами, не захотевшими расстаться со своим вожаком, умчались из города, который даже не успел еще окончательно проснуться. Бальтасара потянуло к прежнему ремеслу, и несколько лет он занимался морским и сухопутным разбоем на территории от Туниса до Марокко и от испанских земель до Сицилии. Они грабили жителей городов и селений, богатые поместья Берберии, откуда ящиками выносили золотую посуду; из церковных ризниц забирали золотые и серебряные подносы, дискосы, чаши, расшитые золотые хоругви, серебряные ризы и золотые урны, реликварии с мощами святых… Бальтасара мало интересовало, под знаком креста или полумесяца шли попадавшиеся им навстречу корабли, ведь золото христиан и золото мусульман одинаково блестело на солнце. Но однажды он порвал с пиратством и из «грозы морей» превратился в слугу Божьего. Что заставило его сделать это? Настойчивые увещевания матери? Нежные просьбы Яндры, неотлучно находившейся при нем, или развитый инстинкт самосохранения? Однако и после принятия духовного сана Бальтасар не сделался смиренным… При нем в невиданных до тех пор масштабах развернулась торговля индульгенциями. Верховный понтифик занимался также ростовщичеством, торговал церковными должностями и, призывая других к праведности, сам вел чудовищно безнравственную жизнь, за что позднее его назвали «рабом плоти». Б. Косса воевал с неаполитанским королем, но в этой борьбе ему не повезло, и он вынужден был искать убежище во Флоренции. Встретили его там очень негостеприимно, и тогда он обратился к германскому императору Сигизмунду, даже согласился на созыв нового Собора и обещал подчиниться его решению. Констанцский собор, открывшийся 5 ноября 1414 года, обернулся для Иоанна XXIII катастрофой. Члены Собора объявили, что власть Собора следует считать выше власти папы. Он пришел в ужас и отчаяние от этого решения и, опасаясь, что Собор для него превратится в трибунал, переоделся в одежду конюха и тайно бежал в город-крепость Шафхаузен, принадлежавший его покровителю – австрийскому герцогу Фердинанду. Б. Косса надеялся, что без него собор окажется недееспособным, и из крепости писал императору Сигизмунду: «Я снова свободен и независим от Вас, примкнувшего к моим злейшим врагам. Я чувствую себя здесь прекрасно. Но, несмотря на все, я не отказываюсь от своего обещания отречься от престола. Я сделаю это ради установления мира в церкви. Но я сам решу, когда это сделать». Однако бегство поставило Иоанна XXIII в бесправное положение, отторгнув его от течения соборных дел. Сторонники Собора собрались вместе и выработали то знаменитое решение, по которому Собор осенен именем Духа Святого и потому бегство папы не может помешать его работе. Остался тверд и император Сигизмунд, на которого бегство Иоанна XXIII не произвело никакого впечатления. Император спас Собор, предотвратив его роспуск, на котором настаивали некоторые кардиналы, и даже обещал заставить папу Иоанна XXIII вернуться. К нему отправили депутацию, но «повернувшись к послам, Косса демонстративно и цинично начал почесывать зад». Его сторону приняли некоторые кардиналы, и порой ему казалось, что он уже выиграл. Однако надежды его вскоре рассеялись: Собор отлучил Б. Коссу от церкви. И вскоре он, когда-то въезжавший в город как триумфатор на белом иноходце во главе торжественной процессии, был взят в плен, и его вернули в Констанц уже как обвиняемого. Пока разбиралось дело, Б. Коссу заключили в тюрьму. Нашлось достаточное число врагов, сумевших публично уличить его в действиях, преступных для наместника Бога на земле. В здании Торговой палаты, где проходили заседания Собора, все оставалось прежним, как и до его бегства, – даже трон с возвышением не убрали. Только ему не позволили приблизиться к почетным местам кардиналов и богословов, говорить ему тоже не дали. Бывшего папу назвали неисправимым грешником, интриганом, грубияном, безнравственным распутником, убийцей, нарушителем мира и единства церкви и т. д. Как писал Дитрих фон Ним, секретарь папской канцелярии, «Иоанна XXIII обвиняли во всех смертных грехах», и рассказы эти производили такое страшное впечатление на остальных членов Собора, что те препятствовали их дальнейшему распространению. А потом начался долгий процесс отрешения Иоанна XXIII от власти. Ему зачитали 54 пункта обвинения, пронесли мимо папскую мантию и тиару, затем на него надели и тут же сняли нижнее облачение, разломили папский герб и натрое поломали золотую папскую печать и золотое кольцо с печатью. Окончательным приговором Иоанна XXIII заключили в Готлебенскую крепость в Торгау. Здесь его посадили в каменную нору с окном, забранным толстой кованой решеткой, разговаривать с ним никому не разрешалось. Казалось, все было кончено, и дни в тюрьме потянулись бесконечно. Приносили тюремную еду из несвежей свинины с бобами, ломоть хлеба и кувшин воды. Он ел и пил не споря, так как понимал, что силы ему еще понадобятся. Через некоторое время его повели к вонючему отхожему месту, и, проходя через тюремный двор, он оглядел высокие стены с потемневшими галереями из потемневшего, почти черного дуба. Бежать отсюда невозможно, да и куда? Он сидел в одиночке, а для деятельного человека, всю жизнь находившегося в гуще и кипении событий, неволя и невозможность ни во что вмешиваться, молчаливые тюремщики и беззвучно текущее время действовали ужасающе. Порой Б. Коссу охватывало безумие, хотелось царапать ногтями этот склизкий камень или даже разбить голову о шершавые стены. Или броситься на охрану и убить одного из них, двоих… Но вдруг он понял, что уже не может проделать того, что легко проделывал в молодости: сила ушла из рук, и ему не одолеть дюжих немецких охранников, которые быстро скрутят его, сомнут, а потом прикуют цепью к тюремной стене. И завтра будет то же самое – бряцание железа, миска несвежей пищи, кислый черный хлеб, вода и снова одиночество. И так день за днем, лишь неслышно и невидимо будут седеть и редеть волосы, расшатываться и выпадать зубы, слепнуть глаза… Однако из заточения Б. Косса выбрался, хотя среди ученых до сих пор нет единого мнения по вопросу о том, как ему это удалось. Официальная версия гласит, что ему повезло: «Людвиг Пфальцский рассорился с императором Сигизмундом и выпустил Коссу за 30 000 золотых флоринов». Есть версия и о тайном бегстве бывшего папы через Бургундию и Савойю, хотя по дороге его могли узнать. И тем не менее он прибыл во Флоренцию, пал к ногам нового папы Мартина V, уверяя его в полном своем раскаянии. Он был прощен и даже назначен председателем коллегии кардиналов, но пробыл на этом посту чуть более полугода и внезапно умер во Флоренции в конце декабря 1419 года. Валашский господарь Влад III Цепеш «Пожалуй, ни одна из фигур, которыми хвалится наше прошлое, не была настолько идеализирована в фантазии народа и историков, насколько фигура Влада Цепеша. Кровавый ореол, окружающий это имя, сделал того, кто носил его, легендарным господарем и наделил его добродетелями, которыми он не отличался. В представлении народа он получил окраску господаря жестокого, но справедливого; поэты следовали народному представлению… а историки-патриоты сделали его великим национальным героем – гением, господарем, сражавшимся за независимость своего государства и водворявшим в нем порядок и справедливость». Так начинает свое повествование о Владе III Цепеше, вошедшем в историю под именем Дракула, румынский ученый И. Богдан. Эпоха, в которую жил этот валашский князь, – одна из самых темных в истории румынского княжества Валахия, хотя и не бедна историческими источниками. Многие румынские историки и литературоведы считают, что Влад Цепеш стал жертвой исторической несправедливости и с легкой руки английского романиста Б. Стокера был оклеветан во всем мире. В Румынии же к нему относятся с уважением, к которому примешивается и большая доля суеверного страха. [100 великих узников - i_013.jpg] _Влад III Цепеш (Дракула)_ Почти все, что связано с именем Влада III Цепеша, окутано тайной, вплоть до места захоронения, так как его могилу в Снаговском монастыре многие считают кенотафом. Отец Влада Цепеша принадлежал к рыцарскому полувоенному-полумонашескому ордену Дракона, основанного германским императором. От отца имя Дракул перешло к троим его сыновьям, но в истории прославился только один из них. По мнению современников, Влад Цепеш был самым некрасивым из братьев, всегда со сжатым в жестокой гримасе ртом и холодными глазами. Но при среднем росте он отличался огромной физической силой, прославился на всю страну как кавалерист – и это во времена, когда люди с детских лет привыкали к коню и оружию. Кроме того, Влад Цепеш прекрасно плавал, что тоже было немаловажно, так как мостов через реки тогда было мало. Маленькое валашское княжество располагалось между Трансильванией и огромной турецкой империей, поэтому туркам, прежде чем напасть на города Трансильвании, требовалось покорить Валахию. В середине XV века значительная часть Балканского полуострова уже входила в состав Османской империи, но турки чувствовали себя на завоеванных землях скорее гостями, чем хозяевами. Восстания против их владычества вспыхивали то здесь, то там, и хотя они жестоко подавлялись, порой и туркам приходилось идти на некоторые компромиссы. Одним из них было сохранение государственного статуса отдельных княжеств, но при условии их зависимости от султана. В таких случаях оговаривался размер ежегодной дани. Например, Валахия выплачивала ее серебром и лесом. А чтобы тот или иной князь не забывал о своих обязанностях по отношению к султану, он отправлял заложником к турецкому двору своего старшего сына. И если князь начинал проявлять строптивость, юношу – в лучшем случае! – ждала смерть. Такая судьба была уготована и Владу Цепешу. Вместе с несколькими другими «высокородными отпрысками» он несколько лет провел в Адрианополе в качестве «гостя». Впечатления этого периода жизни оказали на него сильное влияние и во многом сформировали характер будущего господаря Валахии. Радушные хозяева наглядно показывали, что ждет всякого, кто вызовет гнев султана и его приближенных. Влад Цепеш к тому же и сам с детства выказывал свирепость, казавшуюся излишней даже в те суровые времена. Но с организованной жестокостью он познакомился уже при дворе султанского наместника. Турки были хорошими учителями, а Влад оказался учеником понятливым. _Один из вассальных князей поднял против султана восстание, чем обрек на смерть своих сыновей-заложников. Мальчиков со связанными руками подвели к трону султана, и Мурад объявил, что по своей великой «милости» он смягчает им наказание. По знаку властелина один из янычар выступил вперед и ослепил братьев…_ Что же касается казни на колу, то редкий день обходился без этого зрелища. И что могло происходить в душе не по возрасту угрюмого 12-летнего Влада Цепеша, видевшего все это изо дня в день? Какие чувства переполняли его, когда он видел предсмертные муки людей? Может быть, в отроческих годах его, омытых реками чужой крови, и следует искать ключ к разгадке всей последующей жизни господаря Валахии? В 1452 году Влад Цепеш вернулся домой, а вскоре занял и престол. И хотя он, что может показаться странным, был человеком веры, в жизни и политике часто пользовался привычными ему с юных лет приемами пашей и эмиров. Получив в наследство Валашское княжество с вольнолюбивыми феодалами, привыкшими к неограниченной власти в своих родовых поместьях и потому отчаянно сопротивлявшимися попыткам центральной власти объединить страну, Влад III быстро навел порядок своим излюбленным способом, от которого и произошло его прозвище Цепеш («Сажающий на кол»). «Однажды он приказал подать себе обед среди трупов, посаженных на кол, словно ему было так слаще есть и пить. Один из слуг не мог стерпеть трупного смрада, заткнул нос и отвернулся. Дракула спросил его: “Ты что это?” – “Не могу, государь, смрада этого выносить”, – ответил слуга. Дракула велел и его посадить на кол: “Кол тебя вознесет, – и смрад до тебя не дойдет”». Заостренный кол загоняли в тело лежащей жертвы ударами молота или же, наоборот, «насаживали» на неподвижно закрепленное острие осужденного, привязанного за ноги к лошадиной упряжке. Поднаторевшие в своем деле палачи проделывали это так ловко, что наконечник кола выходил из-под лопатки, не пронзив по пути жизненно важных органов жертвы. Именно это средство было излюбленным у Влада Цепеша, и с помощью его он проводил свою внутреннюю, а часто и внешнюю политику. На четвертом году своего княжения Влад Цепеш отказался платить дань турецкому султану, что явилось прямым вызовом. Поскольку детей у него не было, то и в заложники брать было некого, и султан Мурад II отправил в Валахию 1000 всадников, чтобы те преподали урок строптивому правителю Валахии, да и у других отбили бы охоту к неповиновению. Турки попытались было заманить Влада Цепеша в ловушку, но сами попали в окружение и сдались. Пленников отвели в Тырговиште, где по случаю одержанной победы состоялся небывалый праздник, кульминацией которого стала казнь захваченных в плен врагов. Всех их в течение дня посадили на колья, причем для турецкого аги был заготовлен кол с золотым наконечником. Разъяренный султан двинул в 1461 году на Валахию огромное войско, численность которого в несколько раз превышала народное ополчение Влада Цепеша, но турки опять потерпели поражение. Однако валашскому господарю стал угрожать новый соперник – богатые города Трансильвании, встревоженные его безумной отвагой и свирепостью. Ведь теперь Валахия уже не будет служить щитом для них: султан не смирится, а сила его огромна. Значит, надо убрать Влада Цепеша с престола, а на его место посадить одного из фаворитов могущественного венгерского короля Матьяша Корвина. Последнему эта идея понравилась, и отношения между Валахией и Венгрией заметно осложнились. Кроме того, трансильванцы, по мнению Влада Цепеша, продолжали торговать с турками, а он этого терпеть не намерен, и потому его войско двинулось на север. Трансильванцы жестоко поплатились за свое намерение обуздать неистового соседа. Он огнем и мечом прошел по их цветущему краю, взял города и жестоко покарал их жителей своим излюбленным способом. Наказав Трансильванию, Влад Цепеш вернулся в свое княжество в зените военной славы. Но именитые люди напечатали на свои средства памфлет, где подробно описывались все зверства валашского господаря. Это вызвало возмущение всех европейских дворов, а король Матьяш Корвин просто пришел в ярость. И начал действовать… В 1462 году в Валахию снова вторглись турки. Не ожидавший этого Влад Цепеш был осажден в своем замке, но ему удалось ускользнуть оттуда, оставив на верную смерть немногих соратников и молодую жену. Пришпорив коня, он помчался на север – в Венгрию – и попал в руки короля Матьяша Корвина, который сразу же заключил валашского князя в темницу. В замках Буды и Пешта тот провел 12 лет. Легенды рассказывают, что в венгерском плену он от скуки сажал мышей на миниатюрный колышек, сделанный собственными руками. Годы заключения не смягчили его характера, однако гордыню свою Влад Цепеш несколько смирил и даже перешел в католичество, руководствуясь при этом политическими соображениями. Уверившись в покорности узника, венгерский король выпустил его на свободу, дал согласие на брак со своей племянницей и даже разрешил набрать войско, чтобы тот смог снова занять пустующий престол. Осенью 1476 года валашский господарь вернулся на родину с войском венгерских наемников, но военная удача, видимо, уже отвернулась от него: войско бояр разгромило его дружину, и победители потребовали выдать им ненавистного князя. Венгерский король не собирался ввязываться из-за Влада Цепеша в изнурительную войну с соседями и согласился выдать его. Узнав об этом, Влад Цепеш-Дракула бежал и принял смерть в бою. Разные источники по-разному описывают его гибель: по одним – будто бы умер валашский господарь без видимой причины прямо в седле, по другим – от копья и меча. Найдя тело погибшего, бояре разрубили его на мелкие кусочки. Позднее монахи Снаговского монастыря, не забывшие щедрости Влада Цепеша, собрали его останки и предали земле. Орлеанская дева В начале 1415 года англичане начали новое вторжение во Францию. До этого времени они прочно овладели лишь Кале и Бордо с прилегающей областью, теперь же захватили богатейшие и жизненно важные провинции страны – Нормандию, Иль-де-Франс, Мен и большие части Пикардии и Шампани. В руках англичан оказался и Париж. К 1428 году владения дофина Карла были сведены к центральным провинциям Франции, на юге в его руках оставался Лангедок, на юго-востоке – Дофинэ, а также провинция Пуату. Здесь было много крупных городов, но эти территории были малонаселенными, менее плодородными, к тому же они не были так связаны дорогами, как французские владения англичан. [100 великих узников - i_014.jpg] _Жанна д’Арк. Миниатюра второй половины XV в._ Решение уйти из дома, чтобы помочь Франции и дофину Карлу, зрело у Жанны д’Арк постепенно, усиливаясь при дурных новостях и ослабевая при добрых. Но сообщение об осаде Орлеана отбросило все сомнения, и в 1429 году Жанна д’Арк ушла из родительского дома. Впоследствии она говорила: «Будь у меня сто отцов и сто матерей, будь я королевской дочерью, я все равно ушла бы». В замке Шинон она получила от дофина Карла коня, латы и длинное белое знамя. Ее окружали испытанные боевые военачальники – Ла Гир, Сантрайль, Бюэйль и герцог Алансонский, а в Орлеане ее ждал Дюнуа – побочный сын герцога Орлеанского. Все они поверили в Жанну, видя тот патриотизм, который она зажигала в сердцах людей, стекавшихся к ней со всех концов Франции. В Париже стоял большой английский гарнизон, и взять силой огромный город было трудно. Штурм мог удасться в том случае, если бы в городе одновременно вспыхнуло восстание и народ открыл бы ворота, как это и произошло потом – в 1436 году. А в этот раз Жанне д’Арк взять столицу не удалось, и для нее потянулись месяцы томительного ожидания. Она гостила в Орлеане, Карл VII осыпал ее милостями, но разве это было ей нужно? В конце марта 1430 года с небольшой группой верных соратников Жанна отправилась выручать города, которым снова грозила английская оккупация. Утром 23 мая она вступила в город Компьен, а к вечеру, после неудачной вылазки, ее вместе с братом и несколькими товарищами захватили в плен бургундцы – cоюзники англичан, которые передали ее в руки герцога Люксембургского. Жанну увезли подальше на север, в Нуайон, а потом в замок Болье. Известие о пленении Орлеанской девы потрясло французов. Верные товарищи Дюнуа и Ла Гир предпринимали отчаянные попытки, чтобы освободить ее, даже хотели прорваться к Руану, однако сделать это с малыми силами было очень трудно. Но ни в одном из исторических источников нет никаких сведений о том, что король Карл VII хоть как-то пытался помочь той, которая короновала его в Реймсе. В замке Болье Жанна д’Арк решилась на побег. Она спустилась из высокой башни на привязанных к окну ремнях и пробралась в сторожевую башню, надеясь позже выбраться из нее. Здесь она провела без пищи и воды трое суток, но ее обнаружили и увезли еще дальше на север – в замок Боревуар, располагавшийся почти на самой границе. Здесь она часто и подолгу сидела у окна своей комнаты и однажды обнаружила, что на одном участке двора рабочие разобрали стену. Поздно вечером, когда все обитатели замка уже спали, Жанна поручила себя Богу и… выпрыгнула из окна. Полумертвую, ее подобрали утром на каменных плитах двора, женщины стали ее старательно выхаживать. Уже через день после пленения на Жанну, как заподозренную в ереси, заявил притязания главный инквизитор Руана. Почти одновременно с ним подобные же требования выставил Парижский университет, в эти же дни свои права на «еретичку» предъявил епископ Пьер Кошон. Шаг за шагом следила инквизиция за Девой и находила подтверждения своим подозрениям. Жанна заявляла, что действует от лица Бога, а на допросах в Пуатье подтвердила, что познает волю Божью, минуя церковь! Это ли не еретические мысли?! Если каждый верующий будет непосредственно соотноситься с Всевышним, то ведь тогда церковь окажется лишней и обреченной на гибель… В течение шести долгих месяцев Жанну перевозили из замка в замок, из темницы в темницу, и все это время было неясно – будет ли она освобождена, останется как заложница, передана инквизиции или продана англичанам. Когда Орлеанская дева находилась в замке Кротуа, лежащем в устье реки Соммы, ее за 10 000 золотых монет отдали англичанам, и дальнейший путь она совершала уже в оковах, сопровождаемая целым войском. Жизнь ее постоянно подвергалась опасности, так как некоторые английские офицеры предлагали, не дожидаясь суда, зашить колдунью в мешок и утопить в ближайшей речке. В конце декабря 1430 года мрачная процессия вступила в Руан – центр английских владений. Епископ П. Кошон ходатайствовал перед английским правительством о проведении процесса по обвинению Жанны в колдовстве. Регент Англии – умный и расчетливый герцог Бедфордский – еще в ноябре 1429 года провозгласил в Париже своего 8-летнего племянника французским и английским королем Генрихом VI, поэтому англичанам выгодно было доказать, что Карл VII был возведен на престол еретичкой, действовавшей по наущению сатаны. Англичане передали пленницу духовным судьям, но с оговоркой: если они не «вразумят» обвиняемую, она должна быть возвращена англичанам. Практически это означало: если священники не возведут Жанну на костер, она все равно будет казнена. В Руане англичане решили подыскать для узницы такую темницу и такого тюремщика, чтобы у нее не было никаких надежд на избавление. Самым неприступным считался Буврейский замок, комендант которого, суровый и жестокий граф Уорвик, поклялся беречь свою пленницу как зеницу ока. Первое время Жанну держали в железной клетке, которая была устроена так, что узница могла в ней только стоять. Чтобы усилить мучения, ее шею, руки и ноги приковали к одной из стенок клетки. В затуманенном сознании Жанны все смешалось, счет времени пропал, и не существовало ничего, кроме усталости и тупой боли. Потом ее перевели в камеру, которая находилась в среднем этаже одной из башен. Это был настоящий каменный мешок, почти лишенный света. В нем Жанна оставалась по-прежнему скованной по рукам и ногам, а талию ее стягивал металлический пояс с приделанной к нему цепью длиной в 5–6 шагов. Второй конец цепи замком прикреплялся к толстому деревянному брусу. Эти оковы тоже доставляли узнице страшные мучения, но теперь, по крайней мере, она могла хоть сидеть и лежать на жесткой кровати. Но только лежать, потому что спать ей не давали… Пятеро грубых солдат, имевших специальные инструкции, неотлучно дежурили при Жанне и каждую ночь по несколько раз поднимали ее с кровати [8]. Обвинение не располагало против Жанны существенным материалом, правда, «святые отцы» Руана сожгли много «ведьм и еретиков», руководствуясь и куда меньшими «уликами». Однако на этот раз должен был состояться «образцовый» процесс, для которого нужны были реальные факты. А их-то как раз и не было! Предварительные сведения были настолько неясными и противоречивыми, что судьи долгое время не знали, что делать: обвинять Жанну в колдовстве или ереси. Чтобы устранить это затруднение, епископ Пьер Кошон использовал разные средства, и однажды в камеру пленницы проник его подручный – каноник Н. Луазелер, выдавший себя за ее соотечественника. Он вкрался в доверие к Жанне, надавал ей массу «советов» и выпытал у нее некоторые сведения. А П. Кошон и его секретари в это время сидели в соседней комнате и все записывали. После этого делу был дан ход, хотя и на этот раз «святые отцы» не особенно утруждали себя заботой о достоверности улик. Епископ П. Кошон хотел судить Жанну как еретичку и колдунью, и обвинения против нее были сведены – уже в ходе процесса – в 12 статей, среди которых назывались ее притязания на беседы со святыми и ангелами, фальшивые пророчества, ношение мужской одежды и т. д. Процесс по делу Орлеанской девы длился несколько месяцев. Все это время ее засыпали непрерывными вопросами, относящимися и не относящимися к делу. Каждый из них мог содержать коварные ловушки, однако все ухищрения судей не дали никакого результата. Прирожденный ум, твердость духа и здравый смысл помогли Жанне не попасться в расставленные ловушки. Кроме того, она сама не раз ставила в затруднительное положение судей. Однажды Жанна заявила, что готова прочесть молитву, которую требовал от нее епископ П. Кошон, если он согласится принять ее исповедь. Как духовное лицо, епископ не мог отказать обвиняемой в просьбе, а с другой стороны, выслушав ее исповедь, он не мог, не рискуя спасением собственной души, признать Жанну виновной… Во время процесса подсудимая заболела. Англичане очень забеспокоились, и Орлеанскую деву стал лечить личный врач герцогини Бедфордской. Она поправилась, и 2 мая 1431 года ей предъявили обвинения, потребовали отказаться от «видений» и подчиниться церкви. Жанна отказалась. Через неделю ее привели в камеру пыток, чтобы показать для устрашения зловещие инструменты палача. Правда, прибегнуть к пытке судьи не решились, но они не переставали запугивать узницу муками костра и ада. А 23 мая ей было объявлено: если она не признает своих заблуждений, то ее сожгут на костре. Решимость и твердость духа Орлеанской девы были на какое-то время поколеблены. Подавленная рассуждениями ученых-богословов, она признала свою вину, и судьи приговорили ее к вечному заточению. В тюрьме обманным путем узницу снова побудили надеть мужское платье, которое она обещала больше не носить. К тому же она взяла назад свое отречение от посещавших ее «видений». Доказательства, что осужденная – нераскаявшаяся еретичка, были налицо. Через несколько дней Жанну, как впавшую в новый грех, присудили к сожжению на костре, и 30 мая 1431 года приговор был приведен в исполнение… Звезда Улугбека В 1409 году Шахрух, сын великого Тимура, вернул себе Самарканд, но править в нем не стал, а объявил правителем своего старшего сына Улугбека, которому было тогда 15 лет. Наследовав государство Великого Тимура, Улугбек вынужден был вести почти непрерывную борьбу то с беспокойными родственниками, боровшимися за власть, то с племенами кочевников, которые нападали на окраины его обширных и богатых владений. Все старались внушить, что ему – любимому внуку Тимура – надлежит защищать империю, созданную его великим дедом. Молодому правителю трудно было противостоять своим приближенным, и в первые годы правления Улугбек предпринимал военные походы, отрываясь от любимых занятий науками. вернуться 8 Заточение Жанны д’Арк в крепости, находившейся в ведении английских властей, уже само по себе было нарушением правил. Так как обвиняемая должна была предстать перед инквизиционным трибуналом, ее надлежало содержать в женском отделении церковной тюрьмы. [100 великих узников - i_015.jpg] _Улугбек и его обсерватория в Самарканде_ Придворные льстецы всячески старались поддерживать в Улугбеке военный дух, но предпринятый им в 1427 году поход на север против кочевников окончился поражением, и Шахрух едва не лишил сына самаркандского трона. Да и сам Улугбек с этого времени охладевает к воинской славе и со всей страстью отдается научным занятиям. Он начинает возводить в Самарканде обсерваторию. Астрономия была его любимой наукой, но, будучи сыном своего времени, он не был чужд и другим наукам: знал наизусть бульшую часть Корана и толкования к нему, а также слова комментаторов по каждой суре священной книги. Грамматику и синтаксис арабского языка Улугбек тоже знал хорошо, был осведомлен в законоведении, логике, теории литературного стиля и основах музыки. С его именем связан большой труд «История четырех улусов», в котором излагается история государств, образовавшихся после распада империи Чингисхана: Китая с Монголией, Золотой Орды, Ирана и Средней Азии [9]. Своей высотой и размерами обсерватория Улугбека поражала современников. Она была построена на скалистом холме на берегу арыка Обирахмат и представляла собой трехэтажное здание, покрытое прекрасными изразцами и отделенное от пыли и сутолоки проезжих дорог прекрасными садами. В ней Улугбек делал свои наблюдения, проверял материалы, накопленные со времен Птолемея, и в своих «Звездных таблицах» обобщил основы астрономических исследований, проводившихся в течение веков учеными Востока. Он определил положение 1018 неподвижных звезд и вычислил длину звездного года (365 дней шесть часов 10 минут); по данным современной науки, он ошибся менее чем на одну минуту, хотя в те времена еще не было ни телескопов, ни других оптических приборов. Занятый научными трудами, Улугбек почти не бывал в мечети, что вызывало негодование благочестивых шейхов: «Твой отец, престарелый Шахрух, каждую пятницу посещает мечеть. А ты, Улугбек, помнишь ли, когда ты был на молитве в мечети? А если ты и посещаешь мечеть, то делаешь это ради забавы, ради тщеславия. Ты и в мечети желаешь быть государем, а не почтительным мусульманином». Шейхи не раз пытались образумить своего правителя, но уверенный в силе человеческого разума, Улугбек осмеливался вслух высказывать свои затаенные мысли: «Религии рассеиваются, как туман. Царства разрушаются, но труды ученых остаются на вечные времена». Шейхи и муллы ужасались кощунственным словам внука Тимура и, злобно шепча о его безумии, нашли себе опору в старшем сыне Улугбека – Абдал-Лятифе, который не ладил с отцом и ненавидел своего младшего брата Абдал-Азиза. Опираясь на свою армию, численностью вдвое превосходившую войска отца, Абдал-Лятиф открыто выступил против него. Две армии целых три месяца стояли на разных берегах Амударьи. Небольшие отряды Абдал-Лятифа успешно переправлялись через реку и нападали на войско Улугбека. В Самарканде в это время оставался Абдал-Азиз, но он был неосторожным правителем, и подданные были недовольны им. Он обходил ювелирные ряды и лавки, где продавались парча, шелковые ткани и атлас, и все, что нравилось, забирал себе. Также насильно забирал он красивых девушек и рабынь, поэтому неудивительно, что в городе вспыхнуло восстание. Улугбек увел свое войско с берега Амударьи, чтобы подавить возмущение в столице, а Абдал-Лятиф тем временем легко овладел несколькими городами и, пополнив свои продовольственные запасы, двинулся к Самарканду. Улугбек выступил против мятежного сына, но его войско было разбито около кишлака Демишке. Он хотел вернуться в столицу, но его наместник, уверенный в победе Абдал-Лятифа, не пустил правителя в крепость, и Улугбек вместе с сыном Абдал-Азизом поскакал на север. Однако и там им отказали в помощи, более того, даже хотели схватить и выдать Абдал-Лятифу. И тогда Улугбек решил сам добровольно сдаться сыну… 24 октября 1449 года правитель Самарканда подъехал к своему дворцу, спешился и смиренно остановился перед воротами. Стражники засуетились, а начальник караула побежал к Абдал-Лятифу, чтобы сообщить ему уже несколько дней ожидаемую весть: Улугбек отказывается от дальнейшей борьбы и сдается на милость сына. Абдал-Лятиф стал победителем и не мог отказать себе в «великодушии», которое в подобных обстоятельствах было унизительно для Улугбека. Вечером во время угощения, устроенного в честь Улугбека и его спутников, все, в том числе и отец с младшим братом, встречали Абдал-Лятифа стоя, почтительно сложив руки. Он прошел на самое почетное место и сел выше отца. В ту ночь Улугбек не сомкнул глаз до рассвета. Родной сын открыто оскорбил и опозорил его перед всей знатью. Все отвернулись от бывшего повелителя, который еще так недавно осыпал их своими щедротами. Он был падишахом, 40 лет правил страной, и вот оказался никому не нужен… Никогда еще Улугбек не чувствовал себя так тоскливо и одиноко. На следующий день все снова собрались во дворце, и Улугбек объявил свою последнюю волю: он уступает трон сыну и просит только об одном – чтобы ему разрешили остаться в Самарканде и позволили заниматься науками. Абдал-Лятиф был груб и резок, обвинял отца в несправедливости и жестокости, кричал на старика и грозил ему смертью. Седобородые имамы совещались недолго и постановили: чтобы замолить грехи свои, бывший правитель Самарканда должен отправиться в Мекку. Абдал-Лятиф, чтобы показать всем, что простил отцу все обиды, вышел проводить его на террасу дворца и пожелал доброго пути и благополучного возвращения. Улугбек отправился в свою обсерваторию, где долго стоял на площадке для наблюдений и смотрел на окрестные поля и на сад, в котором так часто шумели веселые пиры. Деревья уже начали облетать, и за их мокрыми стволами виднелись голубые стены дворца. А потом сидел со своим верным соратником Али Кушчи и долго беседовал с ним по душам. Однако в этот же день поздно вечером, когда уставший Улугбек заснул, потрясенный и униженный предательством и равнодушием людей, которые всего лишь месяц назад ползали у него в ногах, в одной из мечетей Самарканда состоялся еще один суд – тайный. На нем злейшие враги правителя решили убить его. Один из шейхов, у которого был самый красивый почерк, написал на толстом листе рисовой бумаги разрешительную фетву, и только один из имамов отказался поставить на документе свое имя. Это был казий Мискин, когда-то смело обличавший Улугбека за грехи: он был человеком глубоко верующим и честным, и своей славы неподкупного судьи не продал на этот раз. О последних минутах жизни правителя Самарканда записан рассказ со слов хаджи Мухаммед-Хосроу, с которым Улугбек отправился в Мекку. «В сырой и холодный, день в конце сентября 1449 года, Улугбек верхом выехал из Самарканда… Только несколько нукеров сопровождали недавно могущественного повелителя. Не успели они утомить в первом перегоне своих лошадей, как их догнал какой-то чагатай и передал предписание. “Именем нового хана повелевается тебе, мирза Улугбек, оставить коня своего. Не подобает внуку Тимура совершать хадж в таком скромном окружении. Ты не двинешься далее, пока не закончатся приготовления к путешествию, которое должно вызвать одобрение всех правоверных”. И Улугбеку повелели заехать в соседнее село, где им надлежало получить нужное снаряжение, дабы достойно отправиться в путь. Бежать было некуда, и хан Улугбек спешился с коня. А тем временем к кишлаку скакал Аббас “из рода сулдузов”, отец которого в свое время за учиненные над соплеменниками беззакония был по приказу Улугбека казнен. За поясом Аббаса лежала разрешительная фетва на убийство бывшего правителя Самарканда. Нукеры Аббаса издали увидели сидящего под чинарой Улугбека. Они связали старика, привели к арыку и поставили на колени. Улугбек не мог поднять голову, чтобы последний раз взглянуть на звезды. Но он видел их отражение в черной воде арыка, отражались в ней и блики фонарей, похожие на рыжеватые струйки… Аббас подошел спереди, надеясь увидеть страх в глазах пленника, взмахнул мечом и голова повелителя покатилась к мутному арыку, оставляя на пыльном песке темную дорожку. Один из нукеров нагнулся, подхватил ее и бросил под ноги палачу. У самого берега арыка остались лежать книги, выпавшие из-за пазухи ученого в тот момент, когда ему отсекли голову…» вернуться 9 Рукопись этого сочинения до нас не дошла. Итальянский зодчий Аристотель Фиораванти Поздним вечером 20 мая 1474 года, когда Москва укладывалась спать, в Кремле вдруг раздались сильный треск и грохот. Сразу же вспыхнули и заполыхали факелы, народ стал собираться на Соборной площади, откуда раздался разбудивший всех гул. Новый Успенский собор, еще несколько часов назад высившийся своими белыми стенами, теперь лежал в развалинах. Сначала упала северная стена, за ней наполовину разрушилась западная и устроенные при ней хоры. Весь город опечалился гибелью собора, который возводился как символ единения Русской земли, как символ ее политического и духовного могущества. А теперь все великолепие нового собора под обломками… И тогда решил великий князь Иван III пригласить итальянских зодчих, и в июле 1474 года отправилось в Италию посольство – звать знаменитого зодчего Аристотеля Фиораванти в Москву. Решение великого князя вызвало различные толки, и многие не могли понять: как это главный храм земли Русской будет строить «еретик»-иноземец? …Аристотель Фиораванти родился между 1414 и 1418 годами в городе Болонья, в семье потомственного строителя. Мальчик рос в зажиточной семье, с детских лет был окружен чертежами, рукописями и рассказами об инженерном и строительном искусстве. Таким образом, профессиональное образование Аристотель имел возможность получить под руководством отца и отчасти дяди Бартоломео, тоже известного мастера. Он получил самые основательные познания в области военно-инженерного искусства, фортификации, литейного дела и прикладной механики. Примерно с 14–15 лет Аристотель стал принимать непосредственное участие в строительных работах отца и дяди, в частности, в конце 1440-х годов он производил гидравлические работы в Миланском герцогстве. А со временем он сделался таким выдающимся зодчим, что имя его было известно во многих итальянских княжествах. [100 великих узников - i_016.jpg] _Успенский собор Московского Кремля_ …Римский папа Сикст IV очень любил роскошь, при его дворе процветало неслыханное расточительство. Любил верховный понтифик и своих детей, которых у него было много, и каждому находилось место в отцовском сердце и доля казны Ватикана. Неудивительно, что вскоре казна опустела, и папа обложил народ новыми неслыханными поборами. С завидным упорством он выискивал все новые и новые источники доходов, не останавливаясь перед самыми изощренными вымогательствами, пытками и костром. Мастер Фиораванти был богат и сам в деньгах не нуждался, но он жалел народ и решил наказать папу. Сикст IV поручил ему перестроить римский собор Святого Петра, а попутно Фиораванти стал тайно чеканить фальшивые деньги с портретом папы. Сикст IV, узнав, что его «святой образ» кто-то посмел запечатлеть на фальшивых деньгах, пришел в неописуемую ярость. Верховный понтифик заявил, что просеет всю Италию сквозь «сито Господне», но найдет богохульника. Фиораванти к тому времени уже вернулся в Болонью, но завистники вспомнили о его поездке в Рим и донесли об этом. И хотя прямых улик против зодчего не было, его схватили и бросили в тюрьму. Но у него нашлись и защитники, которые доказывали, что никто не видел, как мастер чеканил фальшивые деньги. В итоге Фиораванти выпустили на свободу, но он лишился должности зодчего, а вместе с ней и жалованья. Он покинул Болонью и переехал в Венецию, а вскоре случилось событие, которое круто изменило жизнь итальянца. Венецианскому дожу Марчелло решительно не хотелось отпускать в далекую Московию своего лучшего архитектора, но и ссориться с Иваном III было невыгодно, ведь именно он натравил татарского хана на турок – исконных врагов Венеции. Сам Фиораванти не возражал против поездки: несмотря на свои 60 лет, он был любознателен, как юноша, и загадочная, неизвестная Московия неудержимо влекла его. Почти три месяца продолжался путь до земли Русской, во время которого архитектор рассказывал спутникам о своей жизни и работе. Въезжали, например, в небольшой городок, и А. Фиораванти тут же сообщал, как он передвигал колокольню, очень похожую на эту башню. Заслышав издалека густой колокольный звон, итальянец вспоминал, как в 19 лет самостоятельно отлил колокол для Болоньи. Если посольский кортеж переправлялся через реку, Фиораванти вспоминал, как с помощью специального аппарата поднял с морского дна ящики с золотом и серебром… Так ехало посольство по Европе и наконец вступило в пределы Русского государства, а в Москву прибыли в начале апреля 1475 года. Несмотря на утомительное путешествие, зодчий отказался от отдыха и в тот же день поехал на стройку. Он обследовал остатки разрушенного собора, хвалил прекрасную работу русских каменотесов, но восстанавливать северную сторону храма не согласился, решив все начать заново. По окончании строительства Успенского собора осенью 1479 года власти Болоньи обратились к Ивану III с просьбой отпустить Фиораванти на родину. Прошение их не удовлетворили, и итальянец остался в Москве, где в нем крайне нуждались для организации пушечного дела. Заваленный разнообразными работами и поглощенный собственными замыслами, Фиораванти не имел ни времени, ни желания примкнуть к какой-либо дворцовой группе и участвовать в ее интригах. Но он был иноземным мастером, которого жаловал великий князь, и некоторые придворные причисляли его к группе Софьи Палеолог, с которой, к неудовольствию многих, в Москву понаехало немало греков и фрязинов. И Фиораванти часто замечал, что в работе ему разные препоны и мелкие гадости делали не из личной неприязни, а просто потому, что он был иноверец. Зимой 1484 г. при великокняжеском дворце произошел кровавый инцидент: иностранного врача, не сумевшего вылечить проживавшего в Москве татарского хана Каракучу, обвинили в злонамеренном отравлении, жестоко пытали, а потом по повелению Ивана III зарезали на Москве-реке. На итальянца это произвело такое гнетущее впечатление, что он решил уехать тайком, но попытка эта кончилась для него бедой. Софийская летопись сообщает, что Фиораванти «боялся того же, начал проситися у великого князя в свою землю; князь же великий пойма его и ограбив, посадил на Онтонов дворе». Итальянский мастер стал узником и сидел на Антоновом дворе (дворе Антона Фрязина). Имущество его отобрали в казну, возможно, именно тогда погибли и строительные чертежи зодчего, а также его математические расчеты, рукописи, письма из Италии и личные записки. За мастера усердно хлопотала партия великой княгини, и спустя несколько месяцев Иван III сменил гнев на милость, так как Аристотель Фиораванти был по-прежнему очень нужным человеком для Москвы. Детищем итальянского зодчего стал и подземный Кремль, сочетавший в себе качества оборонного объекта, пожарного укрытия и сверхнадежного сейфа для царских сокровищ. В одном из подземных казематов, по преданию, впоследствии были укрыты книги из библиотеки Ивана Грозного. В 1485 году, в возрасте 70 лет, Фиораванти ушел с московским князем в поход на Тверь. Как в свое время под Новгородом, так и сейчас гремели отлитые им пушки, только сейчас их было намного больше: мастер из Болоньи командовал под Тверью всей артиллерией царя Ивана. После 1485 года сведения об итальянском зодчем исчезают: он мог погибнуть в Тверском походе, мог по возвращении жить, помогая молодым мастерам… Однако есть версия, что Фиораванти был заперт в одном из кремлевских тайников, где смог убедиться в достоинствах сооруженной им темницы. Наказание не соответствовало «вине» престарелого Фиораванти, и скорее всего его можно отнести к очередной смене настроения великого князя. Первые месяцы заточения Фиораванти бушевал в бессильной злобе, проклинал неблагодарного царя и угрожал тюремной страже чуть ли не войной, которую император Священной Римской империи объявит Москве за обиду, нанесенную итальянцу. Но стражники оставались бесстрастными, как и воздвигнутые им каменные стены Кремля. Вскоре Фиораванти убедился в бесплодности своих угроз и замолчал: целыми днями лежал он на своем соломенном ложе, упорно разглядывая пятна на низком потолке. Его густые иссиня-черные волосы покрылись сединой, когда-то яркие глаза померкли, кожа лица приобрела тот желтоватый оттенок, который от долгого пребывания в темнице без воздуха и света напоминал цвет пергамента. Пылкая натура итальянца требовала деятельности, и он обратился к царю с челобитной, прося позволения заняться чертежами. Иван III прекрасно понимал, что все доставленное Фиораванти в тюрьму здесь же и останется, и согласился. Узник получил все нужное для чертежей и письма, даже взялся было за работу, но новые проекты теперь его уже не занимали. Он жаждал мести и целыми днями писал на итальянском языке воспоминания, шаг за шагом рассказывая о своем путешествии в Россию, пребывании в Москве и о тех случаях из жизни русского царя, в которых сказывались его чрезмерная жестокость, коварство и безграничный произвол. Фиораванти изображал Ивана III лишенным совести тираном и чувствовал приятное удовлетворение при мысли, что, может быть, его записки попадут в руки какого-либо иноземного посла, и тот увезет их на Запад. И тогда вся Европа оценит русского царя по заслугам… Но странно: чем дальше шла работа, тем меньше черных красок выливалось из-под пера Фиораванти. Обвинения, которых так много было в начале записок, теперь исчезли без следа, и узник подолгу задумывался, пытаясь вызвать в памяти подробности «позорных» деяний царя. «Да, он действительно был суров и своеволен, без всяких колебаний попирал законные права других людей. Но тот же Иоанн создал из княжества Московского огромную державу, в одно государство сплотил бессильные уделы, сломил строптивость отдельных городов и княжеств. А что порой был суров и жесток, то вынужден был карать своевольных бояр и князей, которые были недовольны, что их лишили былой славы и значения». Фиораванти иногда казалось, что он рабски оправдывает своего безжалостного господина, и тогда из-под пера узника вновь лились потоки злых нападок и упреков. Но взрыв минутной злобы проходил, и итальянец вновь задумывался… В башенных бойницах с завыванием проносился ветер и гулко ударял по медным языкам колоколов. В темнице было холодно и сыро, пламя светильника колеблющимся тусклым светом озаряло его стол, заваленный исписанными бумагами, и седую голову склоненного над ним старика. Но в темные углы свет не проникал, и там всегда царил густой мрак. Ни один отзвук житейских и государственных дел не проникал в глубину кремлевских тайников, и заключенный в них строитель их как бы ушел из жизни. Он не ждал себе спасения и только пытался бесстрастно рассказать о делах давно минувших дней. Сделать это было трудно, ведь последним случаем, запечатлевшимся в его памяти, стала бессмысленная казнь несчастного Леона. Но однажды Фиораванти вдруг вздрогнул, отложил перо и стал к чему-то прислушиваться. В коридоре, по ту сторону дубовой двери, ясно слышались шаги и лязг оружия. Пораженный до глубины души узник поднялся, дрожа всем телом. Загрохотали тяжелые замки, с визгом отодвинулись засовы, и двери, скрипя на ржавых петлях, широко распахнулись. Ослепленный ярким светом факелов, Фиораванти на мгновение закрыл глаза, а когда снова открыл их, то увидел перед собой нескольких стрельцов, стоящих позади молодого боярина. Тот с любопытством оглядел сначала темницу, а потом уж и самого узника. Когда Фиораванти сообщили, что государь Иоанн Васильевич умер и царствует теперь сын его – Василий, узник долго не мог понять этих слов. Он только молча смотрел на незнакомого боярина, который говорил: «Государь всея Руси Василий, по смертной воле Иоанна, повелел тебя оповестить, что все твое добро тебе обратно отдается и волен ты отныне на Москве век свой доживать или в земли дальние отъехать». Радость была так велика и неожиданна, что Фиораванти пошатнулся, судорожно взмахнул руками и без чувств упал на пол… [10] Неукротимый Савонарола В 1495 г. монах-доминиканец Савонарола по приглашению Медичи переехал во Флоренцию и, став приором в соборе Святого Марка, с еще большим рвением взялся за исправление людских нравов. Хотя Флоренцию, как и всю разъединенную Италию XV в., тоже сотрясали внутренние раздоры, но в городе процветали ремесла, она вела оживленную торговлю чуть ли не со всем миром, и оттого здесь скапливались огромные богатства. Горожане умели не только работать, но и веселиться, карнавалы длились по несколько дней, и богачи, чтобы ублажить простой народ, не скупились на вино и угощения. Наравне с ремеслами в городе процветали искусства, философия, литература; здесь творили великие Данте, Д. Боккаччо, А. Микеланджело, Н. Макиавелли и т. д. А Савонарола в этом граде веселья и благоденствия выступал с обвинениями против священников, которые проповедуют пустое тщеславие, отцы и матери дурно воспитывают детей, князья давят народы, купцы думают только о наживе, женщины – о пустяках, крестьяне воруют, солдаты богохульствуют… Грозный монах не только обличал людские пороки, но и пророчествовал о скорой смерти Лоренцо Медичи, тогдашнего правителя Флоренции, грядущих мятежах в городе и нашествии иноземцев на Италию. Его безыскусные, но пламенные проповеди и религиозное рвение привлекали толпы народа, ведь требуя исправления духовенства, Савонарола одновременно требовал и свободы политической. Влияние смелого монаха усилилось при Пьетро Медичи, которого признали достойным занять место отца, хотя он и не достиг положенного возраста. Но Савонарола выступил «против», так как думал упрочить свободу Флорентийской республики союзом с Францией. После изгнания Медичи из Флоренции Савонароле поручили представить Синьории проект новой формы правления в республике. Став силою обстоятельств признанным лидером Флоренции, он на время оставил проповеди и занялся переустройством законодательства, созданного еще семейством Медичи, но в новых условиях уже непригодного. Свой проект он зачитал в кафедральном соборе Флоренции. Раздраженный папа Александр VI отлучил Савонаролу от церкви. Однако тот объявил это отлучение ничтожным, так как оно противно соборным постановлениям, и сразу же издал в свою защиту книгу «Триумф веры». Он послал королям Испании и Англии письма, в которых умолял их в интересах церкви созвать вселенский собор для низложения верховного понтифика, недостойного занимать святой престол. Для переговоров с французским королем Карлом VIII, приближавшимся к Пизе, Савонарола отправился сам. Король прекрасно знал, каким влиянием пользуется монах не только в самой Флоренции, но и за ее пределами, и потому встретил делегацию с почетом. При встрече с монархом Савонарола вдохновенно говорил и о том, что короли – орудие в руках Господа. «Он послал тебя, чтобы освободить Италию от страданий и чтобы поднять церковь, поверженную в прах. Но если ты забудешь милосердие и справедливость, если не будешь уважать свободу, жизнь и честь населения, то гнев Божий испепелит тебя». [100 великих узников - i_017.jpg] _Савонарола_ Никто другой не осмелился бы так говорить с королем, которого признала уже вся Северная Италия. Но Карл VIII выслушал Савонаролу с глубоким почтением и торжественно обещал принести на землю Италии милость и справедливость. По проекту Савонаролы во Флоренции был учрежден «Великий Совет», в состав которого вошли все правоспособные граждане, достигшие 29 лет и предки которых когда-либо занимали почетные выборные должности. В «Великий Совет» вошли 3200 человек: они разделились на три группы, каждая из которых по очереди заседала шесть месяцев. Кроме того, в состав «Великого Совета» вошли еще 60 человек, лично правоспособных, но не имевших заслуженных предков, и 24 юноши, достигшие 24-летнего возраста. Затем был создан «Совет восьмидесяти», члены которого избирались среди наиболее почетных граждан не моложе 40 лет. Этот совет играл роль верховной палаты, просматривал и окончательно утверждал законы, выработанные «Великим Советом». Даже по этой краткой схеме видно, что во Флоренции вводилось конституционное самоуправление. Еще до первых выборов в оба совета Савонарола убедил старейшин, в руках которых оставалась власть, объявить полную амнистию всем заключенным, кроме совершивших тяжкие преступления. Из мрачных казематов были выпущены сотни людей, заточенных туда по проискам врагов, и это еще больше подняло авторитет Савонаролы. Но одновременно усилилась и злоба его врагов, которые в новом порядке правления не видели для себя ничего хорошего. Особенно разозлились монахи различных орденов, и больше всего францисканцы. Раньше они видели в настоятеле монастыря Святого Марка только неприятного конкурента, обличавшего в своих проповедях и личным примером их тунеядство. Теперь же они лишались многих льгот, захваченных без всякого на то права. К монахам присоединились и некоторые представители духовенства, за которыми пошли и приверженцы Медичи. вернуться 10 Рассказ о заточении А. Фиораванти взят из книги М.Д. Ордынцева-Кострицкого. Савонарола хотел превратить Флоренцию в «Божью республику» и потому главным своим долгом считал нравственное очищение людей. Одну из причин существующего разврата он видел в книгах и картинах, отличавшихся античной пластичностью. В своих проповедях он требовал сжечь их, и на площадях города воздвигались пирамиды из произведений Д. Боккаччо, Петрарки и других великих писателей; летели в костер бюсты, статуи и картины известнейших художников. Но происходило это не потому, что праведный монах ненавидел искусство: просто он считал святотатством изображать Богородицу с обнаженной грудью и приказывал сжигать именно такие картины, объявив их сатанинским соблазном и пагубной роскошью. Из жизни Флоренции почти полностью исчезли светские праздники, шумные карнавалы уступили место религиозным шествиям, на улицах города дежурили «стражи нравов» – отряды подростков и юношей, которые останавливали прохожих, одетых, с их точки зрения, нескромно, женщин легкого поведения, праздных гуляк и советовали им чаще молиться и во всем брать пример с преподобного фра Савонаролы. А между тем дела во Флоренции шли плохо. Многие богачи, купцы и хозяева мастерских бежали из города; крестьяне плодородной Тосканы стали реже привозить на городские рынки свою продукцию, ведь товар у них взять могут, а денег не заплатят… Из Флоренции уезжали знаменитые художники, не находя больше в городе прежней щедрой поддержки. А. Микеланджело и Леонардо да Винчи переселились в Рим, где встретили самый радушный прием. Суровой, мрачной, насупившейся стала Флоренция. Жизнь без игр, праздников и забав горожанам скоро надоела, и про Савонаролу стали распространяться слухи один хуже другого. Говорили, например, что ретивый монах на самом деле является слугой сатаны и все его проповеди – от лукавого. Врагов Савонаролы подстрекали римский папа, миланский герцог и семейство Медичи, и вскоре, как только монах появлялся на улицах, его стали открыто осыпать насмешками и бранью. Правда, за ним еще стояли тысячи сторонников, но в большинстве своем это были люди обездоленные. Чтобы сломить неистового монаха, во Флоренцию прибыл В. Бенари, который от имени папы предложил Савонароле сан архиепископа и кардинала флорентийского, если тот больше не будет произносить проповедей, направленных против Рима. Савонарола был так возмущен этим предложением, что сначала даже не мог найти слов для ответа. И свою следующую проповедь в соборе он начал чтением тех глав из «Деяний апостолов», где говорится, что Бога следует слушаться больше, чем людей. Обращаясь к папскому посланнику, Савонарола воскликнул: «Я не признаю распоряжений, не согласных с учением Христа, хотя бы они исходили от самого папы. Передайте своему господину, что здесь он не найдет слуг, готовых покрывать его разврат!» И закончил свою проповедь пророческими словами: «Близко время, когда я надену красную шапку. Но это будет не кардинальский убор, а мученический венец, обагренный моей кровью!» Слова эти оказались пророческими. Вскоре все великие заслуги Савонаролы перед Флоренцией были забыты, имя его стали произносить с презрением и злобой. И 8 апреля вооруженная толпа схватила прямо во время проповеди его и брата Доменико, связали им руки, хотя необходимости в этом никакой не было, и повели на площадь. Собравшийся там народ встретил пленников диким ревом и провожал их до самой тюрьмы. В тюрьме узников повели по длинному коридору, который уходил под землю. Через ряд низких, сырых пещер они добрались до подножия «башни слез», в фундаменте которой находились камеры, служившие последним приютом для несчастных, обреченных на смерть. Камеры представляли своего рода берлоги размером примерно 1,4 ? 1 ? 0,85 метра. Взрослому человеку в них нельзя было ни стоять, ни лежать – только кое-как сидеть, скрючившись. Стены, потолок и пол этих нор покрывала плесень, соломенные постели постоянно были мокрыми и гнилыми, повсюду ползали мокрицы. Несколько дней Савонарола и его соратники провели в этих камерах, не слыша никаких других звуков, кроме тихого журчания воды и шороха ползающих мокриц. Солдаты врывались в камеру Савонаролы во всякое время дня и ночи, насмехались над ним и угрожали побоями, если он не представит им какое-нибудь чудо. Так, например, они требовали, чтобы он превратил камни в золото. Пищи узникам совсем не давали, но Савонаролу мучили только душевные страдания. Он понимал, что с ним умрет и дело, которому он посвятил свою жизнь, и все его самоотверженные усилия останутся почти бесплодными. В монастыре, правда, еще оставалась небольшая группа его сторонников, но без вождя они распылятся и уступят грубой силе. Когда через три дня Савонаролу вывели из каменного гроба, тюремщики были поражены его видом: вместо бодрого, полного энергии человека перед ними предстал скелет, обтянутый морщинистой кожей. И только глаза, горевшие прежним вдохновением, напоминали прежнего Савонаролу. Его ввели в большой зал, тускло освещенный бледными лучами солнца, едва проникавшими через узкие окна. В глубине стоял обитый черным сукном стол, за которым сидели судьи. Начался допрос, без которого можно было бы вполне обойтись, так как участь монаха была решена еще до ареста. Но инквизиторы требовали, чтобы Савонарола признал себя еретиком, а он отвечал, что истина для него дороже жизни. И тогда его подвергли страшным пыткам… Палачи скрутили Савонароле руки, привязали к ним конец веревки, перекинутой через блок, а потом при помощи колеса подняли несчастного к потолку. Затем веревку резко отпустили, и Савонарола упал: было слышно, как хрустнули переломанные кости. Четырежды поднимали его на дыбу, каждый раз поджигая ступни ног горячими углями. Он просил прекратить пытку и признавался чуть ли не во всех смертных грехах, но как только приходил в себя, тут же отказывался от всех своих показаний. Савонаролу и двух других монахов приговорили к смертной казни. Перед этим им полагался обильный «обед палача», после чего предоставлялась возможность высказать свою «последнюю волю». Но что можно сказать еще, если за свои 46 лет он сказал людям все, что хотел, и даже больше… По дороге к эшафоту палачи сорвали с Савонаролы сутану, и он закричал от боли, так как пропитавшаяся кровью одежда накрепко пристала к ранам. Епископ окропил неукротимого монаха святой водой, но сделал это с нарушением ритуала, и верный себе Савонарола сделал ему по этому поводу строгое замечание. Когда его подвели к виселице, из толпы раздались крики: «Сотвори же чудо, пророк!», но и на этот раз он не сказал ни слова. Чтобы доставить удовольствие толпе, палач начал играть повешенным телом Савонаролы, как куклой, хотя оно еще содрогалось в последних конвульсиях. Он крутил его и качал так, что сам чуть не свалился с помоста. А потом тело неукротимого монаха сожгли, но рассказывают, что, когда перегорели веревки, Савонарола, весь в копоти, погрозил толпе освобожденной от пут рукой… Никколо Макиавелли Долгое время Никколо Макиавелли многим казался сфинксом, тайны которого никому не дано разгадать. Одни изображали его «образцом вероломства», другие – одушевленным самой чистой и благородной любовью к родной Флоренции. Согласно мнению одних ученых, произведения Н. Макиавелли были прямым указанием для злостных тиранов; согласно мнению других – убийственной сатирой на деспотов, которая побудит народы к восстанию. С другой стороны, новейшие биографы восхваляли патриотизм и гений, великодушие, тонкость и благородство души Н. Макиавелли… [100 великих узников - i_018.jpg] _Никколо Макиавелли_ Причины таких разногласий в оценке этой личности различны, ведь и само время, в которое жил Н. Макиавелли, полно противоречий. В XIV веке Италия разделялась на множество небольших княжеств, в каждом из которых господствовали свои политические настроения. Княжества враждовали друг с другом, но несмотря на беспрестанные междоусобицы, Италия была цветущей страной. Сама она не пыталась завладеть другими государствами, но и свои территории не дозволяла завоевать. К тому же все войны велись тогда «человеколюбиво»: победители обращались с пленными хорошо, захваченные города и села щадили. Причины такой гуманности заключались в том, что главную силу итальянских войск составляли кондотьеры (наемные солдаты), беспрестанно переходившие от одного владельца к другому. Войны приносили им выгоды, поэтому они, желая их продолжения, и щадили пленных для получения выкупа. Но разъединенная Италия сильным противникам не могла сопротивляться. В 1484 году французский король Карл VIII вступил со своими войсками в Италию, чтобы завоевать Неаполь, и тогда итальянцы поняли, что война принимает непривычный для них оборот. Швейцарцы не давали пленным пощады, исключая тех, с кого надеялись получить хороший выкуп. Был разграблен городок Рапалло, а больных, помещавшихся в госпитале, убили только из-за того, что победители захотели получить их одежду. При взятии Монте-Фертино никто из его жителей не избежал смерти, и эти «подвиги» французской армии сначала привели итальянцев в ужас, а потом пробудили в них национальный дух. Некоторые итальянские города (например, Милан и Венеция) призывали объединиться против общего врага, но Флоренция, руководимая тогда Пьетро Медичи, не хотела принимать в этом участия. Более того, банкирский дом Медичи финансировал французских королей. Пьетро предпочел договориться с Карлом VIII и уже готов был впустить французские войска в город. Народ толпами стал собираться на улицах и площадях Флоренции, у многих в руках появилось оружие: казалось, что люди, в течение 60 лет терпевшие тиранию Медичи, теперь ни перед чем не остановятся. Однако при таком возбуждении и решимости господствовала и общая неуверенность горожан в себе, и их недоверие к другим. Николо Макиавелли в 29 лет стал правителем второй канцелярии Синьории, а вскоре и секретарем «Совета десяти». Известен он был как искусный деятель в решении некоторых юридических дел, и Синьория посылала его, в качестве дипломата, к разным влиятельным лицам, итальянским государям и правительствам республик, к римскому папе и императору. Четыре раза Н. Макиавелли ездил к французскому королю, и во всех посольствах он обнаружил редкую наблюдательность, умел быстро схватывать особенности чужой страны, ее силы и слабости и т. д. Но самому ему редко приходилось до конца доводить свои миссии, Флоренция посылала для завершения дел кого-нибудь из богатых своих граждан, а Н. Макиавелли возвращался ни с чем. Но он никогда не жаловался и по приказу Синьории с прежним энтузиазмом отправлялся в следующую миссию. Постоянные разъезды и соединенные с ними хлопоты расстроили здоровье Н. Макиавелли. В 1511 году он подвергся такой жестокой болезни, что даже не думал пережить ее, и, готовясь к смерти, составил завещание, по которому возвращал жене своей Мариетте ее приданое. Чтобы обеспечить будущность семейства, остающиеся после себя вещи (одежду, кольца и т. д.) распорядился продать и на вырученные деньги купить акции ломбарда или недвижимость. Крепкое здоровье пересилило болезнь, и Н. Макиавелли снова вступил в должность, но судьба готовила ему новый удар. Папа римский Юлий II, чтобы восстановить во Флоренции власть семейства Медичи, вошел в сношения с императором Максимилианом и испанцами. Флоренция стала спешно собирать войска и укреплять слабые пункты своей обороны. Этим поручили заняться Н. Макиавелли, и целых три месяца он неусыпно заботился об исполнении задания. Но все оказалось тщетным: в августе 1512 года испанские войска, которыми командовал неаполитанский вице-король Рамон Кадорна, вторглись в Тоскану, потом вошли во Флоренцию, куда вскоре вернулись и Медичи. Они восстановили свою власть, уничтожили прежние свободы, и порядки в городе стали быстро меняться. Н. Макиавелли не старался втереться в окружение Медичи, но свою лояльность им продемонстрировал. Но те не могли простить ему прежней деятельности: в декабре 1512 года Н. Макиавелли отстранили от должности секретаря и признали не способным занимать какие-либо другие должности. Потом вышло постановление о том, что в течение года Н. Макиавелли не имеет права покидать флорентийскую территорию, к тому же он должен был внести залог в несколько тысяч флоринов золотом. Таких денег у него не было, и эту значительную сумму за Н. Макиавелли внесли трое его друзей. Через неделю было принято новое решение, по которому ему запрещалось переступать порог Старого Дворца, в котором он проработал целых 14 лет. Впоследствии распоряжения эти были отменены, и Н. Макиавелли позволили появляться во Флоренции – сначала один раз в год, а потом и чаще. Повинуясь этим декретам, он хотел удалиться в свое поместье, но новое несчастье обрушилось на него. После смерти папы Юлия II для выбора нового главы святого престола конклав собирался в Риме. Кардинал Джованни Медичи ехал туда через Флоренцию, и этим обстоятельством решили воспользоваться сторонники республиканского правления. Они решили убить кардинала, а потом восстановить во Флоренции республику в том виде, в каком она была до нашествия испанцев. Но заговор был открыт, его организаторы – П. Босколи и А. Каппони – схвачены, а вместе с ними и многие подозреваемые. В числе последних оказался и Н. Макиавелли, вся вина которого состояла в нескольких неосторожных выражениях насчет нового правительства. Его подвергли жестокой пытке (fine): Н. Макиавелли связали руки за спиной веревкой, на которой его подняли к потолку и потом быстро опустили вниз, не дозволяя, однако, коснуться пола. Так продолжалось несколько раз, но железная натура узника вынесла эту пытку, и он не признался ни в чем. Тогда Н. Макиавелли заковали в цепи и бросили в тюрьму, откуда он писал Джулиано Медичи о своей невиновности: «Джулиано, на ногах моих – цепи, на плечах – шесть оборотов веревки. Не стану исчислять других своих бедствий – так всегда обходятся с поэтами. Эти стены покрыты гадами, и гадами так хорошо откормленными, что они кажутся тучей мотыльков. Никогда – ни при Рансево, ни в лесах Сардинии не было зловония, подобного зловонию “приятного” жилища, в котором я обитаю. Шум так велик, что кажется, Юпитер и Этна готовы разгромить землю; того заковывают, этого расковывают – беспрестанный шум от ключей и заклепываемых гвоздей, иной кричит, что его заключили слишком далеко от земли. Но более всего я огорчаюсь, когда сквозь сон при солнечном восходе слышу пение, это вели на казнь осужденных заговорщиков. Пусть идут, только бы ваше страдание обратилось ко мне, благодетель, и освободило бы меня от этих ненавистных оков». Многие историки упрекают Н. Макиавелли за то, что он протягивал свои израненные руки к Медичи и готов был служить им. Но он был невиновен, имел жену и пятерых детей, и смерть его не принесла бы никакой пользы республике, между тем как жизнь была бы полезна всей Италии. Н. Макиавелли вырос в свободной стране, его влекли республиканские убеждения античных писателей; свобода была для него там, где происходила борьба, где идеалом было общее благо, где каждый человек мог найти применение своим способностям. Он никогда не боялся этой борьбы, никогда не видел гармонии в тишине, жизнь для него ковалась в бурях и столкновениях, откуда рождался путь к лучшему существованию граждан и к лучшим законам. Но он был брошен в темницу без вины и возможность умереть за дело, в котором он не участвовал, должна была представляться ему ужасной. В то время как Н. Макиавелли писал свое послание, кардинал Джованни Медичи стал римским папой Львом Х. Желая достойно отпраздновать свое понтификатство и привлечь к себе сердца народа, он объявил об амнистии. После 18 дней заключения Н. Макиавелли получил свободу, но ему запретили оставаться во Флоренции. Он удалился в свое имение Страда, надеясь в деревне примириться со своей участью. Однако бедность и жажда деятельности мучили Н. Макиавелли, он чувствовал свои способности, видел грозившие родине опасности, но не мог добиться даже того, чтобы его выслушали. И не мог понять, как это могут не нуждаться в нем, если в голове у него столько ясных планов к возвеличению Флоренции и спасению всей Италии. В деревне Н. Макиавелли сделался сельским хозяином и политическим мыслителем, написал «Prinsipe» и «Discorsi» – произведения, которые не носят строго систематического характера и не являются в собственном смысле теорией, а представляют собой ряд советов на различные случаи жизни. В этих произведениях интерес Н. Макиавелли к политике и политическим комбинациям преобладает над интересом к жизни общества, хотя современность в его произведениях просвечивает везде. Постоянно чувствуется недовольство Н. Макиавелли настоящим, и почти все, по его мнению, делается не так, как было бы нужно: порядки во Флоренции – плохие, ошибки правителей – непростительные… Эти две черты – отрицательное отношение к современности и преклонение перед древностью – постоянно будут присутствовать и в других произведениях Н. Макиавелли, дополняя одна другую. Плененный Монтесума Весной 1519 года 34-летний испанский конкистадор Эрнандо Кортес высадился на побережье Веракруса. Для захвата Мексики он располагал отрядом всего из 508 человек при 14 орудиях и 18 лошадях. У власти в государстве ацтеков стоял тогда Монтесума – монарх, избранный из множества кандидатов 12 выборщиками, среди которых был и правитель сильного союзного государства Тескоко, расположенного против Теночтитлана по другую сторону озера. Монтесуме было тогда около 23 лет, но выбрали именно его – и не за ратные подвиги, а за неукоснительное соблюдение ритуальных церемоний. Располагая по меньшей мере 100-тысячной армией, Монтесума тем не менее дважды посылал руководителям двух первых отрядов конкистадоров богатые дары с неизменной вежливой просьбой – покинуть пределы его империи. Подарки, состоявшие из золотых и серебряных украшений, испанцы принимали, но чем больше они получали золота, тем сильнее жаждали его. Однако Э. Кортес понимал, что с войском из 500 с небольшим человек ему трудно будет покорить огромную империю ацтеков. Подарками и ловкими переговорами он завязал дружбу с племенами, враждебными ацтекам и их императору. Монтесума «отличался большой проницательностью и недюжинными способностями, но порой бывал резок, вспыльчив и категоричен в своих высказываниях», и потому был непопулярен у многих племен. Некоторые из них даже были готовы сотрудничать с испанцами, и малочисленный вначале отряд завоевателей стал быстро пополняться за счет воинов-индейцев. Не прошло и полугода после высадки конкистадоров на побережье Веракруса, как Э. Кортес торжественно вступил в пригород столицы ацтеков – города Теночтитлан – и остановился там для кратковременного отдыха. 20 ноября 1519 года с первыми лучами солнца испанские солдаты были уже на ногах. Повинуясь сигналу трубы, они торопливо разбирали оружие и привычно строились в походную колонну. Приближалось решающее событие, и все задавались вопросом: удастся ли им осуществить свой хитроумный план и с одного удара захватить столицу ацтеков со всеми ее богатствами? [100 великих узников - i_019.jpg] _Прибытие войск Кортеса в Мексику. Миниатюра XVI в._ В предрассветном тумане вырисовывались очертания огромного города с его бесчисленными храмами, дворцами, ступенчатыми пирамидами и домами. Драгоценной жемчужиной, оправленной в зелень садов и синеву каналов, предстала перед завоевателями столица ацтеков. Повсюду виднелись толпы народа, а потом в начале улицы показалась пышная процессия… «Посреди толпы индейских вельмож, предшествуемых тремя государственными сановниками, показался царский паланкин, горящий полированным золотом. Его несли на плечах вельможи, а балдахин яркого перьяного изделия, усеянный драгоценностями и украшенный серебряной бахромой, поддерживали над ним четыре ассистента того же сана. Они были босы и шли медленным мерным шагом, опустив глаза в землю». Верховный правитель ацтеков был убежден, что белые пришельцы – потомки бога Кецалькоатля, спустившиеся на землю, чтобы стать повелителями. Поэтому встретили их как нежданных, но почетных гостей. Увидев чужестранцев, Монтесума вышел из паланкина и ступил на дорожку из красивых хлопчатобумажных тканей, которую услужливо расстилали перед ним сановники его двора. В свою очередь, Э. Кортес соскочил с коня и, галантно сняв шляпу и улыбаясь, двинулся навстречу грозному повелителю ацтеков. Так лицом к лицу встретились два человека, принадлежавшие к разным историческим цивилизациям. Испанский хронист Бернар Диас дель Кастильо так писал об этой встрече: «Когда Кортес приблизился к Монтесуме, каждый из них низко поклонился. Затем Кортес вынул ожерелье, сделанное из граненых бус цветного стекла… и повесил его на шею великому Монтесуме, но когда он попытался обнять императора, то был удержан двумя ацтекскими вельможами, которые посчитали это оскорблением своего государя». Э. Кортеса и его приближенных провели во дворец Ашайякотля – отца Монтесумы. За кортежем следовала длинная колонна конкистадоров с мушкетами и копьями. В честь испанцев был дан завтрак, и повелитель ацтеков, не помышлявший ни о каком сопротивлении, опять попытался задобрить их сказочными подарками. А между тем стоило ему только приказать разрушить мосты, перерезать плотины и окружить дворец, и с пришельцами было бы покончено: все они погибли бы голодной смертью. Э. Кортес обратился к Монтесуме с просьбой, чтобы им разрешили построить часовню в одном из отведенных им дворцов. Правитель ацтеков немедленно согласился и даже прислал своих мастеров. Завоеватели, осмотревшись, заметили на одной из старых стен дворца следы свежей штукатурки, взломали это место и позвали Э. Кортеса. Заглянув в проем, предводитель испанцев на мгновение закрыл глаза: перед ним оказалась большая кладовая, полная золотых изделий и драгоценностей. Грудами лежали великолепные ткани, прекрасная дорогая посуда, произведения ювелирного искусства, золотые и серебряные слитки… И Э. Кортес решил арестовать Монтесуму, сделать его пленником, после чего можно будет ставить ацтекам любые условия. Он стал лихорадочно искать предлога для исполнения задуманного плана, и через несколько дней случай представился. Из Веракруса пришло известие, что племя семпоальтеков отказалось платить дань, да еще оказало испанцам сопротивление. В стычке погиб капитан Х. де Эскаланте, была убита одна лошадь, а взятого в плен испанца индейцы обезглавили и голову его послали Монтесуме как доказательство того, что и белые люди смертны. Разгневанный Э. Кортес обвинил Монтесуму в вероломстве и предательстве и приказал арестовать его. Однако индейские источники решительно отвергают эту версию и заявляют, что Монтесуму и его приближенных схватили сразу по прибытии во дворец. Как только последний испанский солдат переступил порог дворца, Э. Кортес приказал закрыть все двери и установить возле них заряженные пушки. Так правитель ацтеков и высшие сановники его двора оказались в западне. Б. де Саагун со слов ацтекских информаторов писал: «Когда испанцы прибыли вместе с Монтесумой в царские дома, они задержали его у себя, не позволив ему никуда более отлучаться оттуда… Затем они стали палить из ружей и пушек так, что от шума и дыма этих выстрелов находившиеся там индейцы либо замерли на месте, ошеломленные, либо побрели, как пьяные… и всех охватил смертельный страх». Это же со слов очевидцев утверждал и Б. де Лас Касас, сообщая, что испанцы сразу же пленили Монтесуму и «поставили 80 человек охранять его, а затем заковали в кандалы». Захватив столь важных заложников, Э. Кортес мог диктовать свою волю ацтекам и всей Мексике. В письме к испанскому королю Карлу V, оправдывая свой предательский шаг, он писал, что это была вынужденная мера, будто бы необходимая для безопасности испанцев. Предводитель конкистадоров описывал Монтесуму как коварного, подозрительного и жестокого деспота, приказы которого заставляли окружающих трепетать от страха. Если бы Монтесума остался на свободе, он в любой момент мог бы изменить свое доброжелательное отношение к чужеземцам и даже напасть на них. Поэтому он, Э. Кортес, и посчитал, что, пока правитель и его окружение будут находиться в плену, ацтеки не станут открыто выступать против испанцев. В случае же смерти Монтесумы он предполагал развязать межплеменную войну за трон, а потом посадить на него своего ставленника. В Мадриде простили Э. Кортесу все преступления, совершенные им на мексиканской земле, однако ликование испанцев было преждевременным. По приказу Э. Кортеса испанцы напали на ацтеков, мирно отмечавших один из своих праздников в главном храме Теночтитлана. Погибли сотни ни в чем не повинных индейцев, и когда весть об этом распространилась в жилых кварталах города, ацтеки восстали. Испанцы, не ожидавшие такой развязки событий, укрылись во дворце Ашайякотля, но положение их было отчаянным. Индейцы намного превосходили ненавистных чужестранцев численностью и сражались с невиданной яростью. Прежде всего они сожгли все мосты через дамбы, отрезав тем самым испанцам путь к отступлению… И тогда Э. Кортес для облегчения своей участи решил использовать пленного Монтесуму. По его приказу закованного в цепи «императора» вывели на плоскую крышу дворца, чтобы он успокоил своих подданных и заставил их снять осаду. Но едва Монтесума в сопровождении испанцев показался на крыше и начал говорить, в него градом полетели камни, стрелы и дротики. Один из камней угодил правителю в голову, после чего испанцы поспешили укрыться за стенами дворца, а раненого Монтесуму унесли в его покои. Придя в себя, повелитель ацтеков отказался от медицинской помощи и от предложения испанцев принять христианство. Через три дня со словами проклятий испанцам, оказавшимся столь неблагодарными и жестокими, Монтесума умер. По версии Э. Кортеса, верховный правитель ацтеков сам вызвался усмирить свой народ и в результате «получил от них удар камнем по голове, такой сильный, что через три дня умер». Однако Б. Диас сообщает, что Монтесума сначала отказался говорить с крыши со своими подданными и «даже заявил, что не хочет вообще более видеть Кортеса и слышать его фальшивые речи, обещания и ложь». Потом, после долгих уговоров и препирательств, согласился поговорить со своим народом. «Он поднялся на площадку крыши в сопровождении многих из нас – солдат, охранявших его, и начал говорить очень проникновенно своим людям, известив их о том, что, если они прекратят сражение, мы уйдем из Мехико. Многие из мексиканских вождей и военачальников узнали его и приказали своим воинам замолчать и не стрелять более. Четверо из них обратились к нему со слезами на глазах: “О владыка, наш великий повелитель, мы действительно очень опечалены вашим несчастьем и бедой, обрушившейся на вас и вашу семью. Но мы должны сообщить вам, что уже выбрали вашего сородича в качестве своего нового повелителя”. Едва закончился этот разговор, как на нас обрушился ливень стрел и камней. Наши люди, призванные прикрывать щитами Монтесуму, сразу же забыли свои обязанности… Монтесума был ранен тремя камнями – в голову, руку и ногу. И хотя мы просили его разрешения перевязать его раны и дать ему поесть, говоря с нами очень ласково, он отказался. Затем совершенно неожиданно нам сказали, что он умер». Совсем иначе описывает гибель повелителя ацтеков Б. де Саагун. По его версии, разговора Монтесумы с восставшим народом не было, не было и ранения камнем. Через четыре дня после резни, устроенной отрядом Альварадо в храме, ацтеки увидели у стен осажденного ими дворца Ашайякотля трупы Монтесумы и правителя Тлателолко, предательски умерщвленных испанцами. «И подняли на руках Монтесуму и отнесли его в местность Капулько. Там положили его на груду дров, затем поднесли огонь и разожгли его». Свидетельства о смерти ацтекского правителя оставил и монах Ф. де Агиляр, бывший солдат Э. Кортеса: «Монтесума… раненный в голову, в этот вечерний час находился в своих покоях, где присутствовали и другие, очень знатные сеньоры, плененные вместе с ним. И всех их упомянутый Кортес, с согласия своих капитанов, приказал убить, не щадя никого». Трупы убитых были выброшены за пределы дворца, где их обнаружили индейцы и «с большими рыданиями и плачем погребли своих мертвых вождей по существующему среди них закону и традициям». Читатель видит, что, независимо от расхождения в деталях, все авторы – испанские и индейские – единодушно указывают на то, что перед бегством из Теночтитлана испанцы сами убили пленного Монтесуму. Под именем юнкера Йорга В 1506 году римский папа Юлий II ввел продажу новых индульгенций, так как сильно нуждался в деньгах. Такой способ пополнения казны был не нов, и при любых денежных затруднениях церковь сразу же «даровала» плату за отпущение грехов. Немецкие князья не раз выступали против этого: так, Фридрих Мудрый (курфюрст Саксонский), во владениях которого жил тогда Мартин Лютер, запретил продавать «индульгенции на храм Святого Петра». Курфюрст хотел, чтобы деньги оставались в стране: пусть люди едут в Виттенберг – город, богатый святынями, которые курфюрст усердно собирал [11]. Много людей стекалось в Виттенберг и из соседних княжеств, и все они оставляли в городе немало денег. Особенно много паломников собиралось на праздник Всех Святых, так как в этот день исходящая от реликвий благодать была особенно сильной. Фридрих Мудрый радовался процветанию своего города – «немецкого Рима», а вот М. Лютер был этим обеспокоен, так как считал, что здесь пренебрегают покаянием грешника. Как пастор, он понимал, что должен объяснить людям: грехи не отпускаются с помощью только почитания реликвий и вкладов в церковную казну. Спасение души дается человеку от Бога и на пути к нему не нужны никакие посредники, молящиеся за грешную душу. Не нужны пышные храмы, не нужны никакие индульгенции – эти «грошовые билеты в рай». [100 великих узников - i_020.jpg] _Мартин Лютер, скрывающийся под именем юнкера Йорга. Портрет Лукаса Кранаха Старшего. XVI в._ В Виттенберге М. Лютер поселился после возвращения из Рима, где он побывал в 1510 году по делам братства монахов-августинцев. У него был только месяц времени, однако пребывание в Риме почти сразу же началось для М. Лютера с разочарований: так, например, во время исповеди его изумило дремучее невежество исповедника. В другой раз его потрясли фривольность и легкомыслие некоторых итальянских священников, которые могли скороговоркой отслужить 6–7 обеден за то время, когда он стоял всего одну. Подобную практику можно было видеть и в церквах Германии, но некоторые итальянские священники проявляли просто преступное неверие: например, совершая таинства, они могли сказать: «Хлеб – он и есть хлеб; а вино, как было вином, так и останется». И М. Лютер пришел к убеждению, что город, основанный на братоубийстве и обагренный кровью святых мучеников, сокрушен судом Божьим. Но хотя у него и зародились смущающие душу сомнения, они не поколебали его убежденности в истинной благодати. Сейчас мы знаем М. Лютера как главу немецкой Реформации, а в 1517 году он был мало кому известным монахом-августинцем и профессором теологии Виттенбергского университета. Но он бросил вызов всемогущей католической церкви во главе с римским папой, и в захолустном городке Виттенберг прибил к дверям Замковой церкви знаменитые 95 тезисов, в которых излагал свои взгляды на грех, его искупление и т. д. М. Лютер не стремился к разрыву с католической церковью, он хотел лишь избавиться от некоторых ее недостатков, и в этом он был не одинок. В различных уголках Германии, в различных сословиях появлялись обличители папства и ниспровергатели некоторых церковных догм. Одни из них поднимали на бунт крестьян и рудокопов, другие мечтали о единой Германии, третьи хотели силой меча утвердить на земле царствие Божие. М. Лютер дерзнул освободить христианство от «главарей разврата, этих кардиналов, пап и всей своры римского Содома». Его твердость и убежденность в своей правоте увлекли и многих немецких князей, мечтавших оградить свои владения от римских «сборщиков дани». В июне 1520 года римский папа Лев Х подписал буллу об отлучении М. Лютера от церкви и поставил на ней печать. В ней перечислялось и осуждалось 41 произведение немецкого мыслителя, а также высказывалось сожаление папы по поводу того, что среди немцев появилась «паршивая овца». М. Лютер получил папскую буллу только в октябре 1520 года и немедленно ответил посланием, которое называлось «Против злой буллы антихриста»: «Перед лицом Бога Иисуса Христа, его святых ангелов и всего мира я торжественно заявляю свой протест против этой кощунственной буллы и проклинаю ее. Если папа не отменит буллу… не останется никакого сомнения, что он – враг Господа, гонитель Христа и разрушитель христианского мира, настоящий антихрист. Христос рассудит, чье отлучение останется в силе». В декабре папская булла вступила в силу: М. Лютер был изгнан из церкви, его произведения сжигались на кострах, а в январе 1521 года папа официально предал М. Лютера и его сторонников анафеме. Церковь объявила их еретиками и мятежниками, но на этом ее полномочия заканчивались. Заключить М. Лютера в тюрьму или казнить его было только во власти светского правителя. М. Лютер знал, что ему грозит опасность, так как враги хотели захватить его, увезти в Рим и там казнить. Особенно осложнилось его положение после заседания парламента в Вормсе, на котором был подписан эдикт, объявляющий М. Лютера вне закона. Никто не мог защищать его и давать ему убежище; наоборот, долг каждого гражданина – задержать еретика и передать в руки властей. Тем, кто не подчинится эдикту, грозили арестом, наказанием и конфискацией имущества. Курфюрст Фридрих Саксонский стал опасаться за жизнь М. Лютера и попросил одного из преданных рыцарей подыскать для того надежное убежище: «Я хочу, чтобы вы спрятали его где-нибудь в Саксонии, но не говорите мне, где именно. Если меня спросят о Лютере, я чистосердечно отвечу, что ничего не знаю о его местонахождении». вернуться 11 Чтобы пополнить сокровищницу Замковой церкви, курфюрст посетил многие страны и собрал до 20 000 святынь, в их числе – четыре волоска Девы Марии, лоскут Ее одеяния, зуб святого Иеронима, оставшаяся от Тайной вечери хлебная крошка, соломинка из яслей, в которых пребывал Младенец Иисус, шип из тернового венца Иисуса Христа. Так М. Лютер нашел убежище в Вартбургском замке, и его пребывание здесь держалось в секрете. Он отрастил волосы и бороду, надел рыцарские доспехи и стал с этого времени юнкером Йоргом. В замке М. Лютеру отвели две комнаты, в которых стояли письменный стол, стул, табуретка, кровать, обеденный стол и умывальник. За окном простирались поля и луга, пели птицы, и вид был спокойный и безмятежный. У подножия холма располагался небольшой городок Айзенах, в котором когда-то узник получил образование. В Вартбурге М. Лютер укрывался около года, и только очень близкие друзья знали, где он находится, остальные лишь строили догадки. Ходили слухи, что он заключен в тюрьму, бежал в другую страну или даже был убит. М. Лютер ценил старания саксонского курфюрста спасти ему жизнь, но одиночество сокрушало его. Из водоворота страстей он вдруг, словно по волшебству, был перенесен в тихое уединение, куда почти совсем не достигали вести из внешнего мира. В замке М. Лютер был на положении то ли узника, то ли гостя; к нему приставили пажа для услуг, и вообще обращались с ним очень предупредительно. Когда волосы и борода узника отрасли настолько, что изменили его до неузнаваемости, он стал гулять по лесам и порой даже присоединялся к местным охотникам. Можно было ожидать, что невольный отдых после тяжелых трудов, тревог и волнений последнего времени будет приятен человеку, против воли вовлеченному в борьбу. Но М. Лютер уже не мог жить без этой борьбы и оставаться бездеятельным. Горько сетовал он на свое вынужденное бездействие в то время, как друзья его подвергаются опасностям. Это сказалось даже на здоровье узника: обильная пища Вартбургского замка после скудных монастырских трапез оказалась для него вредной. Преследовала М. Лютера и бессонница, начавшаяся еще в 1520 году, когда он стремился возместить пропущенные часы положенных молитв. Непрочитанные молитвы накапливались за одну-две, а иногда и три недели, и тогда он выделял для них целое воскресенье. Однажды М. Лютер три дня не ел и не пил, пока «не вымолился». После одного из таких испытаний разум его не выдержал, и целых пять суток он не мог уснуть: пластом лежал в постели, пока врач не дал ему успокоительное. Под влиянием физического расстройства и угнетенного душевного состояния в Вартбурге узника стали посещать видения, а замок предоставлял для этого богатую пищу. На чердаках гнездились совы, филины и сипухи, бормотание которых отдаленно напоминало человеческую речь. Полчища крыс наводняли подвалы и рыскали по всем помещениям, скрипели старые половицы и ссохшаяся мебель… В таких условиях человек, верящий в черта, просто не мог не увидеть его воочию; дьявол смущал религиозную совесть М. Лютера и искушал его грехом. Он показывался ему в образе блуждающих огней или свиньи, грыз приготовленные для узника орехи и бросал скорлупу в постель, с шумом и треском скатывал ведра по ступеням лестницы [12]. Но все внешние бедствия не могли сравниться с душевными страданиями. М. Лютер был лишен возможности лично участвовать в борьбе, читать проповеди было негде, но он мог писать и пером трудиться для общего дела. В Вартбурге узник создал свои самые важные работы, в частности, «Об исповеди», в которой подчеркивал, что Римско-католическая церковь была неправа, требуя от всех людей исповедоваться священнику. Ведь исповедь – это личное дело христианина и Бога, и человек волен исповедоваться в своих грехах тогда, когда сочтет нужным. В Вартбурге М. Лютер перевел на немецкий язык Библию, чтобы простые люди Германии могли читать ее на родном языке. Переводя псалмы, он решил переложить их для богослужебного пения: так возникла немецкая духовная песнь… Верховный инка Атауальпа и его полководец Руминьяуи Незадолго до вторжения в Перу европейцев Великий Инка Уайна Капак по каким-то причинам вдруг оставил священный город Куско и сделал своей резиденцией крепость Кито. Перед смертью он разделил свою огромную империю на две части: южную со столицей в Куско передал Уаскару – одному из своих законных сыновей, а северную часть с городом Кито – внебрачному сыну Атауальпе. И братья немедленно сделались врагами… [100 великих узников - i_021.jpg] _Памятник Руминьяуи_ Атауальпа знал, что его армия в несколько раз сильнее войска Уаскара, и напал на брата. Большинство сторонников Уаскара были убиты, а сам он взят в плен и в цепях отправлен в Куско. Атауальпа разбил лагерь под Кахамаркой и стал ждать подхода своего полководца Руминьяуи, чтобы во главе войск войти в Куско. Именно в этот драматический момент на территории Перу и высадились испанцы во главе с Ф. Писарро. Тайные сторонники Уаскара показали конкистадорам скрытые тропы, и те за два месяца достигли Кахамарки. Разведчик испанцев сообщил, что город оставлен жителями, но в его окрестностях расположился укрепленный лагерь фактического правителя инков Атауальпы. И в нем столько воинов, «сколько на полях кукурузных початков». Испанцы стали осторожно спускаться в долину, но никто не препятствовал их движению. Безмолвный город вызывал у них самые мрачные и тревожные чувства, и, беспрепятственно заняв Кахамарку, конкистадоры не испытали никакой радости. Для начала Ф. Писарро отправил к индейцам своих парламентеров с «визитом вежливости». Их принял сам Атауальпа – 30-летний, хорошо сложенный мужчина с красивым лицом и живыми глазами. Однако от испанцев не ускользнули его надменность и самоуверенность, но как иначе мог вести себя Верховный Инка с теми, кто стремился поработить его империю? Прощаясь, он сказал, что готов встретиться с предводителем испанцев и уже на следующий день прибудет в их лагерь. Однако Ф. Писарро задумал повторить тот же маневр, что и Э. Кортес в Теночтитлане. Готовясь к вероломному захвату Атауальпы, он спешно расставлял своих солдат. На главной площади Кахамарки, где должна была состояться встреча, установили пушки, на высокой башне расположилась группа аркебузиров, а самые верные Ф. Писарро люди возглавили три кавалерийских эскадрона. Таким образом, испанцы ожидали правителя инков в полной боевой готовности и… с напряженными до предела нервами. Атауальпа решил, что 5000–6000 воинов будут надежной гарантией его безопасности. В его длинном обозе, изумляя своей красотой и пышными нарядами, не умолкали многочисленные певцы, не жалели ног танцоры, степенностью и сановитостью отличались знатные особы. Венчал этот роскошный караван украшенный золотом, серебром и драгоценными камнями трон Атауальпы, который на специальном постаменте несли восемь индейцев. Украшавшие трон золотое солнце и серебряная луна подчеркивали, насколько недосягаем для простых индейцев был их повелитель. С крестом и Библией в руках Атауальпу вышел встречать священник Висенте Вальверде. Через индейца-переводчика он обратился к Верховному Инке с проповедью, а потом сказал, что хочет обратить и самого Атауальпу, и его подданных в христианство. Именно к этому призывает Бог, сотворивший землю и небо, о чем записано в Библии. Спокойно выслушав священника, Атауальпа попросил у него Библию и сказал: «Мне эта книга ни о чем не говорит. Я не знаю бога, создавшего небо и землю, так как мир создал Пачакамак, а Солнце и Луна, которым мы поклоняемся, бессмертны. А Иисус Христос, о котором ты говорил, – умер. Я никогда ничего не слышал о вашем папе, дарящем страны, не принадлежащие ему. Никто не имеет права обладать моим царством без моего ведома». После этих слов Верховный Инка с явным пренебрежением бросил Библию на землю. «Отомстим, христиане! – закричал священник. – Атакуйте еретиков, осквернивших Библию!» И тотчас заработали пушки и аркебузы… Окружавшие Атауальпу воины представляли довольно разношерстную толпу, и им было трудно организовать сопротивление. К тому же индейцы никак не ожидали нападения, и их охватила паника. Кричащую и разбегающуюся во все стороны толпу давила и топтала испанская кавалерия. Ф. Писарро с группой наиболее искусных своих солдат пробился к трону Атауальпы и захватил Верховного Инку в плен. После получасового сражения на площади Кахамарки остались лежать 2000 индейцев, конкистадоры же потерь почти не понесли. вернуться 12 Впоследствии в комнате, где жил М. Лютер, посетителям стали показывать пятно на стене, свидетельствующее о том, что однажды реформатор церкви запустил в черта чернильницей. Победители захватили богатейшие трофеи, но самым ценным для них был сам Атауальпа, которого заключили в отдаленной части его собственного дворца в Кахамарке. Ф. Писарро оказывал величайшие почести своему именитому пленнику и всячески старался развеять печаль Верховного Инки, которую тот пытался скрыть, притворяясь равнодушным и покорным. Испанцы научили Атауальпу играть в шахматы, и вскоре в этой игре он достиг большого мастерства. Ф. Писарро сохранил за ним и некоторую видимость власти, например, Верховный Инка мог принимать приближенных, при нем находились его жены и гаремные девушки, прислуживавшие ему за столом и выполнявшие любые поручения и прихоти своего повелителя. Яства за столом подавались Атауальпе только на золотой и серебряной посуде. Одежда Верховного Инки, которую он часто менял, состояла из плащей, настолько тонко вытканных из шерсти викуньи, что они казались шелковыми. На голове Атауальпа по-прежнему носил борлу [13]: ее пурпурные нити, смешиваясь с золотыми, падали до самых глаз Инки. Когда посуда и наряды, которыми Атауальпа пользовался хоть раз, становились ему не нужны, их складывали в особый ящик и сжигали; то, что было освящено прикосновением Верховного Инки, не могло стать достоянием других людей. Внешне религиозное рвение испанцев не обмануло Атауальпу, который вскоре обнаружил их жадность к золоту и решил воспользоваться этим. Однажды он сказал Ф. Писарро, что если тот отпустит его на свободу, то он покроет золотом пол комнаты, в которой они тогда находились. «И даже наполню золотом комнату так высоко, как только могу достать», – сказал Атауальпа и, поднявшись на цыпочки, прочертил рукой линию на стене. Все смотрели на индейского вождя с изумлением, посчитав его слова бахвальством человека, который страстно желает получить свободу. Но Ф. Писарро согласился… Тысячи гонцов направились во все концы империи, и потекли в Кахамарку богатства, накопленные многими поколениями правителей инков, сосуды и украшения из дворцов, храмов и общественных зданий. Из Куско прибыл груз чистого золота, которое несли на нескольких носилках. Каждые из них поднимали четверо дюжих мужчин, а на одних носилках золота было навалено столько, что их смогли поднять только двенадцать человек. Спустя некоторое время вся комната была наполнена золотом и серебром, и Ф. Писарро стал владельцем таких сокровищ, каких не имел в своих сундуках ни один европейский монарх того времени. Уплатив выкуп, Атауальпа не сомневался в своем скором освобождении и спокойно думал о будущем. Но жадность не имеет границ, и милосердие испанцев оказалось вероломным: став обладателем сказочных богатств, Ф. Писарро не спешил выполнять обещание. Он понимал, что вырвавшийся на свободу пленник захочет отомстить, а тогда вряд ли удастся сохранить не только добытые богатства, но и саму жизнь. И конкистадор решил устроить суд над Атауальпой, предъявив тому весьма длинный перечень обвинений: убийство Уаскара, незаконный захват власти, идолопоклонство, многоженство… Верховного Инку обвинили даже в подготовке переворота против испанцев. Правда, многие из конкистадоров протестовали против этого суда и особенно против вынесения Атауальпе смертного приговора, считая, что судьбу его должен решать король Карл V. Со слезами на глазах правитель инков просил о пощаде и даже предлагал сокровищ вдвое больше того, что испанцы уже получили, но Ф. Писарро был неумолим. Приговор – сожжение на костре – леденил душу Атауальпы, ведь, согласно обычаям инков, бессмертие можно обрести лишь в том случае, если тело усопшего после смерти будет забальзамировано. А что можно сделать с пеплом? Незадолго до казни священник В. Вальверде предложил Верховному Инке принять христианство. Атауальпа отказался, и тогда ему предложили заменить костер повешением, но с условием обязательного принятия христианства. Пленнику пришлось согласиться, и в ходе церемонии он получил христианское имя Хуан. А потом под пение псалмов жизнь 30-летнего Инки оборвалась… После его смерти борьбу против испанцев возглавил полководец Руминьяуи, которого отличали личное мужество, отвага и природный ум. Он учил своих воинов не страшиться грохота испанских аркебуз и не бояться их лошадей. Когда в долине Тиокахас началась решающая битва, Руминьяуи сам повел отряды индейцев в бой. Они бесстрашно сражались, но силы были неравны, и полководец отступил в Кито. В городских храмах он собрал изображения богов, золото и другие драгоценности и с отрядом в 4000 воинов и знатью отступил в горы. После этого война продолжалась в форме отдельных стычек с испанцами, но конкистадоры преследовали отряд Руминьяуи до тех пор, пока не захватили предводителя в плен в Восточных Кордильерах. Руминьяуи привезли в Кито и подвергли нечеловеческим пыткам, но не смогли у него вырвать секрет «золота Атауальпы». Январским утром 1535 года испанцы повесили отважного вождя, имя которого на языке индейцев кечуа означает «Каменное лицо». Изваянный эквадорским скульптором вождь действительно производит впечатление решительного и мужественного человека, и «дух Руминьяуи» до сих пор присутствует в жизни эквадорских индейцев. Томас Мор Будущий социалист-утопист и первый министр Англии происходил из среды зажиточной торговой буржуазии. Образованный и способный молодой юрист, умело выступавший в суде как защитник интересов нарождавшейся буржуазии, Томас Мор стал широко известен в начале XVI в. И известность эта была так велика, что в 1506 году 26-летнего Т. Мора лондонская буржуазия избрала в парламент представлять ее интересы. Вскоре после этого избрания король Генрих VII потребовал, чтобы по случаю замужества его дочери и посвящения в рыцари его сына (к тому времени уже умершего) парламент утвердил новый налог, причем чрезмерно великий. Неожиданно против этого налога выступил молодой депутат Т. Мор, после выступления которого парламент хоть и утвердил налог, но сильно сократил его размеры. Король был взбешен. Но так как личность депутата парламента была неприкосновенной, он излил свой гнев на старом отце Томаса Мора, посадив его в тюрьму и оштрафовав на крупную сумму. [100 великих узников - i_022.jpg] _Томас Мор. Портрет работы П.П. Рубенса. Около 1630 г._ Сам Т. Мор на время уединился в монастыре и даже хотел переселиться в другую страну, но смерть Генриха VII в 1509 году вернула его к общественной деятельности. Он стал помощником главного лондонского судьи, и уже в этой должности продолжал отстаивать интересы купечества. Во время пребывания во Флоренции написал свою знаменитую «Утопию», вызвавшую бурю восторгов в среде европейской буржуазии. Правда, современники ценили больше всего не вторую часть книги, где говорится о социальном устройстве общества, а вводную часть сочинения, в которой резкой и язвительной критике подвергается общественно-политический строй государств того времени. Вскоре слухи о Т. Море – ученом, писателе, способном дипломате, влиятельном в буржуазных кругах, дошли до короля Генриха VIII. Молодой монарх захотел пригласить его к своему двору в качестве советника. Однако тот долго отказывался от королевского приглашения, стараясь подальше держаться от двора; он прекрасно понимал, что, принимая такую ответственную должность, может лишиться независимости. Однако приглашения короля становились все настойчивее и отказываться от них дальше становилось рискованно. Уступая настоянию друзей (в их числе был и Э. Роттердамский), Т. Мор в 1518 году поступил советником к Генриху VIII, надеясь благотворно повлиять на короля. Он ненавидел тиранов, но был убежден, что только воля «просвещенного монарха» может совершить необходимые преобразования, а Генрих VIII в первые годы своего правления многим казался именно таким королем. Поначалу Генрих VIII очень ласково относился к своему советнику-гуманисту, привлек его к работе Королевского совета, назначил докладчиком по прошениям, поступающим на имя короля, спрашивал его мнения по всем важнейшим вопросам. И Т. Мор начал быстро продвигаться по служебной лестнице, последовательно занимая высокие должности. Но успехи нисколько не вскружили ему голову, хотя он был первым выходцем из буржуазии, ставшим министром королевства, пост этот до него доставался только представителям родовитого дворянства. вернуться 13 Борла, или льяута – налобная повязка, символ власти Верховного Инки (Прим. ред.). В мае 1532 года король предъявил собранию духовенства требования, отвергавшие власть римского папы. Через четыре дня духовенство капитулировало, и это было крахом для Т. Мора, защищавшего в своих трактатах самостоятельную политическую позицию английского духовенства. Т. Мор не мог принять собственную «реформацию» Генриха III, особенно проведенную таким путем и по такому поводу. Он не захотел принять фальшивых доводов своего монарха, который утверждал, что его брак с Екатериной Арагонской «противоестествен», так как сначала она была предназначена в жены его умершему брату Артуру. Зная нрав короля, Т. Мор подал в отставку, чтобы не брать на себя ответственности за его действия. 16 мая в саду при Йоркском дворце бывший советник короля вернул большую государственную печать Англии, но не хотел, чтобы его отставка выглядела демонстрацией, и некоторое время настаивал на том, что она вызвана плохим состоянием здоровья. Он ушел в личную жизнь, хотя прекрасно понимал, что вряд ли она спасет его от опасности. После рождения принцессы Елизаветы – дочери Генриха VIII и Анны Болейн – английский парламент принял новый «Акт о наследовании», по которому дочь короля от его брака с Екатериной Арагонской (принцесса Мария) объявлялась незаконнорожденной, а наследницей объявлялась принцесса Елизавета. Кроме того, в документе отвергались все права римского папы, касающиеся заключения и расторжения брака английского короля, и дела такого рода передавались в компетенцию епископов англиканской церкви. К «Акту» прилагалось постановление о присяге, которую обязан был принести любой подданный по первому требованию короля. В середине апреля 1534 года, более чем за две недели до вступления «Акта о наследовании» в законную силу, Т. Мора вызвали в специальную комиссию для принятия присяги. Все рассчитывали на то, что вызов в комиссию поможет сломить упрямство бывшего советника. Король добивался юридического оформления своего главенства над церковью, но Т. Мор отказался присягнуть по многим пунктам «Акта», согласившись лишь, и то в виде уступки, признать принцессу Елизавету наследницей английского трона. За этот отказ его обвинили в государственной измене и 17 апреля отправили в Вестминстерское аббатство, где он просидел четыре дня, пока король совещался со своими министрами, какие принять в отношении упрямца меры. Потом Т. Мора перевели в Тауэр, но он продолжал заявлять: «Я семь лет изучал историю церкви и утверждаю, что светский государь не может быть главой какой бы то ни было церкви». В Тауэр ему разрешили взять с собой одного слугу, которому приказали следить за узником и доносить обо всем, что тот будет говорить о короле. Брошенный в темницу и лишенный книг, Т. Мор тяжело страдал и физически. Через месяц к нему пустили на свидание дочь Маргариту: оба упали на колени и пропели несколько благодарственных молитв, а потом Т. Мор заговорил о своем заточении. Он не жаловался, напротив, считал свое заключение особой к нему милостью Бога; говорил, что чувствует себя как бы сидящим на коленях у Всевышнего… Впоследствии Т. Мору разрешили видеться и с другими членами семьи, а также слушать обедню в тюремной капелле, прогуливаться по саду, иметь книги, писать и т. д. Вместе с тем через посещавших узника лиц пытались уговорить его отказаться от своего упорства, но все они убеждались в безуспешности своих просьб. Более года провел Т. Мор в Тауэре, сохраняя твердость духа. Суд над ним проходил в Вестминстерском дворце. Несмотря на довольно значительное расстояние, узник всю дорогу от Тауэра прошел пешком, опираясь на палку. Началось чтение огромного обвинительного акта, в котором перечислялись многие «преступления» Т. Мора, в которые его пытались запутать. Выступали лжесвидетели и доносчики, но он защищался с большим достоинством, опровергал возводимые на него напраслины, не отрекся от своих убеждений. Однако судьи признали его виновным и постановили: «Шерифу Вильямсу Бингстону предписывается отвести преступника обратно в Тауэр, а оттуда влачить по земле через весь лондонский Сити до Титберна и повесить так, чтобы он замучился до полусмерти; потом снять с петли, пока он еще не помрет, отрезать половые органы, выдернуть и сжечь внутренности. Затем четвертовать его и прибить по одной четверти его тела над всеми четырьмя воротами Сити, а голову выставить на лондонском мосту». Учитывая прежние заслуги Т. Мора, король «смягчил» приговор, заменив мучительную пытку и казнь простым отсечением головы. Семь дней и семь ночей провел Т. Мор в ожидании казни. Все бывшие при себе вещи он отдал на память детям, написал два письма (одно из них – дочери Маргарите), много молился, смиряя бичеванием свое тело, которое все еще страшилось «ничтожного щёлка». 6 июля 1535 года 57-летнего узника повели к месту казни. Т. Мор шел с красным крестом в руке, часто поднимал взоры к небу. Уже стоя на эшафоте, он хотел обратиться к собравшемуся народу, но ему не разрешили. И тогда Т. Мор обратился к палачу, просившему у него прощения: «Ты оказываешь мне самую большую услугу, какую я только могу пожелать от человека. Исполняй же без страха свою обязанность. Шея у меня короткая, целься хорошенько, чтобы не осрамиться». Голову казненного, по обычаю того времени, обварили кипятком и надели на кол у ограды лондонского моста. Через месяц Маргарита Ропер (дочь Томаса Мора) уговорила палача отдать ей голову отца и захоронила ее в склепе Роперов под церковью Святого Дунстана в Кентербери. А тело было погребено в восточном конце церкви Святого Петра в Винцуле – недалеко от места казни. Анна Болейн Из всех жен английского короля Генриха VIII Анна Болейн пользуется наибольшей известностью. Она заворожила короля более 500 лет назад, но до сих пор личность ее подвергается различным характеристикам и кривотолкам. Ее называли шлюхой и разрушительницей семейного очага, бездушной интриганкой и мужичкой, которая все использовала для собственного продвижения, не имея при этом никаких собственных убеждений. Красавицей Анну Болейн называли редко, но даже самые заклятые недруги признавали ее чаровницей. Король был побежден одним ее взглядом, одной только улыбкой. Прелестное личико, живой ум, скромный, но веселый взгляд, смуглость и черные волосы – все придавало ей «экзотический» вид в том окружении, которое привыкло видеть красоту в молочной бледности. Особенно поражали глаза Анны Болейн – «черные и прекрасные», как у газели. Король влюбился так быстро и так пылко, что окружавшие приписали его любовь действию волшебных чар. [100 великих узников - i_023.jpg] _Анна Болейн_ Годами защищалась Анна Болейн от настойчивых домогательств Генриха VIII, отказываясь стать его любовницей, и сумела превратить его вожделение в орудие собственной власти. Сначала Анна флиртовала с королем, думая, что подобный флирт для нее безопасен. Ей совсем не хотелось вступать в близкие отношения, но Генриху VIII, конечно же, хотелось большего. Анна упрямилась, так как ей хотелось брака, к которому ее всегда готовили – респектабельного, добропорядочного брака с достойным дворянином. Она удалилась от двора и не хотела туда возвращаться даже в сопровождении матери, но и Генрих VIII не ослаблял напора. Анна могла бы сослаться на свое желание сохранить честь и целомудрие, но король не чтил эти добродетели. Она надеялась, что он рано или поздно переключится на другую фрейлину, но и этого не произошло. Ей не оставалось ни малейшей возможности удачно выйти замуж, так как любой потенциальный избранник знал об отношении к ней короля. В начале мая 1527 года в Англию приехали французские послы для переговоров по поводу замужества подрастающей принцессы Марии, и Генрих VIII решил устроить праздник в честь гостей. После неизменного в таких случаях турнира и следовавшего за ним маскарада король, к несказанному изумлению послов, вышел на пир не со своей законной супругой, а с молодой черноглазой женщиной. Он и раньше танцевал с нею на различных праздниках, но в этот раз впервые появился официально, а через две недели предпринял первые, еще тайные, шаги для достижения своей цели – добиваться законного брака с Анной Болейн. Генрих VIII думал, что убедить римского папу в необходимости своего нового брака будет легко, и потому не особенно волновался по этому поводу. Анна же беспокоилась гораздо больше, ведь не все подданные и даже придворные могли полностью поддержать своего короля. Предполагалось, что как глава государства король неукоснительно соблюдает правила поведения и руководствуется моральными принципами, что бы в действительности ни творилось за закрытыми дверями королевских покоев. Но как только будет известно о браке, поднимется такое общественное волнение, которое трудно будет унять, к тому же осложнится и международная ситуация. Генрих VIII поговаривал о разводе: королю нужен был сын, и единственный путь к этому лежал через развод с королевой Екатериной Арагонской. Если бы королева согласилась уйти в монастырь, то супруги могли бы вполне официально развестись, и тогда Генрих VIII мог бы взять себе новую супругу на законном основании. Такое решение могло бы устроить всех, и король даже решил дать бывшей жене ценную награду и оставить за ее дочерью право наследовать трон, если у новой королевы не будет сыновей. В народе к Анне Болейн относились настороженно, а то и откровенно враждебно. Ведь известно, что она долгое время жила во Франции – этой порочной и враждебной Англии стране, и потому не заслуживает иного названия, кроме как «французская шлюха». Ситуация для Анны складывалась хуже некуда: подданные ненавидели ее еще до того, как она стала их королевой. Король мог бы жениться на Анне Болейн, если бы папа Климент VII счел его брак с Екатериной Арагонской незаконным. Но верховный понтифик при решении этого вопроса явно тянул время, а Генрих сгорал от нетерпения. Брак между Генрихом VIII и Екатериной Арагонской должен был кто-то официальным образом расторгнуть. Это было сделано по решению церковного суда, который заседал в монастыре города Данстебл. А 28 мая 1527 года Анна Болейн официально стала английской королевой. Генрих VIII приложил все усилия, чтобы коронация Анны стала праздничным событием, но рождение принцессы Елизаветы явилось для короля тяжелым ударом, ведь придворные астрологи в один голос твердили, что у него родится сын. Король уже заготовил речь и отдал распоряжение об организации турнира, которым должно было бы быть отпраздновано рождение наследника. Турнир был отменен, а празднества урезали до уровня, приличествующего рождению девочки. Однако крестины прошли с подобающей торжественностью. Страсть Генриха VIII после этого ничуть не угасла. Они были с Анной не только любовниками, но и союзниками в борьбе против Екатерины Арагонской и против папы римского. Но смерть нерожденного сына положила конец этой всепоглощающей страсти. Те самые черты, которыми Анна когда-то пленила и заворожила короля, теперь пресытили его, и он стал увлекаться другими женщинами. Но отвергнуть Анну и жениться еще раз – это могло вызвать уже не просто скандал, но и гражданскую войну. К тому же и сам он мог стать посмешищем для всей Европы. После смерти Екатерины Арагонской у Анны оставалась единственная, но величайшая надежда: она снова ждала ребенка. Какими бы любовными интригами ни тешился король, она будет в безопасности, если родит ему наследника. Но и на этот раз ребенок не родился… Анна не способна подарить ему сына, значит, и она, как Екатерина Арагонская, – не «настоящая» жена. И Генрих VIII решает избавиться от нее и жениться на Джейн Сеймур, разительно отличавшейся от Анны. Эдвард Сеймур, брат новой королевской фаворитки, сблизился со сторонниками принцессы Марии (дочери Екатерины Арагонской) и живо втянулся в заговор против Анны. Но она не признавала незаконности своего брака с Генрихом VIII, как не признавала его и Екатерина Арагонская. Не признает она и объявления своей дочери незаконнорожденной: раз сына нет, трон унаследует принцесса Елизавета. Эдвард Сеймур и его сообщники давали Джейн указания, как ей следует держаться с королем, и та послушно следовала их советам. Заговор расширялся, и Томасу Кромвелю, графу Эссекскому, следовало быстро изыскать нечто такое, что явилось бы оправданием ненависти Генриха VIII к Анне и легко заставило бы его податливую совесть склониться к вынесению смертного приговора. Кромвель решил, что в данном случае может сгодиться прелюбодейство. Само по себе оно, конечно, не карается казнью, но в случае с королем все может обстоять иначе: если у королевы окажется любовник, значит, она мечтает выйти за него замуж. А сделать это можно будет только в случае смерти короля; но ведь надеяться на смерть короля – это уже преступление, это уже измена и заговор. Хорошо было бы уличить Анну в связи с одним из слуг, которые чаще всего находятся при ней. А еще лучше, если у королевы окажется не один любовник, чтобы она предстала в своей ненасытной и противоестественной страсти настоящим чудовищем. Тогда никто не осмелится винить короля, ведь его околдовала женщина, чья порочность сродни сатанизму. Однажды Анна Болейн беседовала с королевским грумом Генри Норрисом, который входил в число ее друзей. Он давно уже был помолвлен с одной из ее фрейлин, и Анна спросила, почему же он все не женится. Генри Норрис ответил, что подождет еще немного, но Анне показалось, что он не торопится жениться на фрейлине потому, что положение самой королевы весьма непрочно. И она обрушилась на него с обвинениями, будто он решил жениться… на ней самой. Норрис был ошарашен и принялся доказывать, что даже не помышлял ни о чем подобном. Между Анной и им на глазах у всех произошла шумная ссора. Только успокоившись, королева поняла, что она натворила – ведь свидетели могли подумать о близких отношениях между ними! И она повелела Норрису идти к Д. Скипу – королевскому управляющему по раздаче милостыней – и «поклясться, что королева – женщина благопорядочная». На беду обоих Норрис согласился. Т. Кромвель между тем продолжал свои поиски и вскоре обнаружил еще одну подходящую жертву – придворного музыканта Марка Смитона, явно влюбленного в Анну и вздыхавшего, что она недосягаема и представляет для него только поэтическую мечту. Но однажды музыкант сказал, что ему достаточно только видеть королеву, и это немедленно было занесено Т. Кромвелем в список улик против Анны. Смитона схватили и доставили в дом Т. Кромвеля, где допрашивали целые сутки: «Откуда у него такие красивые одежды? Давала ли ему королева деньги? Оставались ли они наедине в ее покоях? Договаривались ли они убить короля?» Поговаривали, что признание вырвали у Смитона под пытками, ведь он и раньше не отличался стойкостью, а теперь и вовсе лишился духа, особенно после того как Т. Кромвель призвал «двух крепких молодцов», и они то затягивали, то ослабляли веревку на его шее. Придворный музыкант рассказал следователям все, что они хотели услышать: да, он плотски познал королеву, и она за это платила ему деньги. После этого его заточили в Тауэр и заковали в кандалы. Через некоторое время в прелюбодеянии с Анной обвинили Норриса. Изумленный придворный принялся отрицать столь явную нелепость, но тоже очутился в Тауэре. Спустя несколько часов арестовали и Анну Болейн, обвинив ее в прелюбодеянии с Норрисом, Смитоном и еще одним мужчиной, имя которого до нас не дошло. Король приказал заточить ее в Тауэр – в те самые покои, где она провела ночь перед коронацией. Ее тюремщик свидетельствовал, что сначала Анна упала на колени и стала плакать, «и пребывая в таковой скорби, то и дело разражалась громким смехом». Но вскоре Анна поняла, что обречена. «Мистер Кингстон, – обратилась она к тюремщику, – неужели я умру без правосудия?» На это он чопорно ответил, что «и нижайшему из подданных королевских даровано бывает правосудие». Но Анна в ответ только расхохоталась: ей ли не знать, каково правосудие Генриха! А король между тем колебался. Он желал развода с Анной, но готов был дозволить ей мирно влачить свою жизнь, если она во всем признается. Однако королева потребовала законного и открытого суда, что смутило врагов Анны, ведь у них не было ни одной прямой улики против нее и шансы раздобыть их были невелики. К ней приставили четырех женщин. Все они были ее врагами. Но в этом-то и заключался замысел Т. Кромвеля, рассчитывавшего, что они обо всем будут докладывать тюремщику; тот, в свою очередь, будет наушничать ему, а уж он нашепчет королю о том, что сочтет нужным. Отец Анны Болейн не был арестован и даже ни в чем не обвинялся, но он так испугался самой возможности ареста, что не посмел ни о чем просить короля, справедливо рассудив: чем меньше будут вспоминать о нем, тем лучше. А дочь? Что же: если она не сумела удержаться на вершине власти, значит, сама виновата в случившемся. Другие придворные тем более не стали вступаться за Анну, и скорбел о ней только Томас Крэнмер, архиепископ Кентерберийский. Он даже намекнул королю, что, быть может, тот совершает ошибку: «Я в такой растерянности, что ум мой пребывает в смущении, ибо ни о ком из женщин не придерживался я мнения лучшего, нежели о ней, каковое побуждает меня думать, что она невиновна». Но Генрих VIII желал верить в виновность Анны, и архиепископ не отважился на большее, чтобы его самого не признали сторонником королевы. Король позаботился и о том, чтобы друзья Анны не докучали ему просьбами или какими-либо сведениями о ней, которые могли бы заставить его передумать. Суд проходил в королевском зале Тауэра, куда набились 2000 зрителей. Анна вошла, сохраняя спокойствие и хладнокровие в течение всего времени, пока Т. Кромвель зачитывал обвинение. Королеву обвинили в прелюбодеянии и измене, будто она соблазняла мужчин «посредством бесстыдных речей, подарков и прочих дел», и они «по причине подлейшего подстрекательства и приманивания помянутой королевы поддались и склонились на уговоры». Впоследствии же королева и ее любовники «помышляли и раздумывали о смерти короля», после чего она пообещала выйти замуж за одного из них, как только Генрих VIII умрет. А выкидыши у нее случались оттого, что королева удовлетворяла свою похоть во время беременности. Анну обвиняли даже в том, что король, узнав о ее распутстве, сильно огорчился, и эта печаль доставила ему телесные повреждения. Ее обвинили также в том, будто она отравила королеву Екатерину Арагонскую и замышляла отравить ее дочь Марию. На это Анна отвечала категоричным «Нет!». Многие зрители, пришедшие на суд, чтобы потешиться над падением королевы, и не сомневавшиеся в ее распутстве, уже тогда были тронуты явно нелепыми обвинениями в ее адрес и несправедливостью суда. Но суд и присяжные заседатели все равно сочли ее виновной и приговорили к смерти через сожжение или обезглавливание – «на королевское усмотрение». Настроение Анны в оставшиеся ей дни часто менялось: то ей казалось, что Генрих VIII отменит приговор и отправит ее в монастырь, то она начинала представлять картину своей смерти, а то заливалась смехом и уверяла, что ее новое прозвище Anna Sans Tete (Анна без головы). Много времени проводила она за молитвой, находя утешение в религии, которая всегда много значила для нее. Тюремщик Кингстон свидетельствовал: «Мне довелось видеть множество мужчин, да и женщин, в ожидании казни, и они печалились и скорбели. Эта же дама находит смерть радостной и приятной». Последние часы, отпущенные ей для земной жизни, Анна провела перед распятием. Она очень ослабела и часто падала в обморок. Но когда узнала, что король все равно решился ее казнить – виновата она или нет, мужество вновь вернулось к ней. Смерть пришла за Анной 19 мая 1536 года. Тюремщик мягко объяснил ей, что смерть будет безболезненной, так как король призвал палача с мечом, и меч быстрее сделает свое дело, чем топор. Анна провела руками по шее и рассмеялась: «Я слыхала, что палач – искусник, а шея у меня тонкая». Т. Кромвель и некоторые его сторонники желали тайной казни, но, несмотря на принятые меры, народ все же собрался. Королева была одета в серое платье, отороченное мехом горностая; волосы, убранные под сетку, обнажали ее белую шею. Эшафот специально сделали таким низким, чтобы люди не могли видеть казнь во всех подробностях, но двум женщинам позволили остаться при Анне до последней ее минуты. Она попросила прощения у всех, кого когда-либо обидела; и сама прощала всем – даже убийцам, предававшим ее смерти. Она очень жалела короля, но ни в чем не упрекала его. Отблеск солнца блеснул на лезвии поднятого меча, – и голова Анны Болейн покатилась в сторону от плахи… «Неисправимый» Мигель Сервет Мигель Сервет родился в 1511 году в Испании, в семье нотариуса, ревностного католика. Отец его был достаточно образованным человеком и стал первым учителем для сына, а потом отдал его в школу. Учителя высоко оценивали способности подростка, который выделялся среди других учеников необыкновенной памятью (он овладел латынью, греческим и еврейским языками), живостью воображения и сердечностью. Когда Мигелю исполнилось 15 лет, отец отправил сына в Тулузский университет, чтобы тот приобрел там профессию юриста. Сервет был пытливым, старательным и упорным студентом, именитые профессора замечали его усердие и прочили ему успех в будущем, однако обстоятельства сложились иначе. [100 великих узников - i_024.jpg] _Мигель Сервет. Гравюра XVI в._ В Тулузе студент М. Сервет познакомился с Хуаном Кинтаной – духовником и секретарем испанского короля Карла V, и тот стал покровительствовать духовной карьере юноши. Тулузский университет в первой половине XVI века был не только научным центром, но и ареной острой идеологической борьбы между католиками и протестантами, хотя о свободной полемике не могло быть и речи. Строгий надзор инквизиции не создавал даже видимости свободы, но именно в этом университете Сервету удалось познакомиться с учениями различных направлений христианства. Знание языков позволяло ему читать Ветхий и Новый Заветы в оригинале и сравнивать различные переводы. При самом усердном изучении Библии М. Сервет пришел к совершенно неожиданному для себя открытию: чем больше вчитывался он в тексты Священного Писания, тем отчетливее видел, что все, чему он раньше свято верил, рассеивается как туман. Он боялся признаться себе, что теряет веру в божественное происхождение Библии. Сомнения одолевали юношу и терзали его сердце. Умолчать о них и пойти против своей совести? Всей душой он был на стороне М. Лютера, У. Цвингли и других реформаторов Церкви, но быть вместе с ними не мог, потому что видел и их заблуждения. Не довольствуясь устными высказываниями, Сервет решил открыто и откровенно написать о том, о чем думал… В 1531 году он опубликовал трактат «Об ошибках учения о Троице», и уже одного названия хватило бы, чтобы отправить автора на костер. И строгие католики, и ревностные протестанты восприняли эту книгу как произведение весьма вредное, сам же Сервет в предисловии писал, что берется восстановить апостольское учение в его первоначальной чистоте и освободить главный догмат христианства от того, что было, на его взгляд, выдумкой схоластов и только запутывало существо вопроса. Суждения его основывались на тщательном изучении оригинальных текстов Священного Писания, где нет упоминаний о Святой Троице, божественных ипостасях и соотношении лиц в Боге. В своем трактате Сервет утверждал, что Иисус Христос рожден во времени от Бога и Девы: Он – Бог по благодати, то есть человек – носитель божественной мудрости. Бог по природе своей – один, Он – единая субстанция, в которой существуют два соотношения – Дух и Слово. Сам в Себе Бог непостижим, и постичь Его можно только через Слово – Иисуса Христа. Слово – глас Божий, известный порядок в Боге, посредством которого Богу угодно открывать тайны Своей божественности. Слово сделалось плотью, то есть Бог открыл Свои предначертания. Святой Дух – не есть сам по себе какое-либо существо, но Бог есть дух, когда освящает нас, когда дает нам Свой дух. Святой Дух просвещает и освящает человеческое сердце через слово Христа. После выхода в свет книги «Об ошибках учения о Троице» Сервет вынужден был покинуть Испанию. В 1532 году под именем Михаила Вилланова он появился в парижском колледже Кальви. Но, изменив имя, Сервет не изменил своим убеждениям. В Париже он сосредоточил свои интересы на изучении естественных наук, математики и медицины; не пропускал ни одной лекции знаменитых профессоров, изучал труды древних мыслителей и современных ему естествоиспытателей, участвовал в ученых диспутах. Но нужда не давала ему возможности всерьез заняться наукой, и тогда он решил найти работу, чтобы сносно существовать и заняться любимым делом. Работа нашлась в Лионе, где Сервета приняли корректором в типографию, издававшую самые различные научные труды. Через год после первого трактата он издал сочинение «Два диалога о природе и четыре главы о справедливости царства Христова», которое отличается от его предыдущей книги. Не отходя от своих принципиальных позиций, ученый делает значительный шаг в сторону пантеизма: в этом труде образ христианского Бога-Отца у него постепенно расплывается, превращается в нечто бесконечное, неведомое и непознаваемое. Произнося при сотворении мира слова «Да будет!», Бог произвел как бы дуновение, и только с этим дуновением явился Дух Божий, но не прежде. Слово (или Сын) – есть образ, в котором мы постигаем Бога: первый раз Слово явилось в творении, второй раз воплотилось в Иисусе Христе. Сервет даже не предполагал, какой переполох вызовут его сочинения в среде духовенства. И католики, и протестанты, и кальвинисты – все потребовали, чтобы нечестивца подвергли самому суровому наказанию. Книги Сервета были преданы огню, вольнодумца шельмовали на диспутах, а потом и вовсе отлучили от церкви. В Лионе Сервет серьезно увлекся медициной, и интерес к этой науке зашел у него так далеко, что он снова решил перебраться в Париж с его богатейшими библиотеками. Теперь он мог себе это позволить, так как скопил достаточно денег, чтобы некоторое время заниматься тем, чем желал, и не думать каждый день о куске хлеба. Свои занятия Сервет начал в ломбардской коллегии университета, усиленно занимался анатомией, и М. Вилланову были присуждены сразу две степени – доктора медицины и магистра искусств. Старейшие профессора поздравляли своего нового коллегу, а он думал лишь о том, что наконец-то обретет независимость и будет читать лекции, заниматься собственными исследованиями и писать. Однако в действительности перспективы оказались не такими радужными. Сервет стал читать лекции по географии, математике и астрономии, но стоило ему отойти от установленных традиций и высказать собственные представления по тому или иному вопросу, как это вызвало резкое недовольство университетского начальства. Сервету предложили оставить подобные вольности и излагать учение, одобренное Церковью. От магистра и доктора ждали смирения, а он выпустил язвительный памфлет, в котором обрушился на невежд в науке, назвав их «заразой мира». Парижский парламент потребовал изъять памфлет М. Вилланова, а от него самого – публично извиниться за свое дерзкое сочинение. Но Сервет не стал извиняться, и потому ему пришлось покинуть Париж. Он поселился в небольшом городке Шалье, расположенном неподалеку от Лиона, а потом перебрался во Вьенн, где ему была предоставлена частная практика. В этом городе Сервет прожил 12 лет, и десять из них были отданы работе над сочинением «Восстановление христианства», в котором он развил идеи своего юношеского трактата «Об ошибках учения о Троице». Он категорически отрицал учение о Святой Троице, обличал протестантов, которые оправдывали веру, не связанную с добрыми делами; славил «милосердие, поднимающее человека до божества – вечное по своему характеру и способствующее достижению будущего века». Что же касается споров между католиками и протестантами, то они беспочвенны, так как заблуждаются и те и другие. Надо говорить о такой религии, которая не совершала бы насилия над разумом, не сковывала бы творческие силы человека, давала бы ученым возможность свободно изучать природу [14]. В устройстве Римской церкви Сервет видел одни только недостатки и злоупотребления и в ветхозаветной истории находил много примеров, служивших ее прообразом: развращенный Вавилон, Содом и Гоморра, царствование Антиоха и Иеровоама, которые довели колен Израилевых до идолопоклонства; царствование Навуходоносора, разорившего Святой город Иерусалим, и т. д. После такой критики Католической церкви Сервет отверг значение ее обычаев и постановлений, однако много недостатков находил он и в протестантской церкви. По его мнению, она тоже удалилась от первоначальной церкви апостольской, но особенно укорял он реформаторов за презрение добрых дел. Отрывки из своего «Восстановления христианства» Сервет отправил Ж. Кальвину. Один из столпов протестантизма пришел в неистовый гнев: значит, этот вольнодумец не образумился и опять дерзновенно высказывает свои сомнения в божественности христианских догматов, отрицает право церкви говорить от имени Бога… И через подставных лиц Ж. Кальвин послал донос лионской инквизиции. В апреле 1553 года Сервета арестовали и бросили в одиночную камеру городской тюрьмы Вьенна, которая располагалась на возвышенном месте. Четыре стены и маленькое окошко под потолком, до которого почти невозможно было дотянуться рукой, – таким отныне стало жилище М. Сервета. Допросы утром и вечером, обвинения в ереси, за которыми следовало сожжение на костре. Он пытался доказать свою правоту, но инквизиторы не склонны были выслушивать его доводы: для них он – еретик, которого следует осудить на казнь. К тюрьме примыкал сад, в котором именитым заключенным разрешалось совершать прогулки. Сад был обнесен стеной, но против нее в одном месте была куча земли, а прямо к стене примыкала небольшая улочка, ведущая к Роне. Крыши двух-трех построек находились близко от тюремной стены… Утром 7 апреля Сервет попросил у тюремщика ключ от сада. Было рано, на узнике был надет ночной халат, и стражник решил, что тому не спится, он хочет прогуляться, и дал ему ключ. Сервет подождал некоторое время, пока стражник удалится, потом, сложив под деревом халат, побежал к стене, перелез через нее и благополучно добрался до реки. Обнаружив бегство еретика, власти обыскали все расположенные рядом дома, но даже самые тщательные розыски по всем городам Франции не дали результата. Однако 17 июня 1553 года суд над М. Серветом все же был устроен: скамья, на которой должен был бы находиться подсудимый, пустовала, но приговор ему был вынесен. Суд постановил предать Михаила Вилланова, выступившего против христианского учения, сожжению живым на медленном огне, а пока были сожжены кукольное изображение еретика и пять тюков с экземплярами книги «Восстановление христианства». А М. Сервет скрывался в это время у друзей, хотя положение его было отчаянным: в любой католической стране его ждала кара, объявленная судом города Вьенна. Он не мог появляться на улицах, и, казалось, не было на земле места, где бы он мог чувствовать себя в безопасности. Он покинул Францию и направился в Италию, но по дороге посетил Женеву, где не было инквизиции. Пускай они расходятся с Ж. Кальвиным во взглядах, но не пойдет же тот по стопам инквизиторов… Однако Сервет не знал, что, осуждая инквизиторов, Ж. Кальвин проявлял не меньшую жестокость по отношению к тем, кто отвергал его собственное учение и шел против его воли. Едва Сервет появился в Женеве, как Ж. Кальвин тут же опознал его, и женевская консистория «сочла правильным заключить Сервета в тюрьму, дабы лишить возможности и далее отравлять мир своей ересью и богохульством, поскольку он известен как человек неисправимый и безнадежный». Те же четыре стены, то же маленькое окошко под потолком и тот же неусыпный надзор тюремщика в узкий глазок двери, обитой железом… Но по законам Женевы обвинитель тоже должен был находиться в тюрьме до тех пор, пока не доказана вина обвиняемого. Однако Ж. Кальвин препоручил обязанности обвинителя своему секретарю Никола де ля Фонтену, который представил на суд написанный рукой реформатора донос на Сервета. Снова начались расследования и мучительные допросы, вновь от Сервета потребовали, чтобы он отрекся от своих взглядов, вновь начались споры между обвинителем и обвиняемым, которому было предъявлено 49 обвинений: в подрыве устоев христианской религии, отождествлении Бога с природой, выступлениях против Троицы, поддержке мятежных крестьян и т. д. Его обвиняли даже в том, что он бежал от суда католиков… Сервет опровергал все обвинения, заявляя, что выступал не против христианской веры, а за освобождение этого учения от всех извращений, которые внесли в него люди, слишком заботящиеся о своем земном благополучии. Он выступал не против Церкви вообще, а против той Церкви, которая душит свободную мысль и всякое стремление к познанию истины, если эта истина расходилась с установленными догматами. Судьи оказались в затруднении, так как ничего не могли возразить ему. И тогда на судебное заседание пришел сам Ж. Кальвин, но и ему не удалось разбить доводы Сервета. И тогда он обвинил его в подрыве государственных устоев, что могло вызвать серьезные политические последствия. Опровергнуть такое обвинение оказалось не так-то просто… Проходили дни, недели, месяцы; судьи колебались и не решались вынести Сервету смертный приговор, не желая брать на себя такую ответственность. Но Кальвин, никогда не прощавший своих врагов, был непреклонен; ему удалось навязать суду свою точку зрения, и тот приговорил Сервета к сожжению. Тем не менее Кальвин решил проявить «милосердие»: он выступил против столь жестокого приговора и настаивал на том, чтобы преступнику отрубили голову. На этот раз «немилосердными» оказались судьи… вернуться 14 В «Восстановлении христианства» Сервет впервые описал и малый круг кровообращения. Однако приоритет этого открытия неоднократно оспаривался различными исследователями, которые считали автором его совсем других людей. Ранним утром 27 октября 1553 года на улицах Женевы, ведущих от городской тюрьмы к холму Шампель, начали собираться люди. Стоя группами, они обсуждали предстоящее событие – сожжение еретика, осмелившегося критиковать святое учение. Ждать пришлось долго: только около полудня отворились массивные ворота тюрьмы, и в сопровождении алебардщиков вышел изможденный, скованный цепями человек в изорванной одежде. Сервет с трудом поднял руку, прикрывая ладонью глаза, много дней не видевшие дневного света. А потом жадно вдохнул воздух и покачнулся, опьяненный его свежестью… С трудом сделал шаг: свинцовая тяжесть сковала измученное пытками тело, но он стиснул зубы и медленно пошел по мостовой. Никто не должен был видеть, как ему тяжело: он не склонял головы, когда тюремщики терзали его, требуя раскаяться в грехах, не склонит ее и в свой смертный час… Сервет медленно шел, чувствуя на себе взгляды сотен людей, которые собрались здесь по воле Ж. Кальвина. Но среди злобных и гневных взглядов Сервет видел и сочувствующие. А сзади все раздавался громкий шепот сопровождавшего его пастора Фареля: «Одумайся! Отрекись! Покайся!»… В ответ он только отрицательно качал головой, и спекшиеся от жажды губы еле слышно произнесли одно слово: «Нет!» У подножия холма Шампель бурлила людская толпа, на почетных местах восседали члены суда, но Ж. Кальвина среди них не было: сославшись на нездоровье, он отказался присутствовать при совершении казни. Сервет увидел сложенные для костра поленья и палача, державшего в руках соломенный венок, пропитанный серой. Он поднял голову, и солнце вновь ослепило его глаза… А палач уже привязывал его к позорному столбу и бросил к ногам книгу «Восстановление христианства», а потом швырнул туда же горящий факел. Сырые поленья разгорались плохо: они только тлели, заволакивая Сервета дымом. Стон заменил последнее слово мученика, и, как рассказывает легенда, какая-то женщина не выдержала этого страшного зрелища и подбросила в костер сухого хвороста… «Несравненный» Везалий Пытливый и любознательный с детства, Андреас Везалий хотел глубоко постичь медицину, которой решил посвятить всю свою жизнь. Потому что родился и вырос в семье потомственных медиков: врачами были его дед и прадед, а отец служил аптекарем при дворе испанского короля Карла V. В 1533 году А. Везалий появился на медицинском факультете Парижского университета, и старый профессор Я. Сильвий не мог нарадоваться на нового ученика. Ему нравилась даже настырная пытливость юноши, который постоянно одолевал его разными вопросами, нравилась его самостоятельность в суждениях и выводах. Правда, немного настораживало то, что А. Везалий без должного почтения относится к великим авторитетам, например, к прославленному древнеримскому врачу Галену, которого сам Я. Сильвий буквально боготворил. А Везалий, читая сочинения Галена, стремился на практике проверить его выводы, словно не доверял всеми признанному ученому. Однако особой тревоги старый профессор не выражал, ведь кому из молодых не казалось, что они явились в мир, чтобы ниспровергнуть все авторитеты. С годами все пройдет… [100 великих узников - i_025.jpg] _Андреас Везалий_ Но со временем пытливый студент стал задавать на лекциях вопросы, которые свидетельствовали о его сомнении в правоте Галена. Например, он спрашивает о слепой кишке, которую Гален считает самостоятельным органом, напоминающим большой мешок и служащим как бы вторым желудком. «Но ведь мы видим, что это не так», – заявлял А. Везалий, держа в руках отсеченную слепую кишку. Он может доказать, что Гален ошибался, причем не раз. Да он и не мог не ошибаться, ведь вполне вероятно, что, давая описание внутреннего строения человеческого организма, знаменитый врач большей частью основывался на своих наблюдениях над животными. А. Везалий был убежден, что основой медицины является анатомия: не зная внутреннего строения человеческого организма, невозможно бороться с болезнями. И чтобы заниматься анатомированием, он использует любую возможность: если у него были деньги, договаривался с кладбищенским сторожем, и тогда в его руки попадал труп, годный для вскрытия. Три года провел Везалий в Парижском университете, а потом из-за сложившихся обстоятельств отправился в Лувен, где тоже был достаточно известный университет. Но здесь он снял с виселицы труп казненного преступника для вскрытия, и духовенство потребовало наказать его за подобное кощунство. Везалий понял, что спорить бесполезно, и, покинув Лувен, отправился в Падую, откуда еще несколько лет назад получил официальное приглашение преподавать в университете. На медицинском факультете Падуанского университета было много молодых преподавателей, и Везалий полагал, что молодежь скорее поймет его… Получив степень доктора медицины, он стал с вдохновением читать лекции, которые всегда привлекали много студентов, и продолжал свои собственные исследования. И чем глубже молодой доктор медицины изучал внутреннее строение организма, тем больше он укреплялся в мысли, что в учении Галена немало серьезных ошибок. Да, Гален был великим врачом, но с той поры прошло много времени. Познание человеком мира ушло далеко вперед, и естественно, что целый ряд положений, соответствующих уровню знаний прежних эпох, нуждается в пересмотре. И для Везалия начались годы напряженной работы над многотомным трудом, в котором он хотел отразить современный ему уровень медицинских знаний и внести поправки в представление о строении человеческого тела. Четыре долгих года работал Везалий над своим трудом, и в 1543 году в Базеле увидело свет его 7-томное сочинение «О строении человеческого тела». Я. Сильвий резко выступил против бывшего ученика, а вскоре появился написанный им памфлет «Опровержение клевет некоего безумца на анатомию Гиппократа и Галена…», в котором опровергались все доводы, выдвинутые Везалием. Содержались в нем и призывы самым строгим образом наказать того, кто неуважительно отнесся к великому Галену и посмел усомниться в его учении. А. Везалий предвидел, как обернутся события после опубликования им своего труда, ведь еще раньше он писал: «Мой труд вызовет нападки со стороны тех, кто не брался за анатомию столь ревностно, как это имело место в итальянских школах, и кто уже в преклонном возрасте изнывает от зависти к правильным разоблачениям юноши». Сочинение Везалия и памфлет Я. Сильвия вызвали целую бурю в научном мире. На головы молодых ученых, которые не желали мириться с застоем в науке, полились потоки брани. Я. Сильвий требовал расправы над ними и даже обращался к императору с призывом наказать Везалия. На сторону старого профессора встало большинство именитых медиков, а вскоре сочинением Везалия заинтересовалась и Церковь. Внося поправки в положения Галена, ученый вольно или невольно задевал и церковное учение, а это уже ересь. Ведь если Бог создал Еву из ребра Адама, значит, у мужчины должно быть на одно ребро меньше, чем у женщин. Везалий же, вскрыв множество трупов, увидел, что это не так… Не посчитался он и с утверждением о том, что в человеческом скелете есть неуничтожимая косточка, которая не горит в огне и т. д. В ней заложена та таинственная сила, с помощью которой человек воскреснет в день Страшного Суда, чтобы предстать перед Господом. И хотя эту косточку никто не видел, ее описывали в научных трудах и в существовании ее не сомневались. А Везалий прямо заявил, что при исследовании человеческого скелета он такой косточки не обнаружил. Многие другие утверждения сочинения «О строении человеческого тела» тоже были признаны еретическими. С каждым днем обстановка вокруг ученого накалялась. Везалий пытался бороться, но в одиночку ему приходилось трудно, противники же сделали все, чтобы жизнь ученого стала невыносимой. К тому же его делом всерьез занялась Церковь, и Везалий понял, что надеяться ему не на что: в атмосфере травли и злобной клеветы над ним могут в любую минуту учинить расправу. Ему горько было расставаться с Падуей и университетом, не хотелось прерывать свои исследования, но другого выхода не было. Как раз в это время Везалий получил приглашение от императора Карла V занять место придворного лекаря. Королевский двор, находившийся тогда в Брюсселе, мог бы стать для ученого надежным укрытием от преследований. Правда, там у него не будет кафедры, и он не сможет заниматься со студентами, да и должность для Везалия была совсем неподходящей: ведь он был ученым и исследователем, а теперь приходилось угождать своим именитым пациентам, угадывать их мысли и желания, участвовать во всех придворных церемониях… Со щемящей тоской вспоминал Везалий о благодатном времени, проведенном в Падуанском университете, однако и в Брюсселе он не прекращал работы. Все свободное время он посвящал своему трактату, вносил в него поправки и дополнения, уточнял то, что казалось ему не вполне убедительным. Великой радостью стало для него второе издание трактата «О строении человеческого тела». Но наступило время, когда король Карл V отрекся от престола и удалился в монастырь, а на трон вступил его сын – Филипп II, который не любил ученого и открыто выражал ему свою неприязнь. Этим поспешили воспользоваться завистники и недруги придворного лекаря, Везалий почувствовал, что ему надо уезжать из Брюсселя. Он просил Филиппа II отпустить его в Италию, но своенравный император воспротивился. Сердце Везалия терзала такая нестерпимая тоска, что даже о любимой работе он не мог думать. При короле Филиппе II суровые запреты Церкви анатомировать трупы вновь коснулись ученого. Нарушить их – значит вступить в открытый конфликт с Церковью, и Везалий с горечью писал: «Я не мог прикоснуться рукой даже к сухому черепу, и тем менее возможности я имел производить вскрытия». Он старался не давать ни малейшего повода для обвинений, но враги давно искали предлог, чтобы свести с ученым счеты. И вновь полились на Везалия потоки клеветы, а в довершение всего ему предъявили обвинение в том, что он анатомировал живого человека. Приговор Церкви гласил: «Придворный медик Андрей Везалий должен во искупление грехов своих отправиться на поклонение в святые места к Гробу Господню». Ранним утром на корабле, отплывавшем из Венеции, ученый отправился в путь… В один из октябрьских дней 1564 года на острове Занте, омываемом Ионическим морем, в маленьком домике, окруженном зарослями маквиса, умирал великий Андрей Везалий. Современники называли его «гением природы» и «славой врачебного искусства», поэты посвящали ему стихи, его имя называли в ряду величайших ученых мира. А он умирал вдалеке от родины и от семьи – одинокий и затравленный, словно преследуемый зверь… За столетия заросла травой могила великого человека, и воды смыли надпись на каменной плите. Но сохранились поэтические строки, посвященные ученому, которого называли «несравненным». Этот Везалия прах и народами чтимые кости, Остров, в какой бы дали ты не скрываешь в себе… Путник, шаги задержи и о делах позабудь, Помни, что гений природы здесь пред тобою… Шведский король Эрик XIV Эрик XIV вступил на престол в 1561 году. От отца он унаследовал огромную работоспособность и глубокий интерес к различным вопросам управления государством. В самом начале правления он пытался ограничить влияние своего брата Юхана, получившего по завещанию отца бoльшую часть Финляндии. Ему удалось изменить условия завещания так, что он сам стал контролировать управление и судопроизводство в герцогстве брата, но полностью ограничить власть Юхана ему не удалось. Тот вступил в брак с Катериной Ягеллонской, сестрой польского короля, и тем самым нашел поддержку в Польше. При этом он получил в приданое за женой крепость в Эстляндии – по соседству с землями, которыми владел его брат Эрик. Таким образом, интересы сводных братьев столкнулись: оба унаследовали от отца огромную жажду власти, и потому все попытки примирить их оканчивались безрезультатно. В ожесточенную борьбу между братьями вступила и шведская знать, потребовавшая своей доли власти и вставшая на сторону Юхана. Юхан укрепился в Финляндии, но после двухмесячного сопротивления вынужден был сдаться. Как государственного изменника его осудили на смерть, но затем приговор был смягчен, и ему даровали жизнь. Он был заточен вместе с супругой в замок Грипсхольм, а над его соратниками Эрик XIV учинил в 1563 году кровавую расправу. В заточении Юхан томился четыре года, все время находясь под угрозой смерти и опасаясь стать жертвой своего подозрительного брата. [100 великих узников - i_026.jpg] _Шведский король Эрик XIV. С картины Г. фон Розена. 1871 г._ Подозрительность – наследственная черта всех членов семьи Ваза – у Эрика XIV превратилась в настоящую манию преследования, и старые конфликты между королевской властью и аристократией в его царствование превратились в кровавую драму. При нем, специально для защиты интересов центральной власти, был создан высший королевский суд, который беспощадно действовал против всех, кого король считал недостаточно надежным. Давно уже тревожили Эрика XIV влияние и заслуги семьи Стуре – одной из благороднейших в Швеции. После поражения на реке Свартераа король приказал Нильсу Стуре разрушить в Вестготланде дома чиновников, которых он подозревал в тайных сношениях с неприятелем. По мнению Н. Стуре, приказ короля был несправедлив, и он не исполнил его. В наказание Эрик XIV повелел посадить его на старую, худую клячу и в таком виде провезти по улицам Стокгольма. Впоследствии король старался загладить это оскорбление, осыпал Н. Стуре почестями и поручил ему посольство в Лотарингию, но окончательно вражда не исчезла. Подобные действия вызывали жгучую ненависть у многих аристократов, и Эрик XIV находился в постоянном страхе, ожидая мести со стороны обиженных им дворян. По ложным обвинениям в заговоре Н. Стуре и все члены его древнего рода весной 1567 года были брошены в тюрьму, хотя неизвестно – существовал ли такой заговор на самом деле. В тюрьму пришел король и стал упрекать Н. Стуре в мнимых умыслах, а потом вонзил в его грудь кинжал, который тот извлек из раны, поцеловал и возвратил королю. Ничуть не тронутый величием этого поступка, король приказал немедленно казнить других заключенных. После убийства Стуре у короля не было ни одной спокойной минуты, но со временем он вновь обрел душевное спокойствие и примирился с дворянством, но возникшую вражду уже трудно было искоренить. Она еще больше усилилась, когда Эрик XIV узаконил свою многолетнюю связь с Катрин Монс – дочерью простого крестьянина, от которой у него родились сын и дочь. Во время душевного заболевания короля его брат Юхан был освобожден из тюрьмы, и в 1568 году он вместе с герцогом Карлом встал во главе дворянского мятежа – в самый разгар войны с Данией. Датский король Фредерик II, воспользовавшись гражданской войной в Швеции, занял шведскую крепость Эльфсборг, отрезав тем самым выход Швеции к Северному морю. Стране угрожала блокада, к тому же враждующие войска опустошали район военных действий, что вызвало озлобление местного населения по обе стороны границы. Шведская армия хорошо показала себя в боях, одержав не одну блестящую победу; сам Эрик XIV оказался талантливым полководцем, но война закончилась в пользу Дании, так как в Швеции вновь вспыхнули междоусобицы. В 1568 году в стране началось восстание, и, осадив Стокгольм, Юхан и Карл послали Эрику XIV свои условия. Они требовали, чтобы он от своего имени и от имени наследников отказался навсегда от короны, довольствовался бы назначенным ему содержанием и за это отрешение от престола никогда и никому бы не мстил. От Эрика XIV требовали, чтобы он сдал Стокгольмский замок со всеми пушками, порохом, золотыми и серебряными предметами, посудой и мебелью во всех комнатах. Все письменные акты и грамоты, касающиеся осуждения герцогов, король должен был признать ложными. В случае принятия таких условий братья обещали дать Эрику XIV шестую часть от всего золота и серебра, от вещей драгоценных, а также остров Аланд вместе с Борговской землей в Финляндии – без податей и конной службы, но с условием повиновения Швеции. Однако Эрик XIV не хотел подписывать этих условий, и тогда его свергли с престола и заключили в крепость Грипсхольм, где в свое время сидел его брат Юхан. Короля отвели сначала в его собственную комнату, но потом перевели в другую – с железной решеткой, где его охраняли самые злейшие его враги. Отсюда Эрик XIV посылал много писем своему брату и его супруге, прося о милосердии. В одном из них он писал, что «не ропщет, что жизнь, которую ему должно было сохранить среди столь многих опасностей, предоставлена ему для бедствия и поругания», что брат его, хотя сам много пострадал во время своего заключения, хочет теперь воздать злом за зло… В другом письме король жаловался, что «единственный служитель его, врач Бенгт, а равно и повар его, у него отняты», отчего он с женою и детьми должен терпеть голод и бедствие… В своих письмах Эрик XIV никогда не называл брата Юхана королем, присваивая ему только титул наследного принца и государственного правителя. В письме к невестке просил ее ходатайствовать о них перед супругом и притом не забывать, сколь непостоянно счастье и как часто короны сменяются на узы. Однако все эти послания не изменили участи Эрика XIV, и в середине января 1569 года государственные чиновники начали решать дело о положении несчастного короля. Его привели в замковую церковь и предъявили обвинения, но Эрик XIV сам выступал в свою защиту, всю вину возложив на дворянство. На суде не приняли во внимание, что порой король был не в своем рассудке, а также и то, что сами чиновники прежде одобряли его в тех пунктах, в которых сейчас обвиняли. Короля посадили в мрачную темницу, где он днем и ночью сносил голод и холод, смрад и беспокойство, оскорбления и ругательства. Один из стражников даже прострелил ему руку и, не перевязав, надолго оставил его лежать в крови. В одной из жалоб брату Юхану король писал о том, что «сколь бесчестно поступали с ним двадцать две недели, и он не может подумать, чтобы жестокости сии чинились по повелению брата: ни един день не проходит без нового унижения. Его лишили Божьего слова, и он в двенадцать воскресных дней никакой проповеди не слышал, так как Библию у него отняли с прочими вещами. И хотя бы он и был виновен во всем, что на него возложили, однако ж королевское тело его довольно уж за то наказано». Жалобы, однако, никаких положительных последствий для Эрика XIV не возымели, и он опять помешался в рассудке. Между тем в Стокгольме некоторые решили воспользоваться предпринятым Юханом путешествием по стране, чтобы освободить короля из темницы и снова возвести на престол. Узнав об этом, Эрик XIV сразу же сочинил манифест, в котором «благодарил верных своих подданных за их благоволение, обещался щедро наградить их, а прежним своим противникам не мстить за вражду, ежели они теперь помогут ему». Но заговор этот был открыт: некоторых участников его осудили на смертную казнь, а короля c супругой и детьми перевели в крепость Або, где держали под очень строгой охраной. 13 сентября на заседании сейма решался даже такой вопрос: «Не следует ли лишить короля жизни, если еще будет предпринята попытка его освобождения?» Многие голоса одобрили это предложение, но государственный совет отверг его. В июле 1571 года Эрика XIV перевели из Або на остров Аланд, а осенью снова в Грипсхольм. Супруга Эрика XIV была вместе с ним и старалась облегчить страдания мужа. В 1573 году короля перевели в Вестерос, куда бывшая королева хоть и могла следовать, но не всегда могла жить вместе с мужем. В одном из писем Эрик XIV жалуется супруге на свое жестокое заключение: «Боже избавь, чтобы с тобою и детьми так поступали. Мы теперь худо содержимся и друг с другом разлучены… Хотя я и знаю всю твою честность и добросердечие, однако же прошу не предаваться запрещенной любви… Бог ведает, сколь я люблю моих детей, как законных, так и побочных, и я буду любить тебя, любезнейшая королева Екатерина, доколь ты соблюдать станешь то, что мне обещала». Осенью короля перевели в крепость Эрбигус, но ни одна тюрьма не казалась занявшему престол Юхану достаточно крепкой. Советники стали убеждать его пожертвовать братом для спокойствия государства, и духовникам было поручено подготовить несчастного короля к смерти. В 1577 году Эрику XIV, которому было тогда 44 года, поднесли яд в супе, а в народе распространили слух, что он умер естественной смертью. В 1958 году, через 381 год после смерти короля, версию об отравлении взялся проверить Стокгольмский королевский институт технологии. Могила Эрика XIV была вскрыта, для анализа взяли восемь проб от останков короля. После облучения их в реакторе ученые определили, что ртути в останках шведского короля содержалось немного, а вот концентрации мышьяка оказались очень высокими, причем больше всего его было обнаружено в легочных тканях. По этим данным шведские ученые заключили, что с течением времени некоторое его количество даже перешло на одежду усопшего. Так, почти через 400 лет после смерти Эрика XIV, было точно установлено, что короля отравили… Шотландская королева Мария Стюарт Она была правнучкой английского короля Генриха VII, который выдал свою старшую дочь Маргарет замуж за шотландского правителя Якова IV, надеясь таким путем присоединить Шотландию к своему королевству. Сын Маргарет стал королем Яковом V, и вторая супруга родила ему дочь Марию. Но мать опасалась за жизнь дочери в Шотландии, и когда девочке исполнилось шесть лет, ее отправили во Францию – ко двору короля Генриха II, где она воспитывалась вместе с дочерями Екатерины Медичи. Французский король был просвещенным меценатом, и при нем находили покровительство и приют многие науки и искусства. Мария Стюарт в совершенстве овладела итальянским языком, прекрасно знала латинский и греческий, изучала историю и географию, занималась музыкой. Природа наделила ее красивой внешностью: она была блондинкой с волосами рыжеватого оттенка, правильными чертами лица и умными глазами, прекрасно сложена; по характеру – добродушная и веселая. При французском дворе ей поклонялись, поэты в ее честь сочиняли стихи. [100 великих узников - i_027.jpg] _Мария Стюарт в возрасте 36 лет. С картины неизвестного художника. 1573 г._ В 16 лет Мария Стюарт была замужем за сыном французского короля Франциском II, которому в то время было 14 лет. Французский король провозгласил ее королевой Соединенного королевства Англии, Ирландии и Шотландии. Но в Лондоне этому не придали значения, ведь речь шла об очень юной особе, которая всегда поступала так, как повелевал ее муж Франциск II, сам к тому времени едва достигший совершеннолетия. К тому же после смерти отца он занимал французский трон недолгое время и скончался в 1560 году. Через полгода после его смерти умерла мать Марии Стюарт, и ей предстояло выбрать – оставаться во Франции или вернуться в Шотландию? И она решила вернуться… Первое испытание для Марии Стюарт началось еще во время сборов. Английская королева Елизавета I, дочь Анны Болейн, разрешала ей проехать через Англию, но при условии, если та одобрит Эдинбургский договор о мире между их государствами. Договор этот предусматривал прекращение военного союза между Шотландией и Францией, и Мария Стюарт сочла такое требование неприемлемым для себя. Тогда ей сообщили, что на море английская сторона не гарантирует ей безопасности, но угроза эта не подействовала. В середине августа 1561 года, несмотря на разбушевавшееся море, Мария Стюарт отплыла из Франции. Еще в порту на ее глазах пошел ко дну баркас с людьми, и многие восприняли это как дурное предзнаменование. Представляли опасность и корабли, которые послала Елизавета I, чтобы захватить шотландскую королеву, но та благополучно добралась до берегов Шотландии. Родина показалась ей бедной, жители были совершенно чужды той образованности, которой гордилась Франция, положение дел в государстве тоже было неблагополучным. Центральная власть была слаба, а предводители кланов имели под своим началом множество вассалов и часто враждовали между собой по личным, семейным и религиозным поводам. Неопытная юная королева была не подготовлена к управлению государственными делами. Да, она отличалась живостью ума и находчивостью, но не имела возможности разобраться в политической ситуации. И теперь 18-летней королеве приходилось считаться и с беспокойным нравом своих лордов, и с фанатизмом протестантских пастырей, и с политикой иностранных государств. Мария Стюарт столкнулась и с пламенным проповедником Д. Ноксом, который хулил и проклинал ее. Сама она была католичкой, и ей не без труда удалось отстоять в протестантской стране право иметь своего священника и молиться по-своему. Но, учитывая влияние протестантов в Шотландии, она пошла им навстречу, часто встречалась и беседовала и с проповедником Д. Ноксом. Умерить его враждебность ей не удалось. Неудачей закончилась и попытка договориться с Елизаветой I о престолонаследии в Англии. Английская королева решила найти для молодой, красивой и приветливой Марии Стюарт такого жениха и мужа, который мог бы стать лучшим залогом добрых отношений между Англией и Шотландией. Таким женихом стал Роберт Дедлей: Елизавета I обещала только в этом случае брака с ним признать права Марии Стюарт на английский престол. Однако английская королева предложила эту кандидатуру лишь затем, чтобы прекратить домогательства других претендентов на руку Марии Стюарт, которой добивались сын испанского короля Дон-Карлос, австрийский эрцгерцог, короли датский, шведский и другие. На самом же деле Елизавета I ни за что не захотела бы расстаться с Р. Дедлеем «ввиду той привязанности, которая их соединяет и делает неразлучными». Сама Мария Стюарт остановила свое внимание на Генри Дарнли, и этот выбор был наименее желательным для английской королевы. Молодой, красивый человек был внуком Маргарет Тюдор и занимал в престолонаследии место сразу же за самой Елизаветой I; ударом для нее стало и известие о рождении у Марии Стюарт в июне 1566 года сына Якова. Но жизни самой шотландской королевы завидовать не приходилось: муж ее оказался тщеславным и ограниченным человеком, к тому же пьяницей. Генри Дарнли вел разгульную и беспорядочную жизнь, однако хотел участвовать в государственных делах и был очень недоволен тем, что Мария Стюарт отказывалась его короновать. И тогда он примкнул к заговору шотландских лордов, которые были недовольны королевой, хотели устранить ее и отправить в пожизненное заточение. А за Генри Дарнли лорды обещали сохранить наследственную королевскую власть и предоставить ему право управлять государством. Заговор был приведен в исполнение, и Мария Стюарт оказалась пленницей в руках заговорщиков. Больная и потрясенная всем произошедшим, она впала в отчаяние. Но Дарнли вскоре разочаровался в своих ожиданиях, так как лорды и не думали выполнять свои обещания. Он понял, что устранив королеву, они потом устранят и его. И провинившийся муж бросился к Марии Стюарт с раскаянием и признанием своей вины. Королева примирилась с ним, и вместе они обдумали план избавления. Дарнли убедил мятежных лордов, что хотя бы на время нужно снять стражу, так как королева больна, а кроме того, необходимо показать народу, что она – не пленница… Лорды на ночь сняли стражу, и, воспользовавшись этим, Мария Стюарт с мужем бежала в Дунбар. После такого коварства Дарнли заговорщикам ничего не оставалось делать, как бежать самим. Но у них в руках остался документ, подписанный Дарнли, из которого было видно, что он являлся чуть ли не главным участником заговора и покушался на жизнь Марии Стюарт. Документ подавил королеву: значит, все клятвы Дарнли в своей невиновности оказались ложью. После этого его совершенно отстранили от государственных дел, чего он не мог простить королеве. Дарнли оставил двор и уехал в Глазго к отцу, но там заболел оспой. Мария Стюарт прислала ему своего врача, а потом поехала сама: ухаживала за больным и отвезла его в загородный дом под Эдинбургом. В ночь с 9 на 10 февраля 1567 года этот дом взлетел на воздух, и во время взрыва Дарнли погиб. Вскоре после его гибели стали распространяться слухи, что убийцей является Д. Босуэлл, под командованием которого королевские силы в свое время подавили восстание протестантов, неудовлетворенных сделанными Марией Стюарт уступками. После брака с ним все шотландцы – без различия вероисповеданий – были потрясены, и мало кто сомневался, что новым мужем их королевы стал человек, убивший ее прежнего мужа. Волна народных возмущений породила у противников Марии Стюарт надежду на захват власти, и лорды выступили с оружием против королевы, запятнавшей себя кровью. Д. Босуэлл стал спешно собирать силы, чтобы удержать Марию Стюарт на троне, но преимущество было не на их стороне. Противники предложили королеве сдаться, пообещав ей и ее сторонникам свободный проезд – куда они пожелают. Сопротивление было бесполезным, и Д. Босуэлл уговорил Марию Стюарт сдаться. В Эдинбурге королеву поместили не во дворце, а в помещении, где для нее даже не было зеркал. В спальне постоянно находилась стража, отказывавшаяся выходить даже при переодевании королевы. В одно раннее утро Мария Стюарт распахнула окно и стала кричать, что ее обманули и она является пленницей. Собравшаяся толпа увидела королеву в ужасном виде: едва наброшенное платье обнажило грудь, волосы растрепались, а лицо было посеревшим. Через два дня ее под охраной доставили в замок-крепость, который располагался на острове Лохлевен, а 20 июня у слуги Д. Босуэлла был изъят ларец с письмами Марии Стюарт, в которых указывалось на ее причастность к убийству Дарнли. Правда, говорилось об этом только намеками, а вот факт любовной связи королевы с Д. Босуэллом еще до венчания сомнению не подлежал. Заполучив компрометирующие документы, правители Шотландии вынудили Марию Стюарт отречься от престола в пользу малолетнего сына. Остров Лохлевен располагался посреди озера, что затрудняло задуманное Марией Стюарт бегство. Первая попытка побега не удалась: королева успела только выйти из замка, переодевшись в платье прачки, и сесть в лодку, которая должна была перевезти на другой берег. Но лодочник, заметив ее прекрасную белую руку, совсем не похожую на руку прачки, обо всем догадался и, несмотря на просьбы и мольбы, опять доставил Марию Стюарт в замок. После неудавшегося побега королеву стали стеречь еще крепче, и она уже перестала надеяться на освобождение. Заключение Марии Стюарт на острове Лохлевен длилось 11 месяцев, а потом ей помог бежать Д. Дуглас, один из ее надзирателей. На этот раз королева благополучно добралась до противоположного берега. Там ее ожидали лошади, на которых она проскакала верхом более 50 миль, пока не добралась до замка одного из Гамильтонов. В Шотландии опять появились две силы: регент Морей и Мария Стюарт, объявившая свое отречение от престола недействительным, так как ее силой вынудили к этому. Но она торопилась и не могла ждать, пока соберутся все силы, и потому ее небольшое войско в мае 1568 года в окрестностях Глазго потерпело поражение. При одной только мысли, что она снова окажется в руках врагов, Марию Стюарт охватил ужас, и она двинулась на юг Шотландии, а оттуда в Англию, хотя окружающие и отговаривали ее от этого. Но королева не поверила их доводам, ведь последние письма Елизаветы I к ней дышали таким участием и такой искренней дружбой. В Англии шотландской королеве предоставили резиденцию в замке Болтон, располагавшемся неподалеку от границы с Шотландией. Условия содержания Марии Стюарт были здесь приличными, но «свободой» назвать это было никак нельзя. Для Англии было очень опасно выпускать Марию Стюарт из рук, но и держать ее в стране тоже было опасно. Во-первых, освобождения шотландской королевы требовали Франция и Испания, хотя и не очень настойчиво, чем и воспользовалась английская королева. В самой Англии в то время число католиков было очень велико, права Марии Стюарт на английский трон были им известны, поэтому они надеялись на реставрацию в стране католицизма. В силу этих обстоятельств в Англии стали организовываться заговоры для освобождения шотландской королевы. Чтобы избежать опасностей, которые возникли из-за пребывания в стране Марии Стюарт, лучше всего было бы вообще устранить ее. И английское правительство стало откровенно третировать Марию Стюарт как пленницу, которая, кроме враждебного к себе отношения, ничего более не заслуживает. После каждого неудавшегося заговора заключение ее становилось все ужаснее. Свиту шотландской королевы ограничили всего до нескольких слуг; Марию Стюарт переводили из одного замка в другой в глубь Англии, и с каждым разом помещение ее становилось все теснее и теснее. Королеве приходилось довольствоваться двумя, а то и одной комнатой, окна которой всегда были забраны решетками. Связи ее с друзьями затруднялись, а потом Мария Стюарт и вовсе лишилась возможности вести переписку. У нее отняли лошадей, и она могла совершать прогулки только пешком, причем в сопровождении 20 вооруженных солдат. Прогуливаться под такой охраной Мария Стюарт не хотела и потому почти все время оставалась в комнате. От сырости помещений, в которых приходилось сидеть, у нее развился ревматизм, не говоря уже о нравственных страданиях: сожаление о минувшем, безнадежность будущего, одиночество, опасения за свою жизнь, которая могла прекратиться каждую ночь от рук подосланного убийцы… От энергичной, гордой и смелой Марии Стюарт, полной королевского достоинства, за годы заключения осталась одна тень. В письмах ее к Елизавете I уже отсутствует тема независимости Шотландии и прав на английский престол; в них звучит мольба несчастной женщины, которая далека от всяких притязаний и уже не помышляет о восстановлении своей власти и возвращении в Шотландию. Да и что ей там делать и что искать, если родной сын оставался равнодушен к ее судьбе? И она просит только одного: чтобы ей разрешили уехать во Францию, где бы она могла жить как частное лицо. Конец долголетнему заключению Марии Стюарт положил «заговор Бабингтона», целью которого, как и в других случаях, было ее освобождение. Но этот заговор был сфабрикован: начальник стражи Чартлей получил приказ смотреть сквозь пальцы на «тайные» сношения Марии Стюарт с заговорщиками. Она установила связь с Бабингтоном, писала ему письма, передавая их через молочника, которого в письмах называла «честным человеком», а на самом деле он был правительственным агентом. В первом письме Марии Стюарт к Бабингтону не заключалось ничего особенного, но во втором письме она входила в рассмотрение плана своего освобождения из тюрьмы, убийства английской королевы и давала понять Бабингтону, что согласна с этим планом. Когда заговор достаточно созрел и Мария Стюарт уже настолько была впутана в него, что ее можно было «уличать», английское правительство приказало арестовать Бабингтона и других заговорщиков. Так надежда на освобождение еще раз обманула шотландскую королеву… Марию Стюарт отвезли в замок Фотерингай, куда отправились и английские лорды, назначенные для суда над ней. Мария Стюарт протестовала, отрицая право королевы Англии судить ее – королеву Шотландии. Потом она согласилась отвечать на вопросы лордов, но не потому, что признавала их судьями, а потому – что не хотела, чтобы ее молчание приняли за признание справедливости обвинения. Да, она хотела освободиться из заключения, но решительно отвергала приписываемое ей обвинение в желании убить английскую королеву. Однако английские лорды прибыли в Фотерингай не судить, а совершить «юридическое убийство», и они приговорили Марию Стюарт к смертной казни. Приговор подлежал утверждению английской королевы, но Елизавета I долго колебалась, прежде чем поднять руку на царственную голову Марии Стюарт, так как видела в этом посягательство на сам принцип королевской власти. Но все же она сдалась на уговоры своих министров и подписала смертный приговор Марии Стюарт, но не дала приказа приложить к нему большую государственную печать, которая имела большее значение, чем королевская подпись. Лорд Сесиль понял, что королева не хочет брать на себя ответственность за казнь шотландской королевы, и решился сам приложить печать, не дожидаясь королевского повеления. Когда Марии Стюарт объявили утвержденный приговор, он не произвел на нее особого впечатления: она ожидала его, к тому же после 20-летних страданий смерть представлялась ей освобождением. Сон не шел к ней, и до двух часов ночи королева занималась распределением своих вещей. Из темноты доносился стук молотков: это строили эшафот. Мария Стюарт бодрствовала в постели, и одетые в траур слуги видели иногда на ее лице печальную улыбку. В шесть часов утра королева поднялась. Было еще темно, лишь на горизонте занималась полоска света, и Марии Стюарт казалось, что это добрый знак… Но после 8 часов утра к ней постучали и повели в зал. Через открытые двери она увидела стоявших под сводами замка жителей окрестных селений: их было около 300 человек. Осужденная королева появилась с молитвенником и четками в руках; одета она была во все черное, на шее – ожерелье с восковой ладанкой, на которой был изображен ягненок. Это была реликвия, освященная римским папой. Королеву привели в зал, где был устроен эшафот, но ее слуг туда пропускать не хотели, опасаясь, что они будут сильно рыдать. Однако Мария Стюарт упросила, чтобы некоторых из них пропустили, пообещав от их имени, что они будут тверды. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org