Автор : Баруздин Сергей Алексеевич
Название книги: Новые дворики
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/baruzdin-sergei-alekseevich/novye-dvoriki

Сергей Алексеевич Баруздин

Новые дворики

[Новые дворики - Sob23020.png]

1

Сенька стоял на мосточке через речку Гремянку и смотрел в воду. Впрочем, речки сейчас никакой не было, просто ручей. А вот весной здесь и верно настоящая речка, настоящая Гремянка. Вода в ней бурлит и гремит, заскакивая через высокий берег на луг и разливаясь по нему до самого леса. Зато весной в Гремянке почти нет рыбы. Вернее, и есть она, да поймать ее никак нельзя. А сейчас ловится. Выше, за плотиной, даже окунька можно поймать граммов на двести.

Сейчас Сенька не рыбачил. Стоял просто так, и все. Мосток новый пахнет свежей смолой, а вокруг него еще не почернели разбросанные щепки и стружка. А раньше, когда мосток старый был, все его называли Трухлявым. По вечерам парни девушкам так и говорили: «Пошли на Трухлявку!» И верно, мосток трухлявый был, скрипучий, того гляди — развалится.

По вечерам Сенька сюда, конечно, и раньше не ходил. Да и теперь не ходит. До гулянок он еще не дорос, да и неинтересно ему это. Подумаешь, стоять целой толпой вокруг одного гармониста! Интерес!

А вот днем — другое дело! Вода в речке прозрачная — дно видно. Когда Сенька глядит с мосточка, в воде его лицо отражается. Даже по отражению этому нетрудно догадаться, что глаза у Сеньки черные, а волосы белые. А вот ресницы не различишь. А они у Сеньки тоже черные и очень большие. Смешно! Волосы белые, а глаза и ресницы черные. Почему так?

Учительница Лидия Викторовна говорит, что волосы на солнце выгорают. А почему тогда ресницы не выгорают и глаза? Зимой волосы у Сеньки такие же светлые бывают, как и летом. А зимой, известно, солнце не так светит.

Сенькина одноклассница Оля Сушкова сказала как-то:

— А может, ты их перекисью моешь? А?

Сенька никогда не мыл голову никакой перекисью и не знал, что это такое.

— В городах все моют, — пояснила Оля, — там у всех волосы светлые.

Сенька часто бывал в городе и старался вспомнить: неужто там у всех светлые волосы? Вроде бы волосы он видел обыкновенные, разные. А таких, как у него самого, почти не встречал. Видно, Сушкова просто выдумала.

Берега Гремянки заросли лопухом, крапивой, осокой. К концу лета всегда так. А весной здесь ничего не видно! Все под водой. По большой воде и осока не растет. А по малой — всегда. Да еще какая! Рукой не вырвешь — порежешься!

Ближе к березовой рощице, где скрывалась речка, лопухи и крапива поднимались выше Сенькиного роста, и даже осока не была видна в их дремучих зарослях. Кусты малины с перезрелыми ягодами росли меж берез и одиноких осин. По малину обычно ходили в дальний лес, а эту забывали, и только ненароком забегавшие сюда ребята лакомились спелыми ягодами. Приходившая на мостик молодежь, парни и девушки, кустов не видели — вечером тут темно да и сыро.

Зато по началу лета здесь много незабудок и лесных колокольчиков. Сенька рвал их целыми охапками, а потом, уже на опушке рощи, разбирал по букетам.

Росла в рощице рябина, усеянная большими гроздьями ярко-оранжевых ягод. Сейчас рябину никто не рвал, а глубокой осенью, после первых морозов, ее брали в охотку. Даже Сенькина мать, не очень верившая в силу лекарств, настаивала на рябине водку и говорила, что она очень полезна для здоровья. И точно. Когда Сенька прошлой зимой простудился, мать натерла его этой настойкой, и он наутро поправился.

Слева на лугу вдоль речки растет совсем еще свежая трава. После жары пошли дожди, и зелень опять ожила, посвежела, как в первые дни лета. Одни мелкие ромашки лепестки опустили вниз и издали стали похожи на первые искусственные спутники. Сенька в книжке их видел. Такие же: шар, а позади несколько хвостов. И ромашки так: желтый шар, а вниз — лепестки-хвосты. Это — лекарственные. А обычные — они еще по-прежнему цветут. И, когда увядают, поднимают лепестки кверху.

И кашка цветет на прибрежном лугу. Есть бледная, а есть ярко-ярко малиновая. Кашка, она сладкая, если ее пожевать. Но Сеньке не хочется уходить с мосточка. Здесь хорошо.

Справа за капустным полем видна деревня. Непонятно, почему она называется Старые Дворики. Многие поотстроились в последние годы заново. Избы отремонтировали. Клуб сделали, магазин. А раньше дома старые были, и верно, что Старые Дворики. Отец говорил, что это испокон веков, когда еще французы на Москву шли. Тогда деревня сгорела, она просто Дворики была. Ну, а отстроили на старом месте деревню — назвали Старые Дворики.

Еще — правее от деревни, на бугре, — виден памятник. Солдат опустился на одно колено и знамя держит. Это — могила. С Отечественной войны. На могиле надпись: «Живые бесконечно обязаны вам». В дни праздников ребята украшают ее цветами, а весной белят памятник. А в эту весну Сенька не видел, как белили памятник, — он опять в город уезжал с матерью. Потом мальчишки издевались. «Тебе, — говорили, — торговля дороже памяти павших». Да только разве это так!

Раньше город далеко был. Шли пешком верст двенадцать до станции или тряслись на попутной телеге, а там ждали паровика.

Поезда ходили редко, и народу в них было полно: не втиснешься. А с корзинками да с мешками совсем плохо!

Мать не раз Сенькиного брата Митю просила: «Подвези!» Митя после прихода из армии в совхозе работал шофером. Это он в армии научился. Но подвозить на станцию Митя не соглашался.

— Не сердись, маманя, не могу! — говорил. — У меня машина совхозная, общественная, а вы как бы по частному делу едете. Не положено. Не сердитесь.

Теперь до города близко. Часа два езды с хвостиком. Со станции электрички в город ходят, а по шоссейке автобусы. Ну, а до шоссейки десять минут ходу.

«Завтра мамка опять в город потащит, — думал Сенька. — Яблоки поспели, да и помидоры еще не все продали».

Сенька не любил ездить в город.

Уж если б ездить, так хоть на базар. А то бегай по улицам да по подъездам, скрывайся от каждого милиционера. Стыд! А еще октябренком называешься!

В октябрята Сеньку приняли сразу же в первом классе. Вот уже год скоро. Учился Сенька хорошо. Никаких там троек. Во втором классе еще лучше будет учиться. Особенно с арифметикой ему было легко: он ее назубок по деньгам знал. В начале лета пучок редиски стоит пятьдесят копеек, потом — тридцать пара, а сейчас за гривенник пучок отдают. Не успела редиска отойти, огурцы начинаются, ягоды, цветы полевые. И все свою цену имеет, десять, пятнадцать, двадцать копеек за штуку, за пару, за стакан, за пучок, а то и рубль, если что подороже.

Правда, если честно говорить, не любил Сенька эту арифметику. Лучше бы ее просто в школе изучать, чем по деньгам. Да и вообще деньги ему опостылели.

— Ты ничего не понимаешь, мал еще, — журила его мать. — Без денег куда ж?

— А почему мы на базар не едем, а все так? — спрашивал Сенька.

— Вот и говорю, что мал, — не понимаешь! — подтверждала мать. — На базаре-то все втридешева отдашь, а так подороже. Зачем же дешевить, себя обкрадывать!

— А почему милиция нас гоняет? Что мы, нечестно продаем? — допытывался Сенька.

— Чем же это нечестно? Свое небось — не чужое! — объясняла мать. — А милиция, она всех гоняет.

Сенька этого не понимал. Он видел, что никого в городе милиция зазря не гоняла. Если правило нарушил, улицу не там перешел — это да. Или пьяного какого, который ругается. А так все ходили по городу спокойно, и никого милиция не гоняла. А гоняла таких, как он с матерью, да еще женщин, которые цветами торгуют у метро. И то не всегда. За цветы почти не попадало.

Мать завидовала цветочницам:

— Надо бы и нам, Коля, цветы завести. Тюльпаны там всякие, георгины, флоксы…

— Да, да, — безразлично говорил отец. — Когда-нибудь…

Сеньке казалось, что отец вовсе не собирается разводить цветы для продажи. И Сеньке не хотелось, чтоб у них были эти цветы. Хватит мороки и так. А цветы есть и полевые, все равно с ними приходится ездить в город по первым теплым дням…

Сенька снял руки с перил мосточка, поднял из-под ног щепку и бросил ее в воду. Щепка поплыла по речке, кружась, как волчок. Вот она уже прошла под мостком, задела за куст осоки, оторвалась и помчалась дальше, скрывшись от Сенькиных глаз.

Две сороки, кувыркаясь, будто подбитые, перемахнули на левый берег речки, минуту попрыгали в траве и повернули в сторону леса.

На тропке, ведущей к мостку, появились горлицы, но, заметив Сеньку, улетели.

«И мне пора, — подумал Сенька. — Мамка искать будет…»

И верно.

Только подумал, услышал:

— Се-е-е-нька! Се-е-е-нька!

Это звала мать.

Сенька почесал затылок, и его мечтательность как рукой сняло.

Залихватски подпрыгивая, помчался он вдоль капустного поля к дому.

2

Мать у Сеньки хорошая, ласковая, добрая. Только не совсем сознательная. Это потому, что она в совхозе не работает. Так Сеньке говорил его старший брат Митя. И отец не раз укорял:

— Шла бы ты, Лена, как все люди, в совхоз! Ведь совестно: Митя в совхозе, я тоже, а ты…

Мать разводила руками:

— Куда же мне от хозяйства?

Вроде бы получалось, что и не прочь она пойти в совхоз, да дела не пускают.

Это сейчас, а раньше — совсем не так. Раньше бабушка и слова не давала сказать:

— С ума спятили, что ль! Совхоз! А хозяйство свое на кого? Корову? Огород? Сад? А детенка? И не помышляйте! Хватит с вас в совхозе…

Это она обращалась к отцу и Мите. «Детенок» — это Сенька. Сенька знал, что он может спокойно ходить в соседнее село в детский сад, да и не такой уж маленький. Но возражать бабушке Сенька не мог. Ей даже отец с матерью не возражали. И Митя тоже.

Бесполезно! Бабушка была вовсе несознательная и характера крутого.

От нее, от бабушки, и шли у них сначала все поездки в город. Мать по утрам молоко возила. Заодно прихватывала лук, укроп, редиску и Сеньку. Пока молоко по квартирам разносила, Сенька где-нибудь поблизости на углу стоял.

— Кому лук, укроп, редиску? Свеженькие, — предлагал он.

Так было до школы еще.

Но молоко шло все хуже и хуже. То ли молочниц в городе стало много, то ли в магазинах молока вдоволь, но постоянные покупательницы у матери все таяли. Прежде в одном подъезде она бидон опорожняла, а потом весь двор стала обходить — и все ни с чем. Молоко оставалось и часто скисало на обратном пути.

Бабушка бранилась, корила мать, но что поделаешь! Сенька своими глазами видел, что молоко продавалось плохо.

Когда Сенька пошел в школу, бабушка заболела, и мать вовсе перестала возить молоко.

— Невыгодно, — объясняла она дома. — Дешево больно, и то не берут.

Сенька обрадовался было, но, видно, поспешил. Мать стала возить в город зелень и овощи, цветы и яблоки и еще чаще брала с собой Сеньку. Только теперь они ездили не по утрам, а после школы, ближе к вечеру.

Мать всегда торопилась:

— Люди с работы двинутся, тут в самый раз продавать.

— А что, в городе нету, что ли, ничего? — интересовался Сенька.

Они всегда спешили, и, по существу, Сенька не видел города: с вокзала прямо в метро, оттуда куда-нибудь за угол, во двор или в подъезд, там продали и обратно.

— Есть-то есть, — объясняла мать, — да не такое. У нас свеженькое все, прямо с грядки, а в магазинах разве такое?

Порой и Сенька думал, что горожанам никак не обойтись без них. Зелень и овощи брали бойко, даже когда мать повышала цену. Правда, не всегда.

В плохие дни возвращались домой почти без выручки, с непроданным товаром.

— Опять редиску в магазины выбросили, — не без сожаления говорила мать. — И палаток этих понастроили, будь они неладны!

Это и Сенька видел: в городе много пооткрывали овощных палаток и лотков, и возле них всегда толпились люди.

И вновь в такие дни бабушка ворчала, хоть и лежала уже, не вставая, в постели.

— Ты, Елена, мест не знаешь! — говорила она. — А место выбирать надо с умом. От места все зависит. Вот поднимусь, с тобой поеду, сама покажу…

Но она уже не поднялась. Бабушку похоронили хорошим майским днем на сельском кладбище. Поставили крест, чтобы все знали, что она верила в бога. Мать плакала. Сенька жалел мать и старался быть серьезным и грустным. А на кладбище в это время вовсю галдели воробьи и грачи, лопались почки на деревьях, пробивалась сквозь рыхлую сырую землю трава. Все радовалось весне.

Уже во время поминок Сенька понял, что жизнь теперь в доме пойдет по-другому. И отец, и мать, и Митя непривычно много говорили, даже смеялись, и, как показалось Сеньке, теперь никто никого не боялся.

Вечером отец подошел к иконе Николая-чудотворца, которая висела в правом углу избы, минуту подумал и затушил лампадку. Потом осторожно снял икону, вынес в сени и сдул с нее хлопья пыли.

— Куда ее теперь? — спросил он у матери, протягивая ей икону.

— Может, нехорошо это, Коля? — робко сказала мать. — Может, грех какой снимать?

— Какой же здесь грех! — сказал отец. — Ты же не собираешься молиться?

— Не собираюсь, — сказала мать, принимая икону.

— Ну и спрячь куда-нибудь или отдай кому, — посоветовал отец. — Да пыль в углу протри, накопилось.

А через день или два отец отвел корову в племенное стадо. Это значило, что корова теперь будет совхозная, что не надо думать о сене для нее и о том, куда девать молоко. За корову дали деньги.

— Как же это мы без коровы? — заволновалась мать. — Ни молока своего, ничего… Страшно.

— Чего ж страшно! — смеялся отец. — Молоко в совхозе можно покупать, как все люди.

— В совхозе обезжиренное, какое это молоко! Да и деньги платить надо, — продолжала беспокоиться мать.

— Нам хватит, маманя, и мороки меньше, — поддержал отца Митя.

Мать заплакала, но объяснила, что не из-за коровы: вспомнила бабушку.

— Теперь в самый раз тебе, Лена, в совхоз идти, — посоветовал отец.

Мать, кажется, не возражала:

— Вот дела подгоню чуть-чуть, да и цветы пройдут — обидно…

В это время они собирали по полям и лугам немудреные майские букетики и возили их в город. Чаще мать возила одна, пока Сенька был в школе, но порой приходилось и Сеньке.

Сенька все ждал, когда отойдут цветы. Но они отходили медленно, и на смену им появлялось что-то новое. Сначала лук прорезался и укроп, редиска поспела, ягоды пошли, огурцы…

Отец ругался.

— Портишь ты, Лена, парня! — говорил он матери.

— Чем же? — не понимала мать. — И в газетах пишут, что с малолетства к делу надо привыкать…

— Привыкать, да не к тому. Что ты, торгаша из него готовишь?

— Ну уж и торгаша! — не соглашась мать. — Просто трудно мне одной. Вот Сенечка и помогает нам чуток. Что же тут худого?

Получилось, так, что мать права. Как же не помочь ей?

Вот и шло все по-старому.

Теперь яблоки поспели. Хорошо хоть, что яблонь у них всего три штуки, а ежели бы целый сад!

С мыслью об этих яблоках и бежал Сенька домой.

«Наверное, мамка сейчас заставит обрывать к завтрашнему, — думал он. — А утром опять в город…»

Но Сенька ошибся. Возле дома он увидел мать, которая держала на веревке козу.

— Это чья? — спросил Сенька.

— Наша, — сказала мать. — Купила вот у Сушковых. Недорого отдали. Смотри, какая ладная.

Сенька посмотрел и даже потрогал козу. Белая, с бородой, в костях широкая. Коза как коза.

— А зачем? — спросил он. — Зачем нам? И папка заругает.

— Поругает, поругает и отойдет, — сказала мать. — Зато молочко свое будет.

Сенька посмотрел на мать и заметил, что лицо ее было счастливым и немного виноватым.

3

И верно, оказалось, что иметь козу не так уж плохо. И вовсе не из-за молока.

— Завтра, сынок, я в город поеду, — сказала мать, — а ты уж попаси ее. Только к речке иди или к леску. Там трава посочнее.

Сенька обрадовался так, что даже закричал «ура» и запрыгал по избе.

— Вот и Сенечке радость, — сказала мать, — а ты сердишься…

Это она — отцу.

Отец только рукой махнул:

— А, чего там сержусь! Делай как знаешь! Все одно с тобой не сговоришься…

— Наследие прошлого, — пошутил Митя, — частнособственничество называется.

— Ну ладно, ладно, — попросила мать. — Не нападайте уж… А ты, сынок, до обеда только попаси. Я вернусь, подою Катьку.

В Старых Двориках всех коз звали Катьками.

Наутро Сенька проснулся с петухами. А петухи в деревне так рано начинали кукарекать, будто и вовсе не ложились спать. Мать уже встала и собиралась в город. Отец и Митя спали.

— Ты много не бери, — посоветовал Сенька. — Тяжело.

— Я и так одну корзиночку, — сказала мать. — На первый раз. Неизвестно еще как…

Сенька, не умываясь, выскочил на улицу и, прошлепав босыми ногами по росистой траве, открыл хлев. Катька повернула к нему голову и потрясла бородой.

— Сейчас, — сказал Сенька.

Он взял дома книжку, краюху хлеба, огурец, завернул в бумажку щепотку соли и попрощался с матерью.

— Умылся бы, поел, — сказала мать.

— Я потом, на речке, — пообещал Сенька. — Возвращайся быстрей!

Солнце еще еле-еле поднималось над лесом, когда Сенька вывел козу за ворота. Туман стлался над речкой и над капустным полем, подходя к последним домам. В противоположном конце деревни у скотного двора мычали коровы. Мимо магазина прошла стайка ребят с корзинками и ведрами. Сенька издали узнал Серегу, Лешу, Максима Копылова. А вот девчонку, что шла с ними, не узнал. Накрутила платок на голову, кофту какую-то нацепила, сапоги — не узнаешь.

«По грибы», — отметил Сенька.

Грибов в этом году было много, и бабы в деревне поговаривали: «Уж не к войне ли?»

Сенька даже отца спросил почему.

— Примета, говорят, такая, — сказал отец. — В сороковом году, перед войной, уродилось много грибов. Вот и думают. Да только войны не будет. Не такое время.

Про время Сенька и сам знал. «У нас ракеты какие, а у американцев что? — размышлял он. — Не станут они воевать, все одно побьют их».

По грибы Сенька не ходил. И некогда и ни к чему. Дома как-то не повелось есть грибы. Мать и отец вроде не любили, и Сенька не привык.

Провожая глазами уходивших ребят, он подумал: «И что за интерес! То ли дело — я. До обеда на речке да с книжкой!»

Книжки Сенька любил, хотя читал мало. Дома были книжки все чаще без картинок — читать их неинтересно. Когда в школе учился — в библиотеке брал, а сейчас никак не соберется. До школы три километра идти, да и не всегда библиотека открыта. А в клубе только взрослым дают: детских, говорят, пока нет.

И вот два дня назад брат привез Сеньке сразу две книжки. В райцентре купил. Обе интересные: толстые и с картинками. Сенька начал читать обе сразу, но запутался.

Тогда решил читать про Незнайку. Ее и взял сейчас с собой.

К Гремянке Сенька шел любимым путем. Катька его слушалась и неторопливо вышагивала впереди. Они обошли капусту, свернули на тропинку и вступили на мосток. Над речкой еще висел туман, на перилах мосточка лежала роса.

Выйдя на другой берег, Сенька отпустил козу и снял рубаху. Он любил умываться, как отец и брат: по пояс.

— Бр-р!

Вода в речке холодная, но Сенька мужественно черпал ее широкими ладонями и плескал себе на лицо, на шею, под мышки, на живот.

Потом натянул рубаху прямо на мокрое тело и взобрался на берег. Катька была рядом и, завидев в Сенькиных руках хлеб, подошла к нему.

— Все! — сказал Сенька, дав ей кусочек. — Иди гуляй!

Из-за леса выглянуло солнце. Воздух над полем задрожал в его лучах. Затрещали кузнечики, и невидимые глазу птицы на все голоса начали прославлять наступившее утро. Вскинули к небу свои малиновые головки цветы кашки. Одинокий подсолнух, чудом выросший на берегу реки, повернул свою круглую мордаху в сторону солнца. У самой воды забегали серые трясогузки. Взвились в небо ласточки, и, будто отвечая на их голоса, в осоке заскрипели лягушки.

Сенька сжевал хлеб, похрустел огурцом и растянулся на траве с книжкой. Теперь ему было и тепло и сытно. Он даже расстегнул рубаху и похлопал себя по груди:

— Хорошо!

Вдали со стороны деревни затрещал трактор.

«Папка, — решил Сенька. — Под озимые пашет».

Сенькин отец всю жизнь работал трактористом, только в войну на танке ездил. Но это было давно. Тогда и самого Сеньки еще не существовало.

Вспомнив об отце, Сенька улыбнулся. Когда корову в совхоз продавали, отец сказал матери про свой трактор:

— Вот у меня корова так корова: и хлеб тебе, и молоко, и мясо! А что твоя — хлопоты одни да навоз.

Отец у Сеньки смешной. Всегда что-нибудь придумает!

Сеньке нравится, что отец тракторист. Это дело настоящее, интересное. Недаром трактористы в деревне всегда на первом месте. Да и куда без трактора денешься! Ни вспахать, ни посеять, ни урожая убрать. А если что тяжелое своротить надо — тоже тракториста зовут. Сильная машина — трактор, и работать на нем — одно удовольствие!

На грузовике, как Митя, тоже неплохо. Грузовиков в совхозе стало много, да все одно — шоферы без дела не сидят. На лошадях-то теперь почти ничего не возят, все на машинах.

«Когда вырасту, — думал Сенька, — обязательно либо трактористом буду, либо шофером. Это — дело!»

Сенька взглянул на Катьку, и ему почему-то стало грустно. Ну какой прок от этой Катьки? Ну, подоить можно, а к чему? Хватает молока, что из совхоза берут, а тут еще козье! Правда, продать можно…

Тут Сенька осекся в своих мыслях: «Продать? Чего это я!»

А впрочем, ничего, что есть Катька. Вот в город не поехал, и почитать можно. Отец говорил, что чтение — лучшее учение! И еще вспомнил Сенька, как отец говорил, что лучше родных русских мест ничего нет на свете. Всякие там заграницы и страны далекие — вовсе не так интересно. Отец в войну их все прошел, он знает.

Сенька по натуре домосед и, хотя зовут его мечтателем, ни о каких дальних странах не мечтает. Вот Митя на Кавказе служил, так говорит, что там даже леса нет, а одни сады с пальмами и ходить в них нужно только по дорожкам.

— А березки есть? — интересовался Сенька.

— Березок не видал. Может, и есть, да там, на турецкой границе, не встречал я их.

— А речка есть там?

— Речки есть, и море даже есть, а такой, как наша, нет, — говорил Митя.

— И правда неинтересно, — соглашался Сенька.

Все свои восемь лет он провел в Старых Двориках и дальше города никуда не выезжал. В городе шумно, жарко, беспокойно, и Сеньку всегда тянуло обратно, в свои места, где он чувствовал себя просто и легко. Тут все знакомое, привычное, свое, даже люди, которых он знал наперечет и которые знали его. А что до развлечений, так и здесь их хоть отбавляй! Если нет дел по огороду, можно играть с ребятами и купаться, а зимой бегать по ледовой дорожке, проложенной по Гремянке, на коньках. А еще хорошо потолкаться на машинном дворе, где пахнет тракторами и грузовиками и отец иногда разрешает сесть рядом с ним и прокатиться до ворот. А то и Митя прокатит. В клубе через день крутят кино — в два сеанса. Не успел на один, иди на второй. Правда, прежде бабушка не всегда пускала Сеньку в кино, говорила, что накладно, зато сейчас его никто не ограничивает. Папка деньги дает, а если нет его, то и у мамы нетрудно выпросить. На кино она не жалеет! Вот только когда в город они едут вечером, в кино не попадешь. И все-таки Сенька почти ничего не пропускал: картины в клубе часто повторяются. Сегодня не видел, на другой неделе увидишь.

Сенька лежал с книжкой, а солнце поднималось все выше и выше, слепило глаза. Он позевывал, потягивался, строки перед ним расплывались, буквы бледнели. Еще минута, еще, и Сенька не заметил, как задремал. Разморило его на жаре, да и спал он в прошлую ночь мало.

Сквозь сон Сенька слышал журчание речки, и голоса птиц, и какой-то приятный шелест рядом с собой, и чмоканье. «Это Катька, — думал Сенька. — Травку щиплет. Хорошо…»

Вдруг Сенька проснулся от непонятного треска над ухом и, открыв глаза, ужаснулся. Рядом с ним Катька трепала книжку.

— С ума сошла! — в отчаянии закричал Сенька, вырывая из Катькиного рта книжку. — Эх, ты!

Катька отошла, дожевывая оторванную страницу и довольно помахивая куцым хвостом.

А Сенька… Сенька листал потрепанную козой книжку:

— Эх ты, бесстыжая! Сколько нажевала! И хоть бы с начала, а то с самого конца, все нечитаное…

В книжке не хватало по крайней мере десятка последних страниц.

Сенька посмотрел вокруг и, убедившись, что он один, заплакал. Надо ж было заснуть и довериться этой Катьке!

Он плакал долго, размазывая кулаком слезы и вздрагивая всем телом. А Катька как ни в чем не бывало ходила поодаль и вновь пощипывала траву.

— Правду папка сказал, не нужна ты! Одна морока с тобой! — погрозил ей Сенька и спустился к речке.

Тут он разделся и пошел в воду. «Хоть искупаться с горя, и то хорошо!»

После купания к Сеньке вернулось хорошее расположение духа, и он даже улыбнулся, взяв в руки потрепанную книжку. «Если Мите расскажу, не поверит», — подумал он.

Вскоре из леса показались ребята, которых Сенька видел утром.

— Загораешь? — еще издали закричал Серега.

— Да вот козу пасу, — объяснил Сенька. — Мать купила.

Оказалось, что девчонка, которую он не узнал утром, была Сушкова.

— Это наша, — сказала Оля. — Чего-то она удой понизила, вот мамка ее и продала! Кать! Кать! Кать! — позвала она козу и сунула ей в рот руку.

— Вам-то она к чему? — спросил у Сеньки Максим Копылов — самый старший из ребят.

Сенька только плечами дернул.

— Как это к чему? — возразила Оля. — Для хозяйства. Корову у них отобрали, так хоть коза будет.

— Никто у нас корову не отбирал, — возмутился Сенька. — Мы ее сами в совхоз продали.

— «Сами»! — захихикала Сушкова. — Если бы сами, так твоя мать тоже в совхоз пошла бы. А она не идет!

— Может, ей нельзя. Немолодая! — понимающе произнес Леша и, стараясь перевести разговор на другую тему, показал Сеньке полное ведро грибов. — Одни белые! Пятьдесят штук!

Сенька не знал, что ответить по поводу матери. Ему стало обидно, что хитрая Оля уколола его да еще про козу сказала, что она нехорошая.

А Оля тут как тут:

— Да ты не огорчайся. Катька-то, в общем, ничего! С молоком будете и с сыром. Самим можно варить. И себя обеспечите, и в город свезти можно…

— Тебе все свезти да свезти! — возмутился Максим. — Ты и грибы небось не для себя, а для рынка собираешь.

— А что ж! — призналась Оля. — Мамка поедет на базар, знаешь, сколько денег привезет. Платье новое мне справит. У меня тоже одни белые, штук сорок!

«Почему-то моя мамка грибы для продажи не собирает, — подумал Сенька и тут же спохватился. — Опять я…»

Тем временем все ребята напали на Олю, и Сеньке даже стало жалко ее.

— Она не виновата, если мать торгует, — сказал он.

— Защищаешь потому, что у тебя самого мать такая! — зло сказал Серега. — Вот и торгуйте вместе своим козьим сыром! А мы пошли!

Серега двинулся к мосточку, за ним пошли Леша и Оля.

И только Максим дружески похлопал Сеньку по плечу:

— Ты не серчай! Верно он говорит! Сушковы — известные торговцы, как бабка твоя была. А мать у тебя хорошая, только несознательная. Пока!

«Вот и он сказал, что мамка несознательная», — с горечью подумал Сенька.

И уж от самого мосточка донеслись до него слова Максима Копылова:

— Зря ты, Серега, мальца обидел. Подрастет — сам поймет. А сейчас что ж ему, с матерью воевать? Не по Сеньке шапка!

«Почему шапка? — не понял Сенька и даже голову потрогал. — Никакой шапки у меня нет, и кепку я дома оставил. А Максим говорит: не по мне шапка!»

4

Дома Сенька застал только Митю. Брат заехал перекусить. Мать еще не вернулась.

— Ну как, козовод, дела? — весело спросил брат.

— Вот, съела, — сказал Сенька и показал потрепанную книжку.

— Как бы эта коза всех нас не слопала, — сказал Митя, и Сенька не понял, шутит он или нет.

Настроение у Сеньки испортилось, а когда приехала мать, и совсем стало худым.

Яблок она продала всего лишь половину и сказала, что завтра к вечеру поедет вместе с Сенькой.

— В две руки быстрее, да и тяжело мне одной, сынок!

— Мне книжки надо купить для второго класса и тетради. Скоро в школу, — сказал Сенька.

— Освободимся пораньше и купим, — пообещала мать.

Сенька подумал-подумал и решил уцепиться за последнюю соломинку:

— А Катька как же?

— С утра, сынок, попасешь, а потом возле дома привяжем, — сказала мать. — Разок и здесь погуляет.

Хочешь не хочешь, придется ехать. И коза не спасла!

«Ну и пусть, — решил Сенька. — Это завтра. А сегодня чего думать! Пойду-ка гулять».

Пока мать возилась в чулане, Сенька выбежал на улицу. Поблизости ребят не оказалось, и он направился в конец деревни. Там у машинного двора наверняка кто-нибудь есть.

Возле конюшни он заметил несколько старших мальчишек, которые распрягали лошадей. Был среди них и Максим. Сенька подошел.

— Ребят не видел? — спросил он у Копылова.

— А чего они тебе? — ответил Максим, выводя лошадь из оглоблей. — Тпру-у!

— Да так просто. Поиграть.

— Хочешь с нами коней купать? — предложил Максим. — Ты на лошади-то когда сидел?

— Сидел, — соврал Сенька, хотя на самом деле только мечтал об этом.

На тракторе он ездил, на машине катался, а вот верхом никогда. Однажды, правда, Митя посадил его на лошадь, да, как на грех, мать поблизости оказалась. Подбежала и сняла Сеньку: «Что ты! Разобьется он, маленький!»

Максим протянул Сеньке поводья, а сам пошел в конюшню спросить.

Из ворот вышел однорукий дядя Яков, недоверчиво оглядел Сеньку с головы до ног, почесал нос:

— Ну что ж, валяй! Да смотри лошадь не раздави! Велик больно!

Конюх легко подхватил Сеньку одной рукой и посадил на серую кобылу.

— Держись, брат! В старое время кавалерист бы из тебя вышел добрый! — торжественно произнес дядя Яков и протянул Сеньке ремень. — Ну ничего! Наездником будешь в цирке.

Сенька сидел, широко расставив ноги, и блаженно улыбался. Большего счастья он еще не испытывал.

— Н-н-но! — крикнул Копылов и подтолкнул свою лошадь ногами.

И Сенька, шлепнув по бокам серой кобылы босыми пятками, крикнул:

— Но!

Лошадь послушно двинулась. Ехали впятером: Максим, еще трое пятиклассников и Сенька. Ремень в Сенькиных руках дрожал, сам он неудобно подпрыгивал на широкой спине лошади и испуганно нагибал голову при каждом ударе лошадиного хвоста. А хвост у кобылы оказался, как назло, ужасно длинным и чуть не доставал до Сенькиной спины.

Но вот Сенька постепенно приноровился к ходу лошади и, подпрыгивая в такт ее шагам, устроился поудобнее, не так, как в начале пути.

— Ну как? — спросил на ходу Максим. — Жив?

— Жив! — радостно ответил Сенька и вдруг подумал: «Как же я с нее слезу?»

Купали лошадей почти у самой плотины. Там, где скот протоптал спуск к воде. Когда подъехали к речке, ребята ловко соскочили с лошадей и сразу повели их в воду.

Сенька тоже задрал левую ногу назад и ловко скатился по гладкому кобыльему боку на землю. Получилось, что он спрыгнул, и довольно неплохо. Потом взял кобылу под уздцы и повел в речку, вовсе забыв раздеться.

— Ты бы штаны снял или хоть засучил, — посоветовал кто-то из ребят.

— Ничего, — бойко сказал Сенька, которому уже нечего было терять: он стоял по колено в воде. Брюки его промокли и надувались, как резиновые камеры.

Пока мыли лошадей, не заметили, как огромная черная туча заслонила небо. Поднялся сильный ветер, взметнувший клубы пыли и песка, страшно зашумели деревья. Где-то сверкнула молния.

— Заканчивай! Кажется, гроза будет! — поторопил Сеньку Копылов.

Когда вывели лошадей из воды, ветер усилился. Молния сверкнула еще ближе, над лесом. Треснула и с грохотом свалилась на плотину кривая березка.

Сенька пытался забраться на мокрую, скользкую спину лошади, но кобыла дергала задом, и Сенька отскакивал в сторону, чтоб не попасть ей под ноги. Пришлось ребятам помочь — взгромоздить Сеньку на лошадь.

Обратно поехали мелкой рысью…

И это испытание Сенька выдержал с честью. Он не видел ни молнии, ни дождя, ни ветра, ломавшего ветви деревьев.

Что ему гроза, когда он мчался на лошади, ничуть не отставая от старших ребят!

Из конюшни Сенька бежал домой в полной темноте, под косым ливнем. На глазах у него повалилось еще несколько деревьев. Ветер гнал по проводам, от столба к столбу, сломанные ветви. Настоящая буря!

Взбежав на крыльцо своего дома, Сенька остановился, перевел дух и спокойно, с видом собственного достоинства переступил порог. И пожалуй, дома его приняли бы за настоящего водяного, если бы не Сенькино лицо, на котором царило полное блаженство.

— Боже ты мой! Где ты пропадал? Мы здесь с ума посходили! — бросилась к Сеньке мать.

И даже Митя с отцом не выдержали.

— Хорош! — произнесли они в один голос.

— Мы лошадей купали! — сказал Сенька нарочито равнодушным тоном, словно всю жизнь только и занимался этим делом. И пояснил: — На Гремянке.

— Каких лошадей? Зачем? С кем? — хлопотала вокруг Сеньки мать. — Ногу-то, ногу подними! Дай штаны снять!

— Известно, совхозных, — сказал Сенька. — С ребятами. Нам дядя Яков поручил.

Через несколько минут, переодетый во все сухое, Сенька сидел вместе со всеми за столом и прислушивался к бушевавшей за окном буре.

— Давненько такой грозы не было! Правда, году в тридцать девятом, перед войной, еще сильней ураган прошел, — вспомнил отец. — Крыши посрывало в деревне, а одну избу и вовсе разбило на щепки…

— Типун тебе на язык! — перебила мать. — Наговоришь! И так сердце заходится.

— Деревья и сейчас поломало. Я сам видел, — добавил масла в огонь Сенька. — Возле магазина ольху скрутило. А ветки так и летят по проводам!

— Ох, что будет, что будет! — вздохнула мать. — Все яблочки небось посшибает! Ни с чем останемся!

— Так это лучше! — воскликнул Сенька. — Срывать не надо. Подбирай на земле, и все там.

— Зелень посшибает незрелую, кому она нужна! Разве ее продашь? — продолжала мать. — Наделала эта гроза бед!

«И хорошо! — подумал про себя Сенька. — Пусть все посшибает!»

— Ты, Лена, хоть бы на стол яблочков когда положила! Для нас-то, для своих, — сказал отец. — А то все для продажи, для продажи.

Мать смутилась. Лицо ее покрылось красными пятнами.

— Да разве я не даю? Ведь все наше. Взяли бы, — сказала она, поспешно вставая из-за стола. — Вот они, пожалуйста, кушайте. Вот!

И она поставила на стол корзинку с нераспроданными яблоками.

5

На следующий день после обеда Сенька отправился с матерью в город. Взяли две корзинки. Мать хотела прихватить и третью, но Сенька отговорил.

Мать не спорила, только пожалела:

— Пропадут! Ох, пропадут! Ведь все три дерева гроза обтрясла. Куда теперь денешь!

В автобусе оказалось свободно. Через десять минут они уже добрались до станции. Подошедшая электричка была дальней — вагоны переполнены. Сенька протиснулся в дверь с неудобной корзинкой, мать — за ним. Дальше пройти трудно — пришлось остановиться в тамбуре, где тоже было много народу. На остановке люди спотыкались об их корзинки, многие откровенно ругались:

— Опять мешочники!..

Сенька уже привык к этому и безропотно передвигал свою корзинку с места на место.

— Ничего, доберемся как-нибудь, — успокаивала мать, гладя Сеньку по голове. — Ты ее сюда, к краешку, поставь!

Город их встретил привокзальной сутолокой, шумом, раскаленным асфальтом, душным, дымным воздухом. Видимо, уже кончились на заводах смены, скоро пойдут с работы покупатели.

В метро опять толкучка у дверей вагонов, опять недовольные взгляды и голоса:

— Дайте же пройти! Ох уж эти мешочники!

Сенька съеживался в такие минуты, терялся, не зная, как лучше поставить корзинку, а мать неуклюже поворачивалась то влево, то вправо, давая дорогу: «Пожалуйста! Проходите, пожалуйста!»

Когда вышли из метро, Сенька спросил:

— Почем просить?

— Сейчас посмотрим, сынок, — ответила мать. — Вот только пристроимся.

Она озиралась по сторонам, ища глазами милиционеров. Их, к счастью, не оказалось, но зато возле самого вестибюля метро они увидели палатку, где торговали яблоками.

— Пойдем дальше, — потащила Сеньку мать. — Вон туда!

Они прошли мимо церкви, пожарной команды и кинотеатра, миновали улицу, уходившую под арку нового дома, но тут опять увидели два лотка с яблоками.

Сенька послушно поспешал за матерью и, заметив ее огорчение, сам предложил:

— Может, за угол?

Дотащились до угла, но и там их ждала неудача. На противоположной стороне улицы раскинулся фруктовый бараз.

— Поедем-ка, сынок, в другое место, — предложила мать.

Они вернулись в метро и доехали до следующей станции.

И опять огорчение: фургон и рядом палатка.

— Наверное, болгарские завезли или еще откуда, — объяснила мать, отбирая у Сеньки корзинку. — Устал, сынок? Давай я.

Пришлось снова спускаться в метро. Сенька встал к кассе за пятаками и нарочно выбрал самую длинную очередь. Чтоб мамка хоть отдохнула чуть-чуть!

Через пятнадцать минут они уже оказались на другом конце города. И здесь возле метро стояла палатка. Но яблок в ней не продавали. Только овощи.

Лицо у матери просветлело, и даже Сенька обрадовался: не метаться же весь вечер по городу.

Отошли чуть-чуть от метро, свернули к скверику, посмотрели, нет ли поблизости милиционера. Слава богу, нет!

— Давай здесь, сынок! — сказала мать, ставя одну корзинку к ограде сквера. — А я на тот уголок пойду.

— А почем? — спросил Сенька. — Сколько просить?

— Тридцать копеек пара, — уверенно сказала мать. — Только поосторожнее. Смотри!

Сенька приподнял тряпку с яблок и принялся за дело:

— Яблочки! Кому яблочки! Белый налив!

Первый покупатель — высокий худощавый мужчина в клетчатой рубашке — подошел к Сеньке:

— Почем?

— Тридцать пара, — сказал Сенька.

— Давай четыре штуки, — сказал покупатель и протянул Сеньке мелочь.

Начало положено!

— Есть яблочки! Прямо с дерева! Кому? Кому? — кричал Сенька.

Покупатели шли. Брали и на тридцать, и на шестьдесят, а какой-то летчик взял даже на рубль двадцать. Сенька заметил, что яблоки покупают почти что одни мужчины. Женщины подходят, смотрят, спрашивают цену, говорят «дорого» или вовсе ничего не говорят — и уходят.

В самый разгар торговли подошла мать, подождала, пока схлынут покупатели, спросила:

— Ну как?

Сенька показал полупустую корзинку:

— Ничего!

— Может, дешевим? — сказала мать. — Давай-ка попробуем: рубль за пяток.

— А не дорого?

— Почему дорого?

Рубль так рубль!

— Белый налив! Прямо с дерева! Кому? — опять закричал Сенька.

И вновь появились покупатели. И вновь мужчины брали яблоки, а женщины уходили. Только одна, с девочкой, протянула Сеньке полтинник и сказала:

— Дай на пятьдесят копеек!

Сенька подумал и отдал ей три яблока.

Тут он издали заметил милиционера, быстро прикрыл корзинку и отбежал в сквер.

Милиционер направился мимо, взглянул на Сеньку и ничего не сказал: видно, он шел домой.

Сенька посмотрел на другой конец сквера, где стояла мать. Оказывается, она тоже заметила опасность и скрылась в подъезде. Но милиционер даже не посмотрел в ее сторону.

Теперь Сенька уже не выкрикивал: «Яблочки! Белый налив! Прямо с дерева!»

— Кому? — спрашивал он вялым голосом, и то лишь тогда, когда появлялся прохожий-мужчина. Женщин он вообще пропускал. Все равно ничего не берут!

Правда, одна женщина сама подошла к Сеньке с вопросом:

— Что у тебя?

Сенька молча показал на яблоки.

— А-а! — сказала женщина и ушла, даже не спросив цену.

Яблоки все-таки постепенно таяли. Осталось не больше трех десятков.

[Новые дворики - Sob23021.png]

[Новые дворики - Sob23022.png]

Услышав Сенькино «кому?», остановились две девчонки — школьницы с учебниками в руках. Видно, только что купили.

«А мы так и не купили», — подумал Сенька и, не зная, как выразить свое огорчение, протянул девчонкам по яблоку:

— Берите!

— Что ты! — удивились девчонки. — Мы вовсе и не собирались, а просто посмотрели.

— Берите! — сказал Сенька. — Чего там!

— Ну спасибо! — поблагодарили девчонки и, отойдя от Сеньки на несколько шагов, недоумевающе переглянулись. — Чудак! Бесплатно отдает, как при коммунизме!

Сенька вспомнил, как он впервые приехал в город. Это было еще до школы. Наверное, за полгода, а то и больше. Тогда они с матерью привезли лук. Самый первый, что выращен не на огороде, а дома, в ящиках. Мать возила тогда в город и молоко, а Сенька помогал ей. В то утро, попав на привокзальную площадь, Сенька начал здороваться со всеми встречными. Он так привык. В деревне он всегда здоровался на улице. Даже с посторонними. И отец его так учил, и мать. А тут, в городе, Сенька растерялся. Прохожих так много, что он не успевал произносить: «Здравствуйте!» Многие отвечали ему с удивлением, а другие просто проходили мимо, видно даже не заметив Сеньки.

— Что ты здороваешься? — удивилась мать.

Сенька удивился не меньше ее: «Сама говорила, что со взрослыми надо здороваться!»

И вот уже Сенька много-много раз ездил в город. И чем чаще ездил, тем больше чувствовал себя здесь каким-то совсем чужим. Приехал, продал все, что привез, не попался на глаза милиционеру — и хорошо!

И может, сейчас впервые он был доволен, что поступил не так, как всегда. Взял да и отдал девчонкам яблоки! Просто так! Пусть себе удивляются! Ведь на самом деле он вовсе не жадный! И ему совсем не нужны эти деньги!

Начало уже вовсю смеркаться. Рваные тучи застлали предвечернее небо. Было душно и неспокойно, словно перед грозой.

Бесконечный поток машин двигался по улице — ехали автобусы, троллейбусы, легковушки. Люди спешили по каким-то своим, неизвестным Сеньке делам, смеялись, переговаривались. В домах и витринах магазинов зажигались огни. Вспыхнули матовые шары над сквером и дальше, вдоль улицы. Город тонул в сумеречной дымке — огромный, чужой, непонятный.

Мимо пробежала стайка мальчишек, обронив на ходу обрывки фраз о цирке и каком-то представлении на стадионе. Медленно прошла женщина с детской коляской. Вдоль тротуара проехала мороженщица, и рядом с ней прихрамывал инвалид, который рассказывал что-то веселое, — они смеялись. Женщина даже остановилась и произнесла: «Ох, уморил меня, Васькин! Не могу!»

«Им хорошо!» — с завистью подумал Сенька и, вспомнив, что совсем забыл про яблоки, тоскливо произнес:

— Кому?

Остановилось еще несколько покупателей. Подвыпивший гражданин подбросил в ладони яблоко, покачнулся, с трудом поймал его и опустил в корзину со словом: «Фрукт!»

Подошел старичок, взял пяток яблок, внимательно посмотрел на Сеньку, сказал:

— Учиться бы тебе, молодой человек! — и ушел.

«Словно я не учусь», — с обидой подумал Сенька.

Полная женщина нагнулась над Сенькиной корзинкой и долго перебирала оставшиеся яблоки: брала в руки одно, потом меняла его на два и опять — на одно, но покрупнее.

— Сколько? — спросила она, наконец выбрав три яблока.

Сенька хотел сообразить, сколько просить за три штуки, но растерялся и никак не мог подсчитать.

— На тридцать копеек две штуки, — сказал он и добавил: — Или на рубль пять!

— Так что же это у тебя получается! — возмутилась женщина. — Пятнадцать копеек штука или двадцать?

Сенька совсем растерялся.

— Да, — произнес он. — Так.

— Спекулянты несчастные! — воскликнула женщина, бросив Сеньке тридцать копеек и одно яблоко. — А наверное, еще пионер!

— Нет, я октябренок! — признался Сенька.

— Еще лучше! — совсем рассердилась женщина и двинулась по тротуару, шурша платьем.

«Почему спекулянты? — подумал Сенька. — И почему несчастные?»

Он посмотрел в корзину. Там оставалось четыре яблока.

«А ну их!» — решил Сенька и, прикрыв яблоки тряпкой, взял корзинку на руку.

Он подошел к матери и передал ей несколько замусоленных рублей и горсть мелочи:

— Поедем! А то я пить что-то хочу!

Мать как раз продала все яблоки, настроение у нее было хорошее.

— Конечно, сынок, поедем! — сказала она ласково. — А попить я и здесь тебе куплю. Сладенькой. Ты умница у меня. Завтра опять поедем. Яблок-то много еще! А они смотри как хорошо идут…

Всю обратную дорогу Сенька молчал. И только когда подходил уже к Старым Дворикам, он вспомнил:

— А книжки-то и тетрадки мы так и не купили…

Хотел еще что-то сказать, да не стал. Опять мать скажет: «Мал ты, сынок! Не понимаешь…»

6

До чего же много в жизни непонятного! И верно, мал еще… А понять все ох как хочется! Матери хорошо говорить, она большая. Да только и она, видно, не все понимает. Купила зачем-то козу и радуется. А к чему она? Вот и Митя говорил: «Не совсем сознательная». И Максимка Копылов… Они понимают. Про бабушку Максим правильно сказал. Но бабушка умерла, а ничто не меняется. Вот-вот уже почти начало меняться — и стоп. Опять чуть ли не каждый день в город: то яблоки, то редиска, то зелень всякая! И зачем матери столько денег! Отец приносит, Митя. За корову заплатили. Да и в городе сколько навыручали! А мать — все еще и еще. Хоть бы купила что-нибудь. Телевизор, как у других. Или мотоцикл Мите. Он давно хотел. А если бы с коляской, так и всем ездить можно! Так нет! Радио купили год назад — и все! Вот козу эту еще. Да на что она? А если бы мать в совхозе работала, и ей бы платили! Хватило бы! И на одежду не много нужно! А на еду и подавно. Своего много. Магазин рядом. А в магазине что — дорого? «Спекулянты», наверное, это что-то нехорошее. Хоть и «несчастные», а зло это женщина сказала, ругательно…

Всю ночь ворочался Сенька с боку на бок. Ну, не всю, а полночи наверняка. На луну смотрел раз десять. Она прямо над средним окошком светила. С правой стороны наполовину отрезана, как яблоко какое ножом отхватили. На стене фотографии рассматривал. Хоть темно, а все равно видно. Он их все наперечет знал. Наверху бабушка с дедушкой. Настоящего дедушки Сенька никогда не видел, а только на фотографии этой. На ней и бабушка и дедушка еще молодые совсем — на стариков не похожие. Рядом с ними Митя на двух карточках: маленький, голый, попкой кверху, и в армии. В форме он красивый был. Пограничник! А еще есть — отец на войне. Около танка стоит, а голова перевязана. Ранен был. Потом — мать. Девочкой, когда в школе училась. Школа раньше далеко была. Ребята и учились и жили там. Мать, говорят, занималась хорошо! За это ее и сфотографировали. С отцом они в школе познакомились. Он из другой деревни ходил. Ниже всего карточка, где они как раз поженились. И Сенькина карточка — тут же рядом. Правда, нехорошая. Он плохо на снимках получается. Как испуганный! По соседству от Сеньки отцовы братья-близнецы. Оба они погибли. На войне. И материна сестра тоже погибла. В Германии где-то. Угнали ее туда фашисты. А на карточке она девочка совсем, классе в третьем, видно. Над самой Сенькиной головой — грамоты. Одна отцовская — военная. Там все города написаны и реки заграничные, где он побывал. А вторая — Митина — из совхоза. За работу на уборке. Отцу тоже давали такие. Но их очень много, и он не повесил…

Сенька опять повернулся, теперь — на спину. Все, что на стенке, он наизусть знает, а вот не на стенке…

Свет луны падал на Сенькино одеяло и на занавеску, за которой спали отец и мать. Занавеска еле заметно колыхалась, лунные полосы дрожали на ней и вдруг начали как-то странно прыгать. Почему? Да ведь это Сенька сам задел ногами занавеску — вот они и запрыгали. Сенька посмотрел на пол, где тоже лежали лунные полосы, — они не двигались, будто уснули. И Митя давно спал: во сне он всегда посапывает и иногда кашляет. Это от папирос.

Спать вовсе не хотелось. Когда думаешь о чем-нибудь, то заснуть трудно. Сенька даже закрыл глаза, а все равно не спится. Можно долго лежать с закрытыми глазами и не спать. И Сенька лежал. Сквозь закрытые глаза он видел, как светила половинка луны, и вот эта половинка начала расплываться и куда-то катиться. Куда же она катится? Прямо мимо дома и в сад!

Сенька побежал за луной в сад, но что это? Это уже не луна, а просто деревья, и на них висят блестящие от росы яблоки. Они освещены солнцем. Значит, сейчас уже не ночь, а утро.

«Хорошо, что утро», — подумал Сенька и подбежал к яблоням.

Вдруг появилась мать, и Сенька ясно услышал ее голос:

«Ой, пропадут наши яблочки! Надо скорей продавать».

«Рубль пяток! Рубль пяток!» — слышит Сенька, но это уже не мать.

Ба! Да это сами яблоки наперебой галдят:

«Рубль пяток! Рубль пяток!»

А на соседней яблоне тоже какой-то шум.

Сенька прислушивается.

«Нет! — кричат яблоки. — Тридцать копеек пара! Тридцать — пара!»

А одно, самое крупное, убежденно повторяет:

«Пятнадцать не двадцать! А двадцать не пятнадцать!»

Сенька в испуге бежит из сада, и под ногами у него путаются огурцы и помидоры.

«Рубль штука! — кричат огурцы. — Мы весенние!»

«А мы полезные! А мы полезные! — спорят помидоры. — Мы дороже!»

Отбрасывая ногами огурцы, Сенька мчится к калитке, но чувствует, что глаза у него начинают слезиться от запаха лука. Лук растопыривает свои перья и кричит:

«Гривенник пучок! Гривенник пучок!»

«А я — двугривенный! А я — двугривенный! — подпрыгивает пучок редиски. — Сладенькая!»

На улице Сенька переводит дух. Что это? Неужели такое бывает? Нет, лучше пойти на речку и искупаться. Жарко сегодня. И душно.

Он выходит в поле, сплошь усеянное ромашками и васильками.

Сенька удивляется: «Никогда не видел так много цветов». Он присматривается. Да это и не цветы вовсе, а готовые букеты. Ромашки — отдельно. Васильки — отдельно. Поле начинает волноваться. Уж не к буре ли! Нет, это букеты пускаются в пляс. Они поют, шепчут:

«Гривенник букет! Гривенник букет! Гривенник букет!»

Сенька выходит на тропинку. Вот и знакомый мосток. И здесь стоит невообразимый шум и гам.

«Гривенник! Гривенник! Пятиалтынный пара!» — пищат незабудки.

«Полтинник стакан! Полтинник! Только полтинник!» — шелестят в рощице кусты малины.

Прямо на мосток под ноги Сеньке выходит целая армия грибов. Они топают, как солдаты, кричат хором:

«Только белые! Рубль! Только белые! Рубль!»

И даже из Гремянки высунули свои морды окуни и, тяжело дыша, пыхтят:

«Рубль десяток! Рубль десяток!»

Сеньке становится очень скучно. Он уже не может и не хочет бежать, ему лень двигаться, ноги его не слушаются. Наконец он делает шаг, еще шаг, еще… А вокруг него и лес, и поле, и трава, и песок, и воздух, и речка, и солнце — все шумят о деньгах. И вдруг оказывается, что это уже вовсе не лес, и не поле, и не песок, и не воздух, и не речка, и не солнце, а замусоленные, помятые рубли, и блестящие полтинники, и двугривенные, и пятиалтынные, и гривенники.

«Скучно, — думает Сенька. — Скучно…»

Он возвращается домой, с трудом входит в комнату и вдруг видит горящую лампадку. Сенька удивляется. Ведь икону давно сняли! И в это же время Катькина голова высовывается из иконы и, тряся бородой, произносит:

«Не по Сеньке шапка! Не по Сеньке шапка!»

Сенька хочет отвернуться. Хочет сорвать шапку. Нет шапки!

Он кричит…

Мать подбежала к Сенькиной постели.

— Что с тобой, сынок? Приснилось что-нибудь дурное? Ложись! Ложись спокойненько! — сказала она, укладывая Сеньку под одеяло.

— Вовсе и не приснилось. Я не сплю совсем! — пробормотал Сенька. — На самом деле это…

7

Мать, как всегда, поднялась рано, накормила мужа и старшего сына, а Сеньку не стала будить. Пусть поспит! Намотался вчера! Да и вечером опять в город.

Пока Сенька спал, она успела собрать последние помидоры, нарыть картошки, а заодно и найти на земле десятка два яблок, оставшихся после бури. Яблоки уже с червоточинкой, и мать решила поставить их на стол. «Верно Коля говорил: для своих-то и забываю».

Проснулся Сенька около восьми. Стал мучительно вспоминать что-то. Вспомнил: Катька в иконе. Посмотрел в угол. Иконы нет. И Катьки тоже. Значит, все это — сон. Впрочем, Катька была. И ее опять надо пасти.

Погода хмурилась. Небо в серой дымке, в воздухе — мелкая дождевая пыль.

— Может, не ходить сегодня с Катькой? — заикнулся Сенька.

— Да ты не сиди с ней, сынок, — посоветовала мать. — Отведи к речке, привяжи и возвращайся! А после сходишь…

«И то ладно! — подумал Сенька. — Хоть бы стащил ее кто!»

Мать словно догадалась:

— Вот только бы не украли!

— А кому она нужна! — с сожалением сказал Сенька.

Он пошел в хлев, надел на Катьку ошейник, привязал веревку:

— Пошли, что ли!

Улица пуста. В такую погоду ребята сидели дома. Взрослые работали.

Услышал Сенька и шум отцовского трактора. На крытом току трещала молотилка. Где-то работал движок.

Сенька пересек улицу и вышел на полевую дорогу. Справа на капустном поле стояла грузовая машина, маячили фигуры женщин.

Когда подошел ближе, увидел среди женщин и свою учительницу.

Сенька поздоровался с Лидией Викторовной, спросил:

— Тоже работаете?

— А как же! — ответила Лидия Викторовна. — Самая горячая пора. Хочешь — помогай!

— Лидочка у нас молодец. Доброволка! — похвалила учительницу одна из женщин.

Женщины срезали раннюю капусту. Даже шофер не сидел без дела — подтаскивал тяжелые корзины к машине.

— Вот только козу отведу, — сказал Сенька.

— А пусть твоя Катька капустой полакомится, — предложила учительница. — Привязывай ее здесь. Смотри, листьев-то сколько!

Сенька обрадовался:

— И верно!

Он привязал Катьку на краю поля, где уже сняли капусту, а сам подошел к Лидии Викторовне.

— На! Нож возьми! — крикнул ему шофер, бросив к ногам Сеньки большой ножик. — С возвратом!

Катька с жадностью набросилась на капустные листья. Она моталась по полю, словно ее вот-вот могут лишить такого счастья.

Но Катьку никто не гнал, и она, быстро наевшись, улеглась в полной растерянности между грядками, вяло обнюхивая торчащую перед ней кочерыжку.

А Сенька тем временем вовсю разделывался с кочанами. Срезав два кочана, он не складывал их, как все, в корзинку, а бегом относил к машине и клал прямо в кузов.

— Так-то быстрее! Новый метод! — пошутил шофер.

Повеял ветерок. Небо посветлело, и вскоре сквозь дымку облаков выглянуло мутное солнце. На поле запахло зеленым капустным листом. Закружились над капустой белые бабочки. Сенькина одежда стала просыхать — он один был без сапог и промок с первых же минут работы.

Погода повеселела, и дела пошли веселее. Вот уже ушла одна нагруженная машина, а на поле собралось с десяток наполненных корзин.

— Перекур? — крикнула одна из женщин.

И все поддержали ее:

— Перекур! Перекур!

— Ну как? К занятиям готов? — спросила Сеньку учительница, когда они сели на корзину передохнуть.

— Готов, — сказал Сенька. — Только книжки не все купил и тетрадки. Вот в город поеду…

— Торопись! Недолго осталось.

Вспомнив про город, Сенька помялся и как бы ненароком спросил:

— Лидия Викторовна! Вот слово есть одно непонятное! Что это такое — спекулянты?

Учительница удивилась:

— Спекулянты, говоришь? Ну, это… такие люди, которые обманывают и страну свою и покупателей. Продают разные товары по дорогим ценам…

— А почему они несчастные? — поинтересовался Сенька.

— Несчастные? — переспросила Лидия Викторовна. — Да, наверное, потому, что не все они понимают, что делают. А где ты об этом слышал?

— Да так, случайно, — сказал Сенька, чтобы не вдаваться в подробности. — Спасибо!

Приехала машина. Общими усилиями загрузили в кузов снятую капусту и опять принялись наполнять корзины. А Сенька снова работал по своему методу: два кочана — и в кузов, два кочана — и в кузов!

Время летело быстро, и Сенька искренне удивился, когда вдруг услышал голос матери:

— Се-е-ньк! Ты почему, сынок, здесь?

— Работал вот, — сказал Сенька, подходя к матери и отвязывая Катьку. — А что?

— Ты ж домой собирался. И Катька у тебя здесь…

— Мне позволили, — буркнул Сенька. Он, сам того не понимая, почему-то стал ершиться и готов был вот-вот вступить в спор.

Но мать не почувствовала этого и миролюбиво продолжала:

— Я ведь почему за тобой? Катьку подоить надо — да и в город. Скоро час! Яблочки я уже приготовила. Возьмем опять две корзиночки, чтоб не тяжело.

И мать потрепала Сеньку по мокрой голове.

Сенька помолчал, собрался с духом и тихо сказал:

— Я не поеду.

Мать даже не поняла:

— Как? Почему?

— Не поеду, и все тут! — настойчиво повторил Сенька.

Теперь ему стало легче. Он осмелел и на все вопросы продолжал упрямо отвечать одно:

— Не поеду!

Мать начала сердиться:

— Вот я отцу скажу! Никогда не трогала, а тут выпорю. Так и знай, выпорю. Что это еще!

— И говори! И пори! Пожалуйста! — продолжал Сенька. — И сейчас не поеду! И — никогда!

Мать не узнавала Сеньку. Да и сам Сенька себя не узнавал. От твердил свое:

— Не поеду!

8

— Ты что же это мать не слушаешься? — спросил вечером отец.

Сенька, как бычок, низко опустив голову, стоял около стола.

— Я слушаюсь, — пробормотал он. — А в город все равно не поеду. Не поеду торговать. Ничем!

Видно, тут бы должен начаться серьезный разговор, но вмешался Митя.

— Рухнула торговая фирма, все, аминь! — сказал он весело, и даже отец не выдержал — улыбнулся.

Ничего не понявший поначалу Сенька подумал, что это камушек в его огород, и с обидой сказал:

— Спекулянты мы несчастные! Вот кто мы! Не хочу!

Тут уж и Митя вытаращил глаза:

— Вот это выдал!

— А ты знаешь, Лена, он прав, — произнес вдруг отец. — Обижайся не обижайся, прав. Пора кончать это дело! Сколько говорили…

У матери совсем опустились руки. Может, она и не ожидала такого поворота разговора, а может, и ожидала.

Мать стояла поодаль от Сеньки и быстро перебирала кончик головного платка.

— Верно, маманя, — поддержал отца Митя. — Смотрите, что о Сушковых говорят! И о нас, видно, не лучше…

— А я что? Разве говорю что-нибудь? — наконец отозвалась мать. — И так уж у меня ум за разум заходит. Мечусь и сама не знаю зачем… Видно, правые вы! И Сенька правый…

9

Все лето погода делала самые невероятные скачки и повороты. Ненужные затяжные дожди резко сменялись долгой удушающей жарой, и вдруг неожиданно становилось по-осеннему прохладно и промозгло. Ночью на земле выступала ледяная роса, и опять нежданно выдавались два-три солнечных дня, которые уступали место ливням и грозам. И вдруг снова — дожди с утра до вечера и заморозки по ночам. В одну из таких ночей вдруг опали орехи… Появилось видимо-невидимо клюквы. Вовсю полезли грибы. А наутро оказалось, что на огородах почернели и пали наземь не успевшие созреть помидоры, а пухлые семенные огурцы почему-то вытянули корявые бородавчатые шейки.

И вот после всей этой природной кутерьмы настало на редкость чудесное воскресное утро. Утро, похожее не на середину августа, а скорей на середину сентября — по-осеннему прохладное, но солнечное, с бесконечно голубым небом и чистым воздухом. И только в покрове лесов и полей почти ничего не виделось осеннего — молодо зеленела трава на лугах и листва деревьев, а если и попадался желтый лист, то он казался украшением, а не признаком увядания. Красовались первыми желтыми красками клены и дубы, а кусты акаций — бурые издали — на самом деле оставались зелеными, и только бесчисленные гроздья созревших стручков на них чернели, словно от загара. И пусть меньше стало лесных и полевых цветов — краски земли не потускнели. Буйно цвели вдоль дорог разросшиеся до размеров маленьких деревцев сорняки, краснели шиповник и волчьи ягоды, цветом заходящего солнца сверкала рябина, а в лесу на каждой полянке да и просто между деревьями, словно древние воины, хвастались своими парадными мундирами мощные мухоморы. И сороки, которых развелось за это лето видимо-невидимо, тоже украсили лес мельканием хвостов и крыльев.

Вновь ожили берега Гремянки. Правда, теперь здесь почти не увидишь купающихся мальчишек, зато на смену им пришла целая армия женщин с тазами и ведрами, наполненными бельем. Они полоскали, стучали вальками, переговаривались, словно хотели заглушить крик гусей и уток.

Настроение у Сеньки стало совсем радостным и счастливым. Он ехал с отцом в город, в котором, по существу, никогда не был раньше. Ведь прежние поездки не в счет! Впервые он ехал по настоящим делам — за книжками и тетрадками, за школьной формой, которую ему так и не купили в первом классе. Наконец, он ехал просто так.

Город их встретил не меньшим шумом, чем встречает всех приезжающих. Но сегодня это был шум праздника и добрых настроений. Мимо Сеньки мчались машины, и он впервые видел, как они быстры и красивы. Мимо Сеньки шли тысячи людей, и он впервые видел их лица — светлые и темные, веселые и серьезные, беззаботные и озабоченные. Сенька шагал с отцом по улицам и площадям, мимо старых и новых домов и впервые не думал о том, какой ему выбрать угол или подъезд, чтобы начать немудреную торговлю. Они спускались в метро и садились в поезд, и Сенька ехал в нем, как все, не боясь, что кто-то посмотрит на него недобрым взглядом или назовет обидными словами.

Они заходили в магазины, заглядывали в ларьки и палатки, и Сенька вовсе не огорчался, а радовался, что в них все есть.

Но самое большое удовольствие Сенька испытывал от встреч с милиционерами. На каждого из них он смотрел такими откровенно восторженными глазами, что многие отвечали ему улыбкой, кивком головы, а иногда и просто так:

— Привет, герой!

— У тебя с милицией прямо особая дружба! — шутил отец. — Что ни милиционер, так обязательно здоровается с тобой.

— Они хорошие! — отвечал Сенька.

О чем только не думал он в этот день, вышагивая рядом с отцом по городу! Но о чем бы он ни думал — он думал о хорошем.

— Папк! А если похлопотать, то сменят нам название? Как? — спросил Сенька у отца, когда они, уставшие, нагруженные покупками, сели в поезд, чтобы ехать обратно.

— Какое название, сынок? — переспросил отец.

— Да наше! Старые Дворики. Почему они старые? Новые куда лучше, — объяснил Сенька.

— А что ж, если похлопотать, то, пожалуй, и сменят, — сказал отец. — Пора уже!

Тут можно было бы поставить точку да и закончить эту маленькую повесть. Можно — и никак нельзя. Ведь у Сеньки вся жизнь впереди!

[Новые дворики - Sob23023.png]

Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org