Автор : Геммел Дэвид
Название книги: Оседлавший Бурю
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/gemmel-devid/osedlavshii-buryu

Дэвид Геммел

Оседлавший Бурю

Пролог

Город Шелсан полыхал. В обагренном огнями небе кружились черные клубы дыма. Утихли и крики, и стоны, некому стало молить о пощаде. Две тысячи еретиков расстались с жизнью. Большинство погибло от меча, хотя многие были преданы очищающему огню.

Юный рыцарь Жертвы стоял на вершине холма и наблюдал за горящим городом. В сверкающем шлеме и окровавленной серебристой кирасе отражались отблески далекого пламени. Переменившийся ветер донес до Ледяного Кая запах обгорелой плоти. Там, внизу, ветер раздувал огонь все жарче. Пламя подобралось к древним бревенчатым стенам старого музея и резным вратам Альбитанской церкви.

Ледяной Кай снял шлем. На его худом, угловатом лице блестел пот. Он достал платок и, не найдя на нем кровавых пятен, вытер лицо и короткие темные волосы. Время, потраченное на надевание брони, пропало даром.

Когда тысяча рыцарей спустилась в долину, горожане не оказали сопротивления. Напротив, сотни людей вышли навстречу, распевая гимны и выкрикивая приветствия.

Когда рыцари Жертвы оголили мечи и поскакали вперед, эти людишки попадали на колени и стали молить Исток заступиться за них.

Что за глупцы, подумал Кай. Исток благословляет лишь тех, у кого достаточно мужества, чтобы сражаться, или ума, чтобы сбежать. Скольких он убил собственноручно, Кай не считал, но к закату меч затупился, и освященный белый плащ окрасился кровью носителей зла.

Некоторые пытались покаяться, умоляя сохранить им жизнь, но все равно попали на костер. Один, коренастый священник в синем балахоне, кинулся перед Ледяным Каем на землю, обещая, если ему сохранят жизнь, отдать великое сокровище.

– Какое у тебя может быть сокровище, червяк? – спросил Кай, нацелив кончик меча в хребет священника.

– Держава, господин. Держава Краноса.

– Как мило. Полагаю, рядом с ней покоятся меч Коннавара и шлем Аксиаса. Или все это завернуто в вуаль Госпожи-в-Маске?

– Я не лгу тебе, господин. Держава находится в Шелсане не одно столетие. Я видел ее собственными глазами!

Ледяной Кай приподнял священника за седые волосы. Он был невысоким, полноватым, с круглым лицом и испуганными глазами. Отовсюду раздавались крики умирающих еретиков. Из-за угла выскочила женщина с мечом, торчащим из груди, сделала несколько неуверенных шагов и упала на колени. Ее догнал рыцарь, вытащил меч и отрубил голову. Кай, удерживая коротышку за воротник, проследовал мимо.

Тот привел к небольшому храму, у ворот которого лежали два мертвых священника. Внутри было несколько трупов женщин и детей.

Пленник указал на алтарь:

– Его надо подвинуть, господин. Под ним вход в хранилище.

Ледяной Кай убрал меч в ножны, отпустил ворот пленника, и вместе им удалось сдвинуть алтарь с находившегося под ним люка. Священник потянул за железное кольцо и открыл проход на узкие каменные ступеньки. Рыцарь пропустил коротышку вперед и последовал за ним.

Внизу было темно. Пленник достал огниво и зажег прикрепленный к серой стене факел. Узкий коридор вел в круглую комнату, уже освещенную факелами. За овальным столом, с черной, видимо, из эбенового дерева, резной шкатулкой в руках, сидел очень старый человек. Старик увидел вошедших и осторожно поставил шкатулку на стол.

– Держава в этой шкатулке, – сказал пленный священник.

– Как ты мог быть таким малодушным, Переус? – спросил старик.

– Я не хочу умирать. Неужели это так плохо? – ответил пленник.

– Но ты все равно погибнешь, – печально ответил старик. – Рыцарь не собирается оставлять тебя в живых. В нем нет ни капли сострадания.

– Неправда! – вскрикнул пленник, метнувшись к Каю.

– Нет, правда, – ответил рыцарь, вытаскивая меч.

Коротышка попытался бежать, но Ледяной Кай догнал его одним прыжком, и меч с силой опустился на его голову. Череп беглеца раскололся, и он рухнул на землю.

– Правда ли, что здесь держава Краноса? – спросил Кай.

– Да. Ты понимаешь, что это такое?

– Древняя реликвия. Я слышал, что это хрустальный шар, в котором можно увидеть будущее. Покажи мне.

– Держава не хрустальная, Ледяной Кай. Она сделана из кости.

– Как ты узнал мое имя?

– Его подсказал мне мой дар. Хотя сейчас, господин рыцарь, я жалею, что с ним родился.

– Всему свое время, священник. Моя рука утомилась сегодня, и я хочу отдохнуть. Показывай державу.

Старик отвернулся от стола.

– Я не хочу ее видеть. Шкатулка не заперта.

Кай протянул руку к крышке и понял, что шкатулка не деревянная, а отлита из какого-то черного металла.

– Для чего нужны эти символы? – спросил он.

– Это охранные заклинания. Шкатулка сдерживает зло, излучаемое ее содержимым.

– Посмотрим.

Ледяной Кай откинул крышку. Внутри лежало что-то, завернутое в черный бархат. Рыцарь положил меч, взял предмет в руки и развернул его. Священник был прав, внутри был не хрустальный шар. Там оказался череп, окованный над глазницами железным кольцом.

– Что это за хлам? – спросил Кай и провел пальцем по пожелтевшему лбу.

Череп засветился, словно внутри него загорелась свечка. Рыцарь почувствовал, что через палец, вверх по руке хлынула теплая волна, принося беспредельное блаженство. Вскоре она охватила все тело, и Кай, не сумев удержаться, вскрикнул от наслаждения. Вся усталость покинула его, он почувствовал себя обновленным.

– Невероятно, я будто вновь родился, – произнес наконец он.

– Зло узнаёт своих приспешников, – ответил старик.

Ледяной Кай громко рассмеялся.

– Я не приспешник зла, глупец, – сказал рыцарь. – Я рыцарь Жертвы. Моя жизнь посвящена изничтожению зла. Я слуга Истока, очищаю землю от неугодных ему. А теперь говори, что за магию заключили в этом черепе.

– Никто не заключал ее туда. Это… существо когда-то было могущественным царем. Великий герой сразил его, освободив мир от страшного зла. Однако тьму, заключенную в нем, не удалось уничтожить. Она тянется к людским душам и растлевает их. Держава не принесет тебе ничего, кроме горя и гибели.

– Забавно, – ответил Ледяной Кай. – Древняя пословица гласит: «Враг моего врага – мой друг». Раз вы объявлены врагами церкви, значит, это источник добра. Не нахожу в державе никакого зла.

– Потому что оно нашло тебя первым.

– Ты начинаешь надоедать мне, старик. Я подарю тебе несколько мгновений, чтобы примириться с благословенным Истоком, и затем отправлю тебя к нему.

– Я уйду с радостью, Ледяной Кай. Тебе будет много хуже, когда ты повстречаешь человека с золотым глазом.

Меч, затупившийся еще днем, описал смертельную дугу, но не смог за раз отрубить старику голову. Комнату залила кровь. Несколько капель упало на стол, забрызгав череп. Кость засияла, и на секунду Каю показалось, что у черепа появилось бесплотное лицо. Видение исчезло так же быстро, как и возникло.

Ледяной Кай завернул череп в черный бархат, положил обратно в шкатулку и вынес из горящего Шелсана.

1

Вот уже тридцать лет северные горы не видели такой суровой зимы. Лед в фут толщиной сковал реки и озера; по всей земле, от края до края, свирепствовали метели. Овцы без счета гибли под лавинами, и лишь самый выносливый скот имел шанс дожить до весны. Большинство дорог в окрестностях Черной Горы стали непроходимыми, и горожане едва сводили концы с концами. «Черные» риганты спускались с гор, приносили провизию, помогали фермерам, отыскивали и спасали жителей удаленных холмов, плененных снегом в собственных домах.

И все равно многие не просыпались, замерзая в собственных постелях.

Не каждый безумец осмеливался пуститься в путь по диким западным землям, простиравшимся между Черной Горой и неприветливыми скалами, родиной ригантов.

Пробираясь сквозь вьюгу к домику Финбара Устала, Кэлин Ринг жалел, что оказался таким безумцем. Сгибаясь под огромным заплечным мешком, с которого на ремне свисал новенький длинноствольный мушкет, Кэлин упорно брел к вершине последнего холма. В его бороде сверкал лед, а старый шрам на правой щеке горел, как от огня. Из-за снегоступов приходилось идти непривычно большим шагом, и ноги уже болели. Кэлин прибавил шагу, хотя уставал все больше. Ему было двадцать три года, и немногие могли похвалиться такой же выносливостью. Летом он упивался силой юности, совершая десятимильные пробежки по холмам. Однако сейчас, когда все тело болело и томилось по отдыху, юный ригант казался себе глубоким стариком.

«Остановись, и ты погибнешь», – повторял он себе.

Его глаза снова пробежались по холму. Оставалось еще полмили по крутому склону. Кэлин остановился и с трудом поправил ремни на плечах. На руках были две пары рукавиц, одна из шерсти ламы и вторая – из кроличьего меха. Тем не менее пальцы онемели от холода и не слушались. Лютая метель швыряла снежные искры прямо в глаза. Ветер подхватил капюшон из овчины и сорвал его с головы. Ругаясь, Кэлин водворил капюшон на место. Серое низкое небо прогибалось под облаками. Кэлин мрачно посмотрел вперед. Умереть в миле от крова и никогда больше не увидеть лица Чары и малыша Жэма будет просто глупо.

– Я выживу! – воскликнул он. – Снегом меня не напугать!

В ответ ветер собрался с силами и, ударив Кэлина в грудь, чуть не уронил того на землю.

– Это все, что ты можешь? – прокричал разъяренный путник.

Ярость придала ему сил, и, позабыв о боли в ногах, Кэлин двинулся вперед, думая о горячем приеме, который ждет его у Финбара, в теплом и надежно защищенном от снега домике.

Финбар несколько лет проработал на ферме Айронлатч, но прошлым летом взял жену и двух младших сыновей (старший умер двумя годами раньше) и переселился в Западные Холмы. Здесь, на горных пастбищах, он присматривал за стадами Мэв Ринг, заготавливал тюки сена и выкапывал провалившихся в снег овец. Его жена Ураль, сильная женщина, часто помогала мужу в его нелегком труде, равно как и оба мальчика.

Кэлин не видел друга больше двух месяцев и вот, взяв с собой еды, отправился в путь. Он шел уже четвертый день, хотя в хорошую погоду от Айронлатча до дома Финбара было несколько часов пути. Целые сутки пришлось провести в укрытой от метели пещере, восстанавливая силы.

Утомленный Кэлин начал потеть от усилий и испугался. В такую погоду нужно двигаться медленно и осторожно. Иначе, если пот пропитает одежду, он замерзнет сам и заморозит человека, лишив его последней возможности сохранить тепло в теле.

«Это уже не имеет значения, скоро я буду на месте», – решил он.

Когда идти осталось четверть мили, солнце почти скрылось за горами. Кэлин пожалел, что взял с собой мушкет и оба пистолета работы Эмберли. В начале пути он с нетерпением ждал, что пойдет с Финбаром и его сыновьями на охоту, но сейчас хотелось лишь сбросить с себя заплечный мешок, оружие и сесть у теплого очага. Предвкушая тепло, ригант поежился.

Дети, Фиргол и Бассон, будут счастливы его приходу. Малыши обожали слушать его рассказы, те, что он услышал от Жэма Гримо, когда был немногим старше их: легенды о короле Коннаваре и о том, как Бэйн сражался на гладиаторских аренах Камня. Старший, Бассон, сидел у ног Кэлина, восторженно глядя на него во все глаза. Шестилетний малыш Фиргол, обладатель копны непослушных рыжих волос, постоянно прерывал рассказы нелепейшими вопросами.

– Бэйн носил шапку? – спросил он однажды, когда Кэлин начал рассказ о Бэйне и его битве с воином Камня.

– Носил, но не тогда, когда сражался на арене, – терпеливо ответил Кэлин. – И тогда Бэйн выхватил меч и встал перед императором, великим человеком, которого звали…

– А какую шапку он носил, когда не сражался? – снова перебил Фиргол.

– Ты замолчишь? – разозлился Бассон, худенький мальчик, унаследовавший от матери белую кожу и светлые волосы. – Кому интересно, какая у него была шапка?

– Мне нравятся шапки, – возразил Фиргол.

– Его шапка была вязаная, – прервал спор мальчиков Кэлин, – как у тебя, с ушами. Когда становилось холодно, он завязывал тесемки от ушей под подбородком. А летом – поднимал уши шапки и завязывал тесемки сверху.

– Какого она была цвета? Белая, как у меня?

– Да, белая.

Фиргол пришел в восторг, ринулся в спальню, вернулся в белой шапке и больше ни разу не перебил рассказ.

Это воспоминание пришло на ум, когда домик показался в поле зрения. Перед глазами предстали выбегающие навстречу мальчишки и радостный Финбар. Кэлин остановился. Странно, но из трубы не шел дым, хотя дров хватало на всю зиму. Он сам не одну неделю помогал другу перетаскивать и распиливать бревна, рубить их на дрова и сваливать все у северной стены.

Подойдя поближе, ригант увидел, что в бревнах западной стены появился пролом, а часть крыши обвалилась. В ветвях ближайшего дерева мелькнуло что-то красное. Щуря глаза из-за поднявшейся метели, Кэлин уставился наверх. Судорожно уцепившись за верхние ветки, там сидел старший сын Финбара, Бассон, одетый в красную ночную рубашку. Позабыв об усталости, Кэлин сбросил снегоступы и мгновенно вскарабкался на вершину холма. Еще не подойдя к дереву, он понял, что мальчик мертв.

Кожа Бассона посинела, в его волосах сверкал лед. Снизу кора дерева была изорвана в клочья. Следы, оставленные когтями медведя, поднимались почти на девять футов.

Подойдя к пролому, Кэлин понял, что зверь разметал бревна и ворвался прямо сквозь стену. Наст вокруг разломанной двери был обагрен кровью. Сбросив поклажу с плеч, Кэлин стянул рукавицы. Заряжать мушкет не было смысла – замок смерзся в единое целое. Расстегнув овчинную шубу, он вытащил один из длинноствольных Эмберли, взвел курок и, не входя в дом, осмотрел кровавые пятна. В снегу отпечатались следы медведя и глубокая борозда в том месте, где зверь тащил к лесу что-то истекающее кровью.

С упавшим сердцем Кэлин пошел по следу и нашел то, что искал, едва миновав кромку леса. Здесь были разбросаны медвежьи объедки. У корня дерева покоилась голова Финбара с наполовину отъеденным лицом. Здесь же была часть ноги Ураль и окровавленный обрывок ее рубашки. У Кэлина не хватило ни сил, ни желания искать останки маленького Фиргола.

Вместо этого ригант вернулся к дому. С внешней стороны разрушенной стены остались глубокие следы медвежьих когтей. Стол в комнате был разломан на две части, два стула превратились в щепки. Обломки содранных со стен полок валялись тут же, на полу, вместе с осколками когда-то стоявшей на них посуды. У двери в спальню лежали мушкет и пистолет, оба разряженные. У дальней стены валялась сломанная сабля, а в очаге – окровавленный кухонный нож. Из того, что предстало перед глазами, а также учитывая, что Бассон полез на дерево в ночной рубашке, выходило, что медведь напал ночью, разнес дверь в щепки и выломал несколько бревен. Это заняло его достаточно надолго, чтобы Финбар и Ураль успели зарядить мушкет с пистолетом и выстрелить. Когда зверь проник в дом, они попытались остановить его саблей и ножом. Судя по кровавым следам, здесь они и погибли. Бассон, видимо, проскочил мимо медведя и ринулся к деревьям.

Кэлин подошел к очагу, опустился на одно колено и достал окровавленный нож. Затем потрогал едва теплые камни.

Зверь приходил прошлой ночью.

Кэлин прошел в маленькую спальню. Здесь все осталось по-прежнему. Койки мальчиков были у дальней стены, напротив большой кровати, которую делили Финбар и Ураль. Кэлин опустился на кровать. Север – суровая земля, ему не раз приходилось убивать на поле брани и видеть, как гибнут другие. Но такое случилось впервые.

Никогда еще медведь, даже гризли, не нападал на жилые дома. Звери частенько рылись в мусоре в поисках пищи, но старались держаться от людей подальше. Каждый кельтон знал, как вести себя с дикими животными: при возможности – сторониться, особенно раненых и медведиц с детенышами; если избежать встречи не удавалось – сохранять спокойствие и медленно уйти прочь. Большинство медведей, если их не лишать выбора, не интересовались людьми. Случались и нападения, но обычно виноваты в них были не звери – зазевавшиеся недотепы сами выскакивали на ничего не подозревающего медведя. Однако судя по следам когтей на стенах, гризли предпринял бешеные усилия, чтобы добраться до людей.

Кэлин посмотрел на детские койки и вспомнил Фиргола в белой шапке. Финбар слишком оберегал детей. Лишившись старшего сына из-за лихорадки, бушевавшей в Черной Горе, он преисполнился решимости сохранить семью. В частности, поэтому они переселились сюда, в холмы.

Вернулась усталость, и Кэлин поежился. Не время оплакивать мертвых, подумал он.

Медведь возвратится за остатками добычи, и к тому моменту нужно будет оказаться как можно дальше отсюда. Однако если уйти сейчас, смерть от усталости неминуема. Вернуться в пещеру уже не оставалось сил. Кэлин вполголоса выругался. Скорее всего в дом гризли больше не зайдет. Он доест то, что оттащил к деревьям, и возвратится в логово. Кэлин принес свои вещи в главную комнату и развел огонь. Как только занялось пламя, он скинул плащ, шубу и уселся на корточки поближе к очагу, наконец-то начиная согреваться.

Снаружи темнело. Если зверь придет сейчас…

Ригант попытался подавить страх.

– Пусть только явится, и я убью его, – сказал он как можно громче.

Звук собственного голоса успокоил, хотя и ненадолго. И Финбару и Ураль удалось выстрелить в медведя, но остановить его они не смогли.

Кэлин подбросил дров в очаг. Пистолеты Эмберли мощнее оружия Финбара, к тому же оставался новый мушкет. Ригант подобрал его и растер замерзший механизм согретой у огня тряпкой. Когда замок оттаял, Кэлин зарядил мушкет и положил на пол рядом с собой. Немного согревшись, он начал потихоньку расслабляться, восстанавливать силы. Сквозь пролом дул сильный ветер. Кэлин нашел ящик с инструментами и попытался залатать стену. Справа от дверного проема гризли вырвал несколько бревен. Косяк был перекошен, и на нем остались явственные следы зубов. Дверь валялась, отброшенная в сторону. Два бревна из тех, что медведь свернул, чтобы проникнуть в дом, он разбил в щепки. Починить косяк оказалось невозможно: над ним обвалилась крыша, искривив доски. Зато Кэлину удалось повернуть несколько бревен обратно и скрепить с помощью гвоздей и обломков стола. Через два часа преграда стала достаточной, чтобы по комнатам не гулял ветер.

Если медведь вернется, то ворвется в дом за мгновение.

Кэлин отыскал порох с дробью и перезарядил мушкет с пистолетом. Затем развязал мешок и вытащил угощение, которое нес друзьям: голову сыра, копченый окорок и два горшочка со сливовым вареньем, которое так любили дети. И снова Кэлина посетила печаль. Ребятишки стали бы прекрасными людьми.

Он подбросил дров в очаг и отрезал кусок окорока.

Вдруг раздался шум. Ригант перекатился к мушкету и взвел курок. Звук раздавался из спальни. Чувствуя, как ускоряется биение сердца, Кэлин откинул защелку и распахнул дверь. Тут не было окон, и медведь не мог сюда проникнуть. Кэлин шагнул внутрь. Комната выглядела пустой. Под кроватью оказалась лишь стопка сложенной одежды. Кроме кроватей из мебели были только комод и, у другой стены, древний сундук, испещренный разнообразными символами.

– Возьми себя в руки, Кэлин, – сказал он себе вслух, – тебе просто послышалось.

В этот момент из сундука донесся тихий всхлип. Ригант положил мушкет на кровать, склонился над сундуком и приподнял крышку. Внутри, в ночной рубашке, скрючившись, сидел Фиргол с перекошенным от ужаса лицом.

– Все в порядке, малыш, это дядя Кэлин, теперь ты в безопасности.

Ригант протянул руку, но Фиргол съежился, закрыл глаза и попытался зарыться в сложенную одежду. Кэлин замер и вместо того, чтобы взять ребенка на руки, легонько похлопал его по плечу.

– Ты молодец, Фиргол. Я горжусь тобой, – сказал он тихим голосом. – Тебе пора вылезти и поесть.

Ригант взял мушкет и вернулся к огню. Фиргол так и не вышел. Кэлин вздохнул и снова подбросил дров. Страх овладел разумом мальчика. Он слышал рев зверя и крики родителей, слышал, как хрустели кости и лопались сухожилия. Его мир погиб под когтями обезумевшего зверя. Лучше не вытаскивать Фиргола из сундука, а предоставить ему выйти самому.

Много лет назад, когда Кэлину едва исполнилось двенадцать, они с Жэмом приняли участие в поисках заблудившегося варлийского мальчика. Родители решили, что ребенок ушел в лес, туда и отправились все поисковые партии. Жэм усомнился во мнении большинства и, запасшись мотком веревки, устремился в холмы.

– Почему мы не пошли со всеми? – спросил тогда Кэлин.

– Я слышал, что мальчика часто били другие дети и он сильно запуган. Если спрятаться в лесу, то не увидишь приближение врага. В холмах можно забраться повыше, где тебя не видно, но зато погоня окажется у тебя перед глазами.

Поиски продолжались почти весь день. Жэм часто останавливался и припадал к земле, слушал. Особенно хорошо Кэлину запомнилось, как тот приседал, поднимал повязку, закрывавшую отсутствующий левый глаз, и чесал страшное, изуродованное веко. Это был знак сильного беспокойства. Незадолго до заката до Кэлина донесся едва различимый звук, и они нашли глубокую расщелину. Жэм лег на край и прокричал имя мальчика. В ответ раздался крик о помощи.

– Ты не ранен?

– Нет. Вытащите меня!

– Ты можешь встать? Руки еще слушаются?

– Да. Пожалуйста, вытащите меня отсюда!

– Я спущу тебе веревку, обвяжи ее вокруг талии.

– Я не смогу, – всхлипнул ребенок. – Спускайтесь сюда!

– Можно спустить меня, – прошептал Кэлин.

– Знаю, – прошептал Жэм. – Может, ты еще понадобишься. Помолчи пока и не мешай мне.

Жэм опять наклонился к расселине.

– Послушай, я знаю, что ты храбрый парнишка, так что слушай внимательно. На небе уже зажигаются звезды. Ты когда-нибудь слышал о колдовском глазе?

– Нет, – донеслось снизу.

И тут Жэм рассказал чудесную небылицу:

– У меня есть колдовской глаз, и я всегда знаю, кто герой, а кто нет. Ты герой. Другой бы не пережил падения. Сейчас я начну спускать веревку. Крикни, как только поймаешь ее.

Жэм размотал моток и начал медленно опускать один конец веревки в расселину.

– Поймал!

– Обвяжи ее покрепче вокруг талии и крикни, когда все будет готово.

– Тогда вы меня вытащите?

– Я не такой уж силач, – соврал Жэм. – Тебе придется немного подняться самому, но я помогу подтянуться, как только ты поднимешься.

– У меня не получится! – крикнул мальчик. – Мне не хватит сил, и здесь темно!

– Посмотрим, – ответил Жэм. – Ты обвязался?

– Да.

– Начинай подниматься, я буду подтягивать.

Мальчик выбирался почти двадцать минут. Как только он вылез, Жэм похлопал его по спине:

– Я горжусь тобой, ты молодец.

Уже на пути домой, когда мальчик благополучно вернулся к родителям, Кэлин спросил:

– Зачем ты над ним издевался? Я бы спустился туда за минуту. И если силач не ты, то кто? Ты самый сильный на свете!

– Тебе еще многому предстоит научиться, Кэлин. Нет худшего несчастья, чем беспомощность. Если бы мы просто вытащили мальчишку, его беспомощность всю жизнь так и висела бы на нем тяжким грузом. Что бы ни случилось, первым делом он начал бы просить других о помощи. Дела, а не слова делают человека человеком. Да, я помог ему, но он выбрался сам. Впервые он взял себя в руки, принял верное решение. Сегодня он получил хороший урок, который сделает его сильнее.

Сидя у костра в полуразрушенной лачуге Финбара, Кэлин начал напевать старую песню, которой много лет назад выучился у Жэма.

Где-то затерян, счастлив в забвенье,
Я подвергался когда-то гоненью —
Шел сквозь туманы,
Шел за обманом.
Ныне уходят злые сомненья.
Когда песня закончилась, Кэлин позвал Фиргола:

– Я принес тебе сливового варенья. Выходи, у огня теплее. – И ригант снова запел свою песню.

Фиргол показался в дверях, когда уже начало казаться, что его все-таки придется вытащить силой. На нем была ночная рубашка и белая ушастая шапка на голове. На голубой ночной рубашке остались пятна от мочи. Кэлин вытащил горшочек варенья и, не повышая голос, сказал:

– Думаю, нам с тобой стоит поесть.

Фиргол повернулся к разрушенной стене и уставился на изуродованные бревна.

– Медведь вернется, – сказал он.

– Тогда я убью его, – ответил Кэлин. – Я не позволю зверю даже близко подойти к своему другу.

– Он съел Бассона?

– Нет.

– А папу съел.

Фиргол задрожал, по его лицу покатились слезы.

– Завтра мы с тобой пойдем в Айронлатч, – заявил Кэлин. – Ты станешь жить со мной, Чарой и нашим сыном Жэмом. А знаешь почему? Смотри на меня, Фиргол. Знаешь почему?

Взгляд мальчика наконец-то оторвался от изуродованной стены.

– Почему?

– Потому что ты молодец. Ты очень хороший мальчик, умный и храбрый, совсем как Бэйн. Иди, сядь у огня. Сейчас мы поедим, отдохнем, а утром отправимся домой.

Фиргол подошел к риганту и сел ему на колено. Кэлин похлопал ребенка по плечу.

– Ты боишься медведя? – спросил мальчик.

– Раньше боялся, теперь не боюсь. Поверь, я не позволю ему подойти к тебе близко.

– У него страшное лицо, все в чешуе.

В конце концов Фиргол успокоился достаточно, чтобы поесть. Кэлин пошел в спальню и отыскал ему подходящую одежду. Мальчик все еще был бледен от страха. Ригант, не переставая успокаивать, переодел его в теплую рубашку и штаны. Они вернулись в общую комнату, где Кэлин нашел масло для ламп, налил его в старый горшок и поставил его на землю.

Фиргол следил во все глаза. Кэлин пошел в спальню, оторвал кусок от простыни, обмотал его вокруг отломанной ножки стула и окунул в масло.

– Что ты делаешь? – спросил мальчик.

– Секрет. Тебе надо поспать. Завтра нас ждет долгий путь, тебе надо набраться сил. – Ригант собрал простыни и положил их рядом с очагом. – Ложись спать. Я посторожу.

Фиргол лег, но не уснул, а тихо лежал, глядя на Кэлина.

– Я правда похож на Бэйна?

– Да. Ты очень храбрый.

– Но мне же сейчас страшно.

– Я знаю, что ты храбрый, поверь мне. Я умею отличить храбреца от труса. Когда-то дядя Жэм подарил мне колдовской глаз. Теперь я всегда знаю правду.

– Откуда он его взял?

Кэлин улыбнулся, вспомнив тот день, когда Жэм рассказал ему ту же небылицу.

– Он нашел его в зачарованном колодце, который можно увидеть только в новолуние. Когда-то его там оставил великий волшебник.

– А где ты его хранишь? – спросил Фиргол, внезапно зевнув.

– Кого?

– Колдовской глаз.

– А! Вот здесь.

Кэлин постучал пальцем в середине собственного лба.

– Мне не видно.

– Потому что он колдовской. Его видно, только если в новолуние над головой пролетит филин.

Фиргол снова зевнул.

– У меня тоже колдовской глаз. Но папа велел никому не рассказывать.

Комната уже согрелась, в свете огня на стенах плясали тени. Мальчик уснул, и Кэлин старался больше не шуметь.

Кэлин Ринг не обладал волшебным даром. Ему не снилось будущее, он никогда не встречал призраков и все же был твердо уверен, что медведь вернется. Это чувство неотвратимости принес не собственный страх. Все былые страхи исчезли, когда Фиргол оказался жив.

Зверь просто вернется доесть то, что оставил, а потом учует Кэлина с мальчиком. Как и все местные, Кэлин знал, что медведи не покидают собственной территории. Во всей округе жил только один огромный гризли. Его прозвали Рваный Нос. Когда-то в юности ему в драке изуродовали морду, порвали нижнюю губу, и теперь один обрывок свисал с челюсти. Кэлин встречал этого гризли несколько раз. Он был просто огромным. Встав на задние лапы, медведь становился ростом почти в восемь футов, а вытянув вверх передние – во все десять. На территории Рваного Носа не жила ни одна самка. Финбар рассказывал, что Рваный Нос убил другого гризли, старика Шаббу, жившего неподалеку. Кэлину нравился старый медведь, и эта новость его огорчила. Однажды Шабба совершил набег на его стоянку и до колик насмешил Чару, которая наблюдала эту сцену с высокого дерева. В тот день Кэлин и Чара впервые остались наедине. Шабба неторопливо подошел к тому месту, где залег Кэлин, понюхал его лицо и убрел прочь. Рваный Нос убил старика.

Надо было затравить его еще тогда, подумал ригант. Медведи часто дерутся, но победитель обычно не гонится за проигравшим. Рваный Нос всегда был убийцей. Теперь он попробовал человеческое мясо. Кэлин не знал, правду ли сказал Жэм, что раз поевший человечины зверь начинает намеренно охотиться на людей. Жэм любил травить небылицы и, подобно всем рассказчикам, частенько пренебрегал правдой без зазрения совести. Одно было ясно сразу: одним мушкетным выстрелом гризли не убить. Медвежьи ребра столь прочны, что от них отскочит любая пуля. Редкий выстрел поразит медведя прямо в сердце.

Ночь все не кончалась. Кэлин поддерживал огонь и постепенно передвигался ближе к входу. Отсюда открывался вид на кроны деревьев и можно было услышать, если зверь возвратится. Ригант устал и хотел спать. Мысли путались, вспомнился Жэм Гримо и тот день, когда он сразился с варлийцем Горайном, чемпионом кулачных боев. То был великий день. Горайна и другого знаменитого борца, Чайна Шаду, епископ Эльдакрский пригласил для участия в спортивных состязаниях. Он хотел упрочить миф о превосходстве варлийцев и полюбоваться на унижение кельтонов. Так бы и вышло, но одноглазый Жэм победил варлийца и швырнул его в толпу. Этим воспоминанием Кэлин будет дорожить до конца своих дней.

В тот день изменилась и его жизнь. Варлийский солдат с племянником убили влюбленную в Кэлина девушку. Сначала изнасиловали, а потом удавили. Кэлин впал в ярость и убил обоих. Даже теперь ригант не слишком сожалел ни об их смерти, ни о том, какую роль ему пришлось в ней сыграть. Было стыдно только за то, что после убийства он отрубил трупам головы и насадил их на опорные столбы моста.

Кэлин вырвал себя из дремоты. Неизвестно сколько он провел в полусне, прислонившись к стене. Он протер глаза и снова уставился на верхушки деревьев. Все было спокойно, хруст костей не раздавался.

Ригант заставил себя встать. В тот же миг у проема показалась черная тень, от залатанной стены отлетели несколько досок, и внутрь просунулась огромная голова с висящим ошметком губы. Кэлин метнулся к очагу и горшку с маслом. Рваный Нос зарычал. Проснувшийся Фиргол закричал не своим голосом. Медведь ударил по стене, почти освободив себе проход. Ригант схватил обмотанную тряпкой ножку стула и сунул ее в огонь. Факел загорелся. Кэлин рванулся к зверю и выплеснул масло ему в морду. Гризли рванулся вперед, но уперся в последнее бревно, заскрипевшее под его весом. Ригант ткнул пылающим факелом прямо в пасть зверю. Облитая маслом шерсть вспыхнула. Медведь издал жуткий рев и рванулся к лесу, пытаясь стряхнуть с себя пламя.

Фиргол сидел у очага и тихо всхлипывал.

– Он ушел. – Кэлин подошел к дрожащему мальчику и обнял его. – Я горжусь тобой, Фиргол, – проговорил он. – В твоем возрасте я не был таким храбрым. Знаешь, я боялся мышей.

– Я тоже боюсь мышей, – ответил Фиргол, крепко вцепившись в рубашку Кэлина.

– Значит, мы похожи, – ответил он. – Когда-то я боялся мышей, а теперь сражаюсь с медведями.

– Он вернется. Я точно знаю.

Кэлин задумался. Ему очень захотелось успокоить ребенка неправдой, но он выкинул эту мысль из головы.

– Да, Фиргол, вернется. Теперь он уже не голоден, а просто хочет нас убить. Поэтому мне придется убить его. Но я обещаю, мы обязательно доберемся до Айронлатча.

– Ты сможешь его убить? Мой папа не смог.

– Медведь застал твоего папу врасплох. И Финбар, и твоя мама были очень смелыми людьми. А я буду начеку, да и ты мне поможешь.

– Я не умею сражаться с медведями, не умею! – Глаза ребенка застили слезы.

– Тебе не придется с ним сражаться. Ты поможешь мне подготовиться. Пойди на кухню, найди несколько длинных ножей, а потом принеси папин посох. Мы сделаем копье. Ну, беги.

Кэлин отпустил Финбара и выпрямился. Мальчик побежал в кухню. Ригант взял мушкет и вернулся к проему. Копье вряд ли окажется полезнее того оружия, которое уже имелось, зато у ребенка будет, на что отвлечься.

Снаружи завывала вьюга, снег не прекращался. Им обоим придется побороться, чтобы выжить на пути. Если выйти сразу после рассвета, они доберутся до пещеры к закату. Кэлин часто ее посещал и держал там про запас немало хвороста. На путь уйдут последние силы, но другого выхода нет. Когда Рваный Нос вернется, в него придется стрелять. Попадет ли выстрел в сердце? Возможно. Этого мало, чтобы спасти ребенка.

Ригант представил предстоящую дорогу и понял, что она пролегает по открытой местности. Если зверь пойдет следом, а в этом можно не сомневаться, то спрятаться будет некуда. Отсутствие выбора разозлило еще больше. Остаться – значит самому напрашиваться на смерть. Уйти – променять единственное укрытие на нестерпимый холод.

Даже с одеждой будут проблемы. Чтобы не замерзнуть, потребуется столько слоев шерсти, что это замедлит ходьбу. Снегоступы помогут не упасть с крутых склонов, но Кэлину придется нести не только заплечный мешок и мушкет, но и ребенка, а возможно, и копье.

Ригант тихо выругался.

Еще немного, и он захочет, чтобы медведь вернулся сейчас. Тогда можно будет сразу подстрелить зверя и проверить, сдохнет ли он.

Фиргол принес из кухни три длинных ножа и спросил:

– Эти подойдут?

Один оказался слишком тонким, зато у двух оставшихся были крепкие, острые лезвия.

– Да, один из них подойдет, – ответил Кэлин и потрепал мальчика по волосам. – Теперь неси посох.

Дубовый посох Финбара был почти шести футов в длину. Порывшись в инструментах, ригант достал ножовку и прорезал на конце посоха щель глубиной в четыре дюйма, затем взял молоток, отколотил роговую рукоятку от одного из ножей и вставил лезвие в щель. Фиргол внимательно смотрел, как Кэлин обмотал место крепления бечевкой. Ригант закончил и проверил, как вышло. Оказалось слабовато. Тогда Кэлин срезал бечевку, обмотал все заново и, удовлетворившись результатом, положил копье на пол.

Ветер стал еще холоднее. Кэлин велел Фигролу добавить дров в очаг. Как только мальчик закончил, он прибежал обратно и сел рядом с Кэлином.

– Там холодно, – сказал ригант.

– Это не страшно, – ответил ребенок.

– Какое у тебя духовное имя?

– Лунный Светильник.

– Хорошее имя. А мое – Сердце Ворона.

– Почему тебя так назвали?

– Дядя Жэм рассказывал, что в ночь, когда я родился, стая волков загнала огромного оленя. Когда они напали, из кустов на них кинулся папин волкодав, Ворон. Пес разогнал всех волков. Жэм говорил, что лучшего пса не было во всей округе.

– А что с ним случилось?

– И отец, и пес погибли в ту же ночь. Отец попал в засаду, а Ворон погиб от ран, которые нанесли волки.

– Я не знал Жэма. Папа о нем много рассказывал. Он говорил, что это был самый храбрый ригант на свете и высокий, ростом с дом.

– Он был всего лишь на несколько дюймов выше меня, – рассмеялся Кэлин. – Хотя Жэм действительно казался огромным. Я скучаю по нему.

– А я по папе, – прошептал Фиргол, хлопая глазами, чтобы сдержать слезы.

– Да, – сказал ригант и крепко обнял ребенка, – тяжело терять тех, кого любишь. С этим не поспоришь.

Занималась заря. До рассвета оставалось недолго. Кэлин вздохнул и сказал:

– Пойди, найди самую теплую одежду. Скоро отправляемся.

– А как же медведь?

– Здесь его территория. Если ее покинуть, он может не пойти следом.

– Я не хочу уходить.

– Я тоже. Но так безопаснее.

Кэлин стоял с мушкетом в руках и, разговаривая с Фирголом, не спускал глаз с кромки леса. Поступки шатуна предугадать невозможно. Нормальные медведи зимой в спячке и не покидают логово.

Вскоре ригант надел тяжелую шубу и вылез через пролом в стене. Снаружи было неуютно и неестественно тихо. Кэлин взвел курок мушкета и подошел к кромке леса. Медвежий след вел к северу. Ригант обошел дом и обнаружил у поленницы крепкие санки длиной примерно в пять футов. Прошлой зимой на них катались Фиргол с Бассоном. Кэлин перевел печальный взгляд на дерево, за верхушку которого уцепился мертвый Бассон.

Вернувшись в дом, Кэлин помог Фирголу надеть поверх шубы теплый овчинный плащ с капюшоном. Снова выйдя на улицу, он вытащил санки на ровное место и привязал к ним свои вещи. Ригант вынес из дома все оставшееся там оружие и тоже разместил на санках, копье торчало сзади. На поиски брошенных вчера снегоступов тоже ушло немало времени. Затем Кэлин позвал Фиргола. Мальчик сначала выглянул в щелку, потом выскочил и встал рядом.

– Возьмем с собой санки, – сказал ригант.

Фиргол не ответил, в ужасе глядя на мертвого брата.

– Бассон! – наконец крикнул он.

– Тсс! – Кэлин опустился на колени. – Нам нельзя шуметь.

– Он не спускается! – захныкал Фиргол.

– Послушай меня. Бассон умер. С ним уже ничего не случится. Сначала надо отвести тебя домой. Потом я вернусь и позабочусь о нем.

Фиргол заплакал. Кэлин притянул его к себе и поцеловал в щеку:

– Побудь храбрецом еще немножко. Залезай в санки.

– Бассон говорит, что боится медведя, – ответил мальчик. – Скажи ему спуститься.

– Там он в безопасности, медведь его не достанет. Я вернусь к нему, как только отвезу тебя в Айронлатч. Обещаю. А теперь полезай в санки.

Фиргол уселся рядом с мушкетом.

– Держи копье, не дай ему выпасть, – сказал ригант, положил мушкет на плечо, взял санки левой рукой за веревочную петлю и двинулся вверх по склону, оглядываясь, не вернулся ли зверь.

Через четверть часа они добрались до вершины. Перед ними открылся крутой спуск длиной в полмили. Кэлин закинул снегоступы в санки и обернулся.

Шатун стоял у дома. Мех на его голове обгорел, и теперь он казался настоящим чудовищем. Зверь встал на задние лапы, увидел силуэты беглецов, издал бешеный рев и ринулся к ним.

Кэлин встал сзади на полозья и оттолкнулся. Санки почти не двинулись – после снегопада снег был рыхлым. Рыча от усилий, не смея обернуться, ригант сделал вторую попытку. Санки заскользили. Кэлин упал сверху и схватился за веревочку, мушкет упал и остался в снегу. Они начали набирать скорость.

Кэлин рискнул оглянуться. Медведь быстро приближался, с каждым скачком поднимая снежные вихри. Наст стал жестче, санки разогнались.

Зверь остался позади, а они понеслись к реке. Дважды ударившись о камни, чуть не перевернулись. Кэлин сражался с веревочной петлей, отчаянно пытаясь удержать санки в равновесии. На полпути вниз они налетели еще на один камень и взлетели в воздух. Копье выпало, но Фиргол успел ухватить его за древко.

– Молодец! – крикнул Кэлин.

Река приближалась с невероятной скоростью. Вдруг Кэлин понял, что санки упадут на лед, и, если он треснет, они окажутся в воде. Ригант попытался повернуть санки и приостановить их, но безуспешно. Они врезались в сугроб у берега, подняв тучу снега. Мушкет и пистолет Финбара остались где-то позади. Ригант подхватил Фиргола, который едва не выпал. Копье тоже куда-то делось. Санки взлетели в воздух, упали на реку и бешено завертелись, выбросив обоих седоков. Кэлину удалось извернуться так, чтобы мальчик не ударился об лед. Их отнесло к противоположному берегу. Минуту, пока голова не перестала кружиться, Кэлин не шевелился. Затем он поставил Фиргола на ноги и поднялся на колени. На вершине холма показался медведь, походил туда-сюда, но вниз спускаться не стал.

Кэлин встал и понял, что у него дрожат колени.

– Все в порядке? – спросил он Фиргола.

– Да, только слишком быстро.

– Твоя правда.

Кэлин двинулся на лед, к лежащим на боку санкам. Они почти не пострадали после падения. Заплечный мешок, мушкет и копье валялись неподалеку. Уложив вещи на санки, ригант потащил их к берегу.

– Медведь за нами не гонится! – воскликнул Фиргол.

– Похоже на то, – согласился Кэлин.

Через некоторое время им удалось выбраться из русла реки и вытащить санки на наст. Тут Кэлин обнаружил, что пропали снегоступы, потерял терпение и выругался, громко и от души.

– Так говорить нехорошо, – сказал Фиргол.

– Да, я знаю, – ответил Кэлин, вздохнул и вдруг подмигнул мальчику: – Не выдавай меня Чаре.

– А то она тебя отправит спать без ужина? – спросил тот.

– Если что похуже не придумает.

Путь вверх по холму занял больше шести часов. Фиргол дрожал от холода и усталости, у него не осталось сил вскарабкаться ко входу в пещеру. Кэлин сказал: «Держись крепче», посадил мальчика на закорки, стянул рукавицы и взялся за первый уступ. Склон утеса заледенел, но благодаря глубоким впадинам подняться было несложно. Вход в пещеру возвышался над землей всего на десять футов – ригант забрался внутрь всего за несколько секунд и усадил Фиргола на пол. У дальней стены лежала кипа хвороста. Кэлин развел костер, усадил мальчика к нему и спустился к санкам. Первым делом, древком вперед, забросил в пещеру копье. Пока Кэлин поднимался, Фиргол уснул у костра. Ригант растолкал мальчика.

– Еще рано, малыш, – сказал он, – сначала тебе нужно согреться. А то можно не проснуться.

Он стащил с ребенка шубу с шапкой и начал растирать ему руки и ноги. Огонь разгорался все ярче. Фиргол сидел с посиневшими губами и дрожал. Его глаза опять закрылись.

– Не спать! – рявкнул Кэлин.

– П-п-прости, – пробормотал мальчик.

– Ты не сделал ничего плохого, – ответил Кэлин. – Но перед сном надо хорошенько согреться и как следует перекусить. Согласен?

– Да, дядя Кэлин.

– Ты крепкий парнишка. Все будет хорошо.

– Откуда здесь хворост?

– Я принес. Всегда нужно быть готовым к неожиданностям. В этих холмах не одна пещера, где у меня собран хворост и припасен запас еды. Я научился этому у дяди Жэма.

Фиргол порозовел, и ригант позволил себе расслабиться. Он достал мясо с сыром и протянул их ребенку. В пещере становилось все теплее. Когда-то у западной стены обрушился свод. Теперь пещера стала совсем небольшой, приблизительно четырнадцати футов в ширину и шестнадцати в высоту. С запада стена состояла из кучи булыжников, некоторые из которых откатились от нее подальше и лежали на полу.

Кэлин посмотрел на сваленный у стены хворост. Прошлым летом он убил на него полдня. Теперь его хватит на всю ночь, и, если понадобится, даже на завтрашний день.

Путь домой будет нелегким, но если не делать глупостей, все будет хорошо. Фиргол улегся прямо на полу пещеры. Ригант сложил заплечный мешок и положил ему под голову.

– Никогда так быстро не катался на санках, – пробормотал ребенок сквозь сон. – Папа не пускал нас на большой холм.

– И правильно делал, – ответил Кэлин, потрепав мальчишку по волосам. – Спи. Завтра будет трудный день.

Фиргол закрыл глаза. Ригант прикрыл его своей шубой, пододвинулся к огню и задремал, вспоминая Финбара. Когда Кэлин впервые оказался на ферме Айронлатч, Финбар его невзлюбил. Тем не менее они прониклись взаимным уважением и даже подружились. Однако, говоря по правде, Кэлину никогда не нравилась жена Финбара. Ураль была сильной, но сварливой и мелочной, никогда не сдерживала злой язык. Кэлин так и не понял, как Финбара угораздило в нее влюбиться. Даже Фиргол, вспоминая отца, и слова не сказал о матери. Однако, какой бы Ураль ни была, все же она не заслуживала такой смерти.

Несколько раз Кэлин просыпался и подбрасывал хворост в огонь. Сухой валежник давал мало дыма, но глаза все равно слезились. Спящий мальчик сосал во сне большой палец. Глядя на ребенка, Кэлин улыбнулся. Теперь он навсегда останется дядей Кэлином. Эта мысль подействовала, как ушат холодной воды. Так ли чувствовал себя Жэм, когда смотрел на осиротевшего Кэлина?

– Да, Жэм, мне тебя не хватает, – сказал он вслух.

Внезапно раздался треск и яростный рев. Рванувшись к выходу, Кэлин успел увидеть, как внизу медведь доламывает санки. Стоя на задних лапах, зверь расшвыривал по снегу обломки. Кэлин выхватил пистолеты и с криком: «Получай, поганая тварь!» – прицелился в горло гризли, выстрелил с правой руки – пуля попала в лопатку. Рваный Нос яростно взревел и метнулся к лесу. Кэлин послал вторую пулю вдогонку.

Фиргол проснулся, в его широко раскрытых глазах светился страх. Кэлин подошел к огню, сел и начал чистить пистолеты, чтобы потом перезарядить.

– Он сломал санки Бассона? – спросил мальчик.

– Да, с большим удовольствием. Зато я дважды его ранил. Уверен, ему сейчас тоже несладко.

– Дядя Кэлин, что мы будем делать?

– Завтра утром я посижу у входа в пещеру, выманю его и стану стрелять, пока он не сдохнет.

– Он хочет убить меня.

– Не в этом дело, дружок. Рваный Нос просто хочет есть.

– Нет, он хочет убить меня, он сам сказал. Я говорил папе, он тоже мне не поверил. Ты видел его лицо, дядя Кэлин?

– Чье лицо?

– Медведя.

– Да, Рваный Нос изуродовал морду когда-то в драке.

– Нет-нет, другое лицо, – перебил мальчик, – чешуйчатое, с красными глазами.

– Нет, – удивленно ответил Кэлин, – этого лица я не видел.

– Даже колдовским глазом?

– По-моему, тебе приснился кошмар, малыш. Ты в меня веришь?

– Да.

– Тогда ты должен верить и в то, что я убью медведя. И если понадобится, я расстреляю хоть тысячу страшных лиц.

Ведунья из леса Древа Желания с тоской наблюдала, как три воина-риганта снимали с дерева тело Бассона Устала. Ей, повидавшей на своем долгом веку немало дурного, эта сцена запомнится на всю жизнь. Примерзший к ветви дерева ребенок в ночной рубашке. И в смерти его лицо осталось искажено ужасом. Ведунья оглянулась на дом Усталов. Мальчику пришлось смотреть, как зверь тащит трупы его родителей. А затем обезумевший медведь вернулся и мощными ударами попытался сломать дерево и добраться до ребенка.

Из леса вышел Райстер, высокий златокудрый воин с голубыми глазами. Его появление немного успокоило ее. Он прошел мимо и начал помогать тем, кто спускал тело с дерева. Их взгляды встретились.

– Хоронить почти нечего, – сказал он. – Я собрал все, что мог. Прежде чем копать, придется развести костры, чтобы прогреть землю. Ты уверена, что зверь ушел?

– Да, ушел. Сейчас он выслеживает иную жертву.

– От младшего не осталось ни следа, – сообщил Райстер.

– Он выжил, – ответила она. – О нем позаботился Кэлин Ринг.

– Хоть одна хорошая новость, – улыбнулся воин.

– Да. Сердце Ворона пришел сюда в нужный день. Разводите костры, Райстер, скоро наступит ночь, а нам надо многое успеть.

Она вошла в полуразрушенный дом. В очаге горел огонь. Ведунья сняла теплый плащ с капюшоном, села у огня и, закрыв глаза, вызвала образ Кэлина Ринга.

– Ты еще встретишь зверя, Сердце Ворона, – прошептала она. – Будь верен своему пути.

Она молчала, тихо подбрасывая дрова в очаг. Рваный Нос всегда был свирепым зверем, однако случившееся потрясло всех ригантов. Всех, но не Ведунью. Медведя направила злая воля. Как духу врага удалось вселиться в гризли? Возможно, именно дурной нрав Рваного Носа позволил подчинить его. Как бы то ни было, целью нападения было убийство маленького Фиргола, носителя дара. Не раз она пыталась втолковать Финбару, что его сын – не обычный ребенок, но тот ничего не желал слушать.

– Не смей забивать голову моего сына своей околесицей! – огрызался он.

– Неужели ты не видишь, как он напуган? – спрашивала Ведунья. – Мальчик боится голосов ниоткуда, они угрожают ему. Я могу помочь.

– Он просто фантазирует. Дети всегда боятся того, чего не понимают.

– Не только дети, Финбар.

– Оставь моего сына в покое!

Нельзя было тогда отступаться, подумала Ведунья. Но она просто встала и ушла. У нее заныли кости.

– Стареешь, – произнесла она вслух.

– Ты никогда не постареешь, Живущая, – сказал Райстер. Он подошел и протянул руки к огню. – Ты не меняешься с тех пор, как я впервые тебя увидел. Я тогда только ходить начал.

– Нет, не начал, – покачала головой Ведунья. – Тебе исполнилось четыре дня, но уже тогда твой дух был очень силен. Дух риганта. Любой на твоем месте был бы давно мертв. Когда я тебя увидела, у меня потеплело на сердце. Как и сейчас.

Райстер ухмыльнулся криво, но заразительно. Ведунья улыбнулась в ответ, и они молча стали наслаждаться несущей покой тишиной, изредка нарушаемой потрескиванием горящего хвороста. Вскоре пришли трое других воинов, но не осмелились сесть рядом с ней, Живущей на Озере, ведьмой, которая, по слухам, умела читать в умах и душах. Воины смущенно встали в отдалении.

Ведунья не раз изумлялась тому, что ее побаиваются даже те, кто за всю жизнь не совершил почти ничего постыдного. Все они были храбрыми, надежными воинами, истинными ригантами. Коррин Талис изредка напивался и становился слезлив, Поттер Хайстон иногда навещал дочерей земли. Все это мелкие грехи, незначительные. Ее взгляд задержался на младшем воине, Фаде Талисе. Чувство вины и стыда переполняло его. Семья давно ждала, чтобы он нашел себе невесту, а Фада в глубине души мечтал о Райстере. Простительные грехи, да и грехи ли? К несчастью, для людей всегда важнее не сам грех, а стыд, идущий за ним следом.

– Райстер, мы развели костры, – сказал Фада Талис. – Сколько теперь ждать?

– Сколько ни жди, копать будет тяжело. Через час земля немного размягчится. Проследи, чтобы костры не потухли.

– Хорошо.

– Ты видела, как они погибли, Живущая? – спросил Коррин Талис.

Ему еще не было тридцати, но виски уже начали оголяться, и волосы над его лбом образовали острый треугольник.

– Да, – ответила она. – Финбар с женой отважно сражались, но погибли очень быстро.

– Райстер сказал, что их младший сын с Кэлином.

– Да, мальчика охраняет Сердце Ворона. Медведь гонится за ними.

– Что же ты молчала?! – воскликнул Райстер, вскочив на ноги. – Им надо помочь!

– Сядь, воин! – приказала Живущая. – Думаешь, я бы осталась тут, если бы мы могли помочь?

– Значит, зверь их не догонит?

– Догонит. Кэлин Ринг сразится со зверем. Исход этого боя сокрыт от меня.

– Он хороший воин, – сказал Поттер Хайстон. Старший из воинов, прозванный друзьями Енотом, за белые пряди в черной бороде, обладал богатырским телосложением. – Я бы побился об заклад, что он победит. Особенно если с ним Эмберли. За такие пистолеты можно руку отдать.

– Не знаю… – протянул Коррин Талис, – видел я Рваного Носа. Чтобы его свалить, нужна пушка.

– Где они сейчас? – спросил Райстер у Ведуньи. – Ты их видишь?

– Нет, не вижу, хотя и знаю, где они. Кэлин с Фирголом в пещере на утесе. Там и произойдет последняя битва со зверем.

– Туда шесть часов пути, – печально произнес Фада Талис.

Райстер снова сел рядом с Живущей. Она почувствовала, как он напряжен, как рвется помочь другу. Райстер поймал устремленный на него взгляд.

– Прости, Живущая. Я не хотел оскорбить тебя.

– Молчи, глупый мальчик. Ты никогда не сумеешь оскорбить меня.

Мужчины начали обсуждать Кэлина и медведя, о котором у каждого было свое мнение. Живущая легла на циновку у очага, опустила веки и отпустила свой дух на свободу.

Совсем близко, в нескольких дюймах от ее лица, две зловещие, покрытые призрачной чешуей тени не сводили с нее своих кроваво-красных глаз. Живущая села, взяла из кошеля щепотку порошка и насыпала себе под язык. Мир запестрел яркими цветами, на Ведунью накатил прилив свежих сил. Райстер ушел помогать Фаде с кострами. Даже с огнем выкопать могилу в промерзшей зимней земле будет непросто.

– Ты плохо выглядишь, Живущая, – сказал Поттер. – Тебе надо поспать.

Она встала, прошла в спальню и села на кровать. Здесь все еще чувствовался отголосок страха Финбара. Когда раздался первый удар о бревна, они с Ураль скатились с кровати и взялись за оружие. Ведунья протянула руку и коснулась резного сундука, где прятался Фиргол. Символы на нем все еще источали силу.

Живущая поежилась, будто что-то темное коснулось ее души. В былые времена таких заколдованных сундуков, приносящих владельцу удачу, делали очень много. И теперь он спас ребенка, но не уберег родителей.

Изгнав из головы тяжкие мысли Ведунья вернулась в общую комнату.

Вскоре пришел Райстер.

– Пора копать, – сказал он. – Я нашел кирку и две лопаты.

Два часа спустя утомленные воины смотрели на засыпанную могилу и стоящую над ней Ведунью. Она простерла руки впереди и изрекла слова древнего языка:

В путь – за светом. Круг, замкнись.
Мир покинув, ты иди
Неизведанной тропой,
Лебедя полет следи.
Сердцем устремившись ввысь,
Обретешь ты дом родной.
Минуту она постояла в молчании, затем содрогнулась, обернувшись к истерзанному когтями зверя дереву.

– Они не могут уйти, – произнесла она и повернулась к мужчинам. – Вам пора отдохнуть. Для этого дела ваша компания не нужна.

Живущая дождалась, пока они удалятся в дом, подошла к дереву собралась с мыслями. Подняв глаза на ветвь, за которую цеплялся испуганный Бассон, прошептала слово силы. Все вокруг замерло. На дереве, становясь все гуще и гуще, проявилась призрачная тень. Ведунья посмотрела ребенку в испуганные глаза.

– Пора спускаться, Бассон, – сказала она.

– Нет, там медведь!

– Медведь ушел, малыш. Теперь он ничего тебе не сделает.

Бассон закрыл глаза и не шелохнулся. Усталая Ведунья направилась к кромке леса и остановилась у окровавленного пятна на снегу, где нашли останки Финбара Устала и его жены.

– Финбар! – позвала она. – Живущая призывает тебя. Ураль! Твой сын напуган, явись мне. – Снег кругом нее начал источать туман. Она ощутила присутствие Финбара справа за спиной, затем появилась Ураль. – Идите за мной, риганты, – прошептала Ведунья и пошла к дереву.

Туман проследовал за ней.

Подойдя к дереву, она снова позвала мальчика:

– Посмотри, кого я привела, Бассон. Они отведут тебя домой.

Мальчик открыл глаза, и его тут же покинул страх.

– Я думал, что больше никогда вас не увижу, – сказал он и начал спускаться.

Едва Бассон зашевелился, его очертания стали прозрачнее, и к тому моменту как он достиг земли, призрак стал не плотнее дыма от костра. Не обращая внимания на Живущую, дух ребенка смешался с туманом. Ведунья снова произнесла прощание:

В путь – за светом. Круг, замкнись.
Мир покинув, ты иди
Неизведанной тропой,
Лебедя полет следи.
Сердцем устремившись ввысь,
Обретешь ты дом родной.
Ноги Живущей подкосились, она упала в снег. Райстер, наблюдавший из пролома, подбежал, поднял ее и отнес в дом.

– Все хорошо, – пробормотала она, когда ее уложили у огня. – Если я сейчас не усну, со мной все будет в порядке.

2

Кэлин часто просыпался и подбрасывал хворост в огонь. Уставший Фиргол спал без задних ног. Дым от костра лениво собирался у каменного свода, чтобы потом, устремившись наружу, покинуть пещеру. Кэлин встал и подошел к выходу. Безоблачное ночное небо переливалось частыми звездами. В лунных лучах пейзаж казался неземным. Ригант поежился частью от холода, но больше от распростершейся перед ним невероятной красоты.

В лицо ударил порыв ледяного ветра, и Кэлин, вернувшись к огню, закутался в плащ. Он обещал выманить и пристрелить медведя. Вряд ли Рваный Нос настолько глуп, чтобы стоять на месте и ждать, пока его убьют. Рано или поздно придется покинуть пещеру и выйти на него с мушкетом и копьем. Эта мысль доставляла мало удовольствия.

Чара не хотела отпускать его к Финбару.

– Слишком суровый мороз, – сказала она. – Это самоубийство.

– Возможно, – согласился ригант, – но мне нужно идти.

– Тогда возьми в последний раз сына на руки, – разозлилась Чара. – И когда ты окажешься под лавиной, а жизнь начнет утекать из тебя капля за каплей, вспомни о том, что уже никогда не увидишь, как он вырастет!

Она в сердцах хлопнула дверью.

«Да, Кэлин Ринг, ты тот еще дурак, – подумал он, подкидывая хворост в огонь. – Тут отрицать нечего».

Голод не отступал. Сыр кончился, хлеб доели еще утром, осталось лишь немного мяса. Мясо надо оставить Фирголу. Чтобы дойти до фермы, ему потребуются все силы. Хвороста осталось в лучшем случае на полдня. Дождаться, пока зверь уйдет сам, не удастся.

Глаза Кэлина пробежали по пещере и остановились на куче камней, заменявшей западную стену. Возможно, когда потолок обвалился, там спали люди. Тогда их тела, тела пещерных людей, одетых в шкуры, или древних охотников, укрывавшихся от снега, остались погребены под этими камнями.

– В каждом лесу, на каждой горе живут духи героев, – сказал однажды Жэм.

Кэлин хотел бы в это верить. Тогда ему, быть может, повезло бы встретить Жэма снова и попрощаться.

– Уже утро? – спросил Фиргол, проснувшись и потирая кулаками глаза.

– Почти. Тебе что-нибудь приснилось?

– Нет. Я хорошо выспался. Ты застрелишь его этими пистолетами?

– Нет. Мушкет твоего папы подойдет лучше, он сильнее бьет.

Фиргол встал и огляделся.

– Хочу писать.

– Можешь воспользоваться любым углом, – улыбнулся Кэлин. – Здесь некому из-за этого брюзжать.

Мальчик подошел к выходу из пещеры, но поспешно ретировался.

– Там холодно, дядя Кэлин, – сказал он, встал у дальней стены и вскоре уже вернулся к огню. – Долго нам идти до Айронлатча?

– Да, долго. Обязательно наденешь шапку.

– Я завяжу ее, как Бэйн. Можно мне посмотреть пистолет?

Каждый раз, когда Кэлин приходил в гости, Фиргол просил подержать один из Эмберли, но Финбар всегда запрещал. Ригант вытащил из-за пояса один из серебряных пистолетов и протянул рукояткой вперед. Мальчик схватился за нее обеими руками.

– Красивый, – сказал мальчик, повертев Эмберли в руках. – Что тут за зверь? – Фиргол указал на резную рукоять.

– Жэм говорил, что это лев, страшный зверь, который живет за морем, в жарких южных землях.

– Он большой?

– Да, он может вырасти размером в десять футов от носа до кончика хвоста, а его зубы длиной с человеческий палец.

– Когда я вырасту, то заведу себе пистолеты со львами и буду убивать медведей.

– Нет, так нельзя, – ответил Кэлин. – Каждый зверь имеет право жить и выводить потомство. Не все медведи такие злые, как Рваный Нос. Нельзя ненавидеть их всех. Ненависть – плохое чувство. Бэйн хорошо относился к медведям.

– Даже к тем, у которых страшные лица?

Этот вопрос напомнил странные слова, сказанные Фирголом прошлым вечером.

– Ты предупреждал папу о медведе?

– Я сказал, что придет гризли и что я видел его страшное лицо.

– Когда ты его увидел?

– Оно появилось в небе, когда я играл с Бассоном, все в чешуе и с красными глазами. А потом оно заговорило со мной.

– Бассон видел?

– Нет. Он разозлился и сказал, что я все выдумал. Но я испугался и сказал папе. Папа тоже не поверил.

– Что лицо сказало?

– Оно сказало, что я – зло и поэтому меня съест медведь.

– Ты сказал это папе?

– Да.

– Лицо появлялось снова?

– Нет.

– Если увидишь, обязательно скажи.

– У нас есть еда?

– Твои мысли порхают, как бабочки, – рассмеялся Кэлин.

Снаружи донесся едва различимый звук, и ригант шикнул на мальчика, открывшего рот, чтобы ответить. Вскоре шум раздался снова, но он шел уже не снаружи пещеры. Кэлин оглянулся на завал, на содрогнувшуюся стену. Раздался утробный рев.

Рваный Нос забрался на утес!

Кэлин вскочил и схватился за мушкет. Стена содрогнулась снова, в центр пещеры вкатилось несколько булыжников, подняв пыль в воздух. Еще несколько камней, и, когда в проеме показалась опаленная голова Рваного Носа, Кэлин поднял мушкет и выстрелил. Заряд полетел в пасть и сломал зверю один клык. Гризли в ярости бросился на стену. Кэлин бросил разряженный мушкет, и второй заряд из пистолета нацелил в горло шатуна. Самый большой камень поддался бешеному напору, и Рваный Нос ворвался в пещеру.

Кэлин схватил копье, издал боевой клич, подскочил к медведю, вонзил ему в грудь копье и начал давить все сильнее, надеясь пронзить сердце. На плечо риганта с размаху опустилась когтистая лапа. Древко копья разломилось пополам, Кэлина отбросило к стене. Левая рука повисла как плеть, но воин перекатился на колени, выхватил из ножен охотничий нож, не раздумывая, вскочил и ринулся на медведя. Из горла зверя хлестала кровь. Обломок копья засел глубоко и приводил его все в большее бешенство. Кэлин поднырнул под смертоносные челюсти и изо всех сил воткнул нож в огромное брюхо.

Прогремел выстрел. Голова зверя дернулась, его туша покачнулась, и огромный вес обрушился на молодого риганта. Кэлин замер. Хрипящая голова медведя оказалась на его груди. Постепенно его дыхание становилось все прерывистее, пока не стало чуть громче шепота, а затем стихло совсем.

Кэлин выбрался из-под зверя. Оказалось, у него был прострелен левый глаз. Ригант обернулся: Фиргол сидел у костра с дымящимся пистолетом в руках.

– Дядя Кэлин, я его убил?

– Да, – ответил ригант и пошевелил пальцами левой руки – они почти пришли в норму. Он опустился рядом с Фирголом, забрал свой пистолет и положил руку мальчику на плечо. – Говорил я тебе, что у меня колдовской глаз? Ты убил Рваного Носа и отомстил за семью. Я был прав, ты герой, Фиргол.

– Я больше не хочу быть героем, дядя Кэлин, – ответил ребенок со слезами на глазах.

Кэлин обнял мальчика:

– Знаю. Скоро мы уйдем отсюда. Я очень горжусь тобой. Твой папа гордился бы так же.

Фиргол заплакал, и ригант похлопал его по спине.

– Ладно, оденемся потеплее, и вперед, на встречу со снегом.

Над водами озера Птицы Печали гулял ледяной ветер. Лунный свет играл на гребнях крошечных волн, бившихся о заледеневший берег. Ветви прибрежных сосен гнулись под белым грузом. Над заснеженной землей царила тишина.

Полная луна ослепительно озаряла ночное небо. Вокруг нее столпились звезды, своим алмазным сиянием бросая вызов беспроглядной небесной тьме.

В центре озера находился поросший лесом островок. За деревьями пряталась крошечная хижина, крытая дерном. Едва заметный дымок курился над железной трубой.

В дверном проеме стояла невысокая хрупкая женщина и кутала плечи в синюю шаль с зеленым узором. Седые волосы, обычно заплетенные в косу, были распущены, ими играл зимний ветер.

Ведунье было плохо, она казалась себе старой и никому не нужной.

Искупители появлялись снова и снова, а фокусы, которые позволяли уходить от них, подходили к концу. Теперь духовные путешествия стали переполнены опасностями.

Ведунья отогнала зародившееся отчаяние.

Она захлопнула дверь и направилась к заледеневшему берегу. Снег скрипел под ногами. Живущая поежилась, но не от холода. Она вновь ощутила реющие вокруг выжидающие, враждебные души. Сейчас за ней уже посланы убийцы, и скоро они попытаются пробраться с юга в земли «черных» ригантов. Пройти будет непросто. Колл Джас не допускает чужаков за охраняемые границы. Ведунья вздохнула. Все равно они прорвутся. За время раздумий Живущая успела обойти весь островок и вернулась в свою лачугу. Очаг догорал, но она не подбросила дров. Если станет слишком тепло, можно ненароком уснуть. Тогда они найдут, где бродит ее утомленный дух, и погасят огонь ее жизни как надоевшую свечку.

Как унизительно! Искупители возомнили себя непобедимыми, всемогущими. Ведунье ничего не стоило расправиться с ними. Да, какой соблазн! Превратиться в карающий огонь и спалить их проклятые души!

«Неужели победа над ними ничего не даст делу добра?» – думала она.

– Да, и так ты проложишь путь к собственной гибели, – сказала она вслух.

Сила, много лет назад дарованная духом Риамфады, имела свою цену.

– Она рождена из любви, – сказал он тогда в лесу Древа Желания. – Из счастья и гармонии. Ей ты сможешь лечить, воссоединять, она не предназначена для убийства.

– Я не хочу никого убивать, – ответила она.

– Надеюсь, что это правда.

О, желание употребить свою силу во вред приходило к ней и прежде! Когда из-за предательства Мойдарта погиб Лановар, когда епископ Эльдакрский решил сжечь Мэв Ринг за колдовство… Но никогда еще соблазн не был настолько сильным.

«Неужели дело в том, что сейчас я в опасности? – спрашивала она себя. – Неужели это просто желание спасти свою жизнь?»

Ведунья надеялась, что причина в другом.

Ее взгляд остановился на пыльных вещах, разложенных по полкам. Старая зеленая шапка когда-то принадлежала Руатайну, отчиму короля Коннавара, а бронзовую брошь для плаща мать подарила Коннавару на двенадцатилетие. Рядом лежал браслет из бронзы с серебром. Когда-то, еще до того, как риганты воцарились над горами, его носила ведьма Ворна. Здесь же были шарфы, пояса, кувшины и кружки – все когда-то принадлежало великим героям. Ни за одно из этих сокровищ торговцы не дали бы и чайлина. Но стоило лишь дотронуться, и разум переполнялся видениями. Голоса прежних владельцев доносились до Ведуньи, звучали через века. Закрыв глаза, она видела давно прошедшие события: как Коннавар дерется с медведем, чтобы защитить друга-калеку, как Руатайн обнимает сына, как Бэйн собирает войска на защиту своего народа…

Ведунья подошла к ближайшей полке и взяла в руки платок с пятнами засохшей крови.

– Ах, Жэм, ты был лучшим из них, – произнесла она.

Этим платком Мэв Ринг вытерла кровь с лица Жэма после великой битвы с Горайном, варлийским кулачным борцом. Одноглазый Жэм Гримо выстоял долгую схватку и наконец победил противника.

– Твое сердце вмещало все горы. – Голос Живущей дрогнул.

Ни о чем Ведунья не жалела так сильно, как о том дне, когда рассказала Жэму об аресте Мэв Ринг. Жэм решил спасти возлюбленную, но Живущая велела повременить. Он мог бы ворваться в собор, где Мэв ожидала суда, разобраться со стражниками и освободить ее, и тогда остался бы жив и познал счастье. Но нет. Ведунья сказала, что от этой задержки зависит будущее всего народа ригантов.

И он послушался. Когда Мэв повели к столбу, чтобы сжечь на костре, он выступил из толпы, подобно легендарному великану. Он разогнал стражников, убил трех рыцарей Жертвы. Жэм спас возлюбленную и погиб от пули одного из солдат Мойдарта.

Боль от этого воспоминания до сих пор не притупилась.

Сбылось все, что она предсказала. Подвиг Жэма навсегда изменил отношения ригантов и северных варлийцев. Прежде кельтонов считали дикими варварами и относились к ним с нескрываемым презрением. Мысли варлийцев застилал туман страха и ненависти. Жэм Гримо прошелся по их умам очищающей бурей.

Возможно, его смерть все-таки оказалась напрасной.

Война, чума, ненависть и смерть раздирали южные земли. Зло витало в воздухе, окутывало все живое, нарушая гармонию природы, отравляя источник магии земли. Даже Ведунья ощутила эту перемену. Обычно уравновешенная, она стала замечать в себе признаки раздражительности. Люди всегда боялись обладающих силой. Почти все народы прошли через сжигание ведьм на кострах. Но по иронии судьбы самой страшной силой обладали только обычные люди. Лишь их неизбывная страсть к войнам способна уничтожить всю магию, основу мира.

Живущая вздохнула и попыталась расслабиться. Невдалеке витали духи двух Искупителей, страждущие ее смерти, переполненные желанием причинять боль и страдания.

– Вы не заставите меня возненавидеть вас, – произнесла она вслух.

Одна мысль об Искупителях рождала гнев в ее сердце. Лучше думать о достойных людях, решила она, обратив мысленный взор к Кэлину Рингу.

Годы, прошедшие с гибели Жэма, были благосклонны к нему. В двадцать с небольшим лет Кэлин пользовался уважением всего ригантского народа, занимал почетное место в совете при их лидере Колле Джасе, был женат на его дочери Чаре. Его первому сыну, Жэму, исполнилось уже два года. Судьба улыбалась черноволосому риганту, но он все чаще уходил из дома, чтобы побродить по холмам, иногда оставаясь в одиночестве по нескольку дней.

Это стремление к одиночеству глубоко задевало его жену, хотя она не сомневалась в том, что Кэлин любит ее всем сердцем. Разве он не проник во вражеский замок, чтобы спасти ее? Чара рассказала Живущей о своих чувствах, когда принесла малыша Жэма для благословения к озеру Птицы Печали. Кэлин сидел с уснувшим сыном на руках. Ведунья отвела Чару в Священную Лощину и усадила под дерево, в свет пронзавших листву лучей весеннего солнца.

– Иногда Кэлин отдаляется от меня, – сказала Чара. – Его взгляд бродит по горизонту – верный знак того, что скоро он опять уйдет. Потом возвращается, и ненадолго все снова становится по-прежнему. Я не понимаю, чего ему не хватает.

Ведунья с симпатией смотрела на свою стройную, рыжеволосую собеседницу. Чара все еще казалась слишком юной для материнства, худенькая, изящная, она выглядела почти ребенком.

– В его душе появилась брешь, когда погиб Жэм, – наконец ответила Живущая. – Гримо был для него всем: отцом, старшим братом, другом. Тем, что никогда не менялось, да и не могло измениться. Скалой, без которой невозможно представить себе привычный горизонт.

– Да, я знаю, что Жэм был великим человеком.

Ведунья рассмеялась мелодичным, хрипловатым голосом.

– Ах, Чара! Он был пьяницей и бабником. Не дураком, но и не умником. Да, он был великим, но только благодаря своей заурядности. Можешь мне не верить, но Жэм был обычным человеком, ригантом, воплощением всего лучшего и худшего, что заключается в нашем народе. Именно поэтому он стал легендой. Хотя многие превращают эту легенду в небылицу. На самом деле он мало чем отличался от Райстера, Бала или Кэлина. Все они надежные, сильные люди, с которыми не страшно пойти в горы.

– Все равно, я не могу понять, почему Кэлин никак не успокоится? Теперь у него появилась своя семья.

– Настоящая привязанность накладывает на сердце тяжкий груз. Великая любовь несет с собой непереносимую боль. Горе твоего мужа притупится со временем. Присутствие Мэв не облегчает его страданий. Боюсь, что она никогда не оправится от потери.

– Иногда они сидят целый вечер и вспоминают Гримо, – сказала Чара. – А мне нечего добавить. Я не знала его. Я просто помню огромного человека с повязкой на глазу. Почему они с Мэв не поженились?

– Они были женаты, – ответила Живущая, – пусть даже и не знали об этом. Они делили все, кроме постели, а постель, сама знаешь, не самое главное.

В лощину, где беседовали женщины, спустился одетый в черное Кэлин Ринг с плачущим младенцем на руках.

– Если вы уже закончили сплетничать, – заявил он, – тут кое-кому требуется внимание мамочки.

Чара взяла ребенка у мужа, расстегнула рубашку и поднесла сына к груди. Младенец немедленно умолк, а Кэлин так и стоял, с любовью глядя на жену с сыном.

Сердце Ведуньи наполнилось гордостью. Кэлин Ринг стал именно таким, каким должен быть истинный ригант.

Живущая взяла Кэлина за руку и вернулась с ним на солнечный берег озера Птицы Печали, где они остановились, глядя на горы.

– Ты хорошо держишься, – сказала она. – Жэм бы гордился тобой.

– Добрая мысль, Ведунья. Спасибо, что поделилась ей.

– Как поживает Мэв?

– Богатеет с каждым днем. Торгует напрямую с Мойдартом, кормит своим скотом половину варлийской армии.

– Мне известно, что она богата, Кэлин, а тебе – что я спросила не об этом.

Кэлин пожал плечами.

– А что мне сказать? Она говорит только о Гримо. – Ригант криво улыбнулся. – Будто забыла, сколько раз скандалила с ним. Теперь он – лучший из людей, настоящий святой.

– Это можно понять. Ради нее он пожертвовал жизнью.

На мгновение гримаса боли исказила лицо риганта.

– Да. Знаешь, иногда он снится мне. Мы смеемся, разговариваем… А потом я просыпаюсь и целую долю секунды, до первого удара сердца, верю, что он здесь, с нами. Эта рана никогда не затянется.

– Затянется, Сердце Ворона, поверь мне. Банни не пишет?

– Сейчас с юга все реже привозят почту, – покачал головой Кэлин. – Не понимаю, что ему понадобилось в армии. Лучше бы он остался с нами.

– Война придет и сюда, на север. Вы должны быть готовы к ней.

– Ты говоришь это не в первый раз, Ведунья. К твоему мнению уже прислушались. Колл Джас строит новые кузницы, отливает пушки, кует мечи и изготовляет мушкеты. Мы делаем все возможное. Если Мойдарт посмеет сунуться на север, мы устроим ему горячий прием.

Вдруг в очаге громко треснуло полено, вернув ее мысли к настоящему. На циновке тлел выскочивший из огня уголек. Ведунья наклонилась, бросила его обратно в очаг, села на циновку и устало зевнула.

Когда же Мойдарт пойдет войной на северян? Живущая не переставала удивляться тому, что этот жестокий, мстительный человек еще не присоединился к врагу. Она знала, что предложение уже поступило. Мойдарт потребовал время на обдумывание. Ведунья поежилась. Он потребует большой власти, и ему не откажут.

Перед мысленным взором появилось другое лицо, лицо красивого светловолосого юноши с необычными глазами: одним – зеленым и другим – золотисто-карим. Сын Мойдарта, Гэз Макон, Оседлавший Бурю. Он был необходим. Ведунья всем сердцем желала знать, насколько велика эта необходимость. Иногда ей казалось, что у волшебной силы есть свой, не подчиняющийся ей разум. Иногда, как в случае с Жэмом Гримо, будущее читалось ясно, и она знала, что делать. Однако грядущие дни, дни страха и боли, казались огромным полотном, сотканным из десятков, сотен тысяч нитей. Некоторые из них она различала отчетливо, но не могла восстановить всю картину. Предчувствия несли лишь фрагменты, обрывки целого. Повелитель варлийцев, похожий на Мойдарта, с ястребиным лицом; древний череп, источающий нечестивый свет. Битвы и смерти, прошлые и будущие, переполняли ее видения.

Одно Ведунья знала точно: Оседлавший Бурю необходим для выживания ригантов, так же как риганты – для сохранения не только существующего мира, но и грядущего. Почувствовав, как отяжелели от усталости веки, Живущая заставила себя встать и покинула хижину.

Ведунья направилась к развалинам древнего Круга Камней, в центр островка. От былого величия осталась единственная золотистая колонна, когда-то испещренная письменами, а теперь лишившаяся их благодаря дождю и ветру. Она поежилась и поправила шаль на плечах. Над заледеневшим озером раздавался шепот ветра.

– _Уже скоро, ведьма,_– раздался голос в ее голове. – _Скоро мы избавим мир от твоего зла._

Чтобы успокоиться, Ведунья сделала глубокий вдох и прошептала слово силы. Ее окутала яркая вспышка, мир ушел из-под ног, она пошатнулась… и упала на мягкую почву в лесу Древа Желания, далеко к югу от озера Птицы Печали. Искупители найдут ее, причем скоро. Теперь им известны почти все ее трюки.

Ведунья встала и посмотрела на стволы древних деревьев.

– Мне нужна помощь, Риамфада! – воскликнула она срывающимся голосом. – Помоги мне!

В нескольких футах над заснеженной землей возник зыбкий, как свечка, огонек и постепенно превратился в мерцающий шар, подобный стеклянному, в котором запечатали освещенный лунным светом туман.

– Что беспокоит тебя, дитя? – раздался голос.

– Я давно не ребенок, Риамфада. Посмотри на меня. Я стара, у меня ноют кости, без помощи магии я уже не могу вставить нитку в иголку. – Ведунья вздохнула. – Сорок лет прошло с тех пор, как ты впервые привел меня в лес Древа Желания. Сорок долгих лет.

– Тебя именно это беспокоит?

– Нет. – Ведунья посмотрела на мерцающий шар, и на минуту ее оставили мысли о собственных проблемах. – Почему ты больше не принимаешь человеческий облик?

– Это мой настоящий облик, дитя. Я превращаюсь в человека только тогда, когда говорю с людьми, неспособными понять моей истинной природы. Собирать частицы из воздуха и придавать им нужную форму утомительно. Так мне удобнее. Так я выгляжу в обществе друзей. Что ты страшишься сказать мне?

– Я боюсь, Риамфада.

– Демонов, которые устроили на тебя охоту?

– Они не демоны и не духи, подобные тебе, – ответила Живущая. – Это люди, которые нашли способ покидать свои тела. Меня преследует их ненавидящий шепот, они пытаются напасть, когда мой дух свободен от тела. Пока еще мне удается убегать, но они становятся все сильнее, и… – Незаконченная фраза повисла в воздухе.

– Ты хочешь сразиться с ними, Карефа? Убить их?

– Неужели это так плохо?

– На простой вопрос не всегда найдется простой ответ. Твой дар в том, чтобы исцелять, поддерживать угасающую магию мира. Когда целитель бросается в бой, гибнет последняя надежда.

– Значит, я должна позволить убить себя?

– Лучше это, чем уподобиться им. В них кроется настоящая опасность. Зло не превозмочь злом. Даже сидхи в конце концов поняли это.

– Почему они покинули нас? – перебила Ведунья. – Они могли помочь, указать путь. Тогда не было бы ни войн, ни чумы, ни убийств.

– Когда-то они думали так же, как и ты, – ответил Риамфада. – И тысячи лет пытались что-то изменить, заставить людей прекратить безжалостно поглощать магию, сеять семена зла, ведущие к уничтожению мира, к гибели всего живого. Однако вскоре сидхи поняли, что ничем не лучше людей. Они тоже питались магией и приближали гибель мира. Сидхи тоже начали воевать, друг с другом и с людьми. Величайший из них, Керуннос, на какое-то время взял верх, принял человеческое обличье и стал королем. Три сотни лет его армии опустошали земли. Затем Керунноса свергли, а его тело уничтожили. После этого сидхи начали покидать этот мир. Последней ушла Морригу. Я любил ее. Когда-то она привела меня в мир сидхов. Я проводил ее.

– Куда они ушли?

– Далеко к звездам. Я не знаю, что там.

– Почему ты остался?

– Я рожден здесь и принадлежу этому миру, дитя.

Внезапно Ведунья выпрямилась, подняв глаза к ночному небу.

– Они здесь, – сказала она.

– Вижу. Встань между колоннами, – ответил голос Риамфады.

Ведунья заставила себя подняться. Шаль упала с плеч, она поспешно водворила ее на место. Снова все вокруг вспыхнуло. Секунду она просто висела в воздухе, лишившись собственного веса. Затем что-то плавно опустило ее на мягкую землю. Свет не погас. Открыв глаза, Живущая обнаружила, что кругом день. Низко висящее в голубом небе солнце освещало незнакомый пейзаж. Повсюду, куда хватало глаз, росли деревья невероятной величины, с красноватой корой, настолько высокие, что их верхние ветви, казалось, пронзали небо.

Позади нее, кружась, словно вихрь, с земли поднялась тучка пыли. Постепенно она приобрела человеческие очертания. За формой последовали цвета, зазолотились волосы, поголубели глаза. На рубахе из крашеной оленьей кожи появилось орлиное перо с белым кончиком. Когда все замерло, перед Ведуньей предстал Риамфада в одеянии, какого она никогда еще не видела. На ногах его были мягкие сапожки, рубаха украшена нарисованными отпечатками ладоней и концентрическими кругами, с оленями и птицами в центре.

Ведунья не успела произнести ни слова, как почувствовала, что сквозь нее, будто тронутая ветром, рябью пронеслась магия. Живущая упала на колени и вытянула руки. Сила магии приводила в трепет. Казалось, земля источает ее, как туман.

– Это рай? – прошептала она.

– Пока да, – ответил Риамфада. – Это Узамат. Видишь то дерево?

Он указал налево. Ведунья оглянулась и замерла, не веря собственным глазам. Перед ней предстало дерево в десять, в двадцать раз толще любого, которое она когда-либо видела.

– Ему больше двух тысяч лет, – сказал Риамфада. – Оно было уже древним, когда Коннавар сражался с армиями Камня. Его питает магия. В вашем мире, за океаном, прежде росли такие же деревья. Теперь их нет. Слишком много магии человек сжег в войнах, слишком многое погубил собственной жадностью. Когда-нибудь он придет и сюда. Он посмотрит на деревья и увидит не величие веков, а строевой лес. Перед ним предстанут горы и водопады, а он увидит золото и серебро. Человек растерзает землю скважинами и шахтами. – Риамфада печально улыбнулся. – Но пока этого не случилось.

– В моем мире еще осталась магия, – торопливо сказала Ведунья. – Каждый день я стараюсь призвать еще хоть толику, чтобы накормить землю.

– Знаю, дитя.

– Я понимаю, мне не победить, – продолжила Живущая. – Один день войны причиняет больше вреда, чем я возмещу за десять жизней. Говорят, что погибло уже сто тысяч, а войне нет конца. Гэз Макон сейчас там. Я боюсь за него. Сердце говорит мне, что когда-нибудь враг дойдет и до севера. Это наполняет меня болью, болью и ужасом.

– Тебе надо отдохнуть, Карефа. Вбирай в себя магию. Восстанови силы тела и духа. Тебе нельзя остаться здесь надолго. Поспи несколько часов, потом я перенесу тебя на озеро Птицы Печали. Когда ты вернешься, найди способ достучаться до души седовласого фехтовальщика. У меня нет твоего дара к пророчествам, но я чувствую, что его помощь будет необходима.

– Неужели ты ничем не можешь помочь нам в борьбе с этим злом, Риамфада?

– Я уже помогаю, дитя. Всем, чем могу.

Мулграв устало тащился по рыхлому снегу. Рано поседевшую голову покрывал капюшон, толстая овчинная безрукавка и широкий плащ не давали окончательно замерзнуть. На рыночной площади почти не осталось торговцев, большая часть лотков была пустой; вокруг каждого, кто продавал еду, собирались толпы. За пару зайцев просили целый чайлин, в четыре раза больше обычного. Купившая женщина быстро сунула их в мешок и кинулась прочь, испуганно оглядываясь. Ей было чего бояться. Нравы давно перестали отличаться кротостью. Мулграв не раз думал: неужели войны всегда лишают людей простой человечности? Все стали вспыльчивыми, горожане все чаще начали ввязываться в беспричинные драки.

У пекарни на углу улицы Маррал вооруженные стражники сдерживали длинную очередь изголодавшихся, ждавших открытия лавки. Хлеба на всех не хватит. Снова пошел снег, порыв ледяного ветра подхватил плащ Мулграва и обмотал его вокруг груди. Заживающая рана в левом плече заныла от внезапного холода.

Несмотря на толпы людей на площади, город окутывала зловещая тишина. Звуки шагов приглушал рыхлый снег, шепот разговаривающих уносил ветер. Повсюду царил страх. Люди боялись не только голода. Война все приближалась, ужас усиливался. Всего несколько лет назад жители Шелдинга частенько собирались в тавернах и обсуждали позиции договора. Некоторые отстаивали право короля на абсолютную власть, другие поддерживали договорщиков, напирая на то, что каждый варлиец должен иметь равные права перед законом. Иногда доходило до ссор, но обычно все подобные споры велись исключительно благожелательным тоном. В конце концов горожане мирно расходились по домам.

За четыре года, прошедшие с начала войны, дружеские сборища и споры прекратились сами собой.

Все знали, что происходит с городами вроде Барстеда на южном побережье. Выиграв битву, в него вступила армия договорщиков, перебив тех, кто выступал за корону. Повесили шестьдесят человек. Три дня спустя договорщики отступили, и в город вошли армии короля. Были повешены триста человек, сочувствующих мятежникам. Затем пришли Искупители. При мысли о них Мулграва передернуло.

Барстед был выжжен дотла. Никто так и не узнал, что стало с женщинами и детьми, пережившими два предыдущих нашествия. Но Мулграв говорил с разведчиком, побывавшим на пепелище, и тот рассказал, что видел. Повсюду лежали обгоревшие трупы.

Выкинув из головы горькие мысли, фехтовальщик пошел дальше, срезая путь переулками и темными двориками. Заворчала чуть живая от голода собака, но он не обернулся, и облезлая псина продолжила прерванное занятие – грызть обледеневшую дохлую крысу.

Переходя горбатый мост, Мулграв остановился посмотреть на скованную льдом речушку. Чуть ниже по течению, накрывшись одеялами, несколько человек с удочками сидели перед полыньями.

Фехтовальщик двинулся дальше и тут же поскользнулся на спуске. Впереди показалась церковь, старое здание с покосившимся шпилем. Разговоры о том, чтобы поправить шпиль, велись давно, а Мулграву все и так нравилось. Чтобы посмотреть на церковь, он снова остановился. Несколько бревен на северной стене надломились, отчего все здание опасно перекосило, и теперь оно скорее напоминало шляпу волшебника. Кумушки судачили, что церковь скоро рухнет, но Мулграв, непонятно почему, не хотел в это верить. Перекошенный шпиль одним своим видом низвергал несгибаемость и прямолинейность варлийцев, которые должен был увековечивать, и это согревало сердце фехтовальщика.

Прямо за церковью стоял крытый соломой домик Эрмала Стэндфаста. Над высокой трубой курился дымок. Мулграв добрался до входа, с трудом открыл занесенную снегом дверь и вошел внутрь. Некогда полный священник сидел у камина, прикрыв лысый затылок вязаной шапочкой и накинув на плечи одеяло в черно-белую клетку. Он улыбнулся Мулграву, который снял плащ и потопал ногами по лежавшему под дверью тростниковому коврику.

– Скоро станет теплее, – сказал Эрмал. – Весна идет.

– Что-то она не торопится, – ответил Мулграв, сбросив овчинную безрукавку. Фехтовальщик подставил стул к камину и сел, протянув к огню руки.

– Как твое плечо?

– Почти зажило, – ответил Мулграв. – Все еще ноет, когда холодно.

– Неудивительно. Сколько тебе лет? – неожиданно спросил Эрмал.

Мулграв задумался от неожиданности.

– Тридцать четыре… почти тридцать пять, – наконец сообразил он.

– После сорока будет ныть в любую погоду.

– Воодушевил – слов нет.

– Попади пуля на два дюйма ниже, – рассмеялся Эрмал Стэндфаст, – и у тебя ничего бы уже не болело. Дюйм влево – и ты бы лишился руки. Учись быть благодарным боли, Мулграв. Она – напоминание, что ты еще жив. Готов вернуться в свой полк?

– Нет, хотя ненадолго придется. Я собираюсь просить Гэза об отставке.

– Но мне казалось, – удивился Эрмал, – что ты незаурядный солдат. Зачем отказываться от своего призвания?

– Убийство не должно быть призванием.

– Вот в чем дело?… Серый Призрак расстроится. Когда он принес тебя сюда, то назвал лучшим другом. Два дня не отходил от твоей постели.

Мулграва укололо чувство вины.

– Гэз меня поймет. Я видел слишком много смертей. Ты когда-нибудь бывал на поле брани после битвы?

– К счастью, нет.

– Однажды Люден Макс сказал, что проигранная битва – худшее зрелище в мире. В списке перед ним идет выигранная битва.

– Цитируешь предводителя врагов?

– У меня нет врагов, – покачал головой фехтовальщик. – Просто я хочу уйти… – Он замолк, задумавшись.

– Домой? – подсказал Эрмал.

– У меня нет дома, – снова покачал головой Мулграв. – Там, где я родился, больше никто не живет.

– Где твоя семья?

Секунду Мулграв не отвечал, глядя на пляшущие языки пламени.

– Я родом из Шелсана, – признался он.

Эрмал внутренне содрогнулся и осенил себя знаком древа.

– Как тебе удалось выжить? – спросил он. – Тебе тогда было девять… от силы десять лет.

– Я гостил в холмах у старика пасечника, помогал ему варить медовый напиток. Мы видели все, что там произошло. Потом старик увел меня в горы. – Мулграв взял обгорелую кочергу и разворошил угли в камине. – Единственное место, которое я могу называть домом, – на севере, горы Кэр-Друах. Там хорошо, легкий воздух, честные люди. Мне всегда нравились местные жители.

Эрмал встал.

– У меня осталось немного ячменного отвара с медом. Я его разогрею.

Мулграв сел поудобнее и закрыл глаза. Разливаясь по всей руке, в левом плече пульсировала боль. Кончики пальцев слегка покалывало. В последнем бою ему очень повезло. Когда их стали осыпать картечью, первым залпом разорвало Тоби Вайнера слева. Его лицо превратилось в кровавое месиво. Второй залп снес правый фланг. Мулграв получил лишь одну пулю, Гэз Макон – ни одной: огромный серый мерин неуязвимого генерала как ни в чем не бывало гарцевал на линии огня. Атака конницы разбила ряды вражеских канониров, и те попытались отступить. Конники Гэза ринулись в погоню. Мулграв подстегнул коня, но тот рухнул, всадника выкинуло из седла, и только тогда фехтовальщик понял, что летевшие в него осколки приняло на себя животное.

Небольшая и, казалось бы, несерьезная рана загноилась. Два дня спустя Мулграв впал в беспамятство.

В себя он пришел в этом доме. Эрмал Стэндфаст рассказал, что его сначала отнесли к полевому хирургу, который лишь пожал плечами и сказал: «Он не протянет и недели. Рана слишком запущена». Но Гэз Макон ничего не желал слышать и, когда ему рассказали о лекаре, живущем в Шелдинге, в тридцати милях от лагеря, приказал отправить фехтовальщика туда.

Мулграв плохо помнил дорогу в Шелдинг. На память приходила только жгучая боль, мимолетные облака, проносившиеся высоко по далекому небу, и обрывки разговора:

– Он умирает, господин.

Но Гэз Макон отвечал:

– Он не умрет, я этого не позволю, – и они ехали дальше.

Повозку подбрасывало на ухабах. Больше Мулграв не помнил ничего.

Вернулся Эрмал с парой глиняных кружек в руках, протянул одну другу и снова занял место у камина.

– Так что ты решил, дружище?

– Ничего.

– Ты лишился веры в свое дело?

– Какой еще веры? – пожал плечами Мулграв и протер слипающиеся глаза.

Уже которую неделю ему не удавалось выспаться. Во сне поджидали кошмары, и фехтовальщик по нескольку раз за ночь просыпался с криком боли, злости или отчаяния.

– Говорят, короля избирает Исток, – назидательно сказал Эрмал, прервав тяжкие мысли. – Значит, те, кто воюет за короля, исполняют волю Истока. Неужели это не стоит веры?

– В это верят только те, кто не видел королевских Искупителей за работой.

– О жестокости солдат тоже ходит немало слухов, – нервно ответил священник.

Мулграв поднял глаза и заметил страх в глазах друга.

– Да, ты прав. Давай поговорим о чем-нибудь другом, – ответил он и увидел, что Эрмал успокоился.

Священник устроился на стуле поудобнее и отхлебнул похлебки. Огонь вдруг затрещал, и несколько угольков попытались выскочить за каминную решетку.

– Тебе все еще снится седовласая женщина?

– Да.

– Так ничего и не говорит?

– Нет. Пытается, но я не слышу. Кажется, она в опасности.

– Почему ты так решил?

– В последних снах она карабкается вверх по склону горы. Потом замирает, оглядывается. Внизу какие-то… люди. Кажется, преследователи. Тогда-то она смотрит прямо на меня и что-то говорит. Но я ничего не слышу.

– Почему ты запнулся?

– О чем ты? – удивился Мулграв.

– Ты запнулся перед словом «люди». Это люди?

– А кто же еще? – огрызнулся фехтовальщик, неожиданно для себя встревожившись.

– Мулграв, это же сон, – развел руками священник. – Внизу может быть кто угодно, хоть окунь на коне.

– Понятно, – рассмеялся Мулграв. – Думаешь, это все шуточки моего уставшего разума? Что она ненастоящая?

– Я ничего не утверждаю. Когда-то я знал одного человека, его звали Аран Подермил. Чудак с золотыми зубами, ворюга и жулик. И при этом знал, где искать пропавшее. Однажды ребенок упал в давно заброшенный колодец. Подермил потребовал два чайлина за поиск, но нашел! Еще я знал женщину, которая общалась с душами умерших. Такое умеет не каждый. А мне однажды приснилось, что меня запекли в ежевичный пирог, причем не одного, а в компании с белым медведем. И никакой мистики, я просто объелся и завалился спать на медвежью шкуру. Иногда в снах приходят видения, гораздо чаще – просто снится всякая чушь. Ты когда-нибудь встречал ту женщину?

– Нет.

– А горы тебе знакомы?

– Да, это Кэр-Друах – Друахские горы.

– Наверное, тебе стоит туда съездить.

– Я тоже так думаю.

– Возможно, лучше будет подождать до весны. Многие города опустели из-за войны, а по селам, говорят, бродят банды головорезов.

– Весной вряд ли станет лучше. Война еще долго не закончится.

– Мне будет недоставать твоего общества. Никто из моих прихожан не умеет так хорошо играть в шамак.

– Да я выиграл единственный раз! – рассмеялся Мулграв.

– И еще три партии мы сыграли вничью. А я не люблю лишаться выигрыша.

Комнату наполнила уютная тишина. Мулграв посмотрел на пляшущие в камине огоньки, вздохнул и снова повернулся к священнику.

– Там были не люди, – признался он. – У них покрытые чешуей серые лица с кроваво-красными глазами.

Эрмал ответил не сразу.

– Должен быть еще железный обруч над бровями, – наконец произнес он.

– Верно, – поразился фехтовальщик.

– Подожди минутку, – сказал священник, сходил в кабинет и тут же вернулся с тонкой серебряной цепочкой в руке. На ней висел крохотный круглый медальон, тоже серебряный, с изображением дерева. С обратной, покрытой золотом, стороны была выдавлена древняя руна. – Такие носили друиды еще во времена империи Камня. Считается, что каждую монетку благословила Госпожа-в-Маске, а потом сам Персис Альбитан. – Он застегнул цепочку на шее фехтовальщика и спрятал медальон под его рубашкой. – Никогда не снимай ее, мой мальчик.

– Спасибо, Эрмал. Правильно ли я понял? Ты больше не считаешь мои сны игрой разума?

– Не знаю, – развел руками священник. – Эти существа описаны в древнейших сакральных свитках, там их называют Дежем-Бек. Не слышал раньше?

– Не слышал.

– Возможно, они снятся тебе потому, что ты слышал о них в детстве, в Шелсане. Надеюсь, что так.

– Что это за твари?

– Зависит от того, как к ним отнестись. Для тех, кто поклоняется Истоку всей Гармонии, Дежем-Бек – это люди, которые вступили на путь мрака, предались злу в обмен на огромную власть. В одних свитках их называют некромантами, в других – пожирателями душ. В переводе с древнего языка «дежем-бек» значит просто «ненасытные вороны». В других записях, оставленных, скажем так, философами, не пришедшими к пониманию Истока, Дежем-Бек описываются как люди, достигшие невероятно долгой жизни, а также силы и красоты, недоступных обычному человеку.

– Красоты? – рассмеялся Мулграв. – Ну нет, чешуя пока не в моде.

– Во сне тебе явилось их духовное обличье. Слышал когда-нибудь о державе Краноса?

– Разумеется, – ответил фехтовальщик. – Это какая-то ваза из незапамятных времен.

– Нет, не ваза, – возразил Эрмал. – Некоторые полагают, что это хрустальный шар, через который человеку открывается будущее. Другие утверждают, что раньше она была навершием магического меча. Я даже слышал версию, по которой держава – отрубленная голова некроманта. Считается, что Дежем-Бек – хранители державы, благодаря ей становились почти бессмертными.

– Я не очень-то верю в волшебство, – признался Мулграв, – но не спорю с теми, кто верит. Вера успокаивает, а иногда дает силы, чтобы помочь другим. Однако я не раз был свидетелем чудовищного зла, которое творили во славу Истока, и ни разу не видел чуда.

– Понимаю, – сказал Эрмал Стэндфаст, – и не стану спорить. Но до меня дошел слух, что держава Краноса находилась в Шелсане. Ее нашли рыцари Жертвы.

Мулграв вздохнул.

– Отец рассказывал, что в Шелсане сокрыта великая тайна. Но каких только сказок он не рассказывал! Он говорил, что людям необходимо научиться любить, что любовь питает мир и превращает врагов в друзей. Интересно, продолжал ли отец верить этому, когда рыцари уничтожали все, что он любил?

– Надеюсь, что да, – тихо сказал Эрмал.

Эрмал Стэндфаст был священником уже двадцать два года. Его любил весь город за кроткие, остроумные проповеди, за то, что он никогда никого не осуждал. Его слава целителя гремела по окрестностям Шелдинга, и многие прихожане были обязаны жизнью его умению готовить целебные отвары. Именно поэтому Гэз Макон привез к нему умиравшего Мулграва.

В общем, священнику следовало если не гордиться, то радоваться тому, что он достиг за последние двадцать с небольшим лет.

Но даже если Эрмала и посещали подобные мысли, теперь ему не удавалось удержать их при себе. Переполненный горечью, он сидел у камина в крошечной гостиной. Мулграв давно спал наверху, и весь дом, если не считать несколько рассохшихся скрипучих половиц, погрузился в тишину.

– Ты хуже вора, – сказал Эрмал вслух. – Жалкий слабак, трус и лжец.

Он уселся в кресле поглубже и поправил плед, укрывавший слабые плечи. На глаза навернулись слезы.

Эрмал неплохо разбирался в травах, но все его лекарства готовились из ромашки и яблочного уксуса, иногда с щепоткой горчицы. Никакого медицинского воздействия эти снадобья не оказывали. Талант Эрмала шел изнутри. Он лечил наложением рук. Закрыв глаза, он видел недуг, и либо выгонял его, либо увеличивал защитные силы организма, чтобы тот сам справился с болезнью. Сначала Эрмал держал свой дар в тайне, не из страха, больше из-за врожденной застенчивости и желания остаться незамеченным. Он не хотел, чтобы на него показывали пальцем, не хотел быть особенным, отличаться от других. В детстве он хотел просто забыть о даре. Но с возрастом Эрмал все больше склонялся к духовному пути и пришел к выводу, что дар необходимо употребить на благо людям. Вскоре он понял, как это можно осуществить: выдавая свои способности за травничество. Исток, без сомнения, должен простить такую невинную ложь. В конце концов, разве не Исток создал его скромным и стеснительным? Кроме того, отец, такой же стеснительный, как и сын, всегда повторял: «Делай добро в тайне». Он совершал благотворительные пожертвования либо анонимно, либо через доверенное лицо, которое никогда не раскрывало источник денег. «Исток дал нам все, что у нас есть, – говорил он, – и уже то, что люди присваивают себе право быть дарителями, – гордыня».

Эрмал, сделавший эти слова своим девизом, был счастлив тому, что мог проповедовать и врачевать. Любовь прихожан и благодарность исцеленных стали для него наградой.

Все изменилось четыре года назад, когда Искупители арестовали старого Тэма Фарли.

Это воспоминание разбередило неугасшее чувство вины. Тэм жил один, на ферме неподалеку от Шелдинга. Однажды, пятнадцать лет назад, Эрмал зашел к нему в гости. Стоял жаркий летний денек, и священник решил совершить обход тех прихожан, которые не хотели или из-за старческой немощи не могли прийти на службу. Большинство людей радовались его приходу, лишь некоторые, кто не интересовался религией, отмахивались.

Так Эрмал дошел до домика Тэма. Несколько лет назад старый дом сгорел дотла. Вскоре ферма перестала приносить доход, и Тэм, продав лучшие поля соседу, стал жить в домике рядом с обгоревшим остовом, в компании петуха и двух дюжин несушек. Домик был ладный и чистый, входная дверь сохла, покрытая свежим слоем зеленой краски. Священник постучал.

Вскоре Тэм открыл дверь. Высокий, ссутулившийся от времени, старик отбросил с лица длинные, неухоженные, седые волосы. Его глаза, несмотря на прорезавшиеся вокруг глубокие морщины, были ярко-голубыми, не тронутыми годами. Это были глаза умного юноши, которому все еще интересна жизнь, ее чудеса и опасности.

– Я давно жду твоего прихода, священник, – сказал он. – Ты уже готов?

– К чему? – не понял Эрмал.

– К воспитанию твоего дара. К полету в небо, без тянущей вниз пустой оболочки. К тому, чтобы видеть мир глазами души.

– О чем ты говоришь?

Тэм посмотрел на Эрмала исподлобья и ухмыльнулся.

– Я знаю, кто ты, – заявил он. – Знаю, что ты умеешь. Чувствую, когда ты обращаешься к магии. Ты вылечил Баба Фаста, забрал у него опухоль, взял ее на себя. Долго же ты искал способ избавиться от этой мерзости. Не переживай, собака и сама бы скоро издохла.

Эрмал пришел в ужас. Баб Фаст умирал от опухоли в желудке. Священник прежде не сталкивался с такими тяжелыми болезнями. Обычно, взяв на себя чужой недуг, он хворал несколько дней и затем приходил в себя, но в этот раз все пошло не так. Опухоль начала расти в его теле. Эрмал понял, что умрет, и, испугавшись, перенес болезнь на старую псину, побиравшуюся по городу, ощутив при этом гораздо меньшие муки совести, чем ожидал. Собака сдохла на следующий день. Но откуда Тэм узнал?

Эрмал стоял в дверях, лишившись дара речи.

– Не волнуйся, приятель. Я никому не скажу. Заходи, побеседуем.

Вспомнив, что было дальше, Эрмал вздохнул. Тэм накормил гостя и рассказал, что тоже получил дар от Истока. Он мог общаться с умершими, иногда предсказывать будущее и покидать собственное тело. Этому за несколько лет обучился и Эрмал. Сначала они летали вместе: в первые путешествия душе легко заблудиться в пустоте. Но вскоре Эрмал начал улетать в одиночку, воспаряя к звездам, проносясь над далекими странами и невероятными городами, замирая у скалистых гор и пересекая огромные океаны.

Они с Тэмом даже присутствовали на подписании договора, который должен был положить конец разногласиям среди знати. Король наконец согласился передать часть полномочий Великому Совету, члены которого должны были выбираться из народа. По всей стране устроили великие празднества. Король в великолепном плаще цвета небесной лазури вступил в Дискуссионную Палату. За ним проследовали лорды Бакман и Винтерборн. Четыреста членов совета встали и учтиво поклонились пришедшим. Король сел на раззолоченный стул. Люден Макс принес договор и протянул правителю.

– Наконец-то перестанет литься кровь, – шепнул Тэм.

Эрмал ощутил, как рядом с ними, под стропилами Палаты, появляется что-то холодное, чуждое.

– Бежим! – крикнул Тэм.

В домике Тэма Эрмал с трудом поднялся на ноги.

– Что произошло? – спросил он.

– Мы не одни обладаем талантом, Эрмал. Лучше избегать ненужных встреч.

Это были лучшие дни в жизни Эрмала. У него появился друг, с которым можно было свободно говорить на любую тему, и учитель, который знал, как развить природный дар, и помогал это сделать.

Тэм так и не стал посещать церковь. Он вообще редко выходил из дома, но многие приходили к нему сами, просили предсказать будущее или связаться с умершими родственниками.

Сверхъестественные способности Тэма стали причиной его гибели. Из-за них же Эрмал узнал свое истинное лицо.

Четыре года назад, когда король аннулировал договор и гражданская война только началась, в Шелдинг прибыло несколько Искупителей. Вскоре четверых, включая Тэма Фарли, арестовали и обвинили в колдовстве. Испугавшись за свою жизнь, Эрмал сбежал и, ускакав в торговый город Рицдел, поселился в таверне. С помощью своего дара он видел, что происходило с его другом. Два дня Тэма пытали, но он не назвал имен. Ему переломали пальцы, поджигали пятки. Он кричал от боли, но молчал. Трое других были обычными фермерами, которые приходили к Тэму за предсказаниями. Их тоже пытали. Всех четверых приговорили к сожжению на костре.

В день казни к собравшейся толпе вышел Искупитель и спросил, знает ли кто причину, по которой обвиняемых не следует сжигать. Все промолчали. С тех пор чувство вины камнем лежало на сердце Эрмала.

Ибо когда дух священника парил рядом с обреченными, Тэм поднял глаза и увидел его. Одними губами старик произнес: «Я прощаю тебя». Прощение Тэма жгло сильнее, чем любая пытка, которую Эрмал мог вообразить.

За четыре года ничто не изменилось.

– Я должен был заступиться за тебя, Тэм, – прошептал он.

Теперь на его сердце лег новый груз. Эрмал прекрасно знал, о ком говорил Мулграв. И все же священник сказал фехтовальщику не всю правду. Новыми Дежем-Бек были Искупители, и Эрмал Стэндфаст очень хорошо знал всю степень их могущества.

Да, он отдал Мулграву амулет, который защитит его дух от нападения, но не предупредил, откуда исходит опасность.

По щекам священника потекли слезы.

– Ты малодушный трус, – сказал он вслух.

3

Прижавшись к земле, Тайбард Джакел крепко обнимал свою винтовку. Он осторожно полз через подлесок, уже не думая о том, что зеленый форменный мундир перепачкается в грязи, а на серебряной нашивке – оленёнке в терниях – появятся пятна грязи. Мундир давно уже был замусолен, изорван и криво заштопан. Два года назад он гордился новой формой, мечтал доказать, что достоин ее. Тайбард стоял в строю рядом с Каммелем Бардом и Банни Ахбайном, готовясь присягнуть королю и отправиться из Эльдакра на битву со злодеями-договорщиками. В голубом небе сияло радостное солнце, играл оркестр. Собравшиеся на улицах толпы приветствовали своих героев.

Тайбард подавил тоску и оглядел распростершийся перед ним спуск в долину. Не выпуская винтовку из рук, он пополз дальше. Раздался выстрел. Тайбард быстро опустил голову, выругался, напоровшись левой щекой на курок. Он лег между двумя кустами и осмотрел поросший лесом склон напротив. Несколько крупных валунов создавали неплохие укрытия. Тайбард посмотрел вниз, в долину, где под огнем залег отряд разведчиков пехотной роты Второго Королевского полка. Двоих уже подстрелили – значит, за камнями неплохие снайперы, – восемь оставшихся пытались скрючиться за тем скудным укрытием, которое могла предоставить пустынная долина. Тишину нарушил второй выстрел. Все остались целы. У разведчиков не было мушкетов, а отстреливаться пистолетами на таком расстоянии нет смысла.

Взгляд Тайбарда был прикован к противоположному склону, где из-за огромного валуна у кромки леса поднимался едва заметный дымок. Он лег поудобнее и взял ружье на изготовку. Винтовка была красива: приклад из полированного ореха поражал воображение изящной резьбой и серебряными инкрустациями. Гэз Макон заказал у легендарного Эмберли всего двадцать таких винтовок. Каждая стоила больше, чем небогатый варлиец, вроде Тайбарда, мог заработать за десять лет. Тайбард не расставался с винтовкой, даже на ночь клал ее рядом с собой. Однажды в Баракуме один из двадцати снайперов напился, а когда проснулся утром, обнаружил, что его ружье украли. Генерал велел его повесить.

Тайбард упер приклад в плечо и замер. Снайпер договорщиков залег чуть дальше двухсот шагов. Из обычного мушкета с такого расстояния попасть невозможно. Из нарезной винтовки Эмберли придется постараться.

Договорщик приподнялся, установил мушкет и выстрелил в долину. Тайбард не шевельнулся – он считал. Вражеский снайпер быстро поднялся, затем три секунды целился и, когда выстрелил, рухнул на землю перезаряжаться.

Тайбард взвел курок и навел винтовку на камень.

Договорщик поднялся. Тайбард выдохнул, прицелился и выстрелил. Снайпер дернулся, выронил мушкет и упал за камень, исчезнув из виду. Тайбард встал, перезарядился, взвел курок и покинул укрытие. Солдаты в долине начали громко его приветствовать.

Не отвечая, Тайбард спустился и направился вперед. Из-за булыжника выскочил второй договорщик с мушкетом наперевес. Тайбард упал на колено. Пуля просвистела мимо, он выстрелил в ответ. Заряд попал договорщику в переносицу, его ноги подкосились, и он рухнул на спину. Тайбард неторопливо перезарядил винтовку и полез вверх по склону. Первый снайпер был мертв, пуля разорвала ему горло. Тайбард вздохнул и подозвал разведчиков. Когда те подошли, он приказал взять мушкеты и обыскать трупы.

Солдаты с радостью подчинились, тщательно проверив все карманы, прежде чем снимать пояса и ботинки.

Тайбард сел на соседний камень и стал вытирать дрожащие руки о перемазанные в грязи, некогда клетчатые, штаны.

– У тебя лицо в крови, – сказал севший рядом Джейкон Галоглас, девятнадцатилетний парень с юга, за пять лет военной службы успевший принять участие в шести ключевых битвах и бесчисленных стычках.

Тайбард обернулся на бледное лицо приятеля.

– Укололся о курок, пока подползал, – ответил он.

– Первый выстрел – хоть куда. Но долго же ты готовился.

– Потому и выстрел хоть куда.

– До весны серьезных заварушек уже не будет, – заявил Галоглас. – Нам повезло, нас разместили в Баракуме. Там недурные шлюхи. Уже знаешь, куда вас Серый Призрак отправит?

– Хорошо бы, домой, – ответил Тайбард, прислонил винтовку к камню и закрыл глаза.

Руки мерзко воняли порохом. Кровь из царапины на щеке размазалась по ладоням.

– Да, до севера война не дошла, – согласился Джейкон. – Там, наверно, хорошо. У тебя небось осталась подружка?

– Нет.

– У меня тоже нет. После стольких шлюх не тащить же домой заразу?

Тайбард хмуро смотрел на мертвого договорщика, молодого, младше Галогласа, с невинным, детским лицом.

– Ты, наверное, лучший стрелок на свете, – продолжил Джейкон. – Сам такой шустрый или ружье?

– Наверное, и то и то понемножку.

– Ну ладно. Пора завершать обход. Спасибо тебе, Джакел. Уже второй раз меня за подтяжки из пропасти вытаскиваешь.

– В другой раз – твоя очередь.

Галоглас собрал семерых солдат, и вскоре они скрылись в лесу. Тайбард еще немного посидел над мертвыми договорщиками, затем встал и отправился дальше.

Пошел дождь. Тайбард вытащил из кармана мятую фуражку и накрыл ей замок винтовки. Вскоре дождь превратился в снег.

У Тайбарда мерзли ноги, но он не замедлил шаг.

Оба договорщика уже никогда не будут мерзнуть.

Через час снайпер прошел три мили до лагеря, доложился дежурному сержанту Ланферу Гостену и направился к палаткам, занимаемым полком Гэза Макона. Тайбард посидел у костра и, согрев руки, нырнул в пустую палатку, которую делил с Каммелем Бардом и Банни Ахбайном. Снайпер стянул промокший насквозь мундир и начал рыться в заплечном мешке в поисках запасной шерстяной рубахи, купленной прошлой осенью в Баракуме. Уже заношенная до дыр, она оставалась очень теплой. Натянув ее, Тайбард поправил висевший на шее медальон – золотую пулю, оплетенную серебром. Как он гордился год назад, когда выиграл ее! На состязаниях присутствовал сам король с сыновьями. Приз вручил командир Тайбарда, генерал Гэз Макон. Тайбард не ожидал победы. После стрельбы стоя он шел всего лишь на седьмом месте.

От входа в палатку сквозило. Тайбард заправил рубаху и натянул сверху влажный мундир.

«До весны серьезных заварушек уже не будет», – сказал Галоглас.

Тайбард надеялся, что его друг не ошибся.

В обнимку с винтовкой снайпер завернулся в одеяло и попробовал уснуть. Он надеялся увидеть во сне горы, но вместо этого Тайбард снова очутился на поле Нолленби, сразу после битвы. Как и в жизни, за ним гнались уланы, но сейчас бежать быстро не удавалось, ноги отяжелели, ботинки увязали в грязи. Он оглянулся. Уланские кони почти настигли его. На них сидели не люди – вместо голов на него скалились черепа.

Преследование прекратилось. Черепа были нанизаны на шесты для мишеней, как в Баракуме, когда Тайбард выиграл золотую пулю. Мишени медленно сползали по смазанным жиром шестам, а стрелки старались попасть, пока они не достигли земли. Сейчас других стрелков не было. Тайбард стоял в окружении мишеней. Вдруг черепа завертелись и начали обрастать плотью. Тайбард выбрал один и прицелился. Это был тот парнишка, договорщик, погибший в долине. Он поднял глаза на стрелка, заплакал и выкрикнул имя Тайбарда.

Тайбард проснулся в холодном поту.

– Тайбард Джакел!

Снайпер потряс головой. Кто-то действительно звал его. Он выпутался из одеяла и вылез из палатки. Солнце садилось, ротные повара разводили костры. Дородный дежурный сержант беседовал с молодым уланским офицером из Второго Королевского. Тайбард неуклюже отсалютовал.

– Надо же! – раскатисто хохотнул чужой офицер. – Вблизи вы не шибко смахиваете на легендарного стрелка.

Высокую стройную фигуру офицера безукоризненно облегал синий с золотом, сверкающий чистотой камзол. Даже ботинки были начищены до блеска. Офицер протянул руку, в ней блеснуло золото.

– С благодарностью от лорда Ферсона, – сказал он, отдавая монеты Тайбарду.

– За что это, сир?

– За спасение дозорных. Лорд Ферсон был более чем впечатлен вашей меткостью. Второй выстрел был великолепен.

– Вы видели, сир?

– Да. Уланы лорда Ферсона была неподалеку, на дальнем склоне. Примите мои поздравления.

Офицер удалился, тщательно огибая многочисленные лужи.

– Неплохо получилось, Джакел, – сказал Ланфер Гостен.

– Какого дьявола они сами не вытащили собственных людей? – спросил внезапно разозлившийся Тайбард.

– Наверное, боялись запачкать мундиры. Но, что важнее, зачем тебе-то это понадобилось?

– Не понимаю вас, сержант.

– Нет, сынок, понимаешь. – Ланфер положил руку Тайбарду на плечо. – Да, тебе приказали прикрывать разведчиков и убирать снайперов. А также избегать излишнего риска. Согласно твоему же докладу, по первому ты стрелял из укрытия, по инструкции. Затем ты вышел на открытое место, прекрасно зная, что их снайперы работают парами. О чем ты только думал?

Тайбард пожал плечами:

– Хотел его выманить и покончить с этим поскорее. Вот

и все.

Ланфер Гостен внимательно посмотрел Тайбарду в глаза:

– Покончить, да? Знаешь, ты не один тут такой, мы все устали.

– О чем вы?

– Сам знаешь о чем. Ты и сам встречал солдат, которым уже все равно, живы ли они. Это заметно во взгляде. А потом, в какой-нибудь нелепой стычке, они выходят из укрытия. И все, с ними покончено.

– Я не такой, – сказал Тайбард. – Я хочу жить. Хочу вернуться домой, в горы.

– Не забывай об этом, Джакел. Мне до смерти надоело хоронить эльдакрских ребят.

Сержант ушел. С нависшего неба повалил снег. Вернувшись в палатку, Тайбард пристегнул к винтовке ремешок, повесил ее за плечо и пошел в рощу набрать хвороста. Неподалеку другие солдаты занимались тем же. Некоторых он не знал, в последнее время переведенных из других полков становилось все больше. Другие, знакомые, дружески кивали. В несколько заходов он набрал достаточно хвороста на ночь, свалил в кучу у палатки и снова развел костер. В офицерских шатрах ставили железные жаровни и жгли уголь, дабы ненароком не застудить высокородные кости. Рекрутам вроде Тайбарда, Каммеля и Банни приходилось обогреваться чем придется. Палатки солдат шили из дешевой рогожи. Она почти не мешала дождю поливать спящих внутри людей.

Но, думал Тайбард, устраиваясь у огня, скоро их расквартируют по городам. Война затихнет на зиму, и можно будет отдохнуть.

Он боялся даже мечтать о том, что Серый Призрак поведет их домой.

Сухой хворост быстро разгорался. Когда на Тайбарда накатила первая волна тепла, он поежился. Уже стемнело, но ни одной звезды на небе не было. Из тени вынырнула большая, плечистая тень и рухнула у костра. Тайбард поднял глаза на бородатое лицо Каммеля Барда.

– Договорщики отступили, – сказал Каммель. – Значит, мы победили. Еда есть? – спросил он, прислонив ружье к палатке.

– Еще нет. Где Банни?

– Ланфер прикрепил его провожатым к каравану с провизией. Похоже, сегодня немало снега наметет.

– Ничего мы не победили, – сказал Тайбард. – В этот раз никто не победил.

Каммель откинул тяжелый шерстяной капюшон и провел рукой по густой рыжей шевелюре.

– Но мы же не отступили?

– Откуда нам знать? – пожал плечами Тайбард. – Говорят, линия фронта растянулась на девять миль. Может, кто и отступил. К тому же, кто вправе решать?

– О чем ты?

– Кто вправе решать, кто победил, а кто повержен? Помнишь Авондэйл? Там все было просто. Мы кинулись в атаку – они побежали. Мы захватили их пушки. Вот что такое победа. А теперь мы кидаемся в бой, убиваем друг друга, а потом препираемся, кто победил.

От костров потянуло запахом еды, солдаты потянулись к лагерю. Тайбард знал, что вкус будет хуже, чем запах. Опять жидкая похлебка и черствый хлеб. Он встал и переложил ружье Каммеля в палатку.

– Ты был в деревне?

Каммель покачал головой:

– Там Искупители, допросы… Никого не пускают. Все равно, сомневаюсь, что там осталось много еды. Договорщики наверняка забрали все, что могли унести.

Они посидели в тишине, наслаждаясь теплом костра.

– Помнишь Жэма Гримо? – спросил вдруг Каммель.

– Да, часто вспоминаю, – признался Тайбард и внимательно посмотрел на друга. – Ты же не любил его?

– Я этого не говорил.

– Он был ригантом. Ты всегда их ненавидел. Я однажды сказал, что твоя бабушка из ригантов, так ты чуть драку не затеял, помнишь?

– Я был мальчишкой! – возмутился Каммель. – Но старик Жэм мне всегда нравился. Помнишь тот день? Я думал, что такое бывает только в сказках. Смел всех стражников, стащил Мэв прямо с костра… – Каммель вдруг резко оглянулся на ротных поваров. – Помираю с голода, – заключил он.

– Еще не готово.

– А очередь уже собралась.

– Давай подождем Банни. Он должен скоро прийти.

Снова наступила тишина. Тайбард глядел на всполохи пламени, вспоминая день, когда Жэм Гримо помешал казнить Мэв Ринг. Такое невозможно забыть. Одинокий ригант ради спасения любимой выступил против всех. В тот день Жэм казался неуязвимым великаном. Шутя раскидав стражников, он выхватил огромный меч и убил трех рыцарей Жертвы. С Мэв на руках ему почти удалось добежать до верхних ступеней лестницы ко входу в собор. Но подоспели стрелки. Тайбард вырвался из толпы, кинулся на ближайшего, сбил ему прицел. Когда выстрелили остальные, Жэм обнял Мэв, заслонив ее от пуль. Весь залп пришелся по нему.

Гибель героя. Такое не забыть даже в разгар войны, в океане смерти.

– Пришел наконец-то, – воскликнул Каммель, вскочив на ноги.

Невдалеке показался стройный силуэт Банни Ахбайна. Он торопливо подошел, сел на корточки и протянул руки к огню.

– Вы не поверите!

– Что случилось? – спросил Каммель.

– Лорд Ферсон вызвал Серого Призрака на дуэль. Завтра они стреляются.

Мулграв хорошо знал, что Гэз Макон не из тех, кто легко теряет голову. Он был импульсивным, но редко шел на поводу у собственных чувств. Теперь, когда его охватила холодная ярость, он молча мерил шагами закопченные руины, некогда принадлежавшие мятежному графу. В золотистых волосах отразились отблески костра, и на мгновение Мулграву показалось, что перед ним – тот же неестественно красивый мальчишка, которого когда-то далеко на севере, в землях Мойдарта, он обучал военному искусству. Он окреп за годы военной службы, но оставался стройным, хотя с лица исчезла свежесть юности. Но, в двадцать с небольшим, Гэз четыре года провел на войне. Его лицо осунулось, взгляд разноцветных глаз стал еще острее. Маленький белый треугольник шрама резко выделялся на загорелой щеке. Гэз снял расшитый серебром серый камзол и бросил его на сломанный диван. Воротник и манжеты его белой рубашки были покрыты пятнами от порохового дыма.

Мулграв окинул взглядом полуразрушенное здание. Одну из стен снесло пушками, остальное довершил пожар. Здесь, в дальней части дома, кое-где сохранился потолок, ничуть не мешавший ветру заметать снег в комнаты. Очаг сохранился, и в нем постоянно горел огонь.

У стены стояло несколько стульев. Мулграв взял один из них и сел на него верхом, опершись локтями на спинку.

Вдруг Гэз обернулся к нему:

– Каким идиотом надо быть, чтобы в такое время вызывать на дуэль?

– Да, это странно, – пожал плечами Мулграв. – Вы действительно назвали его трусом?

– Мы с вами давно знаем друг друга. Как вы думаете?

Мулграв покачал головой:

– Что вы ему сказали?

– Я спросил, почему его уланы не пошли в бой. Враг отступал, позабыв о построениях. Ферсон разгромил бы их одним ударом. Однако он остался на месте, и очередная битва закончилась ничем.

– Что он ответил?

– Что плевать хотел на оскорбления жаждущего славы попугая, – ответил Гэз и улыбнулся, слегка успокоившись. – Что это за штука такая, «попугай»?

– Пестрая южная птичка, сир. И что вы ответили?

– Сообщил ему, что если бы моя кавалерия последовала его примеру, то нам пришлось бы отступить.

– Значит, вы все-таки намекнули, что у него кишка тонка?

– Ну разумеется, у него кишка тонка. Это вся армия знает.

– Но ему хватило духу вызвать вас на дуэль.

– Да, но не сразу. Вызов передали на следующий день. Все произойдет завтра в полдень. Мы стреляемся.

– Сир, вы выбрали пистолеты? – удивился Мулграв. – Я думал, что вы… предпочитаете холодное оружие.

– Да, предпочитаю. Но секундант Ферсона сообщил мне, что лорд ранен в плечо, и спросил, не возражаю ли я против пистолетов. Что за бессмыслица! – воскликнул Гэз. – То-то Люден Макс посмеется, когда услышит. – Гэз Макон взял стул и скинул высокие верховые ботинки. На одном из носков была дыра, сквозь которую виднелись пальцы. – Попугай, да? У нас многие фермеры одеваются лучше меня.

Он посмотрел Мулграву в глаза:

– Будете моим секундантом?

– Разумеется, сир. И прошу вас, избегайте великодушных поступков.

– Каких, например?

– Не пытайтесь ранить его. Стреляйте прямо в сердце.

Гэз вздохнул:

– Но я не хочу его убивать, Мулграв.

– Меня беспокоит не ваше желание. Раненый может быть опасным, а я предпочел бы скорбеть на его похоронах, а не на ваших.

Мулграв умолк. Гэз снова натянул ботинки и подкинул хвороста в очаг.

– Мулграв, вам не кажется все это странным?

– Что, сир?

– Известный трус вызвал меня на дуэль и потребовал пистолеты. На мечах я бы ранил его, и ничья честь бы не пострадала. Пистолеты – другое дело. Вы подтвердите, ничтожнейшее огнестрельное ранение может стать смертельным. Более того, не следует забывать о Винтерборне.

– О Винтерборне?

– Да, я забыл сказать, он секундант Ферсона.

– Я и не знал, что лорд Ферсон так близко связан с Искупителями.

– Я тоже.

Мулграв встал и подошел к разрушенной стене. Снаружи сыпал снег, дул промозглый ветер. Равнину озаряли сотни костров. Фехтовальщик поежился. Слишком много таких костров он видел в последние годы. Он убрал со лба седые волосы, вернулся и подложил в очаг полено. Гэз прав: в этой дуэли никакого смысла. Зачем Винтерборну понадобилась дружба такого труса, как Ферсон? Мулграв снова прокрутил в голове все, что услышал. Если Ферсон так оскорбился, то почему отложил вызов на следующий день? Зачем ждать? Мысли перескочили на графа Винтерборна. Он всегда внушал фехтовальщику инстинктивное отвращение. Его Искупители совершали чудовищные преступления. И, что хуже всего, король попустительствовал им, не подвергая их поступки сомнению. Мулграв ненавидел убивать, но до сих пор оправдывал себя тем, что борется на стороне правых. Однако в этой войне не осталось ни правых, ни неправых, ни плохих, ни хороших. Обе стороны совершали немыслимые зверства.

– Как ваше плечо? – спросил Гэз.

– Зажило, сир.

– Хорошо. Мне не хватало вас, Мулграв. Я рад, что вы вернулись.

Мулграв промолчал. Ему бы сейчас же попроситься в отставку, но нужные слова никак не шли в голову.

Гэз прервал неловкую тишину:

– Боюсь, что дуэль организовал Винтерборн. Думаю, он вынудил Ферсона послать мне вызов.

– Но зачем, сир?

– Хотел бы я знать. Мы можем не сходиться во мнениях, и тем не менее у нас общая цель: победа над Люденом Максом и договорщиками.

– Вы открыто выступили против него в Баллесте, сир, отказались повесить тех крестьян.

– Голодных женщин и детей, Мулграв. Среди них не было договорщиков.

– То, что вы их накормили, несомненно, делает вам честь, сир. Но нам обоим известно, что Винтерборн перевешал бы всех не моргнув глазом.

– Да, он жесток, – признал Гэз. – Однако с тех пор прошел уже год. Он наверняка давно забыл об этом.

– Возможно, сир. Будет безопаснее предположить, что это не так.

Гэз рассмеялся:

– Вы всегда были так подозрительны к своим союзникам, Мулграв? Не пора ли научиться прощать?

– Я всегда был таким, сир, – ответил фехтовальщик, улыбнувшись. – Когда-то я знал очень хорошего человека, который решил помочь бывшему преступнику встать на путь истинный и дал ему работу.

– Можете дальше не рассказывать, – перебил Гэз, – бывший преступник его убил или ограбил.

– Нет, сир. Он очень старался начать жизнь заново, выучился на плотника и даже бесплатно починил крышу своего благодетеля в благодарность за его милосердие.

– И в чем же мораль?

– Хорошим плотником он так и не сделался. Крыша обрушилась и погребла под собой моего чересчур милосердного знакомого.

Гэз Макон разразился смехом.

– С такой моралью нельзя согласиться! Впрочем, поспорим в другой раз. Надо посмотреть, прибыла ли провизия. Поедемте со мной, Мулграв.

Генерал накинул серый плащ и вышел прочь.

Мулграв вздохнул и отправился следом.

Кони поскальзывались и спотыкались на узенькой тропке. Снег скрипел под копытами. Мулграв старался не отставать от своего генерала. Ветер метал в лицо ледяные иглы, руки и ноги уже болели от холода. Гэз был в теплом, подбитом овчиной плаще, но без перчаток; от одного вида его голых рук замерз бы кто угодно. Мулграв посмотрел на небо. Ветер разогнал облака, в чистом небе засверкали звезды. К рассвету похолодает. Мерин фехтовальщика снова споткнулся, но удержался на ногах.

Перед ними открылся склон, под которым разбил лагерь Эльдакрский полк. Гэз двинулся вперед, позволив своему коню самому выбирать путь, избегая льда и грязи.

Навстречу вышел немолодой солдат в плаще с капюшоном, отсалютовал и принял поводья. Мулграв спешился.

– Провизия пришла, Ланфер? – спросил Гэз.

– Да, генерал, – ответил Ланфер Гостен. – Вдвое меньше, чем мы заказали. Даже если сократить рацион, еды не хватит и на неделю. Пришло всего четыре каравана.

– Соберите десяток людей. Едем к генералу-интенданту, – приказал Гэз, подпрыгнул в седле, пришпорил коня и направил его в лагерь.

Мулграв догнал разгневавшегося генерала.

– Вы не задумали опрометчивый поступок, сир? – спросил он.

Мгновение Гэз не отвечал.

– Эрмалу понравился мой подарок? – спросил он вдруг.

Вопрос застал Мулграва врасплох. Он припомнил, как радовался священник бутылке яблочного бренди. Прошлым вечером они долго сидели, гадая, как в такое узкое горлышко запихнули два целых яблока, затем бросили ломать головы, вытащили пробку и наполнили бокалы. Сладкий напиток приятно согревал горло.

– Очень понравился, сир, – ответил Мулграв, – хотя и озадачил.

– Да, – довольно ухмыльнулся Гэз, – я тоже удивился, когда впервые такое увидел. Должно быть, он решил, что над бутылкой кто-то поколдовал?

– Сначала да. Но когда мы прикончили бутылку, сир, у него появилась более рациональная мысль.

– Какая?

– Он решил, что ее привязали к ветви яблони, вставив в горлышко цветущий побег. Плоды созрели уже в бутыли, а потом ветку срезали и внутрь налили бренди.

– Эрмал неподражаем! – восхищенно воскликнул Гэз. – Удивительно пытливый ум!

– Что вы собираетесь делать у интенданта?

– Отыщу оплаченную провизию и прослежу, чтобы ее доставили. Я никому не позволю держать своих людей на голодном пайке. И хватит об опрометчивости, Мулграв. Все равно я не услышу ничего нового.

Мулграв понимал, что Гэз прав. За прошедший год они не раз обсуждали эту тему. У генерала-интенданта, богатого торговца Кордли Лоэна, было множество друзей при дворе, получавших немалую долю того, что интендант зарабатывал на поставках в королевскую армию. Однако его не удовлетворяли огромные прибыли, получаемые от законных поставок. Лоэн занимался перепродажей заказанной военными еды торговцам из дальних городов. Скандала удавалось избежать по двум причинам. Во-первых, Лоэн щедро делился прибылью с королевскими советниками. Во-вторых, его связям в торговой среде можно было только позавидовать: при желании Лоэн мог достать что угодно и в любом количестве. Честному человеку на посту генерала-интенданта не удалось бы обеспечить и десятой части того, что мог раздобыть Лоэн.

Все это делало его практически незаменимым.

Однажды такое уже случалось, в Эльдакрский полк пришло недостаточно провизии. Гэз послал на расследование Ланфера Гостена, который вернулся, отчаявшись разобраться в кипах заявок и томах отчетностей. Тогда Гэз написал Кордли Лоэну письмо, которое осталось без ответа.

Мулграв покорно ехал за молчавшим Гэзом Маконом. Было уже далеко за полночь. Склады, без сомнения, уже заперты и под охраной, раздобыть в этот час телеги и грузчиков не стоит и надеяться.

Городок был полон солдат, в основном пьяных. Еды могло недоставать, но напитков осталось явно в избытке. Гэз с Мулгравом медленно двигались по мощеным улочкам, через рыночную площадь и к району, где жили торговцы. Трое пьяных солдат горланили скабрезную песню. Из тени выступили две женщины и увлекли их в темный закоулок.

В районе торговцев было тише. Складские ворота охраняли четверо мушкетеров. Гэз проскакал мимо и спешился у большого дома с террасой и мраморной колоннадой. Он взял в повод серого коня и подозвал Мулграва.

– Риск высок, но и ставки тоже, друг мой, – сказал он, вытаскивая из седельной сумки перчатку и затыкая ее за пояс.

– Да, риск высок, – согласился Мулграв.

– Не уходите сразу вслед за мной, – улыбнулся Гэз. – Окажите ему поддержку. Лоэн – бесхребетный торговец, а не солдат, он испугается смерти.

– У этого торговца множество влиятельных друзей, – вздохнул Мулграв.

Гэз Макон похлопал друга по плечу:

– Все будет хорошо, Мулграв. Мы получим нашу провизию.

Генерал подошел к дому и постучал. Через несколько минут дверь открылась. За ней, со свечой в руках, стоял немолодой слуга в халате поверх ночной рубашки.

– Что вам угодно? – спросил он.

Не ответив, Гэз вошел и знаком приказал Мулграву последовать его примеру. Они очутились в большой темной гостиной. Гэз снял плащ и бросил его на золоченый стул.

– Вас не приглашали! – взвизгнул слуга, потрясая лампой. – Генерал спит!

– Так разбудите его, – ответил Гэз кротким голосом. – Иначе мне придется сделать это самому.

– Что здесь происходит? – раздался женский голос.

Обернувшись, Мулграв увидел, что по лестнице спускается черноволосая девушка, босая, в зеленом бархатном халате. Она тоже несла подсвечник, и колеблющийся огонек свечи только подчеркивал ее красоту.

Гэз учтиво поклонился:

– Приношу извинения за то, что потревожил ваш покой, моя госпожа. Но у меня срочное дело к генералу.

– Настолько срочное, что не может подождать приличного времени суток? – ответила она, спустившись и поставив свечку на круглый столик.

– Именно так, моя госпожа. Мне необходимо накормить людей, живущих в сырых и холодных палатках и тем не менее каждый день рискующих ради короля жизнью.

– Думаю, вам следует уйти и вернуться утром, – холодно отрезала девушка.

Гэз повернулся к слуге:

– Разбудите генерала, или я сделаю это сам.

– Вы меня слышите? – воскликнула девушка. – Я велю вам уйти.

Гэз повернулся к Мулграву.

– Пойдите, разбудите генерала, – приказал он.

Мулграв сделал глубокий вдох и направился к ступеням.

– Как вы смеете не слушать меня?! – взорвалась девушка.

– Как я смею? – разозлился Гэз Макон. – Смею, потому что я заслужил право на это. Я сражаюсь за короля, рискую жизнью наравне с моими солдатами. Да, и плачу из собственного кармана за то, чтобы лоретки вроде вас могли разгуливать по чужим домам в бархатных халатах!

Мулграв поморщился и начал подниматься по ступеням.

– Стойте! – приказала девушка таким тоном, что фехтовальщик замер и оглянулся. Она обернулась к слуге. – Бродли, разбудите генерала, оденьтесь и приведите капитана стражи.

– Да, госпожа, – ответил старик и ринулся вверх по лестнице, не удостоив Мулграва и взглядом.

– Как вас зовут? – спросила девушка Гэза.

– Гэз Макон, командир Эльдакрского полка.

– Что ж, Гэз Макон, я позабочусь, чтобы вы ответили за дерзость. О вашем вторжении станет известно королю.

Она отошла к дальней стене, вынула свечу из канделябра, зажгла ее и направилась к спустившемуся Мулграву.

– Будьте любезны, зажгите свечи.

Мулграв поклонился, взял свечу и обошел пять канделябров, поглядывая на Гэза. Обычно самоуверенный, сейчас молодой генерал, казалось, был не в своей тарелке. Не будь ситуация столь напряженной, Мулграв бы от души позабавился. Почти шесть лет он был Гэзу Макону и учителем, и другом, всегда восхищался его способностями: граничащей с самонадеянностью твердостью характера и необъятным чувством юмора. Но в женском обществе Гэз терял все свои положительные качества. Мулграв считал, что причина кроется в детстве, проведенном в обществе овдовевшего отца. Ребенком Гэз не знал общества матери или сестер. В присутствии женщин Гэз смущался либо, как в этом случае, становился чрезмерно заносчивым. Как он посмел назвать ее лореткой? – недоумевал Мулграв. Неужели куртизанка поведет себя так? Жена Кордли Лоэна жила в роскошном дворце в Варингасе. Эта девушка, без сомнения, его дочь.

Мулграв закончил зажигать свечи и тихо встал у дальней стены. Гэз Макон, старательно избегая смотреть на девушку в зеленом халате, делал вид, что разглядывает развешанные по стенам картины. В смущении он казался младше своих лет: неверный свет канделябров придавал его лицу мальчишеское выражение.

На лестнице появился высокий человек с длинными, стриженными по последней моде седыми волосами. У него были крупные черты лица, под густыми бровями прятались внимательные глаза. Он был в полном облачении: поверх расшитого красного камзола висела желтая генеральская перевязь. Спустившись на первый этаж, он произнес:

– Можешь подняться к себе, Корделия. Я сам здесь разберусь.

Его голос звучал твердо, холодно, он едва подавлял злость.

– Да, папа.

Девушка сделала реверанс и, бросив на Гэза Макона сердитый взгляд, подобрала подол халата и поднялась наверх. Ее уход успокоил Мулграва. Генерал-интендант совершил серьезный просчет. Присутствие девушки внушало Гэзу неуверенность, теперь же к нему вернулось самообладание.

– Надеюсь, вашему вторжению есть хорошее объяснение, – сказал Кордли Лоэн.

– Я Гэз Макон, командир Эльдакрского полка.

– Я знаю, кто вы, юноша, – отрезал Лоэн. – Мне знакомо ваше имя, как и ваше нелепое прозвище. Серый Призрак, так? Что вам угодно?

– Я рад, что вы говорите прямо, генерал, – тихо ответил Гэз. – Это делает мою задачу проще. Я заплатил вам за десять караванов с провизией. Ко мне пришли четыре. В прошлом месяце я заплатил за двенадцать и получил семь. Из расчета двенадцати фунтов золотом за караван, вы должны мне сто тридцать два фунта. Или одиннадцать караванов с провизией, выбирайте сами, в каком виде предпочтете вернуть долг. Пока я согласен на оба варианта.

Кордли Лоэн резко рассмеялся.

– Какая редкость, – воскликнул он, – встретить такого недалекого дворянина! Неужели вы действительно верили, что сможете выманить у меня этот мнимый долг?

– Нет, – ответил Гэз Макон. – Ни секунды. – Он вытащил перчатку из-за пояса, сделал шаг вперед и хлестнул Кордли Лоэна по щеке. Звук удара прозвучал как отдаленный выстрел. Лоэн отшатнулся. – Я знал, что вы не вернете долг, – сказал Гэз, – но военный обычай заставил меня предоставить вам эту возможность. Мой секундант Мулграв обсудит с вами детали дуэли. Выбор оружия за вами.

Кордли Лоэн ошеломленно замер, затем покачал головой.

– Я не дворянин. Меня нельзя вызвать на дуэль.

– Вы ошибаетесь, сир, – ответил Гэз. – Вам следовало бы почитать устав, прежде чем принимать генеральский титул. Правила дуэлей распространяются на дворян и офицеров в равных чинах. Мы оба – генералы, и я могу вызвать вас на дуэль. Так я и поступил. Разумеется, вы можете отказаться. Параграф, посвященный отказу от дуэли, вы найдете на сто четвертой странице. Там сказано, что своим отказом офицер складывает с себя полномочия и подает в отставку. Начиная с этого момента он теряет право голоса на любых выборах, право занимать государственные должности и право на владение землей превыше одного акра. Сурово, не так ли? С другой стороны, мы, варлийцы, не жалуем трусов. – Гэз подошел вплотную и постучал генерала-интенданта пальцем по генеральской ленте. – Шпаги или пистолеты, генерал. Выбор за вами. Я вас покину, можете обсудить остальное с капитаном Мулгравом, моим секундантом.

Гэз Макон отступил, небрежно поклонился, взял плащ и вышел.

Кордли Лоэн обернулся к Мулграву:

– Он в своем уме?

– У него горячая голова, сир. Что вы выбираете, шпаги или пистолеты? Также за вами остается выбор места и точного времени дуэли. По правилам, она должна произойти завтра.

– Я не умею фехтовать.

– Значит, пистолеты, – ответил Мулграв. – Возможно, это и к лучшему, сир. Генерал Макон великолепно фехтует. Разумеется, стрелок он тоже превосходный, но в дуэлях на пистолетах всякое случается: то порыв ветра, то снег, то дождь. Пуля может попасть в плечо или просто сломать руку.

– Я обращусь к королю, – сказал Лоэн со страхом в голосе.

– Боюсь, это ничего не изменит, сир. За двадцать лет правления король отменил дуэль лишь однажды, и то из-за формальности. Насколько я помню, разжалованный в капитаны полковник вызвал на дуэль другого полковника, свидетельствовавшего против него на трибунале. Было решено, что поскольку понижение в чине сделало его подчиненным тому полковнику, дуэль не состоится. Но ничто не помешало полковнику, тому, которого вызвали, договориться, чтобы его тоже разжаловали на срок в одни сутки, и дуэль состоялась. Они дрались в чине капитанов. Вас устроит время до полудня, сир? В полдень у генерала Макона другая дуэль.

– Другая дуэль?

– Да, сир. Генерал Ферсон послал ему вызов.

– Ферсон, один из фаворитов короля, – пробормотал Лоэн.

– Так точно, сир. Вас устраивает время?

– Постойте, постойте, – сказал Лоэн, отошел к шкафчику у дальней стены, вынул оттуда хрустальный графин, дрожащими руками налил себе бокал бренди и выпил половину.

Обернувшись к Мулграву, он выдавил улыбку:

– Бренди, капитан?

– Благодарю, сир. Это очень любезно с вашей стороны.

Лоэн наполнил второй бокал, долил свой и встал перед Мулгравом. Фехтовальщик молча потягивал превосходное бренди.

– Вы, несомненно, понимаете, капитан, каковы… будут последствия этой дуэли. Кому снабжать провизией армию, если я погибну? Поймите, я не боюсь смерти, но интересы короля должны быть превыше личных.

– Вы совершенно правы, сир. Я согласен с вами всем сердцем. Однако все уже решено. Разумеется, вы можете потребовать время после дуэли с Ферсоном. Он может и победить. Правда, это маловероятно.

– Почему?

– Боюсь, сказав, что он превосходный стрелок, я несколько принизил талант генерала Макона. Он – один из лучших стрелков в армии.

– Немилосердное небо! Какой кошмар!

– И все же вы правы, сир. Я полностью согласен, что интересы короля превыше личных. Всем известно, что в роли генерала-интенданта вам нет равных. – Мулграв выдержал паузу. – Возможно, мне удастся убедить генерала Макона передумать.

– Это было бы мудрым решением, – согласился Лоэн.

Мулграв пригубил бренди и вздохнул:

– Но, боюсь, он останется непреклонным.

– Но вы ведь попытаетесь?

– Да, сир. Конечно, если бы генерал Макон подождал до завтра, нам бы удалось устранить причину вашего разногласия.

– Но как?

– Доставив недостающую провизию, по ошибке оставшуюся на складе. Я уверен, все дело в том, что кто-то из ваших служащих просто перепутал бумаги.

– Разумеется, – ответил Лоэн. – Вы полагаете, он забудет о вызове, если провизия будет доставлена?

– Не сомневаюсь, что в этом случае мне удалось бы переубедить его, сир. Однако уже далеко за полночь и вызов уже сделан.

– У складских ворот дежурят стражники, и там всегда есть рабочие. Я напишу приказ, они все сделают.

– Великолепная идея, сир, – сказал Мулграв. – Меня бы огорчила мысль о том, что я причастен к гибели королевского генерала-интенданта.

Спустя час Гэз Макон и Мулграв вели в свой лагерь одиннадцать караванов. Всю дорогу Гэз молчал, а вернувшись в развалины, снова разжег очаг и сел у огня, уныло глядя на языки пламени.

– Что вас беспокоит, Гэз? – спросил Мулграв. – Мы же получили нашу провизию.

– Та девчонка выставила меня на посмешище, Мулграв. Мне это не понравилось.

– Иногда такое случается с каждым, сир.

– Да, я знаю, – вдруг улыбнулся генерал. – Хорошо, что не пришлось убивать Лоэна. Какой бы он ни был, лучшего генерала-интенданта не найти. Без него королю давно пришлось бы сдаться. Хорошо, что ему не хватило духу на дуэль.

– Вы все правильно рассчитали, мой друг, – ответил фехтовальщик. – Он с готовностью пошел на попятную. И все же… это было жестоко. Вы нажили себе нового врага.

– Говорят, что о человеке следует судить по врагам, – ответил генерал.

– И по друзьям, – возразил Мулграв.

Гэз подложил в очаг длинное полено.

– Вы мой единственный друг, Мулграв, – сказал он. – Не знаю, что делал бы без вас. Эти два месяца я себе места не находил. Теперь, когда вы снова со мной, словно камень с плеч свалился.

У Мулграва заныло сердце.

– Поспите, сир, – сказал он. – Завтра на дуэли вам понадобится ясная голова.

4

Чара Ринг наблюдала за мужем, который шел к коровнику с двухлетним Жэмом на плече. Рядом, крепко вцепившись в руку Кэлина, шел шестилетний Фиргол. Чара улыбалась, прислонясь к дверному косяку.

Изнутри раздался брюзгливый голос Мэв:

– Оттепель – не оттепель, но чтобы статуей замирать в дверном проеме, еще холодно!

Чара захлопнула дверь. Мэв Ринг, укрывшая плечи зеленой шалью, сгорбилась за дубовым столом и, подслеповато вглядываясь в страницы, заполняла конторскую книгу. Ее некогда рыжие волосы мешались с седыми, а вокруг глаз появились глубокие морщины. Она до сих пор невероятно красива, подумала Чара. Улыбалась бы почаще – с лица ушла бы излишняя суровость.

– Мальчик обожает Кэлина, – сказала Чара, направляясь на кухню.

– Он хороший парнишка. Я всегда любила Финбара.

«Почему ты говоришь с любовью только о мертвых?» – подумала Чара.

Она взяла ухватку, обернула ей ручку черного чайника, налила кипяток в железную кружку и насыпала в него три щепотки трав, собранных еще летом. В основном сбор состоял из мяты с ромашкой и толики жгучей крапивы. Крапива помогала от ревматизма, от которого у Мэв болели пальцы, когда она подолгу засиживалась над записями. Чара подождала, пока напиток заварится, вынесла кружку в общую комнату, поставила на деревянную подставку и вернулась на кухню за чашками и баночкой меда. Мэв любила сладкое.

Мэв оторвалась от подсчетов и потерла усталые глаза.

– Зима нынче слишком долгая, – сказала она. – Я с ума сойду, если скоро не увижу солнце и голубое небо.

Чара села и разлила напиток. Мэв добавила в свою чашку меда и с удовольствием сделала первый глоток.

– Чтобы никто по ночам не будил, я уже и не мечтаю, – добавила она.

– Фирголу все еще снятся кошмары, – ответила Чара. – Нечему удивляться. Подумать только, что ему довелось пережить!

– Да, но ему снится не медведь, – возразила Мэв и повела плечами, – он продолжает болтать о людях с кровавыми глазами и чешуйчатым лицом. Знаешь, из-за него они даже мне сниться стали.

Чара встала, подошла к очагу, подбросила в огонь три полена и обернулась к Мэв.

– Мне тоже, – призналась наконец она. – Жаль, что Живущей нет рядом. Она бы знала, что делать.

– Меньше слушай Сенлика, – ухмыльнулась Мэв. – Старик еще безумнее мальчишки. Демоны, говорит. Какие еще демоны? Простые кошмары, сами пройдут.

Чара не ответила. Она знала Сенлика Плотника всю свою жизнь. Всем известно, что он одарен волшебным даром. Мэв слишком долго прожила в варлийском Эльдакре и потеряла связь с древней магией. Сенлик сказал, что мальчика преследуют злые духи. Чара верила ему. Подойдя к окну, она посмотрела на тающий снег. Скоро с большинства перевалов сойдет снег, и тогда она отведет Фиргола к Живущей, женщине, которую Кэлин звал Ведуньей.

– Ты все еще собираешься ехать на юг? – спросила Чара.

– Да. У меня там много дел. Да и Мойдарт хочет меня видеть.

– Он воплощение зла.

– Да, и я не нуждаюсь в твоих напоминаниях.

– Тогда зачем тебе с ним связываться?

Мэв Ринг вздохнула и опустошила свою чашку.

– Он Повелитель Севера, девочка. Без его позволения мне не вести дел. Он правит этой землей. Я не могу ничего изменить, поэтому мне приходится смиряться.

– И ты собираешься отвести к нему Кэлина?

– Разумеется. Сердцу Ворона необходимо посмотреть ему в глаза. Однажды, я уверена, Кэлин возглавит ригантов. Твой брат – хороший парень, но плохой лидер. Когда пройдет время Колла Джаса, на его место будут искать сильного лидера, и им станет Кэлин.

– Или Райстер.

– Райстер хороший воин, – покачала головой Мэв. – Похож на моего Жэма. Но он не лидер, просто сильный, храбрый воин с добрым сердцем. И, что самое важное, он приемыш, безымянный. Никто не знает его родителей. Человек без имени не станет во главе народа.

Да, об этом Чара знала с самого детства. Живущая нашла ребенка в горах, у границы земель, и принесла его к ригантам, где он вырос. Непонятно, почему Живущая, обладательница волшебных сил, не воспользовалась ими, чтобы отыскать родителей ребенка? Однажды Чара спросила об этом у Райстера – тот только улыбнулся и пожал плечами.

– Я не спрашивал, – ответил он.

– Неужели ты не хочешь знать своих родителей?

– Зачем? Я им не нужен. Меня бросили умирать в горах, зимой. Не хочу смотреть в глаза женщине, которая смогла совершить такое.

Это был единственный раз, когда она слышала горечь в голосе друга. Тогда, молоденькой девчонкой, она считала, что влюблена в Райстера. Но с годами стало ясно, что он для нее как брат – надежный, сильный и любящий. Между ними не было страсти. Не одна девушка надеялась обойти с Райстером вокруг дерева, но он вежливо отвергал их притязания и с шестнадцати лет поселился один, в маленьком домике на отшибе. Сейчас ему давно минуло двадцать, и он остался убежденным холостяком. Чара огорчалась этому, потому что видела, как Райстер ладит с детьми, и считала, что из него выйдет отличный отец. Малыш Жэм обожал Райстера.

– Ты замечталась, – заметила Мэв, наливая себе вторую чашку отвара.

– Я думала о том, что ты сказала о Райстере.

– Пойми меня правильно, я не хотела его обидеть. Он достоин всякого уважения.

– Я знаю, Мэв.

– Кэлину необходимо увидеть Мойдарта. Врага надо знать в лицо. Когда-нибудь, если на то будет воля Истока, Кэлин низвергнет и Мойдарта, и то, что он олицетворяет. Тогда Лановар, мой Жэм и многие другие будут отмщены.

– Мойдарт не убивал Жэма, Мэв.

– Это сделали его солдаты. А моего брата Лановара убил он. Пристрелил, и не вспомнив о данном слове. После по его приказам погибли сотни людей.

Открылась дверь, вошел Кэлин и, опустив Жэма на пол, подошел к очагу. Фиргол побежал за ним, а Жэм, вытянув руки, кинулся к маме. Чара обняла насквозь промокшего малыша, подняла на руки и отнесла наверх переодеть в сухое.

– Кохланды снова шастают у Черной Горы.

– Кто-то недоглядит за скотом, – сказала Мэв.

– Не мы.

– Конечно, не мы, они еще в своем уме. Хотя я до сих пор считаю, что Дрейга тогда стоило вздернуть. Все их семейство надолго бы успокоилось.

Кэлин сел на стул. Фиргол так и стоял рядом. Ригант задумчиво положил руку на плечо ребенку.

– Дрейг – воин, Мэв, и не так плох, как ты считаешь. С ним проще разобраться один на один.

– После той разборки ты выглядел, как будто тебя лошадь в лицо лягнула.

– Тебя лягнула лошадь? – озабоченно спросил Фиргол.

– Нет, – ответил Кэлин. – У Дрейга хороший удар, но в отличие от меня его никто не учил драться на кулаках.

– В общем, – сказала Мэв, – дядя Кэлин застукал его с одним из моих быков, избил до полусмерти, а потом отпустил. Теперь Кохланды сюда носа не кажут.

– Они тебя ненавидят, дядя Кэлин?

– Нет, вряд ли. Когда-нибудь сам у них спросишь. А теперь иди к себе и переоденься в сухое.

– Можно мне еще тут посидеть?

– Мне надо поговорить с Мэв. Иди, иди. Когда ты вернешься, я никуда не денусь.

Мальчик промедлил, но все-таки побежал наверх.

– Он тенью за тобой ходит, Кэлин. Как раньше ты за Жэмом.

– Помню. Знаешь, Мэв, я ведь совсем не нужен тебе в этой поездке на юг, да мне и не хочется снова оказаться в Эльдакре.

– Думаешь, мне хочется? – огрызнулась она. – Думаешь, я мечтаю полюбоваться на тот клятый собор? Это не увеселительная прогулка, Кэлин, и ты нужен, поверь мне. Я редко прошу тебя о чем-то. Пожалуйста, сделай это для меня.

– Неужели это настолько важно?

– Я хочу, чтобы ты был рядом, когда я приду на могилу Жэма, – ответила она, отводя полные слез глаза.

– Хорошо, Мэв, – вздохнул Кэлин и взял ее за руку. – Я не оставлю тебя.

Наверху, из двери детской за этим наблюдала Чара. Мэв, позволившая себе такой наглый обман, привела ее в ярость. Кэлин был нужен ей не для поездки на кладбище, а чтобы предстать перед Мойдартом.

Через щели в обгоревшей крыше в комнаты заметало снег. Гэз Макон растянулся на полу у очага, положив под голову сложенный плащ. Несмотря на усталость, он чувствовал, что вряд ли сможет заснуть. Голову переполняли, казалось бы, бессвязные воспоминания. Внезапно вспомнился замок Эльдакр и отец, Мойдарт. Эти мысли не приносили покоя. Детство было наполнено неотступной печалью и попытками завоевать отцовскую любовь. Ничего так и не удалось. Даже теперь, возмужав и став воином, Гэз Макон не понимал причины отцовской холодности.

Холодности?

Нет, тут крылось что-то большее. Всю жизнь отец находил способы причинить ему боль. Гэз не знал, возможно, причиной этой озлобленности послужила гибель матери вскоре после его рождения. Но какая здесь связь? Гэз не был виноват. Мать погибла от руки наемного убийцы, ранившего также и Мойдарта.

«Этой загадки тебе не разрешить», – сказал он себе.

Мысли совершили очередной скачок, и перед мысленным взором предстало лицо лорда Ферсона на офицерском совете, сразу после битвы. Король не почтил их своим присутствием. Он предпочитал избегать больших сборищ, теснота и неудобство походных шатров вызывали у него отвращение. Поэтому королевская семья удалилась в поместье лорда Винтерборна.

На совете собралось четыре генерала и восемнадцать старших офицеров. Сначала обсуждался исход битвы. Многие из присутствовавших офицеров сошлись в том, что все завершилось блестящей победой королевских войск. Гэз счел это нелепым. Королевские силы вдвое превосходили войска Людена Макса по численности. Ожидалось, что договорщики отступят, но они пошли в наступление, смели две пехотные дивизии и продвинулись бы дальше, если бы не безмерное мужество пожилого лорда Бакмана, командующего Королевской Стражей. Не обращая внимания на общее отступление, он построил солдат в каре и начал посылать в наступающих залп за залпом. Все же одного его героизма было недостаточно. Гэз вывел из холмов сотню всадников, ударив врага по правому флангу. Атака захлебнулась. Преследуя разбитых договорщиков, Гэз заметил неподалеку лорда Ферсона и его четыре сотни уланов, послал вестового с предложением присоединиться к атаке, но уланы не двинулись с места.

Несколько офицеров рассыпались в похвалах генералам, явно пытаясь выслужиться. Гэза от них, мягко говоря, тошнило.

– К сожалению, господа, – сказал он, – сам факт, что мы сейчас обсуждаем этот вопрос, доказывает, что полная победа не была достигнута. Впрочем, я согласен с тем, что мы могли бы ее достигнуть. Враг отступал в панике. Еще один удар, и мы разгромили бы их.

– Это вы так думаете, – резко ответил коротышка лорд Ферсон, украсивший собрание великолепным камзолом из отменного пурпурного атласа с золотым шитьем.

На нем не было ни пятнышка, ни пылинки. Светлые рыжеватые волосы на макушке редели, над губой красовались огромные напомаженные усы. Эта новая столичная мода казалась Гэзу верхом нелепости.

Гэз посмотрел на румяное лицо лорда и увидел в его маленьких, близко посаженных глазках неприкрытую враждебность.

– Не могу согласиться с вами. Причина того, что ваши уланы не двинулись с места, вызывает во мне глубокий интерес. Или моя просьба о помощи не дошла до вас?

Лицо Ферсона побагровело.

– Я плевать хотел на оскорбления жаждущего славы попугая! – рявкнул он.

– Если бы этот «попугай» последовал вашему примеру, генерал, нам не пришлось бы обсуждать здесь сию сомнительную победу. Нас бы разгромили.

Прежде чем Ферсон вновь обрел дар речи, генерал Бакман воздел руки:

– Господа, господа! Не будем опускаться до ссоры. – Семидесятилетний Оэн Бакман, старый солдат, прославился своей отвагой и верностью королю. К его словам относились с уважением. – Наш юный друг совершенно прав. Было бы неразумно рассматривать исход битвы как полную победу. До самого исхода силы Людена Макса почти не несли потерь и в конце концов отступили в правильном порядке. Сейчас они, видимо, уже объединились с пехотой Дэлли. Таким образом, можно сказать, что мы упустили хорошую возможность усилить свои позиции.

Никто не возразил. Ферсон сел, не сводя злобного взгляда с Гэза Макона. Со своего места поднялась жутковатая фигура Ледяного Кая, лорда Винтерборна. В свете свечей его необычно бледная кожа казалась полупрозрачной оболочкой, туго натянутой на череп. Под глубоко посаженными глазами зияли темные тени, все лицо не выказывало ни малейшего намека на его настроение. С его плеч спадал малиновый плащ рыцарей Искупления, сбоку на перевязи висел короткий церемониальный меч. Присутствовавшие умолкли. Если не считать генерала Бакмана, Винтерборн был самым старшим по званию.

– По нынешним подсчетам, враг потерял более тысячи человек, – сказал он бесстрастным голосом. – Их атака отбита. Следовательно, им не удалось достичь цели. Разведчики докладывают, что они отступили в холмы. Полагаю, что серьезных сражений до весны не предвидится. У нас есть несколько месяцев на перегруппировку, новый рекрутский набор и уничтожение предателей.

Оставшийся час ушел на обсуждение менее спорных вопросов: где разместить войска на зиму, как обеспечить снабжение и в каких городах набирать рекрутов.

После совета лорд Бакман отвел Гэза в сторону.

– Должен поблагодарить вас, юноша. Ваш маневр стал примером мужества для всех нас. А главное, ваша помощь подоспела как нельзя вовремя.

– Благодарю вас, сир.

Старый генерал взял Гэза под руку и отвел подальше от собравшихся.

– Вы правы насчет Ферсона. Его малодушие позорно. Но не следует привлекать к нему внимание. Ферсон мстителен, как и все трусы.

– Его следует разжаловать, сир.

– Мы служим королю, мой мальчик, а королю он нравится.

Сейчас, лежа у огня, Гэзу никак не удавалось успокоиться. Он устал, но не смог расслабиться. Снег больше не сыпал. Гэз сел. Сквозь щели в обгоревшей крыше сияли яркие звезды.

Вдруг до него донесся неожиданный запах – аромат цветущей сосны. За ним последовал теплый ветерок. Исчезла опаленная стена напротив, исчезли висевшие на ней обугленные картины и сваленные под ней в кучу обломки мебели. Кругом росли стройные сосны, невдалеке зеленели пологие холмы. На плоском камне сидела миниатюрная седовласая женщина. Гэз улыбнулся. Он не видел ее с тех пор, как много лет назад получил от нее имя души – Оседлавший Бурю.

Он встал и подошел к ней:

– Рад снова видеть тебя, Ведунья.

Женщина подняла голову и улыбнулась. Ее нестареющее лицо казалось усталым.

– Я пришла ненадолго, Оседлавший Бурю, – произнесла она.

– Как ты это сделала? – спросил он, указав рукой на сосны. – Удивительное колдовство.

– Нет, – ответила она, – ничего удивительного. Я просто вторглась в твой сон. Смотри, вон ты спишь у очага.

Гэз оглянулся. Его тело лежало на спине, голова покоится на сложенном плаще; глаза спящего очерчены темными кругами. С удивлением Гэз заметил, каким худым и изможденным он выглядит со стороны.

– Я похож на привидение, – сказал он.

– Да. Сон восстановит твои силы. Я позабочусь об этом.

Через кроны деревьев пробился теплый солнечный луч. Гэз сел рядом с Ведуньей и увидел, как проход в обгоревшие развалины исчезает, прячась за вырастающими деревьями и кустарником. Пели птицы, мелкий ручеек с журчанием пробивался сквозь камни. Гэз почувствовал, как с его души исчез тяжкий груз.

– Зачем ты пришла? – спросил он женщину. – Я должен что-то сделать для тебя?

– Да, Гэз Макон, ты должен остаться в живых.

– Я постараюсь, – улыбнулся он.

– Ты уже разобрался в том, что не дает тебе покоя? – спросила она.

– В чем?

– В том, почему трус вызвал тебя на дуэль.

Гэз пожал плечами:

– Трус привык избегать риска. Если такой, как Ферсон, идет на риск, можно предположить две причины. Либо он не трус, либо настоящей опасности нет.

– Правильно. И как может случиться, что дуэль на пистолетах не представляет опасности?

– Если не зарядить оружие.

– Один из них будет заряжен. Но, боюсь, не твой.

– Я знаю, – кивнул Гэз. – Один трус не додумался бы до такого вероломства. Эта затея – плод острого ума.

– Что ты собираешься делать?

– Победить.

– Дело не только в чванливом Ферсоне, – сказала Ведунья. – У всего зла, творящегося в последние годы, единый источник. Он слишком силен, и я не могу найти его. Я пыталась обратиться к будущему, но вижу лишь отдельные фрагменты. Ты с давно утраченным мечом. Человек с глазами тех же цветов, как у тебя. Чем больше я ищу, тем меньше нахожу. Мне не хватает ни сил, ни мудрости, чтобы отыскать путь к истине.

Голос Ведуньи дрогнул от отчаяния. Гэз взял ее за руку.

– Как помочь тебе? – спросил он.

– Я не знаю. Меня хотят убить, и я не понимаю почему. Великое зло вырвалось из заточения, а я не знаю, к чему оно стремится. Смерть ждет меня повсюду. С каждым днем она подходит все ближе. Я знаю одно, Оседлавший Бурю. Ты должен выжить. Это необходимо.

Гэза коснулся холодный ветер, что-то мелькнуло в кронах деревьев. Ведунья резко вскочила и вскрикнула:

– Они уже здесь!

Гэз встал рядом с ней. Солнце исчезло. Из мрака выступили две фигуры с черными клинками в руках. Их серые лица были покрыты чешуей, глаза утопали в красном цвете, лбы над бровями оковывали железные обручи. Ведунья воздела руки к небу. Вспыхнула молния и взорвалась раскатом грома. Гэза сбило с ног и закрутило сквозь клокочущую тьму. Раздался леденящий душу вопль и…

И он проснулся, чувствуя, как сердце вырывается из груди. Вскочив, Гэз кинулся через комнату, туда, где лежала конская сбруя. Дрожащими руками вытащил два пистолета из седельных сумок, взвел курки и замер в ожидании.

В дверном проеме показалась смутная фигура. Гэз прицелился.

– Я буду очень обязан, если вы меня не пристрелите, сир, – сказал Мулграв.

У Гэза подкосились ноги, и он сел, опершись спиной о стену.

– Что случилось, сир? – спросил Мулграв, подходя поближе.

Он взял генерала за руку, подвел к огню и усадил на циновку.

– Все в порядке, спасибо, – ответил Гэз, кладя пистолеты на пол. – У меня… был кошмар. – Он поежился и провел рукой по лицу. Ладонь стала мокрой от холодного пота. – Почему вы здесь, Мулграв? До рассвета еще далеко.

– У меня печальное известие, сир. Гонец прискакал – лорд Бакман умер во сне.

Гэз вздохнул. Он плохо знал старого генерала и все же ощутил глубокую потерю.

– Бакман был слишком стар для походов, – сказал генерал. – Но без него нам пришлось бы отступить. Проклятие, мне нравился этот старик!

– Лорд был безупречно храбр, сир. Его будет непросто заменить. – Мулграв положил руку Гэзу на плечо. – Вы очень бледны, сир, и все еще в холодном поту. Полагаю, мне следует позвать врача.

– В этом нет необходимости. Сон был слишком похож на правду. Сейчас я приду в себя.

– Возможно, вам надо выговориться, сир?

– Нет, – покачал головой Гэз. Он встал и накинул пальто. – Идемте, посмотрим, нельзя ли где раздобыть завтрак.

Лорд Винтерборн, Ледяной Кай, был истинным воином. Предводитель Искупителей, рыцарь Жертвы жил только ради войны. Полная победа стала бы его проклятием. Победить – значит закончить войну, лишиться славы и влачить существование жалкой посредственности. Только война дарит полноту жизни, заставляет людей открывать лучшее, что в них есть.

В юности он не до конца понимал всю истинность этих слов. Однако в глубине души Кай никогда в этом не сомневался. Всю жизнь он жаждал битвы. Еще в юности он выиграл три дуэли: две на шпагах, одну на пистолетах. Вместе с рыцарями Жертвы он снес с лица земли Альтерин, прошел через битву при Скейне. Уже в Шелсане, где от меча и огня погибли три тысячи приверженцев нового культа древопоклонников, он был вторым по старшинству офицером.

Именно там Исток даровал Каю державу Краноса.

С тех пор он всегда держал державу при себе, причащая к ней рыцарей, дававших клятву биться во славу Истока. Кай надеялся, что его младший брат, Гайан, окажется в их числе, но он погиб в Эльдакре от руки какого-то кельтона. Винтерборна до сих пор печалило случившееся.

Вскоре он отобрал несколько лучших рыцарей – так появились Искупители – и научился питать череп магией, передавая часть ее служителям. Эта магия за ночь исцеляла смертельные раны, увеличивала силу, убыстряла реакцию. Более того, Ледяной Кай предполагал, что держава также замедляет процесс старения. В свои сорок девять он оставался таким же умелым воином и наездником, каким был в двадцать. Более того, благодаря державе Искупители получили возможность покидать тело и совершать бестелесные путешествия.

Ледяной Кай почти не расставался с державой и получал от нее наибольшие выгоды. Во сне его нередко посещали яркие незабываемые видения о великом городе с мраморными дворцами. Случалось, что сам дух Краноса обращался к нему, наполняя разум обещаниями прекрасного будущего, времени изобилия и бессмертия.

Лишь одна тучка омрачала безоблачный горизонт.

Гэз Макон.

Не он ли тот человек с золотым глазом, которого напророчил старик священник?

_Я уйду с радостью, Ледяной Кай. Тебе будет много хуже, когда ты повстречаешь человека с золотым глазом._

Кай сидел в своем шатре и смотрел на ореховый футляр с инкрустированными серебром пистолетами внутри. Завтра Гэз Макон перестанет представлять угрозу. Джерад Ферсон – трус, но неплохой стрелок и с двадцати шагов в грудь соперника не промажет. Этим все и кончится.

К шатру подошли двое в красных плащах. Ледяной Кай пригласил их внутрь. Они сняли железные шлемы и низко поклонились.

– Убили? – спросил Кай.

– Нет, милорд. Мы не справились. – Лица вошедших были очень бледны. Они выглядели смертельно уставшими, обычное дело после чрезмерного употребления запретных трав. Их взгляды то и дело устремлялись к железной шкатулке с державой.

– Рассказывайте.

Первый заговорил:

– Как вы и сказали, милорд, транс был очень глубок. Нам удалось почуять ее силу и войти в ее сон. Но ведьма заметила нас и, прежде чем мы успели атаковать, вызвала молнию и исчезла. Она была не одна. С ней был дух мужчины.

– Какого мужчины?

Искупитель покосился на своего товарища. Тот сказал:

– Мне показалось, что это был Макон, милорд. Но я не уверен.

Ледяной Кай встал, открыл черную шкатулку и развернул черный бархат.

– Подойдите. – Искупители нервно шагнули вперед. – Принесите дар, – повелел он.

Они вытащили ритуальные кинжалы, сделали по надрезу на ладонях и протянули руки к державе. Кровь закапала на череп, и он засветился. Дождавшись кивка Ледяного Кая, оба прикоснулись к гладкой кости и оцепенели. Один из рыцарей застонал от наслаждения.

– Довольно! – сказал Кай.

Искупители отступили. На их щеках заиграл румянец, порезы на ладонях заросли.

– Гэз Макон должен погибнуть, – начал Кай, – такова воля Истока. Вы будете заряжать пистолеты. Тот, что выберет он, должен остаться незаряженным. Вы притворитесь, что положили пулю в пистолет, но спрячете ее в своей руке.

– Да, милорд. Мы все поняли.

– Этот человек предался нашему врагу. Он продал свою душу злу.

– Да, милорд.

Ледяной Кай положил руки на плечи рыцарей и притянул их ближе.

– Если по какой-то дикой случайности Гэз Макон выживет после дуэли, вы должны проследить, чтобы он не дожил до следующего полнолуния.

– Вы желаете, чтобы мы вызвали его?

– Нет. Просто убейте и постарайтесь сделать это потише. Удушите подушкой в постели, подсыпьте яд в пищу или заколите в темном переулке. Способ не имеет значения. В качестве доказательства принесите мне его золотой глаз.

Ночью небо расчистилось и к полудню стало ярко-голубым, без единого облачка. Стало заметно холоднее, и грязная тропинка, которая вела к назначенному месту дуэли, покрылась ледяной коркой. Всего лишь несколько месяцев назад этот уединенный сад при часовне принадлежал лорду Данстану. Данстан с женой и дочерьми гуляли здесь после богослужений, проводившихся по церковным праздникам. Наверное, по пути к усадьбе, где их ждал обед, они восторгались красотой роз, посаженных меж тропок. Теперь Данстан был мертв, застрелен, как и многие его соратники-договорщики на Блэдлийской пустоши. Его поместье превратилось в развалины, а часовня, последнее убежище оборонявшихся бунтовщиков, была разрушена пушечными выстрелами. Шпиль упал с крыши и лежал теперь в северной части сада.

Гэз Макон, одетый в угольно-серый камзол, серые бриджи и верховые ботинки с крагами, шел рядом с Мулгравом-фехтовальщиком, облаченным в зеленую форму со стоячим воротником и короткий офицерский плащ. Слушая их любезную беседу, можно было подумать, что они вышли прогуляться перед завтраком. В центр сада выставили длинный стол, у которого встали два Искупителя в багровых плащах. Рядом с коротышкой Ферсоном маячила мрачная фигура Винтерборна. Под расшитым пальто Ферсона виднелась великолепно пошитая сорочка дорогого шелка. За невысокой оградой сада собрались сотни людей Ферсона. Справа от них собралось немало солдат из Эльдакра.

– Прелестный денек для глупостей, – сказал Гэз Макон, подойдя к Винтерборну.

Ледяной Кай улыбнулся:

– Вопросы чести не бывают глупы, юноша. Если бы вы понимали это, дуэли могло бы и не быть.

– Я запомню ваши слова на всю жизнь, милорд, – ответил Гэз и поклонился.

К ним подошел кутавшийся в толстое пальто и шарф толстый лорд Кумберлейн и небрежно поклонился дуэлянтам.

– Король назначил меня распорядителем дуэли, – сообщил он. – Согласно своему долгу, я прошу вас уладить конфликт полюбовно. – Его густые усы начали покрываться инеем, лицо давно посерело от холода. Он обернулся к лорду Ферсону. – Не видите ли вы пути разрешить ваши разногласия без кровопролития?

– Нет, – ответил Ферсон, бросив злобный взгляд на Макона.

– Возможно, вас удовлетворит извинение? – настаивал Кумберлейн.

– Честь требует решить все в поединке, – отрезал Ферсон.

Мулграв почувствовал поднимающуюся ярость. Самоуверенность Ферсона лишний раз доказывала, что дело нечисто. Фехтовальщик перевел взгляд на Гэза. Генерал выглядел абсолютно спокойным, но Мулграв знал его слишком хорошо, чтобы не заметить внутреннего напряжения.

– Хорошо, – печально заключил Кумберлейн. – Да свершится задуманное. Вы выберете оружие и встанете туда, куда я вам скажу. Затем, по моим командам, вы сделаете десять шагов вперед, обернетесь и замрете на месте. Я скомандую, когда можно будет стрелять. Если один из вас выстрелит до моей команды, то он будет признан трусом и обвинен в убийстве. Все ли вам ясно?

Дуэлянты кивнули.

– Каждый выстрелит по одному разу. Если вы оба промахнетесь, оставайтесь на местах, пока вам не перезарядят пистолеты.

Ферсон подошел к инкрустированным серебром пистолетам, лежавшим на столе. Гэз Макон последовал за ним. Ферсон дождался, пока Гэз осмотрит оба пистолета – великолепные творения рук Эмберли, с резными оленями на длинных стволах и леопардом – гербом семьи Винтерборна – на рукоятях.

– Вас устраивает оружие? – спросил Ледяной Кай.

– Да, сир, оно великолепно, – весело ответил Ферсон.

– В таком случае выбирайте, генерал Макон.

Гэз Макон сделал свой выбор. Ферсон взял второй пистолет. Они протянули оружие Искупителям, стоявшим у стола. Рыцари вставили запалы, преломили пистолеты, чтобы вставить заряд, и потянулись к пулям.

– Минутку, господа, – сказал Гэз Макон. – Я сам выберу себе пулю.

– Они не отличаются друг от друга, – ответил Ледяной Кай.

– Конечно, они выглядят одинаково, – спокойно возразил Гэз Макон, – но я привык доверять своему внутреннему голосу. – Гэз сунул руку в патронташ, ощупал несколько пуль и достал одну. – Эта подойдет, – сказал он, забрал у ошарашенного Искупителя пистолет и зарядил его. – Я готов, – заявил он, глядя в глаза Ферсону.

Мулграв сдержал улыбку. От самоуверенности Ферсона не осталось и следа. Его лицо посерело, он часто захлопал глазами. Казалось, его нелепые напомаженные усы вот-вот обвиснут. Ферсон облизнул губы и покосился на Ледяного Кая.

– Это не по правилам! – воскликнул он.

– Почему же, сир? – спросил лорд Кумберлейн.

– Он… подвергает сомнению… беспристрастность… непредвзятость…

Ферсон сбился и умолк. На его лбу проступили капельки пота.

– Итак, господа, – сказал лорд Кумберлейн, – прошу вас, спина к спине.

Гэз Макон снял пальто, передал его Мулграву и вышел в центр сада. Ферсон поплелся за ним, беспрестанно оглядываясь на Ледяного Кая. Наконец он добрался до места.

– Будьте добры, снимите пальто, – велел ему Кумберлейн.

Ледяной Кай подошел и помог Ферсону разоблачиться.

– Сделайте по десять шагов и ждите моих указаний.

Мулграв отошел от линии огня. Дуэлянты медленно отсчитывали шаги. Внезапно фехтовальщика передернуло от страха. Теперь оба пистолета заряжены. Каким бы трусом ни был Ферсон, он еще может победить. Достаточно одного хорошего выстрела, чтобы Гэз Макон лишился жизни.

На десятом шагу лорд Кумберлейн скомандовал:

– Стоп.

Ферсон обернулся и выстрелил. Гэз Макон пошатнулся, но удержался на ногах. С его левого виска потекла струйка крови. Нависла тягостная тишина. Лорд Кумберлейн замер, не сводя взгляда с раненого Гэза.

– Спусковой крючок подвел! – закричал Ферсон. – Он соскочил слишком рано.

– Вам не было приказано повернуться, – холодно отрезал Кумберлейн и направился к раненому Гэзу Макону. Юный генерал лишь отмахнулся.

– Со мной все порядке, – сказал он. – У меня поцарапано ухо.

– Рад это слышать, – ответил Кумберлейн. – Вы можете стрелять. Если мерзавец выживет, я лично прослежу, чтобы его повесили.

Гэз Макон прицелился. Жалкий Ферсон стоял, моргая на солнце. Пистолет выпал из его дрожащих пальцев. По его щекам покатились крупные слезы. Некоторые из солдат Ферсона, наблюдавших за поединком, в отвращении отвернулись. Остальные наблюдали, в ожидании неизбежного. Ферсон упал на колени, обхватив руками голову.

Рубашка Гэза Макона слева пропиталась кровью. Он опустил пистолет и выстрелил в землю. При звуке выстрела лорд Ферсон вскрикнул и бросился лицом вниз.

Мулграв подбежал к Гэзу. Из его уха все еще сочилась кровь.

– Я горжусь вами, сир, – сказал он. – В убийстве жалкого труса нет чести.

– Поговорим позже, – вздохнул Макон, положил пистолет на стол и подошел к лорду Кумберлейну.

– Никогда такого не видел, – пробормотал тот. – Это позор для всей армии.

– Я, как пострадавшая сторона, прошу, чтобы против лорда Ферсона не возбуждали процесса. Меня удовлетворит, если он подаст в отставку и удалится в свое имение.

– Мерзавец должен быть повешен. Его жизнь – оскорбление всему варлийскому народу. Но я приму во внимание ваше ходатайство. – Кумберлейн протянул руку. – Надеюсь, вы не пожалеете о своей доброте, генерал Макон.

Гэз пожал протянутую руку.

– Надеюсь, что не проживу так долго, чтобы пожалеть о доброте. Хотя я не уверен, что добр к нему. Каждый день в жизни труса таит в себе множество смертей. – Гэз обернулся и увидел у себя за спиной Ледяного Кая. – Благодарю за пистолет, сир, – сказал он и поклонился.

Кай молча поклонился в ответ.

На этом юный генерал в обществе Мулграва покинул место дуэли.

5

Ради денег Дрейг Кохланд мог решиться почти на все. Он с легкостью воровал и грабил, не считая зазорным убивать попадавшихся на пути людей. Дрейг был не из тех, кого можно одурачить глупыми правилами и законами. Он понимал, что весь мир так или иначе крутится вокруг воровства и грабежа. Любое общество было создано по той же системе. Дрейг всегда удивлялся: почему другие этого не понимают? Бедный фермер, едва сводящий концы с концами, когда засухи чередуются с немилосердными морозами, все равно должен отдавать сборщикам Мойдарта десятую долю урожая. Разве это не грабеж? Гоните десятую долю всего, что у вас есть, иначе я вас посажу в темницу или повешу. Когда в тавернах наступало время шумных перепалок, Дрейг нередко поднимал эту тему. Выпивохи, краснея от возмущения, вещали о том, что налоги уходят на постройку дорог, содержание школ и так далее. Дрейг только смеялся в ответ:

– Школы, да? У Мойдарта все рубашки шелковые, а у вас по одной, и те домотканые. Вот куда идут ваши денежки.

Дедуля всегда говорил: «Украдешь батон хлеба – тебя повесят, землю – коронуют».

Понятие Дрейга о добре и зле было простым и несложным в использовании. То, что хорошо для Кохландов, – добро, все остальное – зло.

Так он думал, пока в их небольшое горное поселение не явился варлийский всадник.

Он прибыл издалека и пообещал расплатиться золотом, если Кохланды выполнят указанное его господином. Имя заказчика пришелец не назвал, хотя Дрейг предположил, что это Мойдарт. В знак своей честности варлиец предложил аванс в серебряных чайлинах.

Дрейгу пришелец не понравился. Впрочем, в этом не было ничего необычного. Ему вообще мало кто нравился. Разве что брат, Эйан, которого, сказать по правде, он не так уж и обожал. Однако Дрейга привело в смятение нечто совершенно другое.

Даже теперь, спустя два часа после того, как варлиец ускакал прочь, Дрейг никак не мог уяснить причину собственного беспокойства. Варлийцу можно было не стараться, чтобы заслужить нелюбовь Кохланда, – для этого ему вполне хватало оставаться варлийцем. Но дело было и не в этом.

Сгорбившись, Дрейг тихо сидел у очага. Вскоре пришел Эйан и уселся напротив на корточки. Эйан был моложе, но они казались близнецами: оба зеленоглазые, широкоплечие и неуклюжие, с простоватыми лицами и клочковатыми рыжими бородами.

– Что он хотел? – спросил Эйан.

– Чтобы мы кое-кого убили.

– Сколько обещал?

– Много.

– Отлично. Кого убиваем?

– Женщину и ребенка.

Эйан прищурился:

– Шутишь, братец?

– Нет.

– Я не убиваю детей, – сказал Эйан и после небольшой паузы добавил: – И женщин тоже.

– Да? А почему? – поинтересовался Дрейг.

– Что значит почему? Нельзя их убивать, и все.

После непродолжительного молчания Дрейг кивнул:

– Да, так я ему и сказал. Он не слишком обрадовался.

– Кого он хотел убить?

– Живущую на озере и мальчишку, которого Кэлин Ринг приволок из холмов.

– Того, чьих родителей загрыз Рваный Нос?

– Того самого.

– Что за белиберда! – воскликнул Эйан. – Кому от этого убийства будет польза?

– Нам, например, – подсказал Дрейг.

– Знаешь, я не об этом.

– Да, но не знаю, что еще тебе ответить.

Эйан взял длинную палку и поворошил гаснущие угли.

– Теперь он пойдет к Тостигу и ребятам из Нижней Долины. Они все сделают.

– Еще бы, за десять-то фунтов.

Эйан тихо выругался:

– Я в жизни не видел столько денег.

– Жалеешь, что я отказался?

Эйан поразмыслил.

– Не-а, – ответил он.

Дрейг встал, подошел к порогу и, пригнув голову, чтобы не удариться о нависшую притолоку, вышел на улицу. Там было мало людей. Двое тощих детишек швырялись друг в друга снежками, еще четверо волокли на холм видавшие виды санки. Во всем селении осталось только четверо мужчин: остальные двадцать три разделились на две группы и ушли на восток, воровать скот, чтобы потом перепродать его в Эльдакр. Дрейг задумчиво почесал бороду. Он давно сбился со счета, сколько ему лет, но чувствовал себя слишком старым, чтобы гоняться по горам за горсткой костлявых коровенок.

Странное беспокойство не покидало его. Десять фунтов – целое состояние. На них можно целых два года шиковать. Однако ему и в голову не пришло согласиться. Задул ледяной ветер. Дрейг поежился и вернулся в дом.

Эйан установил в очаг треногу, сверху поставил старую нечищеную сковороду и теперь потрескавшейся и немытой деревянной ложкой помешивал на ней овсянку.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – заявил Эйан.

Дрейг мрачно взглянул на брата.

– Да ну? Ты своих-то мыслей не держишь, куда тебе в чужих разбираться? – огрызнулся он.

– Ты хочешь предупредить Кэлина Ринга.

– Зачем мне делать такую глупость? Этот варлиец не простой человек. Мне такие враги не нужны. К тому же не хочу, чтобы Тостиг и его доблестная команда перерезали мою глотку.

– Ну, хорошо, – примирительно ответил Эйан. – О чем тогда ты думаешь?

Дрейг харкнул и сплюнул в огонь.

– О том, чтобы предупредить Кэлина Ринга, – признался он.

– Мы его не любим, – возразил Эйан.

– Тебя я тоже не люблю, но если в твой ботинок заползет змея, молчать не стану.

– Нет, станешь. Ты подождешь, пока она меня укусит, а потом будешь долго насмехаться. Как тогда, когда на меня свалилась та клятая ветка. Мог бы и крикнуть. Ты крикнул? И не подумал!

– Слушай, пятнадцать лет прошло, а ты все об одном и том же. А смешно было до колик.

– Нет ничего смешного в сломанной руке.

– Неправда, так еще смешнее. Надоели твои глупости. Мешай кашу, терпеть не могу, когда она пригорает.

Эйан улыбнулся, продемонстрировав неполный ряд желтых зубов.

– Забавное у тебя настроение, братец.

– Да, – согласился Дрейг. – Точно, забавное. Помнишь, к нам приходила Живущая, вылечила старика Драпуна? Мы думали, он останется без глаза, а она наложила какую-то припарку, и весь гной вышел.

– Да, помню. Ты тогда еще разозлился, что она не стала лечить твой чирей.

– Не чирей, а фурункул, причем огромный, с гусиное яйцо!

– Какая разница? Она сказала, что ты заслужил свой чирей. – Эйан рассмеялся. – Не думал, что ты позволишь какой-то женщине так говорить с тобой.

– А мне все равно, – соврал Дрейг. – Не понимаю ее. Она не взяла с Драпуна денег. Прошла пешком двадцать миль и даже не поела с нами.

– Может, она просто не любит горелую овсянку? – предположил Эйан.

– Наверное, – ответил Дрейг и внезапно выругался. – Знаешь, что мне покоя не дает? Этот варлиец считает, что я способен убить женщину и ребенка. Вот она, моя репутация! Неудивительно, что Живущая не стала лечить мой чирей.

– Фурункул, – радостно поправил его брат.

– Сам дурак.

Эйан рассмеялся и помешал кашу.

– Думаешь, Тостиг согласится убить их?

– Конечно, согласится. В нем ни капли ригантской крови.

– Да ее и в нас не больше наперстка, – заявил Эйан. – И досталась она нам от прадеда, значит, и эта на три четверти разбавлена спиртом.

Вдруг Дрейг рассмеялся:

– Ты прав, братец. Теперь мы Кохланды и заботимся только о себе. И пусть все остальные катятся куда подальше, так?

– Точно!

Эйан разложил кашу в две глубокие деревянные миски, и братья принялись за еду.

Наконец Дрейг отодвинул опустевшую миску, встал и резко выругался.

– Мне действительно нравится Кэлин Ринг, – сказал он.

– Ты же говорил, что тебе никто не нравится, – обиженно ответил Эйан.

Дрейг рассмеялся:

– Он воин, у него твердый характер. Когда варлийцы взяли в плен его женщину, он не задумываясь пошел туда и вытащил ее. Этим нельзя не восхищаться.

– Он тебя избил и нос сломал, – возразил Эйан. – Не стоит нам в это ввязываться, Дрейг. Сам знаешь, какой Тостиг подлец, к тому же мечом и кинжалом владеет. Кэлин Ринг сам разберется.

– Не разберется, – покачал головой Дрейг, – если его не предупредить. Схожу-ка я в Айронлатч.

– Я с тобой не пойду.

– А кто тебя зовет?

– Мы не риганты, братец. Мы никому ничего не должны.

– Я и не спорю.

– Ты не думал, вдруг заказчик – Мойдарт?

– Думал, – ответил Дрейг, которому вдруг стало неуютно при звуке этого имени.

– Если узнает, что мы пошли против него, сам знаешь, кого он к нам пошлет.

Дрейг поежился и не ответил. Да, он знал, кого пошлет Мойдарт. Ищейку Хансекера с его проклятым серпом. И лежать тогда голове Дрейга в мешке.

– Хансекера, – сказал Эйан. – А от него не спрячешься.

– Успокойся, Эйан! Однажды он тоже не справился! Того борца, Чайна Шаду он так и не поймал. Говорят, Гримо увел его у Жнеца из-под носа. Значит, Жнец не демон, и бояться его нечего.

– Я даже думать о нем боюсь, – заявил Эйан.

Дрейг поднял с пола из угла старую медвежью шубу, встряхнул и накинул на плечи.

– Мы не станем ни во что ввязываться, – пообещал он. – Я просто перекинусь с Кэлином Рингом парой слов, и все, поминай нас, как звали.

Чара Ринг задумчиво стояла у окна темной спальни и, кутая тонкие плечи в синюю с зеленью шаль, смотрела на залитый лунным светом снег и на острые зубья далекого горного хребта.

Пять лет назад ее похитили варлийские солдаты, привезли в форт при Черной Горе, где жестоко избили и изнасиловали. Сны нередко возвращали ее в то подземелье, она слышала хохот солдат и мерзкую ругань предателя Вуллиса Свайнхема. Несметное количество раз Чара убеждала себя, что худшее позади и ужасы того дня больше не имеют над ней власти. Сейчас она понимала, что была не права. Они навсегда останутся с ней, как незаживающая рана.

Чара не сомневалась ни в своей любви к Кэлину Рингу, ни в том, что чувствует в его объятиях. Обычно ей удавалось забыться, иногда это даже было приятно. Когда-то, вместе с Живущей, она посмеялась над тем, как важна для нее физическая близость с мужем. В чем-то это было правдой. Чаре было необходимо чувствовать, что она желанна для Кэлина. Однако часто, на пике удовольствия, перед ней представали уродливые, искаженные похотью лица насильников. Подсознание вновь выплескивало наружу давно пережитый кошмар, пыталось заставить закричать, оттолкнуть от себя мужа. Но Чара сдерживала себя, вспоминая, как Кэлин пришел, чтобы освободить ее.

Они с Райстером безрассудно ворвались в форт, убили солдат в сторожке и переоделись в их форму. Потом Кэлин пробрался в подземелье и освободил ее. Чара оглянулась на спящего мужа. Он лежал на спине, откинув одну руку. Шрам на щеке будто сиял, освещенный лунным светом. Чара вспомнила причину его появления – дуэль на саблях с ее братом, Балом. Будто целая жизнь прошла с тех пор. Будто существовало две разные Чары: тогда и сейчас.

Она больше не говорила с мужем об этих воспоминаниях. Кэлин слишком пекся о ней, пытался найти «лекарство» от них. Иногда его забота казалась трогательной, чаще – приводила в ярость. Изредка Чара выговаривалась Живущей. С ней было проще, она просто слушала, не надоедая глупыми советами.

Худшее случилось осенью, когда они с Кэлином поехали в Черную Гору, чтобы пополнить запасы еды. Пока их фургон загружали, они отправились гулять и спустились к лугу у ручья. Стоял великолепный ясный день, светило теплое солнце, будто летом. Чара, спокойная и счастливая, держала Кэлина за руку и смеялась его шутке. Навстречу им тоже шла супружеская пара, вокруг них резвились четверо детишек: трое мальчиков и девочка с каштановыми волосами. Увидев лицо мужчины, Чара остановилась как вкопанная.

Это был один из тех солдат, что изнасиловали ее.

Она думала, что все они погибли в битве на перевале Ригантов, когда ее муж провел воинов по почти отвесному склону в тыл варлийского войска. Ей было необходимо верить в то, что они погибли, что они наказаны за содеянное.

Недвижимая Чара стояла и смотрела, как семья насильника спускалась к ручью. Он обернулся, увидел ее и помахал рукой. Казалось непостижимым, как он мог не узнать ее, но Чара поняла, что так и случилось. Ее сердце рассыпалось в пепел. Этот человек едва не разрушил всю ее жизнь. И вот он как ни в чем не бывало в солнечный день гуляет с семейством у ручья.

Часть ее рвалась рассказать Кэлину, что сделал этот человек. Часть ее жаждала увидеть, как муж подойдет к насильнику и вырвет у него сердце. Но лишь часть, небольшая часть. Ни дети, ни жена не были виноваты в его преступлении. Утихнет ли боль Чары, если на ее глазах женщина лишится мужа?

Чара прикусила губу и отвернулась.

– Что случилось? – спросил Кэлин.

– Голова болит, – ответила она и снова взяла его за руку. – Не обращай внимания. Пойдем обратно в город, поищем, где можно перекусить.

В неверной предрассветной дымке появился силуэт плотника Сенлика. Он доковылял до дальней калитки и стал возиться с замком. По утрам, особенно зимой, его хромота на левую ногу становилась сильнее. Он сильно состарился с предыдущей осени, когда его разбил паралич. Его голова совсем побелела, говорить он стал невнятно, а когда улыбался, что теперь случалось все реже, левая сторона его лица не двигалась. Левая рука уже почти не слушалась. Он с трудом отпер калитку и его пес, Лоскуток, черно-белая дворняга, выскочил за ограду.

– Ты рано проснулась, – сказал Кэлин, сев в постели, потягиваясь и зевая.

– Сенлику нельзя так много работать, – ответила она. – Ему надо чаще отдыхать.

– Я говорил, – огорчился Кэлин. – Но он хочет приносить пользу.

Снаружи работники выводили лошадей из конюшни.

– Я не хочу, чтобы ты ехал, – сказала Чара.

Он вылез из кровати и, встав у нее за спиной, обнял ее за плечи.

– Будешь скучать?

– Что за глупый вопрос? Конечно, буду. И Жэм с Фирголом тоже будут.

– Меня не будет всего двадцать дней. Не хочешь вернуться в постель, чтобы мне было что вспоминать в это время?

– Ты меня и так не забудешь, – ответила она, выскользнув из его объятий. – На улице тебя дожидаются замерзшие люди, так что одевайся. Я приготовлю тебе завтрак.

Чара вышла из спальни и спустилась вниз, где уже сидела Мэв.

– Тебе что-нибудь привезти из Эльдакра? – спросила она.

– Только моего мужа, – холодно ответила Чара.

Плотник Сенлик уныло ковылял к дому. Истинный ригант, он всегда гордился своим мужеством, бесстрашием. Но теперь ему было страшно. Нет, не смерти, ведь рано или поздно она приходит ко всем. Сенлик боялся постареть настолько, чтобы стать обузой для тех, на кого он работал. Ему не хотелось гаснуть в постели, не имея возможности пошевелиться. Удар чуть не прикончил его, и иногда он жалел, что этого не случилось. Тогда он хотя бы смог умереть мужчиной.

У ворот Сенлик остановился. Лоскуток уселся рядом.

– Когда я успел постареть? – невнятно сказал Сенлик.

Старость подкралась почти незаметно. Да, волосы седели, движения становились медленнее, и кости ныли по холодам и раньше. Но теперь он чувствовал себя таким… такой развалиной.

Он уже попрощался с Кэлином, Мэв и большинством работников. Когда-то он пожалел бы, что не едет с ними в Эльдакр. Сенлику нравились города: нравилось дивиться на красивые дома, проводить дни в тавернах, а вечера в борделях, где играли музыку. Сейчас он не стал жалеть. В борделе ему пришлось бы стыдиться за себя. Лоскуток, заметивший за оградой кролика, низко заворчал.

– Все равно не поймаешь, приятель, – сказал Сенлик. Пес поднял голову и умоляюще уставился в глаза хозяину. – Хочешь попробовать, а? Ну давай. Ату его!

Лоскуток припустил по снегу. Кролик сначала подпустил его поближе и вдруг скакнул в другую сторону. Лоскуток, попытавшись повернуть, поскользнулся и упал, немало насмешив Сенлика. Радостно тявкая, пес вскочил и ринулся в погоню.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org